Градовский Григорий Константинович

Война в Малой Азии в 1877 году: очерки очевидца.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

По дороге

Владикавказ. — Ростово-Владикавказская железная дорога. — Эльбрус. — Врата Кавказа. — Восстание в горах. — На перевале. — Военно-Грузинская дорога. — В Тифлисе. — Взятие Ардагана. — Смерть генерала Челокаева. — Красный Крест.

I

Владикавказ, 4 мая

Вот уже несколько часов, как я во Владикавказе в ожидании отхода дилижанса. Перед окном моим высятся белоснежные вершины кавказских гор. Не прибегая к биноклю, я могу любоваться их причудливыми очертаниями, следить за пролетающим мимо облаком; громадная отвесная скала, в расселинах которой ясно виднеется не успевший еще растаять снег, величественно подымается над самым городом, как бы ежеминутно грозя раздавить его под своими обломками, но до горы этой не менее пяти верст. Сумерки быстро склоняются к ночи; на бульваре толпится разношерстный люд: еврейская шляпка рука об руку с армянским или татарским убором; брошенное на лету французское слово перебивается неудержимым потоком гортанной горской речи; двухколесная арба пылит и невыносимо скрипит рядом с извозчичьей коляской на лежачих рессорах; офицеры в белых фуражках сменяются азиатцами в туго перетянутых черкесских и кудрявых папахах. Все спешат на улицу после знойного дня; в воздухе тихо и душно, молодой месяц на ярко-голубом небе заменяет кое-как фонари, а среди вершин и ущелий гор играет молния и изредка слышатся глухие перекаты отдаленного грома.

Все это так странно и ново, что не знаешь, как справиться с массой неожиданных впечатлений, нахлынувших в четыре дня, со времени выезда из Петербурга. С помощью записной книжки мысленно пробегаю эти четыре дня и уверяюсь, что я не во сне, что передо мной не фантастическая картина из балета Петипа, что на глазах у меня не декорации Шишкина или махинации Роллера, а действительные горы и не переодетые черкесы, что это настоящая, еще мало изведанная кавказская жизнь, в которую навязчивым гостем вторглись отпрыски европейской цивилизации на выносливых плечах русского солдата.

За Ростовом железная дорога тянется по беспредельной степи, где только изредка попадаются на глаза станицы. Самые постройки железной дороги здесь очень характерны. В них замечается полнейшая экономия в дереве; здания и сторожевые будки каменные или из земляного кирпича; платформы устроены очень низко и также из камня, в виде мостовой. Я проснулся около трех часов ночи, не желая пропустить первого момента появления на горизонте кавказских гор. Это удовольствие выпало на мою долю только на станции Невинномысской. Долго высматривал я напрасно из открытого окна вагона.

Наконец, один пассажир, из местных, догадался в чем дело и сжалился надо мной.

— Вот, смотрите на эти облака, — сказал он. — Если у вас хорошее зрение, вы заметите между ними ярко-белую, неподвижную шапку в виде конуса… Это и есть Эльбрус.

Я заметил, но долго сомневался, гора ли это или облако. До Эльбруса, по прямому направлению, было не менее 200 верст!.. Вот поезд покатил мимо отдельных гор, внезапно показавшихся в виде серых пятен сквозь утренний туман. В нашей равнине они считались бы гигантами, но это пигмеи сравнительно с Эльбрусом. На четверть часа останавливаемся мы у станции «Минеральные воды», где высаживаются лица, отправляющиеся в Пятигорск, — полечиться или поиграть в карты. Но мне нельзя заглянуть в этот интересный уголок с его знаменитыми источниками; я спешу далее, мне хочется поскорее углубиться в ущелья и возвышенности главного кавказского хребта. Вот я стою на платформе вагона и жадно вглядываюсь в синеющую даль. По сторонам мелькают аулы бывших жильцов этих гор. В полях виднеются многочисленные стада. Им вдоволь травы, степей много, есть где разгуляться на свободе. У каждой сторожевой будки стоит вооруженная стража. Она охраняет дорогу, так как в горах неблагополучно. Горцы восстали, и слухи, более или менее преувеличенные, слышатся об этом всю дорогу. Но здесь все тихо. Изредка из-за соседнего холма покажется черкес на прекрасной тонкой и гибкой лошади. Живописно драпируясь в свою бурку, татарин пускает во всю прыть своего коня, собираясь держаться на уровне поезда; но как ни тихо ползет поезд владикавказской железной дороги, недолго лошадь может состязаться с паром. Приятно видеть это величайшее изобретение человеческого ума в этой дикой, первобытной природе.

Вдруг темная полоса протянулась на отдаленном горизонте. Вот подступает она все ближе и ближе, и глаз различает уже неровности небольшого горного кряжа. Мы пересекаем этот кряж по живописному ущелью, обе стороны которого густо покрыты лесом. Далеко распустя свой длинный хвост, гремя и пыхтя, вылетает поезд из противоположного ущелья, и перед нами расстилается зеленеющим ковром роскошная долина Терека, бурно скатившегося с главного кавказского хребта и более спокойно протекающего здесь, между низменными берегами; на этих берегах то там, то сям гнездятся деревни, а далее, у подножия высоких гор, окаймляющих горизонт, просторно раскинулся сам владыка Кавказа — Владикавказ. Мы проехали ущелье, служащее как бы воротами Кавказа.

II

Станция Пасанаур, 8 мая

Как только переехал я кавказскую грань, меня встречали разноречивые слухи по поводу восстания в Чечне. Только во Владикавказе мне удалось получить некоторые сведения по этому предмету. Главой восстания называют некоего Али-бека. Он был в Мекке, погостил у сына Шамиля в Константинополе и вернулся домой влиятельным человеком. Распространилась молва, что в горах найден «священный меч», посланный Аллахом для истребления гяуров, и что этот меч находится в руках Али-бека. Вместе с тем, говорили, что Али-беку суждено только начать святое дело, а окончить его придет некто из Константинополя. Имя этого «некто» не произносилось, но все знали, что тут следует подразумевать сына Шамиля, Кази-Магому, который, живя в Константинополе, получал щедрую пенсию из русской казны.

В двадцатых числах апреля в двух родственных Алибеку аулах, Бенои и Зандаки, вспыхнуло восстание. Конные и пешие толпы горцев под предводительством Али-бека стали обходить соседние аулы и, как снежная лавина, возрастая по мере движения, вторглись в Чечню, рассчитывая поднять все население. Число восставших определяют различно; их было не менее двух и не более пяти тысяч человек. Горцам не удалось застигнуть Чечню врасплох. Благодаря лазутчикам в Грозном, а потом во Владикавказе и Тифлисе, вовремя узнали о вспыхнувшем восстании, и немедленно приняты были все меры для подавления его в самом начале.

Первое столкновение произошло в Маертупе, который горцы беспрепятственно заняли, рассчитывая набрать в нем новых сподвижников. Высланный против них батальон и несколько десятков казаков встретили упорное сопротивление. Горцы выставили цепь застрельщиков и вообще обнаружили довольно правильное понимание военного строя. Завязавшаяся перестрелка не причинила, однако, никакого вреда наступавшим войскам. Наши роты могли стрелять с дальних расстояний и беспрерывно, тогда как горцы, за весьма немногими исключениями, вооружены были старыми кремневыми винтовками. К довершению неравенства оружия, пошел дождь, сделавший невозможным стрельбу из горских винтовок. Наши роты, опустошая ряды горцев, без потерь прогнали восставших из Маертупа. К сожалению, во время отступления часть горцев, высланная в тыл нашему отряду, успела, пользуясь местностью, незаметно прокрасться к вагенбургу. Здесь-то и произошла рукопашная схватка, стоившая нам трех или четырех убитыми и до одиннадцати ранеными.Изгнанные из Маертупа, горцы двинулись в аул Шали, рассчитывая поднять шалинцев. Аул Шали играет важную роль во всей Чечне. Шалинцы пользуются большим авторитетом и являются как бы родоначальниками и представителями чеченцев. Горцы не без основания рассчитывали, что если б шалинцы восстали, поднялась бы вся Чечня, а за ней, пожалуй, и Дагестан. И что же? Шалинцы не только не восстали, но местному начальству (в округе начальником князь Эристов) удалось даже склонить их действовать против горцев совместно с нашими войсками. Под предводительством полковника Нурида шалинцы встретили выстрелами горцев и не впустили их в свой аул. Обстоятельство это считается здесь очень важным. Конечно, и без помощи шалинцев войска наши могли справиться с горцами; но, по мнению многих, содействие их не только положило конец развитию восстания, лишило его нравственной опоры, но создало неодолимое препятствие к подобным вспышкам и на будущее время. Между горцами еще в полной силе господствует кровная месть; восставшие горцы долго не забудут пролитую шалинцами кровь, а единомыслие между ними уже невозможно[1].

В этих двух стычках восставшие горцы потеряли очень много — говорят, несколько сот человек убитыми и ранеными; но такое число тех и других трудно определить, так как горцы, по старому обычаю, постарались увезти большую часть своих раненых и даже мертвых тел. В числе убитых называют, между прочим, брата Али-бека; сам же он успел спастись. После шалинского дела совершенно расстроенные толпы восставших удалились в свои горы. Чтоб окончательно восстановить порядок и наказать виновных, снаряжен особый отряд, двинувшийся в горы. Начальник Терской области, генерал Свистунов, сколько известно, сам двинулся во главе этого отряда; по крайней мере, во время моего проезда через Владикавказ генерал Свистунов находился в Грозном. Вместе с тем, в горы посланы пользующиеся особым уважением лица из местного населения, чтоб пригласить восставших добровольно положить оружие и выдать зачинщиков.

Строки эти я пишу с южной уже стороны Кавказского хребта. В Петербурге знакомы с Военно-Грузинской дорогой только по Пушкину и Лермонтову, да и тех многие, вероятно, успели уже забыть. В последние годы почти вся Россия сообщалась с Кавказом или через Пот и, кому нужно было в Тифлис и вообще в Закавказье, или через Астрахань и Каспийское море, кто ехал в Восточный Кавказ. Таким образом, Военно-Грузинская дорога служила только для местного сообщения и для прямых сношений между Владикавказом и Тифлисом. Объявление войны и прекращение навигации на Черном море сразу изменили все дело. Военно-Грузинская дорога обратилась в важнейший путь, получивший государственное значение.

Ввиду такого значения Военно-Грузинской дороги, нынешнее ее состояние особенно важно. Я не коснусь тех красот природы, которые на каждом шагу представляются путешественнику; я не буду описывать эти дикие, отвесные громады, висящие над головой, в то время, когда далеко внизу, в круто спускающейся пропасти, ревет как бешенный, кипит и бурлит, разнося брызги по сторонам, неистовый Терек «с косматой гривой на спине»; не попытаюсь дать хотя бы легкий очерк этих величественных ущелий, которые на южном спуске, хребта, ниже снеговой линии, приятно ласкают ваш взор свежей зеленью густых лесов и травы — ущелий, на крутых отлогостях которых гнездятся едва заметные сакли, пасутся стада и чернеет редкими пятнами возделанная рукой человека земля, тогда как вы недоумеваете, возможно ли даже взобраться на эти высоты; не стану передавать и тех впечатлений, которые испытываешь, когда, взобравшись на высоту семи или восьми тысяч футов, вы видите перед собой конусообразный гигант — Казбек, с белоснежной шапкой на голове, весь облитый золотистыми лучами утреннего солнца, тогда как вокруг вас все еще угрюмо и темно. Для подобных описаний теперь не время; в виду войны, гораздо интереснее знать, насколько удобен проезд по Военно-Грузинской дороге.

Вообще говоря, дорога эта может служить лучшим выразителем тех поразительных результатов, которых может достичь ум, упорный труд и настойчивость человека. По скалам и обрывам, на высочайший горный хребет вы можете взобраться и спуститься с него в карете на лежачих рессорах, удобно влекомой крупной рысью спокойно бегущих лошадей. Большей частью прекрасно устроенное шоссе пролегает у самого берега Терека или Арагвы, а на подъеме оно извивается в виде едва приметного издали карниза по отвесным склонам гор. Чтоб дать понятие о крутизне этих гор и удобствах шоссе, через них пролегающего, приведу следующий образчик. Станция Гудаур находится на вершине одной из таких гор, а следующая станция, Млети, — у подошвы ее; со многих точек вы видите ее далеко внизу, точно под ногами, но чтоб добраться из Гудаура в Млети нужно сделать 15 верст, и все время вы не изменяете скорой рыси...

По настоящее время Военно-Грузинская дорога находится не в особенно удовлетворительном состоянии. Не говоря уже о тех препятствиях, которые всегда встречаются во время таяния снегов, лежащих на вершинах гор, когда образуются новые горные реки, стремглав падающие в Терек или Арагву, унося с собой мосты и размывая шоссе, нужно заметить, что нынешний год, как нарочно, отличался на Кавказском хребте небывалыми обвалами, снежными и земляными. Старожилы не запомнят такой снежной зимы, как нынешняя. В газетах было уже в свое время сообщено о страшном обвале, завалившем Военно-Грузинскую дорогу на самом перевале через хребет; но в России не имеют понятия, что такое обвал, тем более нынешний, представляющий исключительное явление даже для кавказцев. У нас многие забыли и думать о нем, тогда как он и до настоящего времени заваливает Военно-Грузинскую дорогу между станциями Коби и Гудауром. Этот громадный снежный обвал прервал было сообщение с Закавказьем на один или полтора месяца. Теперь проезд совершается безостановочно, но между названными станциями можно проехать только на перекладной. Почти весь этот переезд совершается через ущелье наваленного по сторонам и еще твердого снега. Здесь непрерывно, уже несколько месяцев, работает не менее пятисот человек с повязками над глазами, так как ослепительная белизна снега поражает зрение. Им удалось уже открыть шоссе на всем пространстве завала, но в главном месте, когда я проезжал, пришлось переправляться еще по вершине обвала, а до полотна отрываемой дороги оставалось сажен 10 или 12. Можете судить о величине снежной массы, низринувшейся в нынешнем году с горных вершин. Эта масса снега, при своем падении, увлекает с собой целые скалы, вырывает с корнем деревья и обращает в щепки все, что ни попадется на ее пути Страшный гул обвала слышен за несколько верст.

Движение в настоящее время громадное, тогда как число лошадей станциях осталось прежнее или увеличено незначительно. Если так продолжится, то и существующие теперь лошади скоро выбьются из сил. Казалось, на это следовало бы обратить внимание, чтоб с сообщением по Военно-Грузинской дороге не повторилась история крымских сообщений во время войны 1853–1856 гг.

III

Тифлис, 12 мая

Еще подъезжая к Тифлису, я встретил радостную весть о взятии Ардагана. Я застал поэтому столицу Кавказа в ликовании. Накануне был отслужен благодарственный молебен, и город огласился салютационной пальбой. Повсюду только и толков было, что об Ардагане, об удачном штурме, о трофеях, о бегстве турок. Спешите, говорили мне, через несколько дней будет взят и Карс.

Но спешить я не мог. Я желал представиться августейшему главнокомандующему; мне нужно было запастись от штаба пропуском на свободный проезд в армию, исполнить разные формальности и, наконец, снарядиться по походному. Да и нечего было спешить. Между взятием Ардагана и другим серьезным делом, будут ли то действия против Карса или движение на Эрзерум, естественно должен пройти известный, более или менее продолжительный промежуток времени. В день моего приезда в Тифлис о падении Ардагана имелись еще очень шаткие сведения. С первым донесением об этом славном деле немедленно после штурма был отправлен в Тифлис адъютант великого князя, Корсаков. Бывший участником этого дела, Корсаков лихо исполнил возложенное на него поручение. На перемененных казацких лошадях он проскакал всю ночь до Ахалкалахи, где начинался уже телеграф. Послав депешу великому князю, полученную здесь около двух часов ночи, Корсаков на другой день после обедни находился уже в Тифлисе. Августейший главнокомандующий производил смотр грузинской конной милиции, отправлявшейся на театр войны, когда прискакал радостный вестник. Можно себе представить, как было эффектно такое появление курьера и какое громогласное «ура» раздалось, когда великий князь, выслушав донесение, поздравил только что осмотренные войска с победой.

Укрепленный город Ардаган имеет очень важное стратегическое значение и играл роль во всех войнах наших с Турцией. Он находится на средоточии путей, идущих от нашей границы и от Батута к Карсу и к Саганлугскому хребту, на Ольты. Занять Ардаган значит пресечь сообщения неприятеля между северной его армией, опирающейся на Батум и флот, и армией анатолийской, базисом которой служит Карс. Занятие Ардагана обеспечивает, вместе с тем, тыл нашей армии при движении ее вперед от покушений неприятеля со стороны Батума. Поэтому взятие Ардагана предшествовало и в 1828, и в 1855 гг. военным операциям нашим против Карса. В последнюю войну Ардаган, по оплошности турок, не представил никакой серьезной преграды нашим войскам, состоявшим тогда под начальством Н.Н.Муравьева. Старые его укрепления едва держались, и турки рассчитывали отстаивать его при помощи наскоро собранных, в числе нескольких тысяч, милиционеров. Военные действия против турок начались в 1855 г. только 24 мая. Отряд же, действовавший со стороны Ахалцыха, под начальством Ковалевского выступил против Ардагана только 27 мая, а 30-го был уже в этом городе, который был занят без боя, так как находившиеся в нем войска под начальством Аслана-паши поспешили удалиться в Ольту.

В нынешнюю войну Ардаган явился совсем в другом виде. При помощи и по настоянию англичан турки возвели на всех высотах, окружающих город, сильные укрепления, которые вооружены были новейшими орудиями крупного калибра. Гарнизон крепости простирался от 8000 до 10000 человек, имевших прекрасные скорострельные ружья. Артиллерийских снарядов, ружейных патронов, пороха и всяких военных припасов заготовлено было в изобилии. Ардаган представлял, таким образом, серьезное препятствие на пути наших войск, и все это благодаря нашим христианнейшим и гуманнейшим друзьям-англичанам. Нельзя не возмущаться тем содействием, которое «дружественная» Англия оказывает туркам вопреки торжественно объявленному нейтралитету.

Рекогносцировка ардаганских укреплений, произведенная ахалцыхским отрядом, выказала всю силу их. Правильная осада могла надолго задержать войска генерала Девеля у этой крепости; для более же решительных действий благоразумнее было сосредоточить у Ардагана более сильный отряд, нежели ахалцыхский. Поэтому командующий корпусом, действующий в Малой Азии, решил отделить от александропольского отряда часть войск и, под начальством генерала Геймана, направить их также к Ардагану с южной стороны. Туда же выехал и сам командующий корпусом, генерал-адъютант М.Т.Лорис-Меликов из своей Главной квартиры у Заима (в 20 верстах от Карса), чтоб по прибытии к Ардагану принять общее руководство над действиями сосредоточенных под его стенами отрядов.

2 мая произведена была снова рекогносцировка ардаганских укреплений. Особенно сильным оказался форт «Рамазан», возведенный на северной стороне и командующий всем городом. Пунктами нападения избраны были поэтому укрепления восточной и южной стороны. 4 мая были сбиты артиллерийским огнем и заняты нашими войсками передовые Гелявердинские высоты. Ночь и следующий день, до трех часов пополудни, проведены были в сооружении батарей, которые назначены были для действия против неприятельских фортов. В три часа дня загремела канонада с наших батарей. Хотя пушки наши были не особенно крупного калибра и состояли из обыкновенных полевых орудий, но действие артиллерийского огня было разрушительно. Это следует приписать меткости стрельбы и хорошему качеству снарядов, тогда как турецкие гранаты не всегда разрываются. Через три часа огонь турецких укреплений стал заметно ослабевать. Впоследствии обнаружилось, что два раза вся артиллерийская прислуга на турецких укреплениях была перебита. Этот момент избран был для штурма. Штурмовые колонны поручены были общему начальству генерала Геймана, начальника пехоты в корпусе генерал-адъютанта Лорис-Меликова. Г-н Гейман пользуется здесь славой самого бесстрашного человека, который не знает, что значит отступать, и не признает препятствий. Про его действия во время покорения Западного Кавказа рассказывают чудеса. Говорят, он несколько груб в обращении и страшно ругается, но очень любим войсками.

В шесть часов пополудни войска двинулись на штурм. Впереди шла цепь застрельщиков, по мере возможности перестреливавшаяся с неприятелем, который палил залпами по наступавшим войскам. Штурмовые колонны шли мерным шагом, с распущенными знаменами и музыкой. Впереди ехали начальники частей и во главе их генерал Гейман. Сзади казак по кавказскому обычаю вез значок генерала. Значок этот указывал нашим войскам, где находился их храбрый начальник, но, вместе с тем, он давал знать и неприятелю, куда преимущественно должны сосредоточиваться его выстрелы. Это своего рода щегольство в военном деле.

Движение штурмовых колонн, которым предстояло пройти от полутора до двух верст, поддерживалось усиленным огнем наших батарей; но наконец войска вступили в пространство, поражаемое нашими выстрелами. Батареи вынуждены были прекратить огонь. Это был самый критический и величественный момент боя. Ничто уже не отвлекало внимания неприятеля от наступавших колонн, и он мог поражать их губительным картечным и ружейным огнем с самых близких расстояний. В этот момент генерал Гейман скомандовал войскам остановиться как бы для того, чтоб напомнить им обязанность без страха смотреть в глаза смерти. Но через несколько минут раздался сигнал, снова загремела музыка и штурмовые колонны возобновили свое стройное движение.

Не выдержали турки такого мужественного наступления. В то самое время, когда наши войска готовились встретить губительный картечный огонь и самые учащенные ружейные залпы, неприятеля объял панический страх, и он обратился в беспорядочное бегство по направлению к городу. Штурмующим оставалось только преследовать бегущего сначала на укреплениях, а потом и в городе. Было уже темно, когда победители завладели городом. Приходилось обезоруживать турок и выбивать из зданий отдельные кучки пораженного неприятеля. В это время к войскам подъехал генерал-адъютант Лорис-Меликов и поздравил удальцов с победой. Ардаган был во власти русских. Оглушительное «ура» пронеслось по рядам торжествующих солдат, и этот крик победы долетел до северных укреплений, которые оставались еще во власти неприятеля. Взятие их, за наступлением ночи, было отложено до утра, но на другой день обнаружилось, что и пресловутый «Рамазан», и другие укрепления были пусты. Турки не отступили, а просто бежали в паническом страхе.

До сих пор еще не приведены в точную известность потери неприятеля и наши трофеи. Да и вообще подробное донесение о взятии Ардагана еще здесь не опубликовано. Все, что рассказано мной, я знаю или от участников боя, или из сведений, неофициально полученных от здешнего штаба. Тем не менее, можно считать достоверным, что ардаганский гарнизон уже не существует в настоящее время. Одних тел неприятельских подобрано и погребено не менее 1700; в числе убитых находится бывший начальник турецкого штаба в Ардагане. В плен взято несколько сот и, между прочим, какой-то паша. Остальная часть гарнизона или переранена, или разбежалась, побросав оружие. Так как в гарнизоне находилось значительное число солдат из местного населения, то они очень охотно разбежались по своим домам, и теперь турецкое начальство никаким калачом не заманит их на службу, тем более, что вся окружная местность уже занята нами и в ней введено гражданское управление.

На укреплениях Ардагана и в его арсеналах захвачено до ста орудий, из которых значительная часть крупповских. Спасибо Круппу! Некоторые из его орудий, по всей вероятности, пригодятся нам под Карсом и Эрзерумом. Победителям досталось также множество ружей, артиллерийских снарядов и ружейных патронов. О размерах турецких заготовок можно уже судить из того, что на убитых и взятых в плен солдатах находили двойной комплект патронов; независимо того, целые ящики с патронами стояли раскрытыми на укреплениях: только бери да стреляй.

Но никакие пушки и ружья, никакое число патронов не помогут, если в войске нет сознания правоты своего дела и того духа, который создает победы. Один вид бесстрашно наступавших наших войск обезоружил турок. Замечательно, что на некоторых укреплениях находили, говорят, турецких солдат привязанными к орудиям. Это объясняется страшным действием нашей артиллерии, которой, бесспорно, принадлежит видная роль в успешном исходе штурма. Когда два комплекта турецких артиллеристов были перебиты, прочие уже неохотно оставались у орудий. В этом обстоятельстве кроется и причина небольшой, сравнительно, потери, понесенной нашими войсками в этом славном деле. По имеющимся сведениям, у нас выбыло в этот день из строя убитыми и ранеными девять штаб- и обер-офицеров и 385 нижних чинов.

Передают много отдельных эпизодов отваги наших солдат. В числе первых, вскочивших в неприятельские укрепления, был новобранец из призыва нынешнего года. Находясь в цепи, он, будто бы, выбежал вперед и крикнул:

— Смотри, ребята, как я турку в самый рот попаду! — и с этими словами он выстрелил и побежал на укрепление.

От него, конечно, не отстали и другие. По слухам, этот солдат немедленно после штурма был представлен командующему корпусом, и генерал-адъютант Лорис-Меликов не замедлил наградить удальца Георгиевским крестом. От передачи других рассказов воздерживаюсь, так как скоро надеюсь быть личным свидетелем подобных подвигов, когда их можно будет описывать уже не по слухам, более или менее отдаляющимся от истины.

Во вторник, 10 мая, отправился отсюда в Александрополь обоз и часть конвоя Главной квартиры. Рано утром был отслужен по этому случаю молебен, на котором присутствовали великий князь наместник и Великая княгиня Ольга Федоровна. День отъезда августейшего главнокомандующего еще не назначен, но рассчитывают, что он состоится не позже, как через неделю. Очень вероятно, что выезд этот задерживается военными событиями на черноморской прибрежной полосе Кавказа. Здесь что-то не совсем благополучно. Благодаря поддержке флота турки успели разрушить и сжечь Сухум-Кале и высадить десант. Такой же десант сделан ими у Адлера. Большая часть десанта состоит из знаменитых башибузуков, которые принадлежат к выселившимся из Кавказа в Турцию горцам. Они являются, таким образом, здесь, на своей родине, отлично зная местность и рассчитывая на гостеприимство абхазцев. Расчеты эти, по-видимому, оправдались, так как, судя по здешним толкам, некоторая часть абхазцев перешла на сторону неприятеля и против них действуют уже наши войска. Без сомнения, серьезного значения ни эта высадка, ни восстание абхазцев иметь не могут. Они не в состоянии отдалиться от берега и выйти из-под покровительственного огня флота.

IV

Тифлис. 14 мая

Всей России известно, конечно, о смерти свиты Его Величества генерала-майора князя Челокаева от раны, полученной под Карсом. Сегодня здесь назначена панихида по покойному. В Тифлисе все оплакивают кончину князя Челокаева. Он пользовался большим уважением не только как способный и усердный офицер, но и как человек. Покойный князь Челокаев известен и в Петербурге, так как командовал некоторое время собственным конвоем Его Величества. В Тифлисе находится семья князя — две молодые дочери и сестра; жена же покойного уже давно отправилась в Александрополь, думая пробраться в Заим и ухаживать за мужем во время его болезни. Бедная, не застала уже его в живых! Первая крупная жертва нынешней войны принесена.

Князь Челокаев получил рану в кавалерийском деле под Карсом. Когда александропольский отряд приблизился к Карсу, два раза уже в течение нынешнего столетия бывавшем в наших руках, кавалерия своими удачными разъездами составила как бы сеть вокруг этой крепости, проникая даже за Саганлугский хребет, к Эрзеруму. Князь Челокаев командовал двумя полками дагестанской иррегулярной кавалерии. Под стенами Карса турецкая конница вздумала загородить дорогу нашему отряду. Турки вооружены были отличными карабинами магазинной системы и начали издалека бить наших всадников. Тогда Челокаев приказал ударить в шашки на неприятеля и, подавая собой пример, врубился с дагестанцами в ряды турецкой конницы. Не выдержали турки удалого налета дагестанцев — и дали тыл. Тогда князь Челокаев, не преследуя неприятеля, ускакавшего под защиту крепости, стал отводить свои сотни, чтоб продолжать предположенный путь.

Дело это здесь все считают особенно знаменательным, так как в отряде князя Челокаева находились исключительно мусульмане из Дагестанской области. Благополучный исход столкновения с турецкой кавалерией, конечно, следует приписать распорядительности, доброму примеру и влиянию князя Челокаева на подчиненных ему дагестанцев.

Уже кавалерия князя Челокаева благополучно выходила из-под выстрелов турок и дело считалось оконченным, когда какая-то шальная пуля попала в храброго начальника. От этой раны и скончался князь Челокаев…

Здешний отдел Красного Креста образовал четыре санитарных отряда, по числу отрядов войск, действующих против турок: эриванский, александропольский, ахалцыхский и рионский. В каждом санитарном отряде находится особый уполномоченный, а всеми ими заведует генерал Толстой, который еще в Тифлисе и будет, кажется, состоять при Главной квартире. На Поти-Тифлисской железной дороге приспособлены 32 вагона для перевозки раненых, но из этих вагонов только четыре пассажирские (3-го класса), остальные же товарные. Между тем, товарные вагоны, как объяснил мне г-н Толстой, оказываются совсем неудобными. Они не имеют проходных дверей, так что во время движения поезда каждый вагон находится в изолированном положении, что затрудняет оказание врачебной помощи; для этого требуется всякий раз остановка поезда. Сверх того, двери товарных вагонов раздвигаются довольно широко и как раз на средине боковой стены вагона, что может беспокоить больных, особенно при дурной погоде; наконец, во время движения поезда нет почти никакой вентиляции. Обо всем этом предположено было доложить здешнему общему собранию Красного Креста, чтоб устранить указанные неудобства.

Из разговора с генералом Толстым я узнал о большой необходимости в машинах для выделки льда.

Я вызвался послать телеграмму об этом в Петербург. Генералу Толстому очень понравилась моя мысль, и он обещал доложить об этом августейшей председательнице тифлисского отдела Красного Креста, Великой княгине Ольге Федоровне. Нужно заметить, что лед здесь ценится чуть не на вес золота; несмотря на заготовки, его далеко не хватит для потребностей раненых, а летом, когда наступит жара, заготовленный лед, представляющий тонкие пластинки, быстро растает. При таких обстоятельствах спасительным средством могут явиться только машины, приготовляющие лед. Чем более таких машин будет выслано, тем лучше; но желательно получить по крайней мере четыре — по одной на каждый из санитарных отрядов. Пусть родина вспомнит об участи раненых, которых теперь здесь наберется уже несколько сот! Теперь миллионы жертвуются на облегчение участи сражающихся за общее дело отечества, найдутся, конечно, охотники пожертвовать и означенные машины. Не следует забывать, что лед предохранит не одну рану от гангрены и вообще от печального исхода!

ГЛАВА ВТОРАЯ

На неприятельской земле

Александрополь. — Сборы в поход. — Переезд через границу. — Первые впечатления.

Из Тифлиса до Александрополя я ехал ровно двое суток благодаря задержкам на почтовых станциях и проливным дождям, испортившим дорогу, верст на 40 нешоссированную к стороне Александрополя. Промокший и разбитый, въехал я в пограничный наш город, в надежде отыскать в нем теплую комнату и сколько-нибудь сносный обед. Последние станции я ехал вместе с молодым офицером, князем Вяземским, внуком маститого поэта, перешедшим из гусар в горско-моздокский казачий полк, и с прапорщиком собственного Его Величества конвоя, М., также спешившим в армию.

Александрополь встретил нас негостеприимно. Это была сплошная яма жидкой грязи слоем не менее полуаршина, среди которой неприглядно торчали почти незаметные сакли с плоскими земляными крышами. Нужно удивляться, как могли разместиться в этом грязном городишке наши войска с корпусным и дивизионными штабами в течение долгих месяцев бесконечного выжидания войны. Кое-где в виде оазисов виднелись, впрочем, европейски устроенные дома да две-три церкви. К сожалению, александропольские гостиницы не нашли себе приюта в этих домах. Не без труда отыскали мы свободный номер в низеньком, грязном строении, носившем громкое имя: гостиница «Европа». Эта «Европа» оказалась хуже всякого буйволятника, в котором, по крайней мере, тепло. На дворе нас мочил дождь и бил град; в отведенном же номере мы очутились буквально под ливнем, немилосердно сочившимся сквозь потолок. Просьба отопить комнату, чтоб хоть немного избавиться от сырости, встречена была горячим протестом, опиравшимся на май месяц, который выглядел хуже петербургского октября, и указаниемна дороговизну дров, доходивших до 80 р. за сажень. Не менее горячее удивление вызвано было в хозяине предположением отобедать. Был уже четвертый час, когда, по его мнению, каждый порядочный человек в Александрополе перестает даже сознавать, что существуют на свете необедавшие люди. Вообще, с приезжими в Александрополе обращаются, как с иноплеменниками, которых можно подвергать всяким притеснениям, и не только не грех обобрать, но совершить это само небо повелевает. Едущие в армию, не имеющие знакомых или протекции, предоставляются на полный произвол трактирщиков и торговцев. За нечистую, сырую, не защищающую даже от дождя комнатку в три квадратные сажени дерут по два рубля в сутки, и вы должны считать себя еще счастливым, что не осуждены пребывать на улице, среди невылазной грязи.

Представившись коменданту, который живет в крепости, в версте от города, и посмотрев те четыре гладкоствольные орудия, которые являлись единственными представителями нашей осадной артиллерии при взятии Карса в 1855 г., мы сосредоточили все наши заботы и мечты на том, как бы скорее выбраться из Александрополя. Между Александрополем и нашим лагерем у Заима действовал уже телеграф и существовало почтовое сообщение; но на вновь учрежденных станциях имеются только по три тройки, предназначенные исключительно для возки курьеров и почтовой корреспонденции. Можно было нанять фургон у молокан, довольно густо поселенных вокруг Александрополя, за живописным Делижанским ущельем, на холодном и бесплодном перевале через Алагезские горы (замечу, кстати, что поселенные здесь молокане сохранили в одежде и постройках своих крупнейшие черты народного быта какого-нибудь Моршанского уезда); но как ни приятно было иметь дело с соотечественниками, заброшенными на дальнюю чужбину, мы предпочли купить лошадей и отправиться в Заим верхом. Нам сказали, что в лагере очень трудно достать верховых лошадей, без которых немыслимо обойтись в отряде; да и дорога для колес тяжела и неудобна. Едва ли не весь Александрополь узнал, что нам необходимы лошади, и на другой же день усатые армяне стали ловить нас в гостинице, на улице, в лавках с предложением своих услуг. Обдавая грязью, усердно работая ногами и плетью, крича во все горло, лихо скакали пред нами барышники, выхваляя достоинства своих малорослых прыгунов на жиденьких и почти всегда разбитых ножках. Хотя и за сравнительно дорогую цену, но, тем не менее, мы скоро приобрели кое-каких лошадей и запаслись всем необходимым для предстоящей дороги. Переезд через границу дозволен только днем. Поэтому, проведя еще ночь в Александрополе, мы только на следующий день, в девять часов утра, двинулись к Арпачаю, снабдившись пропускными билетами от воинского начальника. Небольшой караван наш состоял из нас трех и четырех армян, нанятых для перевозки вещей. Мы имели воинственный вид, вооружившись шашками и револьверами; три армянина высоко громоздились на вьюках, совершенно покрывавших, от хвоста до гривы, жиденьких лошаденок; четвертый, самый старший армянин, гарцевал без груза, играя роль проводника и распорядителя. Мы назвали его начальником нашего штаба. Все эти армяне были также вооружены, кто чем попало: шашками, кинжалами, уродливыми турецкими пистолетами, а у одного за плечами торчала даже персидская винтовка, более опасная, конечно, для самого владельца, нежели для неприятеля. Погода на этот раз поблагоприятствовала. Небо очистилось от облаков и солнце сильно пекло, когда мы подъехали к Арпачаю, составляющему нашу границу с Турцией. Эта узенькая речонка протекает верстах в двух от Александрополя и через нее перекинут теперь мост, быстро сооруженный: при переходе нашей пехоты, артиллерии и военного обоза за границу. У моста, с обеих сторон реки, расположено несколько каменных построек. Это были наш и турецкий пограничные блокгаузы. Тут-то 12 апреля разыгрался один из тех эпизодов, которыми, в виде неприятного сюрприза, были поражены передовые турецкие войска, когда наша кавалерия, при первой вести об объявлении войны, быстро перенеслась за границу и почти без выстрела захватила в плен или обратила в бегство неприятельские разъезды и посты. С любопытством смотрел я на эти каменные постройки, в которых еще недавно краснели фески турецких солдат, и у которых виднелись теперь спокойные и приветливые лица наших солдатиков. Какое-то неизведанное, трудновыразимое чувство овладело мной, когда наши лошади застучали копытами но доскам небольшого моста, перекинутого через Арпачай. Часовой делает честь; еще шаг — и мы на турецкой земле, в чужих владениях. Те же струи реки, такая же каменистая почва, сквозь которую скупо пробивается бедно зеленеющая трава и редкий полевой цветок, а между тем, там наше, родное, а здесь — чужое, турецкое. И задумчиво оглядываешься назад, точно стараясь отыскать, где скрывается эта невидимая черта, которая отделяет родину от чужбины, а в воображении, как бы в одной приветливой картине, обрисовывается вся, целиком, родная страна и та часть света, к которой она принадлежит, со всеми ее богатствами и учреждениями, со всеми результатами цивилизованной жизни и науки, с родными и знакомыми, и еще диче, пустыннее и безотраднее кажется расстилающаяся перед глазами картина другой жизни, другой части света.

— Пожалуйте, ваше благородие, бумагу; я сейчас сбегаю к капитану, — раздается вдруг приветливый голос, и ласковые звуки родной речи разгоняют задумчивость.

Предъявив наши бумаги словоохотливому офицеру, начальнику поста, очевидно, обрадовавшемуся случаю побалатурить с проезжими, мы продолжали путь. Дорога была совершенно пустынна. Время от времени на возвышенностях виднелись казачьи пикеты, главная задача которых сторожить телеграф, служащий как бы путеводной нитью и осязательным доказательством фактического завладения страной; эти же казачьи пикеты сопровождают почту и курьеров. Иногда мы обгоняли скрипучие арбы с артиллерийскими снарядами или стада, гонимые на убой в армию. Только издали, в глубоких оврагах, виднелись почти неприметные для глаза селения с турецким или армянским населением; указывали и на черкесские поселки, создавшиеся после окончательного покорения Кавказа, благодаря выселению некоторых горских племен с Кавказского хребта в Турцию. Ехали мы под палящими лучами солнца при неумолкаемых трелях жаворонка; горизонт замыкался высокой цепью гор, щедро покрытых снегом, веявшим холодом.

Многие в России имеют совершенно превратное понятие об этой части Малой Азии, считая ее по климату чуть ли не тропической страной. Не раз приходилось мне слышать совет запасаться как можно более летним платьем. Между тем, начиная от лесистого Делижанского ущелья, поражающего своими красотами даже самый избалованный глаз, местность быстро возвышается, и вся почти Древняя Армения находится на высоте от 6 000 до 7 000 футов над уровнем моря. Такая «высота» предполагает очень суровый климат. Деревьев здесь не видно до самого Саганлугского хребта; растительность довольно скудная, хотя хлеб в Карском пашалыке произрастает очень успешно, снабжая пшеницей наше Закавказье. Это объясняется тем, что в летние месяцы солнце берет, конечно, свое. Днем страшная жара, но малейший ветерок с гор заставляет помышлять о теплой одежде. Поэтому здесь почти никто не снимает толстого сюртука или черкески, а ночью можно согреться только под зимним одеялом, прикрывшись еще спасительной в непогоду буркой. Дожди и град падают беспрестанно, и почти ежедневно слышится гром.

В Кизил-Чахчахе, верстах в 20 от Александрополя, наши армяне потребовали сделать привал для корма лошадей. Мы нашли гостеприимный приют от солнца в сакле начальника поста, а кони наши угостились саманом и ячменем. Лошади здесь редко знают сено и вовсе незнакомы с овсом. Обычный их корм составляют ячмень и так называемый саман — мелко избитая пшеничная солома, происходящая от особого способа молотьбы хлеба. Хлеб молотят здесь какою-то доской с камнями внизу в виде зубцов, к которой припрягается лошадь. Снопы расстилаются на земле, работник садится на доску и погоняет лошадь. От этого солома мелко избивается, зерно остается внизу, а часть его, превращаясь в муку, смешивается с соломой. Этот род соломы составляет саман. При корме лошадей опытные люди, обыкновенно, подмешивают к саману ячмень, не давая его отдельно. Это заставляет лошадь хорошо пережевывать ячмень, делая его, таким образом, удобоваримой и питательной пищей. В летние месяцы важным подспорьем для корма лошадей и прочего скота служит трава. Из лагеря ежедневно все свободные от службы лошади высылаются на траву. Здешняя лошадь так привыкла к пастьбе, что при малейшей остановке, стоит только попустить поводья, как она склоняет голову, вытягивает шею и жадно щиплет траву, ловко выбирая ее между мелкими камнями, густо покрывающими землю.

После трехчасового отдыха мы снова сели на коней и часам к шести вечера достигли Кюрюк-Дара, знаменитого известной победой русских над турками в 1854 г. Имя Бебутова, как я имел случай убедиться, до сих пор живо сохраняется в памяти местного населения. Во время приближения нашего к Кюрюк-Дара налетела сильная гроза, воздух вдруг похолодел, и нас облило проливным дождем. Не желая измокнуть до костей и прибыть в Заим ночью, мы решили обождать рассвета в Кюрюк-Дара. Здесь расположен был небольшой наш лагерь, охранявший доставленную сюда осадную артиллерию и военный госпиталь, где находилось несколько раненых дагестанцев, участвовавших в том кавалерийском деле, в котором смертельно ранен был генерал Челокаев. Раненые размещались не только удобно, но даже роскошно; уход за ними очень усердный. Они спрашивали, знает ли Россия об их подвиге и что думают о них русские. Все они с твердостью переносят свои страдания.

На ночлег мы остановились в одной из саклей Кюрюк-Дара, неподалеку от лагеря. Хозяином нашим оказался очень гостеприимный армянин. Ввели нас в обширную землянку, наполовину ушедшую в землю и покрытую земляной крышей, поддерживаемой толстыми деревянными столбами и балками. Направо от входа устроен род ложи с двумя широкими прилавками, параллельно лежащими низко на полу и расположенными по обеим сторонам прочного, довольно прихотливо устроенного камина. В камине теплился огонь, который ради нас не замедлили оживить несколькими грудами кизяка и охапкой щепок. За этим почетным отделением, устланным коврами, простиралась обширная конюшня, в которую взяли наших лошадей и где находились также у своих стойл хозяйские буйволы, коровы и бараны. Подобное помещение, где находят одинаковый приют люди и скот, называется, обыкновенно, у русских буйволятником. В буйволятнике — навозный воздух, несмотря на достаточное число отдушин в крыше; но воздух этот считается здоровым и, действительно, переносится легко, особенно, когда приходится укрываться от дневного зноя или ночного холода. Ночью, когда все улеглось спать, и в буйволятнике слышался только густой храп и хруст самана на зубах лошадей, мне чудилось при мерцающем свете догоревшего камина, что я нахожусь в каких-то катакомбах с их таинственной обстановкой и бесконечной, скрывающейся в густом мраке вереницей запутанных, неизведанных проходов. Для полноты картины недоставало только разбойников; но взамен их вокруг нас находились радушные армяне, усердно выражавшие свою преданность русским и русскому царю и заявлявшие лишь желание, чтоб их снова не отдали во власть турок. Один старик-армянин говорил:

— Русские за все платят, ничего даром не возьмут; господа хороши, солдат также добрый и хороший. Турки же все грабят. Лес нужен — давай лес, арба нужна — давай арбу, скот нужен — давай скот, хлеб нужен — давай хлеб, деньги нужны — давай деньги. Все возьмет, ничего не платит!..

Вот таким-то способом снабжены в изобилии всем необходимым турецкие войска и крепости. Нужно заметить, что толки и слухи, распространенные слишком усердными чернильными патриотами, о том, что турецкие войска представляют вид голодной толпы оборванцев, обреченной на всякие лишения, оказываются совершенно ложными, по крайней мере, на малоазиатском театре войны. В Ардагане нашли громаднейшие запасы всякого военного довольствия. Нам досталось до 12 000 четвертей хлеба. Турецкие палатки очень любимы многими в наших войсках, отличаясь от русских конусообразным своим видом. При завладении турецким лагерем в палатках всегда находят хорошую пищу, пшеничные галеты, представляющие лакомство в сравнении с нашим сухарем; посуду, большей частью медную, одеяла и тюфяки, которыми снабжены почти все солдаты. Офицерскис палатки у турок гораздо роскошнее наших и изобилуют коврами и разными вещами английского производства. Одежда у солдат новая и из тонкого сукна. Я писал уже, кажется, о том, как богато снабжены турецкие войска и крепости оружием, ружейными патронами и артиллерийскими снарядами. В Ардагане у турецких солдат имелся двойной комплект ружейных патронов и, сверх того, в траншеях и рвах для стрелков расставлены были ящики с раскупоренными патронами. От этого изобилия снарядов, быть может, и не велики наши потери под Ардаганом. Турки стреляли без счета, плохо целясь и скрываясь за брустверами, опасаясь редких, но метких выстрелов наших солдат.

На рассвете, сопровождаемые усердными поклонами хозяина и его соседей, мы снова сели на коней. Несколько рублей, данных за ночлег и корм лошадей, приняты были с великой благодарностью. Следует заметить, что здесь, во всем Карском пашалыке, наши кредитные билеты обращаются совершенно свободно. В золоте до сих пор не встречается надобности, и оно гораздо дешевле, нежели в России. Один чересчур предусмотрительный человек, имея в виду, что он едет, некоторым образом, за границу, запасся золотом в Москве; каково же было его изумление, когда в Александрополе ему давали только по 5 р. 15 к. за полуимпериал! Турецкие же кредитки лишены всякой цены. Под Карсом я видел турка, слезно жаловавшегося на какого-то всадника из карапапахов за то, что тот заплатил турецкими бумажками за купленную лошадь. Турок считал себя низко обобранным. Турецкие бумажные деньги покупаются здесь «на память». За бумажку, равную 10-ти рублям, платят, например, рубля полтора. Добывается и турецкое золото — для запонок.

По дороге из Кюрюк-Дара в Заим уже совсем другие впечатления легли на душу. Нам уже не казалось, что мы на чужбине. Эти рубли, охотнее принимаемые, нежели турецкие деньги, этот никем не тревожимый телеграф, радушные поклоны встречных поселян, совершенно безопасный путь, слышимый время от времени звук валдайского колокольчика под дугой родной тройки, мчащей курьера, — все это развеселило нас, и, шутя, мы спрашивали нашего проводника: «Уж не заблудились ли мы и не едем ли где-нибудь но Саратовской губернии вместо Малой Азии?»

Уже два раза эта часть Малой Азии, составляющая продолжение нашей Армении, завоевана была русской кровью; два раза значительнейшая часть местного населения встречала радушно русские войска и русскую власть; но два раза надежды их были обмануты: и после 1828 г., и после войны 1853–1856 гг. они снова подпадали под деспотизм турецкого владычества, вымещавшего свои военные неудачи на всех, кто только расположен к России. Будет ли обмануто это население и в третий раз? Одно довольно видное лицо из армянского духовенства высказало мне упрек, что и русская печать, и русское правительство забыли будто бы, что христиане существуют и в Малой Азии, что христиане эти не менее славян угнетаются и гораздо более их мечтают о присоединении к России.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Первый день в лагере

Прибытие и первые впечатления. — Нежданный покровитель. — Комендант. — Намек на положение корреспондентов. — Мое жилище. — Супруги Пьер. — Знакомства

Солнце ярко светило, воздух был прозрачен, когда я и мои спутники подъезжали к нашему лагерю у селения Заим. Тем не менее, не было жарко. Напротив, северный ветер, резко вырываясь из горных ущелий, окружавших горизонт, заставлял по временам ежиться и забывать, что это была середина мая и что мы находились на три тысячи верст южнее Петербурга. Уж верст за десять, с возвышенности, неожиданно забелели пред нами палатки заимского лагеря, занимавшие правильными рядами и отдельными группами довольно обширное плато над обрывистым, крутым оврагом, где узкой лентой протекал Карс-чай. Непривычный к горному воздуху глаз сокращал расстояние. Казалось, что до лагеря рукой подать, и, повинуясь тому невольному чувству, которое побуждает каждого путешественника спешить, чтоб скорее добраться «до места», мы ускорили шаг лошадей. Прошел, однако, добрый час прежде, нежели мы подъехали к лагерю. Пришлось еще подождать несколько отставшие вьюки: невозмутимые армяне, тащившие на своих лошаденках наши вещи, не слишком торопились, очевидно, не разделяя нашего нетерпения. Судя по тем бумагам, формальностям и разрешениям, которые потребовались для выезда моего из Тифлиса и Александрополя, а также при переезде через пограничную черту на Арпачай, я приготовился к целому ряду остановок и опросов при въезде в лагерь. Но вот мы спустились в овраг, отделявший нас от лагеря, вот мы подымаемся вверх по крутой, идущей зигзагами дороге на то плато, на котором начинаются уже палатки, но ни заставы, ни малейшего караула нет, никто нас не останавливает, никто не спрашивает, что мы за люди и зачем приехали. На дороге людно, точно вы въезжаете в город или торговое село в день базара, в лагерь и из лагеря тянутся повозки, арбы; слышатся понукания возников, скрип несмазанных осей. Навстречу попадаются казаки, всадники из туземцев; безоружные солдаты в шинелях или мундирах нараспашку то и дело сбегают в овраг или подымаются по вытоптанным тропинкам из оврага в лагерь; но никому до нас дела нет, редко даже кто удостаивает нас рассеянным взглядом. Вот мы, приосанившись и подбодрившись, на разгоряченных лошадях, проезжаем мимо первых палаток лагеря. Дежурные солдаты спешат на линейку; вот, думается мне, тут-то нас остановят и спросят пропуски; но ничуть не бывало: дежурные выбегают только для того, чтоб отдать честь моим спутникам-офицерам, вытянувшись в струнку и приложившись к козырьку. Палатки вытянуты в стройные линии с интервалами по ротам, батальонам и полкам. Некоторые из них приподняты, позволяя видеть внутренность этих военных жилищ. Солдатики лежат или сидят, что-нибудь работая. Кто чинит сапог, кто пришивает пуговицу; слышится неясный говор, доносятся слабые звуки песни, затянутой в полголоса. Сомкнутые пирамидами ружья стоят перед палатками. Вот барабан, и на барабане положено знамя, возле которого ходит часовой с ружьем. Часовой тоже отдает честь.

— Где Корпусный штаб? — спрашиваем мы встречного унтер-офицера.

— Корпусный штаб? А вот, прямо, где кибитки…

И по направлению указательного перста унтер-офицера мы замечаем среди лагеря белые, полотняные верхи нескольких десятков длинных немецких фургонов. Возле них виднеются какие-то кучи, прикрытые кожею; там и сям, точно пятна, чернеют войлочные, похожие на стоги, киргизские палатки; на площади одиноко зеленеет своей выкрашенной парусиной походная церковь, а далее опять белеют ряды полковых палаток. Направо от нас, на втором плане лагерного расположения, растянулись артиллерийские парки. Проехали кибитки, оказавшиеся корпусным обозом, замеченные издали кучи, прикрытые кожами, принадлежали к интендантским складам. Наконец, на новый вопрос, «Где Корпусный штаб?» нам отвечали: «Это и есть Корпусный штаб». Мы очутились среди нескольких десятков офицерских палаток, неправильными линиями занимавших довольно обширное пространство. Там и сям стояли большие палатки, в которых помещались различные военные управления; это были «присутственные места» того населения, в среду которого я должен был войти.

Очутившись сразу в этой чуждой, совершенно новой обстановке, где не было ни души знакомой и где, казалось, никому до меня дела не было, среди малоазиатских степей, за тысячу верст от родины, невыразимо грустное чувство одиночества овладело мной. В моей сумке было десятка два рекомендательных писем, которыми снабдили меня добрые знакомые в Петербурге и Тифлисе, но вопросы: как мне доведется устроиться, благоприятно ли встретят корреспондента в армии? — не могли не тревожить меня. Не успел я, однако, слезть с лошади, как ко мне подошел господин в той полувоенной, полугражданской форме, которую носят чиновники военного министерства. Он спросил, не корреспондент ли я и назвал мою фамилию. Я подтвердил эти догадки и поспешил пожать руку и узнать фамилию первого лица, которое приветливо встретило меня в лагере. Г-н Д-ский, занимавший должность делопроизводителя в канцелярии по гражданским делам, удовлетворил мое любопытство и гостеприимно пригласил зайти в свою палатку. Я поспешил представить ему моих спутников, которые тоже, очевидно, находились в некотором недоумении, что им делать. Тут узнали мы, что командующего корпусом генерал-адъютанта М.Т.Лорис-Меликова нет в лагере. Еще 15 мая он выступил с колонной генерал-лейтенанта Геймана и должен был находиться где-то на юге от Карса. С этим отрядом находился и начальник Корпусного штаба, генерал-майор Духовской. Между тем, в выданном мне в Тифлисе «свидетельстве» было сказано: «Поставляется непременным условием, по прибытии на место явиться в Корпусный штаб и подчиняться во всем установленным для корреспондентов правилам, не допуская себе никаких корреспонденций и сообщений без разрешения командующего корпусом и просмотра их начальником Корпусного штаба». Я спросил г-на Д-ского, могу ли я считать, что первое из возложенных на меня обязательств выполнено, именно, что я явился в Корпусный штаб? Предлагать вопросы, однако, всегда легче, нежели на них отвечать: часть Корпусного штаба была здесь, другая же, и самая существенная, находилась в отсутствии с корпусным командиром. Г-н Д-ский посоветовал всем нам представиться коменданту. Узнав, что у меня нет палатки, он выразил успокоительное предположение, что, вероятно, комендант прикажет дать палатку.

— Я вас сразу узнал, — прибавил он, — о вас бумага пришла и фотографические карточки присланы. Очень похоже!..

В том, что иные «бумаги» приносят великую пользу, я никогда не сомневался; теперь же мне пришлось в первый и, нужно прибавить, в последний раз убедиться в пользе распоряжения, заставившего меня в Тифлисе снять и представить в штаб около десятка фотографических карточек. Благодаря этим карточкам я без замедления познакомился с г-ном Д-ским, человеком, как видно, очень добрым и отличающимся тем сердечным радушием и дурным выговором, какими обладают многие малороссы, несмотря на десятки лет, прошедшие со времени отъезда их с родины, и вращение «в чужих людях». После этого случая никто и никогда не упоминал даже о фотографических карточках, и они, кажется, так и провалялись в Корпусном штабе. По крайней мере, мне не была выдана, как обещали в Тифлисе, «засвидетельствованная карточка», и ни разу у меня ее не спрашивали.

Пошли мы к коменданту. Палатка его находилась в двух шагах от караула или гауптвахты. Это были пять или шесть палаток; перед некоторыми из них стояли часовые, служа живым указанием, что они разыгрывали роль парусинной тюрьмы. Впереди, как обыкновенно, помещались ружья в козлах, а перед ними по гладко вытоптанной дорожке прохаживался караульный часовой, то и дело останавливавшийся, чтоб отдать честь беспрерывно проходившим мимо офицерам. Неподалеку, возле обыкновенной офицерской палатки, вбит был шест и на нем развевался продолговатый синий флаг с надписью «Комендант». Ошибиться, следовательно, было невозможно. Вестовой отвечал нам, что «комендант отлучился». Отлучка эта продолжалась, однако, не особенно долго, так как мы не успели соскучиться в нашем выжидательном положении; появился высокий, полный, с большими усами офицер в полковничьей, общеармейской форме. Он шел суетливо, как человек занятый, имея вид тех людей, которых обыкновенно окрещивают названием «хлопотун». Подходя, он что-то и кому-то кричал; подвернувшегося армянина, очевидно надоедавшего с какою-то просьбой, он, не останавливаясь, приказал взять на гауптвахту и, искоса бросив взгляд в нашу сторону, прямо подошел к нам. Сомневаться было нечего, это и был корпусный комендант, полковник Арцышевский. Мы представились и удостоились любезного приема. Офицерам г-н Арцышевский указал, что они должны явиться к находившемуся в лагере помощнику Корпусного штаба, полковнику Немировичу-Данченко, а мне предложил, если угодно, немедленно ехать в отряд генерала Геймана, где находился корпусный командир, а если угодно — обождать его приезда, ожидавшегося на днях.

— Только нужно ехать немедленно, — прибавил комендант, — сию минуту я отправляю к корпусному коменданту почту с конвоем; при этой оказии могу отправить и вас. Как хотите, подумайте…

Сказав это, корпусный комендант вышел из палатки и снова послышался его громкий голос, распекавший казаков, которые должны были везти почту и что-то замешкались.

Я не решился воспользоваться предложением коменданта: моя лошадь сделала уже порядочный переход в этот день, а до отряда генерала Геймана было не менее 50 верст. Выйдя вслед за г-ном Арцишевским, я поблагодарил его за внимание и заикнулся насчет палатки.

— У вас своей нет?

— Нет… Я совершенно налегке; мне сказали как можно менее вещей иметь…

Г-н Арцышевский несколько поморщился, но, тем не менее, обещал дать палатку. Мне показалось, что я сразу потерял на несколько процентов в глазах коменданта. Роль просителя вообще играть тяжело. Корреспонденции с театра войны явление у нас совершенно новое; оно только в первый раз создавалось. Я полагал, что военные корреспонденты имеют одинаково важное значение как в интересах общества, так и в интересах армии, которая неразрывными узами связана с этим обществом. Подчиняя корреспондентов известным, довольно строгим условиям, возлагая на них большую ответственность, военное начальство, думал я, будет оказывать нам, по крайней мере, тот minimum внимания, если не попечения, на который вправе рассчитывать не только офицер или солдат, но каждый подводчик, маркитант или другое лицо, тем или другим путем связанное с армией или вынужденное искать в ней приюта и покровительства. Если, рассчитывал я, всякий консул уважающей себя страны обязан оказывать всевозможное содействие пребывающим за границей подданным того государства, которое он представляет, то тем более это содействие обязательно для начальства армии, находящейся на неприятельской территории и, особенно, в войне с таким неприятелем, как турки, где за пределами лагерной линии представляется уже довольно вероятный риск быть ограбленным или убитым. Тут вы, волей-неволей, связаны с армией. Вы не можете отыскать себе пристанища за пределами лагеря; будь у вас полные карманы золота, вы можете умереть от голода, если военное начальство не захочет придти вам на помощь; ваша лошадь будет без пищи и присмотра, если вам не окажут содействия; вы останетесь даже без крова, представляемого полотном палатки, если это входит в «виды и соображения» того начальства, во власти которого вы всецело очутились. Получив позволение быть в действующем отряде, я полагал, что тем самым разрешаются и все те сомнения, которые могли бы возникнуть относительно условий моего пребывания в лагере. Это все равно, представлялось мне, если б получить разрешение быть на военном корабле, отправляющемся в заграничное плавание; из этого разрешения для меня вытекала бы обязанность подчиняться во всем распоряжениям капитана корабля и морской дисциплине; но, взамен того, и капитан обязан был бы оказывать мне то внимание и попечение, которое возлагается на него по отношению ко всему населению корабля, без изъятия; в противном случае неминуемо очутиться в самом плачевном, беспомощном положении. Вопрос о палатке разрешался очень просто: если она имелась в запасе, то отчего же ее не дать; если не было, то на нет и суда нет. Палатки имелись, но мне сразу дали понять, что отпускается она в виде снисхождения, меня сразу поставили в роль просителя, точно палатка составляла собственность не казны, а г-на Арцышевского, и военный корреспондент был менее вправе ей пользоваться, нежели денщик, чистивший сапоги и ставивший самовары тому же г-ну Арцышевскому. Это был первый намек на то положение, которое создано было в нашем штабе для корреспондентов.

Я не ставлю этого в упрек г-ну Арцышевскому и констатирую только факт. Отношения к корреспондентам для него были совершенно новы, и не от него одного зависело их установить. Он знал, как ему обращаться с офицером, пребывающем в лагере, он не задумывался определить свои отношения к армянам, привезшим ячмень или пригнавшим барана на лагерный базар; но что за птица такая военный корреспондент, выше или ниже его положение сравнительно с маркитантом, например, или подводчиком, и какие вообще «мероприятия» требовались относительно этого рода личностей — г-н Арцышевский, как и многие другие, мог и не иметь ясного понятия. Не то это «представитель пера», обязанный только воспевать гимны и оды о необыкновенных подвигах начальства и «близких» к нему; не то это «критик», даже своего рода «шпион», могущий «выдать» то, что считается выгодным держать в секрете не только до известной поры, но, по возможности, и навсегда. В первом случае это «свой человек», которому и угодить не мешает, в последнем — враг, терпимый только в виде особого снисхождения до первого удобного случая, который может представиться, чтоб его притеснить или даже вовсе «упразднить». Итак, я вовсе не виню г-на Арцышевского, хотя он и первый в лагере дал мне понятие о той тягостной роли, которая выпадает на долю военного корреспондента, о тех «приливах и отливах», которыми знаменовались отношения к корреспондентам некоторых лиц в штабе.

От коменданта я естественно возвратился к моему первому покровителю в лагере — г-ну Д-скому. Дальнейшие представления пришлось отложить. В заимском лагере начальником остался генерал-лейтенант Девель, но в это время он был на рекогносцировке карсских укреплений. Ахалцыхский отряд, которым командовал Ф.Д.Девель, был упразднен после взятия Ардагана, и 39-я пехотная дивизия присоединена к александропольскому отряду, который с этого времени представлял «главные силы» действующего корпуса на малоазиатской границе. На ту же рекогносцировку поехал и помощник начальника Корпусного штаба, полковник Немирович-Данченко. За неимением кому представляться, я сосредоточил свои помышления на лошади и палатке. В том и другом помог мне г-н Д-ский. В этом случае оказался особенно влиятельным поручик С., имевший начальство над нестроевой командой лагеря, т. е. над всели денщиками, рабочими и проч.; в его же ведении находились палатки, и он же был помощником лица, заведывавшего провиантской частью Корпусного штаба. Удостоившись представления такому многозначащему поручику, я скоро имел удовольствие удостовериться, что лошадь моя не умрет с голода и что мне не придется пребывать под открытым небом. Четыре солдатика притащили палатку и стали ее разбивать. Это была двойная, солдатская палатка. Разбивается она так: потолок ее поддерживается по самой средине столбом аршина три высоты; от вершины этого столба внутри полотна идут четыре веревки, которые проходят через отверстия, сделанные в каждом из четырех углов палатки, образуемых крышей и боками ее; веревки натягиваются и привязываются к кольям, вбитым снаружи палатки, на каждом из ее углов; затем внутри, в каждом углу, веревки подпираются еще четырьмя кольями, аршина в два длиной, а низ полотна оттягивается в противоположные стороны и прикрепляется к земле маленькими привязанными к потолку колышками. Благодаря этому снаружи палатка имеет четыре стенки, из которых каждая вверху уже, нежели внизу, и расположена покато, от крыши в земле; а крыша ее имеет вид четырех треугольников, соединенных своими боковыми сторонами. Отверстие, сделанное в полотне одной из стенок, которое можно отстегнуть или застегнуть, играет роль двери. Чтоб войти в солдатскую палатку, нужно согнуться и пройти шаг или два прежде, нежели поднять голову. Затем прямо перед вами, как раз посредине, находится центральный столб, около которого можно выпрямиться; сидеть же, даже на стуле или кровати, можно совершенно удобно почти у самых стенок палатки. В такой палатке на земле могут вполне свободно разместиться человек пять-шесть, а в крайности даже до десяти; но кроватей можно поставить не более трех, оставив посредине, у столба, небольшое пространство, на котором можно было бы повернуться. Для одного же лица солдатская палатка представляет роскошное помещение, если вы можете обставить ее комфортабельно. Поблагодарив, по русскому обычаю, строителей моего жилища, я вошел в палатку и остановился в раздумье. В одном углу помещался мой скромный чемоданчик в виде саквояжа; переметные сумки, бурка и кожаное пальто, составлявшие остальное мое имущество, свалены были возле; в другом углу бесформенной кучей лежали временно вещи моих спутников. Остальное пространство занято было травой вперемешку с камнями, которыми, как уж я говорил, щедро усеяны все поля Армении. Я взял бурку, разостлал ее возле одной из стенок палатки и сел. В таком положении мое жилище представилось мне в значительно большем размере. Смотрю я в противоположный, незанятый угол палатки, и кажется мне, что он удаляется до бесконечности, точно аллея из вековых лип. Беспорядочно разбросанные, причудливой формы, камни торчат из земли и, в свою очередь, принимают в моих глазах большие размеры. «Зачем и кто их набросал?» — думается мне. И вспоминаю, что вся эта часть Малой Азии, как и Кавказ, представляет видимые следы вулканических переворотов. Титанические подземные силы вздули, как пузырь, эту землю, на несколько тысяч футов над уровнем моря, выдвинули эти гигантские горы, залили лавой эту поверхность, разбросали дождем мириады камней, начиная от громадных, необъятных скал, до этих ничтожных булыжников, которые едва заметишь под ногой. И вот эта лава застыла, покрылась сочной травой, и я сижу на ней, как у себя дома, точно где-нибудь на Надеждинской, в своем кабинете. Но сидеть, однако, оказалось очень неудобно; на бурке нужно уметь располагаться по-азиатски. Я скоро почувствовал, что ноги у меня лишние, что мне некуда их девать; попробовал протянуться и опереться на локоть, но через несколько минут обомлел и локоть. Я притянул саквояж и уселся на твердую часть его; скоро и это положение надоело. Как же я буду писать, думается мне; да и о чем писать? Ничего еще я не знаю, все это так ново, так чуждо. Как я приехал, как встретил меня комендант? — но кому это интересно, этого ли ждет наше общество от корреспонденции «с театра войны»? А тут никакой войны и никакого театра нет; да и пиши не иначе, как после «надлежащего просмотра». И опять невыразимо грустное чувство одиночества и неудовлетворенности закралось в мою душу…

Пришел один из моих спутников, прапорщик М. По лицу его я сразу узнал, что и он был не в своей тарелке. Оказалось, что он еще менее счастлив: о нем «бумага не пришла», и до представления корпусному командиру и его решения никто в штабе не знал, что с ним делать. А он-то мечтал о схватках боевых и удалых налетах! Я пригласил М. остаться со мной и расположиться в моей палатке пока придет бумага или выйдет о нем решение. Признаюсь, мне даже приятно было, что «бумага не пришла»; вдвоем и скучать, и бездействовать веселее…

— Пойдемте лагерь осматривать, — сказал я.

— Да и поесть не мешает, — подбавил М.

Я вспомнил, что с раннего утра мы почти ничего не ели, и что проехав двадцать верст верхом, позаботиться о пище, действительно, не мешает. На вопрос «Где бы поесть?» кто- то из штабных отвечал, что через четверть часа будет готов «корпусный обед» и что, без сомнения, я буду обедать в «корпусном табльдоте». Прежде всего я постарался осведомиться, что это такое «корпусный табльдот»? Оказалось, что на суммы, отпускавшиеся в распоряжение корпусного командира, генерал-адъютант Лорис-Меликов приказал нанять особого маркитанта, на обязанности которого лежало давать обед и ужин чинам корпусного штаба, приглашенным к этому столу безвозмездно. Не представившись корпусному командиру, я не решался, конечно, воспользоваться корпусным табльдотом. Мы отправились обедать в частный ресторан и попали к м-м Пьер. Это была квадратная палатка с какими- то странными изображениями на крыше. От времени или дождя изображения эти побледнели, но все таки можно было разглядеть двух львов или собак, прыгающих на какую-то рогатку, имевшую претензию изображать солнце. Шутники говорили, что эту палатку подарил м-м Пьер сам Насреддин, персидский шах, в знак не только своего дружественного нейтралитета, но, некоторым образом, даже неравнодушия. Сама м-м Пьер всегда весело отшучивалась на подобные замечания. Она родом мингрелка, но бывала в Париже; муж ее, по профессии парикмахер, также из туземцев и носил имя Пьетро; «Пьером» же он назвался ради процветания своего ремесла, на том основании, что самым варварским образом мог ломать французский язык. Около палатки торчала вывеска: «Парикмахер Пьер»; но не на парикмахерском искусстве зиждились дела семейства Пьер в лагере; центр тяжести их лежал в маркитанской части, где главой, очевидно, была супруга. Умная, энергическая женщина хлопотала с утра до ночи; не разыгрывая в лагере роль Минервы, она, вместе с тем, умела поставить себя к посетителям в такие отношения, которые можно характеризовать выражениями: «язык без костей», а «рукам воли не давай». В палатке ее всегда было людно. Так было и в ту минуту, когда я вошел в нее в первый раз. Кругом двух-трех столов, составленных и протянувшихся от входа до противоположной стенки, густо сидели офицеры на деревянных скамейках, табуретах, ящиках с товарами и пустых. Тут были пехотинцы, артиллеристы, драгуны, как оказалось, Тверского полка. На столах то и дело появлялись неизбежные котлеты, шашлык, коньяк и, главным образом, кахетинское вино. Хозяйка беспрерывно сновала с одного конца палатки в другой, причем ей иногда приходилось перелазить через ящики; ближайшие посетители, без сомнения, спешили оказать м-м Пьер помощь на этих «перевалах». Оживленный говор, смех, чоканья наполняли несколько удушливый воздух палатки. Когда мы вошли, ближайшие у входа посетители потеснились и дали нам место. М-м Пьер не замедлила обратить на нас свое благосклонное внимание. Признаюсь, не без некоторого чувства осторожности вошел я в эту компанию; но не прошло и нескольких минут, как я удостоверился, что мы поладим, что армия не только не будет враждебно смотреть на корреспондентов, но и отнесется с полным уважением к их назначению. Шел разговор о ближайших событиях дня, о последней рекогносцировке и, конечно, об Ардагане. Незаметно, втянулся в разговор и я, желая узнать от участников «всю истину» насчет взятия этой крепости; но участники народ странный: почти всегда они сосредотачивают весь интерес своих откровений на разных мелочах и большей частью на собственной личности. Узнал я, что их вовремя не пустили преследовать неприятеля; другие говорили, что это нарочно, что корпусный командир и пленных даже велел отпустить да еще и по рублю дал: пусть, дескать, турки знают, что мы их и в грош не ставим, пусть разбегутся и распространят панику на всю Малую Азию; кто-то сказал, что «паша был подкуплен» и что командующий корпусом «тонкий дипломат», но «участники» хором заглушили эту ни на чем не основанную сплетню и сослались на штурм, на сопротивление турок при взятии форта Гелляверды. Узнал я, что лошади в кавалерии совсем «подбились», что такую-то батарею «зарезали», то есть уничтожили ее лошадей, но впоследствии мне пришлось убедиться, что это общие мнения у всех кавалеристов жаловаться, что «лошади подбились, зарезаны». Первый раз ознакомился я, также, что такое «алаверды» и «якшиол», потому что скоро пошли круговые тосты, при которых эти слова произносятся гостеприимными грузинами. Словом, из палатки м-м Пьер я вышел, имея уже несколько хороших знакомых в кавказской армии, хотя многих фамилий я и не мог припомнить. Генерал Девель возвратился в лагерь, и я успел ему представиться. Прием был радушный. Генерал обещал предуведомить меня, когда будет следующая рекогносцировка. Когда я возвратился от него к своей палатке, уж вечерело. Тут меня ждало новое приятное знакомство. Меня искал старший адъютант осадной артиллерии, де Роберти, к которому у меня было письмо. Де Роберти сейчас же потащил меня к себе и, после чаю, несмотря на мои протесты, позаботился о моем ночлеге. Узнав, что по неопытности я не захватил даже кровати, он обещал мне достать ее на другой день, а также стол и табурет. На эту же ночь де Роберти приютил меня у своего знакомого, где была пустая постель, за временным отъездом ее хозяина.

Ночь была холодная. Почти не раздеваясь, расположился я на чужой походной постели, прикрывшись пледом и буркой и не снимая фуражки. Напротив меня лежал мой хозяин, также тщательно укутанный и в турецкой феске на голове. Феска эта была взята под Ардаганом и служила теперь отличным ночным колпаком.

Так благополучно окончился мой первый день в лагере…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Военно-полевые управления

Полевая почта. — Значение ее и недостатки. — Военно-походный телеграф. — Практические указания. — Полевая касса. — Интендантство. — Остальные управления

В главных силах действующего корпуса, которые образовались по соединении под Карсом ахалцыхского и александропольского отрядов, помещались и все военно-полевые управления.

Прежде всего, заслуживает внимания полевая почта. Она занимает две киргизские войлочные палатки. Одна из них предназначается для денежной и страховой корреспонденции, а другая для простой. Чаще всего, конечно, приходилось посещать палатку, предназначенную для простой корреспонденции. Помнится мне хорошо стоявший поперек ее длинный, некрашеный стол и вечно занятый около этого стола молодой почтовый чиновник, всегда терпеливый, всегда вежливый и, главное, добрый. Исполняя эту обязанность, нетрудно сделаться злым, раздражительным. По целым дням вас спрашивают, вас тормошат; каждый день приходится разобрать сотни, если не тысячи писем, газет, прочесть бесчисленное число адресов. Письма, газеты, посылки раскладывались на столе пачками, по отдельным частям войск и управлениям; внизу, на войлоке, лежит в бесформенной куче еще не разобранная корреспонденция или назначенная к отправлению. Каждая часть присылает на почту, по мере возможности, своего доверенного и получает все ей адресованное. Отдельные лица, не принадлежащие ни к каким частям, должны были сами являться на почту и справляться, нет ли на их имя писем и газет. Около 12 часов, обыкновенно, раздавался колокольчик тройки, привезшей почту из Апександрополя. Этого колокольчика всегда с нетерпением ждали в лагере и, как только заслышится он, к почте спешат многие лица, чтоб присутствовать при вскрытии почтовой сумки и поскорее получить свежий номер газеты или справиться, нет ли давно жданного письма. Видя радостные лица получивших письма или разочарование других, услышавших печальное «нет», замечая, как жадно читаются газеты, можно наглядно убедиться в той неразрывной нравственной связи, какая существует между армией и народом, из которого она вышла. Кто сам не получил письмо, тот довольствуется, по крайней мере, если приятель его был счастливее. Сколько раз случалось мне отыскать на почте и принести знакомому только что пришедшее на его имя письмо, и сколько раз та же услуга оказывалась мне! Нередко приходится слышать подобные разговоры:

— Ну что? Получили?

— Нет... Не знаю, что и думать!...

— Да письма часто теряются... Завтра, верно, получите.

— Вам есть письмо! — слышится в другом месте.

— Не может быть!

— Право, NN взял вам передать.

В тот момент, когда в лагерь приходит почта, в заброшенной на чужбину армии чувствуется, что дорогая родина не забыла ее, что она мысленно живет ее жизнью, следит за каждым ее шагом, торжествует при ее успехах и соболезнует в неудачах. Благодаря телеграфу, газетам и письмам поддерживается в армии тот народный дух, без которого армия превращается в мертвый организм, в случайный сброд людей, не знающих, за что и зачем их ведут на бой. Мне случилось ознакомиться, конечно добросовестным путем, с содержанием нескольких писем, полученных солдатами от их родственников или сослуживцев. В каждом письме, вместе с благословением «на веки нерушимым» и с бесконечными поклонами, непременно содержится какая-нибудь гражданская, патриотическая нотка. Родители пишут, что они молят Бога о сохранении любезного сына и уверены, что он порадует царя и, послужив честно, вернется здрав и невредим. Сослуживец сожалеет, что он еще не в походе, когда приятель «доблестно сражается», и надеется, что и до них дойдет черед. Редко какое письмо на имя солдата не приходит без денег. Кто получит рубль, кто два, три, даже до десяти. Эти небольшие суммы, обыкновенно, составляются в складчину от всех родственников. «Родители ваши (говорится, например, в письме), Спиридон Кузьмич и Аграфена Ивановна шлют вам свое родительское благословение, усердный поклон и 25 копеек деньгами; супруга ваша Марья Петровна нижайший поклон и 50 копеек деньгами, братец ваш...» и т.д. Родители, обыкновенно, шлют большую сумму, нежели другие родственники, а жена — больше, нежели родители. Таким образом и составляется рубль, два и более. Солдаты, в свою очередь, почти всегда посылают домой подарки.

Полученные в лагере письма составляют достояние не только тех лиц, кому они адресованы, но и многих других. Интересные вести передаются друзьям, знакомым. Все это показывает, какое важное значение для армии имеет правильное устройство полевой почты.

К сожалению, нельзя не сказать, что в доставке писем, приходящих на имя солдат, происходят часто большие замедления. Вместо того, чтоб денежное письмо отправить прямо в полк или в ту часть, где служит получатель, полевая почта, точно так же, как и наша, мирная и туго реформируемая почта, посылает повестку и ждет, чтоб за письмом явилось доверенное от полка лицо. Обязанность эта лежит, обыкновенно, на казначее, который не может отлучаться часто за каждым рублем, тем более, если часть расположена за десять, иногда и более верст.... Поэтому иногда по месяцам и более солдатские письма валяются на почте и накопляется их такая масса, что и получить затруднительно. Все это усложняется еще бесконечными доверенностями, свидетельствами, расписками. Сколько раз случалось, что пролежавшее слишком долго письмо не заставало уже получателя в живых, или раненый, больной, он поступил в госпиталь и увезен куда-нибудь, где и отыскать его трудно. Очень вероятно, что полевая почта могла бы упростить те порядки в доставке денежной и страховой корреспонденции, которые и в мирное время всех стесняют без видимой надобности. Прямая обязанность придумать удобнейшие для этого способы лежит, конечно, на заведующем полевой почтой. Таким лицом на малоазиатском театре войны является статский советник Городенский; но он, к сожалению, более всего придумывал способы получения чина действительного статского советника и какого-нибудь ордена с мечами. Занятие, конечно, ничего худого не представляющее и, как видно, даже способствующее процветанию здоровья: г-н Городенский, как я имел удовольствие заметить, видимо растолстел к концу лета, точно так же, как и его белая лошадь; все это, без сомнения, благодаря «неусыпным заботам и неутомимым трудам». Отправляется почта из лагеря, за весьма редкими исключениями, также каждый день, обыкновенно в 9— 10 часов утра. Денежную или страховую корреспонденции нужно было сдавать накануне, часов до 2-х дня; простые же письма бросаются в большой почтовый ящик, поставленный у входа в палатку, или передаются почтовому чиновнику для наложения штемпеля «Полевая почта»; прием продолжался часов до 10—11 часов вечера. Возле почты я всегда замечал большие кожаные чемоданы, наполненные посылками. В известные часы дня чемоданы эти раскрывались, и получатели могли являться за своими посылками. Но, странное дело, число нерозданных посылок все увеличивалось и увеличивалось; вероятно, и тут какие-нибудь излишние формальности. Около почты всегда находился караул. Свои письма, обыкновенно, я отправлял простыми, и ни одного из них не пропало. Раз только бесследно исчезло письмо, отправленное на почту через нарочного с Саганлуга; но говорили потом, что нарочный этот был перехвачен турками. Зато в получении адресованной на мое имя корреспонденции случались неисправности: первое денежное письмо попало в мои руки только через месяц по отправлении его из Петербурга; посылаемую же на мое имя газету не удалось получить и вовсе.

Другое важное для армии и тесно связанное с почтой учреждение составляет телеграф. В настоящее время первым делом военного лагеря было озаботиться немедленным устройством телеграфной линии, которая связывала бы армию с телеграфной сетью не только своего государства, но и целого света. Глядя в лагере на телеграфные столбы, с протянутой на них проволокой, вы успокаиваетесь, зная, что эта проволока достигает самых отдаленных уголков вашей родины, что посредством ее вы в тот же день можете получить или передать важное для вас известие, что в случае нужды путем ее может скорее придти необходимая помощь, что армия в один день может поделиться с целым светом своими радостями и своим горем, а важные для армии распоряжения не засядут где-нибудь на почтовой станции, с ее вечно заспанным и сердитым смотрителем, не завязнут в невылазном болоте, а долетят куда следует быстрее птицы, без устали. Когда я приехал в Малую Азию, до Кюрюк-Дара был уже устроен негосударственный телеграф; но от Кюрюк-Дара (представлявшего нечто вроде военной станции для складов, запасов и лазаретов) до заимского лагеря протянута была линия военно-походного телеграфа. Впоследствии, когда мы перешли в Мацру, государственный телеграф доведен был до этого лагеря, а военно-походный устанавливался между нашими лагерями. При отступлении, конечно, все эти линии опять сняли. Устройство государственного телеграфа, без сомнения, требует более времени, нежели военно-походного; оно затрудняется особенно недостатком леса в этой части Армении. Зато передача телеграмм идет гораздо быстрее по государственному телеграфу, нежели по военно-походному. Когда в лагере был только один военно-походный телеграф, почти невозможно было отправлять частные депеши. Они накоплялись сотнями и задерживались иногда в течение нескольких дней. В Александрополь, в Тифлис выгоднее было послать письмо — почта доходила скорее электромагнитного тока. Часто случалось, что частные телеграммы и вовсе не принимались, ввиду накопления казенных. Для телеграмм корреспондентов, т.е. адресованных в редакции газет и предназначенных к опубликованию, делались, впрочем, исключения; подобные депеши отправлялись в первую очередь, после казенных. Как и следует, общественным интересам давалось первое место перед частными. Но, как сказано, и частные интересы имеют важное значение — они должны удовлетворяться, насколько это зависит от государства и его представителей; для частных же депеш телеграф первое время утрачивал всякое значение, точно его и совсем не существовало. Вскоре, однако, догадались принять следующую, оказавшуюся очень практичной, меру: все частные депеши два раза в день стали отправлять в Кюрюк-Дара с нарочным; отсюда по государственному телеграфу телеграммы шли уже без особых задержек. Депеши, поданные утром, посылались с нарочным в 12 часов дня; поступившие же после полудня отправлялись вечером. От лагеря до Кюрюк-Дара было верст 20—25, так что замедление сводилось всего к нескольким часам.

Основная причина не совсем удовлетворительного действия военно-походного телеграфа заключается в том, что вся цель этого учреждения приспособлена исключительно к военным потребностям, да притом потребностям, теоретически сознанным в мирное время или во время летних лагерных упражнений войск. Военно-походный телеграф имеет только одну проволоку и подвижные станции его, т.е. кареты, приспособлены только к действию одного аппарата, что чрезвычайно замедляет ход телеграфной корреспонденции. Наконец, военные телеграфисты менее образованы и имеют гораздо менее навыка, нежели гражданские их собратья по искусству. Офицерам военно-телеграфного ведомства приходится работать как волам и зорко следить, чтоб подчиненные им телеграфисты-солдаты не напутали чего, не переврали важную депешу при передаче или получении ее. Легко представить, какие прискорбные недоразумения могут выйти, если переданное по телеграфу распоряжение или донесение будет искажено телеграфистом! Телеграфными станциями в нашем лагере заведывали два саперных офицера, братья Калишевские, оба прекрасные, образованные молодые люди. Они из кожи лезли, и не из-за наград, а по чувству долга, по сердечному участию к интересам общего дела, — чтоб телеграфная служба исполнялась безупречно; но, тем не менее, бывали примеры искажения очень важных военных телеграмм[2]. Избегнуть подобных случаев невозможно; для этого заведующему станцией нужно самому превратиться в телеграфиста и отказаться от малейшего отдыха, потому что телеграф работает день и ночь. Казалось бы, что военное ведомство должно бы было отречься от «своих» телеграфистов и на время войны брать из гражданского ведомства лучших и опытнейших телеграфистов, возвысив их права, вознаграждение и ответственность. Закон о всеобщей воинской повинности упрощает выполнение этой меры. Точно так же следовало бы придти к сознанию, что устройство военно-походного телеграфа не должно сообразоваться исключительно с потребностями чисто военного свойства. Военно-походный телеграф, как и полевая почта, должны одинаково служить всем интересам того живого организма, который представляется армией, начиная от общих и кончая частными. В Красном Селе или в другом лагере, где рядом с военно-походным телеграфом существует государственный, нет надобности обременять военно-походный телеграф частными депешами, но в военное время в армии, находящейся на неприятельской территории, военно-походный телеграф должен быть к услугам всех отдельных единиц, всех лиц, входящих в ее состав, или тем, или другим путем с ней связанных. К тем же легким, выполированным столбам военного телеграфа нетрудно привешивать вторую проволоку; в телеграфной карете можно иметь два аппарата вместо одного, для чего находящееся впереди кареты бюро, на котором записываются телеграммы, выдаются расписки и проч., можно уничтожить, как излишнюю роскошь: все эти манипуляции легко производить и в палатке, на простом складном, легко перевозимом столе.

В лагере при Кюрюк-Дара и потом на Караяле станция государственного телеграфа помещалась в войлочной киргизской палатке. Круглая, довольно обширная палатка эта представляла совершенно достаточно места для помещения двух аппаратов и довольно большого стола для приема и выдачи корреспонденции. Перевозка такой «станции», я думаю, более удобна, нежели передвижение увесистой телеграфной кареты. В этой станции принимались все депеши, как казенные, так и частные, предназначенные на Кавказ, в Россию и Европу. Военно-походный телеграф служил исключительно для передачи распоряжений и донесений военного свойства между различными частями нашего отряда. Полученные в лагере депеши обыкновенно довольно исправно разносились по назначению. Телеграфное агентство доставляло свои политические телеграммы, которые немедленно литографировались в Корпусном штабе и распространялись в лагере. Военно-походный телеграф устанавливается и снимается довольно скоро; можно сказать, что телеграфная линия в состоянии непрерывно следовать за движением войск, лишь бы телеграфных парков было достаточно. В Малой Азии их было на 75 верст. В один час телеграф устанавливается на протяжении трех-четырех верст, если передвижение обоза мыслимо с такой скоростью. Телеграфный парк состоит из дрог, на которые укладываются столбы и проволока, и карет с аппаратами. На конце телеграфных столбиков имеется металлическое острие, так что при установке их нет надобности копать землю. Сначала привешивается проволока, а потом уже столб втыкается в землю.

Важные услуги, приносимые армии полевой почтой и телеграфом, мыслимы, конечно, только во время более или менее продолжительных лагерных стоянок, так часто случающихся при осаде или блокаде неприятельских крепостей, укрепленных позиций, наконец, при сосредоточении войск или во время неизбежных перерывов между военными действиями. Главная квартира и главные силы всегда передвигаются медленно. Стоянка в один, два, три дня уже достаточна, чтобы телеграфная и почтовая служба могла отправляться; она обязана следовать за главными силами. Во время же быстрых или безостановочных передвижений и экспедиций отдельных отрядов приходится прощаться и с письмами, и с телеграммами, и с газетами. В таких случаях отдельные лица, иногда даже целые отряды отрезываются от всего мира; они предоставлены сами себе, живут только внутренней своей жизнью, видят и знают только то, что творится на пространстве доступного глазу горизонта. В таком изолированном положении мне приходилось бывать до 12 дней. Положение тягостное. Можно себе представить, что должны испытывать гарнизоны осажденных и блокированных со всех сторон крепостей или те армии и отряды, в которых пренебрегают устройством правильных почтовых и телеграфных сообщений! Не завидна участь и того народа, который обречен на неведение, что делается с родными и близкими в армии, что совершается на тех отдаленных полях, где на время войны поставлены на карту народная честь, слава, ближайшее будущее.

Обходя лагерь, нельзя не обратить внимание на две длинные, вроде санитарных, палатки, из которых каждая окружена десятком офицерских палаток. В одной из них помещается интендантское управление, в другой казначейская часть действующего корпуса. Офицерские палатки занимают интендантские и казначейские чиновники. Войдем в палатку, около которой стоить шест с флагом и надписью «Полевая касса». Вдоль палатки, обитой внутри серым солдатским сукном, стоят в два ряда небольшие деревянные складные столики и такие же табуретки. Столы завалены толстыми книгами, ассигновками, ведомостями, счетами. Около всего этого трудятся чиновники в вицмундирах министерства финансов; но и эти вицмундиры приняли воинственный вид: на плечах виднеются погоны с золотыми жгутами; высокие сапоги на ногах еще живее указывают, что вы не в казначейской комнате какого-нибудь уездного городишка, а в лагере, в походе. Полевой кассе работы много, она трудится с утра до ночи, экстренные выдачи случаются беспрерывно и не терпят отлагательства, а между тем все формальности счетоводства должны быть соблюдены. Полевая касса учреждение новое и очень полезное, в видах правильности расходования казенных сумм и бережливости. Прежде начальство армии требовало только денег от министерства финансов, расходовало их и отчитывалось после, часто по окончании войны, когда многое и проверить невозможно. Теперь в армии в военное время соблюдается, по возможности, та же система, которая принесла немало пользы и при выполнении государственных расходов в последние годы, со времени введения единства кассы и отделения казначейской части от распорядителей кредита. Учреждением полевых касс министерство финансов идет на встречу желанию добросовестных начальников армии, избавляя их от излишних хлопот по чуждой им специальности: полевая касса хранит казенные деньги, расходует их только на основании правильных документов, скрепленных компетентными подписями и ежеминутно может представить отчет по денежной части армии. Без сомнения, однако, немало и теперь проявляется попыток освободиться от услуг, оказываемых полевой кассой. При найме, например, подвод для передвижения воинских тяжестей, казалось бы, всего проще присылать самих подводчиков или их уполномоченных в полевую кассу за получением следуемых им денег; но, обыкновенно, лица, непосредственно распоряжающиеся подобным наймом, предпочитают брать авансом суммы и отчитываться в них огулом. В некоторых отрядах предпочитали вовсе обходиться без полевой кассы, как, например, в эриванском отряде генерала Тергукасова. Да и в нашем лагере, в главных силах действующего корпуса, нередко приходилось слышать мнения, что полевая касса представляет излишнее бремя для войск, что это одна из тех тяжестей, которая только стесняет быстроту движений отряда и т.п. Тем не менее, однако, генерал-адъютант Лорис-Меликов не захотел расстаться с этим полезным учреждением и не отослал полевую кассу в Александрополь, как многие советовали даже при нашем отступлении, когда действительно приходилось заботиться, чтоб отряд как можно менее был обременен обозами и «излишними тяжестями».

Полевая касса, без сомнения, также охраняется часовыми. Денежные сундуки помещаются и перевозятся в особом фургоне, который и разыгрывает роль казначейской кладовой. В эту кладовую проникают не иначе, как с «присяжными», которых полевая касса не забыла захватить с собой. В полевой кассе не было недостатка в мелких кредитных билетах и серебряной разменной монете; начальник полевой кассы, очень милый, любезный человек, никогда не отказывал в размене денег. Наоборот, некоторые встречали иногда затруднения в промене мелких кредитных билетов на сторублевые. Любители всевозможной статистики не раз даже советовали собрать в полевой почте небезынтересные сведения о том, кем и сколько таких сторублевых отправлено было из лагеря на Кавказ и в Россию. Понятно, однако, что подобная статистика обнаружила бы только лиц более откровенных и не могла бы дать понятие о количестве выменянных сторублевых бумажек, если они не отсылались по почте, а отвозились при оказии или хранились до поры до времени.

Полевое интендантство помещается так же, как и полевая касса. Здесь только вы встречаетесь уже со знаменитым интендантским писарем и известным мундиром интендантства. Мундир этот, однако, не внушал у нас в лагере того чувства брезгливости, какое ему свойственно возбуждать в нашем обществе, да и во многих других странах. Вероятно, это происходило от того, что интендантская часть в нашем отряде была в порядке. Не знаю, во что она обходилась казне, по крайней мере солдаты были одеты и сыты, что главное[3]. Служащие в полевом интендантстве ничем не отличались от других штабных чиновников и под конец даже прославились в лагере своей предприимчивостью и распорядительностью: образовав из себя артель, они завели особого маркитанта, у которого можно было довольно сносно пообедать и поужинать и, притом, дешевле, нежели у корпусного и других маркитантов.

Остальные военные управления, как то: артиллерийское полевое, артиллерийское осадное, инженерное, медицинская и военно-топографическая части, размещались так, что по наружности присутствие их в лагере и заметить было трудно. Офицеры и чиновники, принадлежащие к этим управлениям, жили и «служили» в обыкновенных офицерских палатках. Даже штаб имел особую киргизскую палатку только для писарей. Полевой военный суд водрузил было заметное помещение, большой парусиновый намет, для храма военной Фемиды, но оставаться ему в лагере пришлось недолго, и пребывание его ознаменовалось только одним публичным заседанием, да необыкновенно грубой сценой между военным прокурором и одним из чиновников военно-судебного ведомства. Характерно, что этому чиновнику поручалась зашита подсудимых, и он творил ее без малейшего внимания к самому снисходительному терпению слушателей; в данном же случае ему пришлось еще плачевнее: защищать самого себя от «непечатных выражений» военного прокурора.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Положение дел в середине мая

Блестящая военная картина. — Кажущееся бессилие турок. — Мусса-паша. — Кавалерийское дело под Бени-Ахметом. — Южный и северный лагери

18 мая, когда я приехал в наш лагерь при селении Заим, положение дел на малоазиатском театре войны представлялось в самом блестящем виде. Не прошло и пяти недель, как война была объявлена, а войска наши по всей линии были в наступлении и занимали значительную часть неприятельской территории. Военные действия открылись в самый день объявления войны, 12 апреля. Турки были застигнуты врасплох. Их аванпосты по всей пограничной черте сдались почти без выстрела, когда утром 12 апреля на них нагрянула наша кавалерия. В несколько часов мы имели уже около ста пленных. Кавалерия переправилась через Арпачай вброд; пехота же, артиллерия и обозы переходили эту пограничную реку по двум мостам, быстро наведенным против Александрополя и Баяндура. Погода была холодная, шел дождь, порывистый ветер почти не стихал и бушевал по временам со страшной силой, дороги были испорчены, но войска вступали на неприятельскую территорию с музыкой и песнями; они были веселы, здоровы и уверены в себе; они рвались в бой с тем увлечением, всю силу которого можно понять только взвесивши невыразимо-томительное выжидательное положение их во время более нежели полугодовой стоянки на границе, в самый разгар сербской войны и в течение последовавших за ней дипломатических сношений. Первое время казалось, что вся забота турок заключалась в том, как бы вернее уйти от наших отрядов или укрыться, по крайней мере, от них за бастионами и траншеями крепостей. Неприятельской армии точно не существовало: она заперлась в Ардагане и Карсе; турецкий главнокомандующий Мухтар-паша, словно перепуганный, поспешил уйти с несколькими батальонами за Саганлуг, причем несколько сотен казаков преследовали турок до подножия этого горного хребта и успели захватить отставших, вьюки и патронные ящики. «Мухтарка удрал», — говорили тогда; действительно, поспешное отступление его имело вид бегства; оставленные позади крепости Карс и Ардаган он, казалось, бросил на произвол судьбы, заботясь лишь о том, чтоб самому подальше укрыться от наших войск. Не прошло и недели, а мы очутились уже полными хозяевами в Карсском пашалыке. Небольшие отряды кавалерии безнаказанно шныряли в тылу турецких крепостей, отдаляясь за сто и более верст от главных сил. От Александрополя до заимского лагеря можно было ехать без конвоя; армянское население встречало наши войска с хлебом-солью с духовенством во главе, как давно жданных друзей, как освободителей; турецкие селения не обнаруживали неприязни и не выходили из пассивной роли. Казалось, им все равно было, русские или турецкие паши будут править в стране. Войска ни в чем не нуждались, продовольствие в изобилии подвозилось им местными жителями благодаря установленным выгодным ценам. Наши кредитные бумажки ходили вместо звонкой монеты и принимались охотнее турецких. Курды присмирели и обнаруживали намерение перейти в наши ряды. Карапапахи, в числе нескольких сот, поступили в нашу службу и, как вороны, кружились впереди и по следам наших отрядов, разыгрывая роль преданнейших друзей. Им платили хорошее жалованье, и они прекратили на время свои грабежи. Турецкие войска смирно сидели в своих укреплениях, почти не осмеливаясь выходить даже на фуражировки; но укрепления эти, можно было думать, не представляли серьезной преграды победоносному шествию наших войск: на юге Баязет без выстрела был очищен. Тергукасов уже 1 мая свободно достиг до Сурн-Оганеса; на севере, после нескольких часов артиллерийского огня, смелым натиском войск ахалцыхского отряда и колонны генерал-лейтенанта Геймана взят сильно укрепленный Ардаган с его 92 прекрасными орудиями и множеством интендантских и артиллерийских запасов. Точно также легко было занять Кагызман, очень важный пункт для поддержания сообщений главных сил с эриванским отрядом.

С 8 мая войска из ахалцыхского и александропольского отрядов, оставив небольшой гарнизон в Ардагане, сосредоточились в заимском лагере, в 20 верстах к северу около Карса. Никто не сомневался, что эту крепость скоро ждет участь, постигшая Ардаган; в Тифлисе, в Александрополе, по всей дороге советовали мне торопиться, чтоб быть свидетелем падения Карса; в лагере только и слышались рассуждения о том, с какой стороны лучше подойти на приступ.

Некоторую дисгармонию с этой блестящей военной картиной составляли лишь вести, доходившие из ренского отряда и со стороны нашего черноморского побережья. Войска генерала Оклобжио уже со второго дня по переходе за границу должны были покупать каждый свой шаг ценой крови; турки, пользуясь естественными преградами, представляемыми густыми лесами и кручами Кджарских гор, оказывали упорное сопротивление, заставляя наши войска брать с боя каждую новую позицию. С другой стороны, почти беспрепятственная высадка турок в Сухуме и быстрое отступление генерала Кравченко, вместе со вспыхнувшим в Абхазии восстанием, могли играть роль первого предостережения, обнаруживая, что борьба с турками может обратиться в более трудное и серьезное дело, нежели это казалось сначала под упоением первых успехов. Но в начале мая все это представлялось не более, как легким, мимолетным облачком на чистой синеве летнего неба; о черных тучах, застлавших потом почти без просвета горизонт, страшно было и помышлять!..

В самый день прибытия моего в заимский лагерь произошло славное кавалерийское дело под Бегли-Ахметом[4].

Расположение наших войск около Карса было следующее: в заимском лагере оставалась 39-я пехотная дивизия генерала Девеля, саперный батальон и сводная кавалерийская дивизия генерала Шереметева с их артиллерией; тут же сосредоточены были все военно-полевые управления и тяжести отряда; в заимском лагере главное начальство поручено было генерал-лейтенанту Девелю. Колонна генерал-лейтенанта Геймана, состоявшая из кавказской гренадерской дивизии, саперного батальона и гренадерской артиллерийской бригады, выступив из заимского лагеря 15 мая, направилась вдоль восточных укреплений Карса на юг и 17 мая находилась в селении Хаджи-халил. Во все это время погода была ненастная; непрестанные дожди испортили и те плохие дороги, которые существуют в Малой Азии; поэтому движение войск было очень затруднено. Еще раньше колонны генерала Геймана, при которых находился и командующий корпусом, генерал-адъютант Лорис-Меликов, остальная кавалерия отряда под общим начальством генерал-майора князя Чавчавадзе выступила по тому же направлению. 17 мая пехотная колонна генерала Геймана и кавалерия князя Чавчавадзе соединились у селения Хаджи-халил. Между тем из донесений разъездов было известно, что в верстах 30 еще далее к югу, на пути сообщений Карса с Эрзерумом, показались значительные массы неприятельской кавалерии из-за Саганлуга. Поэтому вечером 17 мая кавалерийскому отряду князя Чавчавадзе приказано было выступить к селению Какяч, за которым, как полагали, расположен был неприятельский стан.

Наша кавалерия вышла с бивуака Хаджи-халиля в пять часов пополудни. В состав ее входили нижегородский и северский драгунские полки, три казачьих полка и несколько сотен иррегулярной кавалерии; всего 8 эскадронов и 30 сотен; с ними было 16 орудий казачьей артиллерии (2-я кубанская и 1-я терская конные батареи). Благодаря дурным дорогам только к 12 часам ночи отряд подошел к берегу Карс-чая, против селения Бегли-Ахмет. На возвышенном противоположном берегу на большом пространстве виднелись бивуачные огни. Это была турецкая кавалерия, спокойно расположившаяся на ночлег; неприятель оказался ближе, нежели можно было ожидать, он шел нам навстречу.

Прежде, нежели решиться на атаку неприятельского бивуака, необходимо было разузнать, не скрывается ли за кавалерией турецкая пехота. Разъезды присылали довольно противоречивые сведения; тем не менее, из донесений их выяснилось, что у Бегли-Ахмета расположена кавалерия Мусса-паши, т.е. бывшего генерала русской службы Кундухова, выселившегося в 60-х годах в Турцию с несколькими тысячами кавказских горцев. Из этих горцев и состоял теперь отряд Кундухова. Говорили, что Кундухов имел личную неприязнь к генерал-адъютанту Лорис-Меликову и похвалялся, что возьмет его в плен неожиданным ночным налетом на наш лагерь. С этой целью, будто бы, Кундухов и приближался к нашему отряду. Имели или нет основание эти толки, но они были очень распространены. Между тем самому Кундухову едва удалось спастись от участи, которую он готовил, по слухам, командующему корпусом. Князь Чавчавадзе решил неожиданно напасть на бивуак Кундухова на рассвете со всех сторон.

С этой целью наша кавалерия разделена была на три колонны, из которых правая и левая должны были обойти неприятеля с обоих флангов и зайти в тыл, а средняя, под личным начальством князя Чавчавадзе, двинуться на него с фронта. В два часа ночи все три колонны переправились через Карс-чай и начали свое наступление. Средней колонне, очевидно, было ближе к неприятелю и потому она, подойдя к турецкому бивуаку на две версты, остановилась, выжидая рассвета и обходного движения правой и левой колонн. Но едва нижегородцы и 1-й волжский казачий полк, бывшие в средней колонне, построились на занятой позиции, как слева раздался одиночный выстрел, за ним другой, потом последовали залпы, а через несколько минут на соседней возвышенности уже гремела неумолкаемая ружейная пальба. Оказалось, что неприятель заметил левую колонну князя Эристова, сбившуюся в темноте с направления и преждевременно наткнувшуюся на бивуак. Турецкая кавалерия, вооруженная магазинными ружьями, имеющими по 16 зарядов, палила беспрерывно, тогда как конно-иррегулярные полки, бывшие в колонне князя Эристова, могли отвечать только из своих плохих кремневых винтовок. Состоявшие на нашей службе кавказские горцы под покровом ночи сражались со своими выселенными собратьями, получившими от турок самое усовершенствованное оружие. По направлению выстрелов нетрудно было догадаться, что неприятель брал уже верх над озадаченными сотнями князя Эристова; о нашей правой колонне не было еще ни слуху ни духу. При таких обстоятельствах нельзя было медлить: на выручку князя Эристова посланы были волжские казаки и 2-й эскадрон нижегородцев. Ударив в шашки, наша кавалерия погнала неприятеля. Перестрелка все более и более удалялась влево. Между тем остальные эскадроны Нижегородского полка с артиллерией продолжали продвигаться вперед. На возвышенности, справа, показалась новая масса кавалерии. Полагая, что это наша правая колонна, князь Чавчавадзе со своим штабом подъехал к ней навстречу, подвигаясь по склону горы. Вдруг гребень высоты запылал огнем и раздался хорошо выдержанный залп. Это были новые массы турецкой кавалерии, очутившейся на правом фланге и, отчасти, в тылу нижегородцев. Но этот полк не из таких, чтоб теряться при неожиданной встрече с неприятелем! Не мешкая ни минуты, ближайший к неприятелю 3-й эскадрон поднялся на высоту и врезался в турецкие ряды. Несколько минут кипел рукопашный бой; горцы, как известно, очень хорошо владеют шашкой, их было двойное число, сравнительно с нашими, но знаменитые нижегородцы никогда не давали тыл перед неприятелем: скоро турецкие всадники дрогнули и побежали под ударами удалых драгун. 3-й эскадрон преследовал их по направлению колонны князя Эристова. Между тем за первым эскадроном неприятеля остальные два эскадрона нижегородцев наткнулись на второй. На этот раз турецкая кавалерия стреляла не только из ружей, но и из орудий. Тогда бросился на них в атаку 4-й эскадрон Нижегородского полка. Этой атаки неприятель не выдержал и дал тыл. Преследуя их, 4-й эскадрон наткнулся на главные силы Кундухова, расположенные у самого селения Бегли-Ахмет. По пятам бежавших драгуны ворвались в неприятельский стан. Отчаянная рукопашная схватка снова завязалась. Последний, не бывший еще в деле, эскадрон драгун бросился на помощь своим; но он прискакал поздно: их храбрые товарищи и без того уж справились — неприятель обратился в бегство, бросив орудия, вьюки, не подобрав убитых. Правая колонна нашей кавалерии не могла вовремя поспеть к бою. Сражение неожиданно началось раньше, нежели она могла зайти по крутой дороге в тыл. Только благодаря этой случайности совершенно расстроенной турецкой кавалерии удалось убежать. Утомленные большим переходом и продолжительностью боя, люди и лошади в состоянии были преследовать неприятеля не более 15 верст. Это славное кавалерийское дело стоило нам сравнительно незначительной потери: в темноте, хотя и мы путались, но и неприятель не мог метко стрелять из своих магазинных ружей. У нас смертельно ранен шашкой в голову прапорщик Нижегородского полка барон де Форрет, убито 11 и ранено 26 нижних чинов. Лошадей выбыло из строя 80. Неприятель оставил на поле сражения 80 тел и 30 пленных, в том числе одного полковника. Я видел потом два орудия, отбитые в этом деле: это были отличные, отделанные как туалетная вещица, небольшие стальные пушки; они попали в наши руки вместе с мулами, которые их возили.

После кавалерийской победы у Бегли-Ахмета пехота генерала Геймана перешла на южную сторону Карса. Можно было ожидать, что разбитая турецкая кавалерия составляла только авангард Мухтара-паши. Хотя посланные разъезды и не открыли турецких войск на всем пространстве до Саганлугского хребта, но генерал-адъютант Лорис-Меликов решил расположить отряд генерала Геймана на путях сообщения Карса с Эрзерумом. Такое положение могло быть полезно и в случае действий против Карса, и в случае движения к Саганлугу, навстречу армии Мухтара-паши, если б она появилась. К 23 мая наш южный отряд окончательно стал лагерем на местности у селения Аравартане; в то же время войска заимского лагеря перешли на десять верст ближе к Карсу и расположились у селения Мацра (Мезра). Для связи с обоими отрядами выдвинута была на западную сторону Карса, к деревне Самоват, часть кавалерии генерала Шереметева и установлен военно-походный телеграф. Лагерь при селении Мацра находился почти в том самом месте, где в 1855 г. стоял Бакланов со своим отрядом. Говорили, что сохранились еще следы хлебных печей, устроенных 22 года назад нашими войсками, но мне не удалось видеть этих наглядных знаков нашей прежней кампании в Малой Азии.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Около Карса

Предположение идти на Эрзерум. — Налет на Ольту. — Приезд главнокомандующего. — Карские укрепления. — Предположения насчет штурма. — Ночь со 2 на 3 июня. — Первая неудача

Наступал конец мая, драгоценное и в военном деле время уходило и уходило, а мы все стояли или кружились около Карса. Очень важно было на что-нибудь решиться и решиться безотлагательно: или брать Карс, или идти далее, на Эрзерум, против армии Мухтара, чтобы не дать ей организоваться, оставив под Карсом только наблюдательный отряд. В кампанию 1855 г. главнейшие наши военные действия и цели сосредотачивались около Карса; но тогда в этой крепости заключена была главнейшая часть анатолийской армии и других войск у турок почти не было. Омер-паша высадил свои армии на черноморском побережье, где они бесцельно утопали в грязи и болотах Мингрелии, на берегах Интура. В нынешнюю же войну турки распорядились несравненно умнее. В Карсе у них был гарнизон от 15 до 20 тыс. человек, достаточный только для обороны этой крепости; главнейшая же армия формировалась и сосредоточивалась около Эрзерума, за Саганлугским хребтом. Затратив время и силы на взятие такой сильной крепости, как Карс, мы не решали участи кампании; после успешной осады, а может быть и во время ее, нам пришлось бы еще видаться с нетронутой и многочисленной армией неприятеля. К тому же, не в Карсе, а в Эрзеруме сосредотачивались все военные запасы и другие условия, играющие важную роль при формировании и сборе турецких войск. Прочное занятие Эрзерума обеспечивало бы за нами всю страну, начиная от долины Ефрата — на юге, до Аджарских гор — на севере. Не следует забывать, с другой стороны, что и европейская Турция черпает свои главнейшие военные силы из Малой Азии. Занятие такого важного пункта, как Эрзерум, в значительной степени парализовало бы этот источник. Что касается до Карса, то он вынужден был бы сдаться без боя. Наблюдательный отряд в два-три полка пехоты и несколько казачьих полков были бы совершенно достаточны, чтобы не дозволять карсскому гарнизону предпринимать вылазки и фуражировки на значительное расстояние. В этом отношении мы имели даже опыт во время ардаганской экспедиции, когда под Карсом оставались очень незначительные силы. Недостаток продовольственных запасов сделал бы, со временем, то, что не в состоянии часто совершить крупповские пушки и самые отчаянные штурмы.

Генерал-адъютант Лорис-Меликов, как мне достоверно известно, склонялся в пользу немедленного движения за Саганлуг. В середине мая предположению этому дала сильную поддержку отважная экспедиция, предпринятая ардаганским отрядом. Начальником нескольких батальонов и конных сотен, оставленных в Ардагане, был полковник Комаров, младший брат генерала, командовавшего кавказской гренадерской дивизией. 20 мая полковник Комаров с частью своего отряда выступил из Ардагана и в два дня, смелым налетом, нагрянул на часть турецких войск, охранявших северный проход через Саганлугский хребет, в ущелье Пеняк и в г. Ольты. Расположенные здесь турецкие войска имели, между прочим, целью действовать при первой возможности против Ардагана. Полковник Комаров предупредил их своим неожиданным появлением. Турки отступили без боя, а наши войска заняли Пеняк и Ольты, захватив значительное число различных военных запасов, в том числе 2 000 ружей и 500 000 патронов. Оценивая всю важность этих двух пунктов, в случае движения на Саганлуг, полковник Комаров донес командующему корпусом, что не двинется обратно из Ольты, не получив на то особого приказания.

Таким образом, часть необходимых условий к движению за Саганлуг была уже соблюдена: северный путь находился уже в наших руках; горные проходы по дороге из Карса в Эрзерум, по всем сведениям, не были заняты турками; отряду генерала Тергукасова также нетрудно было бы подвинуться вперед, особенно при совокупном наступлении главных сил и ардаганского отряда на фланги и тыл турецкой армии, которая тогда еще не вполне была готова к действию. Сосредоточившись у Гассане-Кале или в другом пункте, у Эрзерума, все три отряда могли бы представить очень достаточные силы для операций против войск Мухтара-паши. Но для всего этого нужно было торопиться; необходимо было еще, чтоб рионский отряд генерала Оклобжио прекратил свое трудное и стратегически неважное наступление против Батума и укрепленных турками позиций, прикрываемых огнем неприятельских броненосцев; генерал Оклобжио (как и случилось впоследствии, после ряда неудач и значительных потерь) мог бы занять оборонительное положение, а добрая часть его войск перешла бы к главным силам или для охранения тыла их.

Для решения всех этих вопросов и предположений необходим был приезд великого князя главнокомандующего; но приезд этот задерживался восстанием в Абхазии, все более и более разгоравшимся, и волнениями в других частях Кавказа. Полковнику Комарову послано было приказание отступить в Ардаган, куда он и выступил 25 мая; а из Александрополя, как можно скорее, потребована была осадная артиллерия. Все это служило признаками, что саганлугская экспедиция на время отложена, что решено прежде разделаться с Карсом. По господствовавшему, однако, в лагере убеждению, такая разделка не могла нас задержать надолго. Для взятия Карса, по мнению многих, было необходимо: 1) устройство осадных батарей, для чего считалось достаточным одной ночи; 2) три дня усиленной, непрерывной бомбардировки и, наконец, штурм одного или двух укреплений. Из остальных, полагали, перепуганные турки сами побегут, да и карсские жители их выгонят... Мы мерили, таким образом, на ардаганский аршин!..

26 мая состоялся приезд августейшего главнокомандующего в лагерь при селении Мацра. Приближение этой минуты чувствовалось уже за несколько дней. Генерал- адъютант Лорис-Меликов, оставив отряд Геймана в Аравартане, вернулся в наш северный лагерь. На особо отведенном и тщательно убранном от камней месте, в центре лагеря, раскинулись палатки Главной квартиры. На первой линейке, в середине, одиноко стояла ставка главнокомандующего; с боков, на некотором расстоянии, и сзади ее протянулись палатки чинов Главной квартиры и свиты. В последнем ряду раскинут продолговатый столовый шатер. Далее опять стояли палатки, назначенные для прислуги, за ними шли коновязи лошадей Главной квартиры и, наконец, бивуак конвоя.

Установка и устройство Главной квартиры служили немалым развлечением для нашего лагеря в эти дни застоя в военных действиях. Кто не призван был сам хлопотать, тот ограничивался осмотром того городка, который с виду имело помещение Главной квартиры; кто не мог сделать осмотра, тот ограничивался наблюдениями издали или расспросом других. Войска приготовлялись к возможно торжественной встрече главнокомандующего. Лагерь чистился и прибирался. Комендант, казалось, удвоился и был в движении, более нежели когда-нибудь. Кое-где учреждены были новые караулы, чтоб лишний люд не шатался и установленный наружный порядок не был нарушен. Наконец, после обеда 26 мая все было готово к приему августейшего главнокомандующего. За исключением дежурных частей, батальоны 39-й пехотной дивизии под ружьем, с распущенными знаменами и музыкой, в лагерной парадной форме заняли свои места, еще с утра обозначенные желнерами. Углом от пехоты стояли артиллерийские роты. Несколько раз заблаговременно прорепетированный, почетный караул от Бакинского полка со знаменем и музыкой вытянулся в струнку около походной церкви, у входа которой ожидало военное духовенство в облачении. Начальство, в мундирах, лентах и шарфах, готовилось сесть на лошадей. Штабные и свободные от службы офицеры, главные военные медики и чиновники военных управлений в парадной форме вытянулись в длинную линию около почетного караула. Словом, наш военный лагерь превратился на минуту в своего рода Царицын луг.

С наблюдательного поста впереди лагеря уже верст за пять виднелось приближение экипажей Главной квартиры, окруженных казаками. Спустившись в небольшую балку, бывшую впереди лагеря, экипажи остановились. Великий князь главнокомандующий сел на коня и в сопровождении свиты направился к лагерю. Взвились сигнальные ракеты, на передовой линейке выстроились караулы и забили барабаны. Корпусный командир со свитой поскакал навстречу. Не сходя с лошади, августейший главнокомандующий обнял и поцеловал генерал-адъютанта Лорис-Меликова. Далее, с обнаженной саблей и почетным рапортом, лихо подскакал генерал Девель, командовавший парадом, и скоро оглушительное «ура» и торжественные звуки музыки огласили лагерь: главнокомандующий объезжал войска. Проскакав по фронту, главнокомандующий еще раз объехал войска, чтоб благодарить каждую отдельную часть за недавние военные подвиги. Затем он зашел в церковь, а после этого принял почетный караул. По окончании парада все разошлись, довольные приветливостью и похвалами великого князя и надеждой на решительные действия. По окончании торжественной встречи опять приходилось вспомнить о турках, о войне, о Карсе, укрепления которого уж мы довольно долго созерцали то с той, то с другой стороны.

Вечер и следующий день прошли частью в отдыхе, частью в совещаниях начальства. Вероятным последствием этих совещаний следует считать, что второй бригаде 39-й пехотной дивизии под начальством генерала Ореуса приказано было перейти на левую сторону Карс-чая и расположиться на несколько выдвинутой позиции, впереди Бердых-чая и селения Мелик-кев.

28 мая главнокомандующий ездил в лагерь генерала Геймана. Путь лежал по западной стороне карсских укреплений, через Чалгаурские горы. Этот путь мне пришлось совершить уже второй раз; теперь мы ехали по значительно улучшенной и разработанной дороге, на всем протяжении которой нас встречали различные части кавалерии. Тут я впервые имел удовольствие видеть нижегородцев и северцев, а в аравартанском лагере — знаменитые полки кавказской гренадерской дивизии, с которыми пришлось потом переживать столько радостей и горя. В аравартанском лагере повторилась встреча, устроенная 26 мая в Мацре. Во время нашего отдыха и обеда со стороны северных и восточных укреплений Карса слышались довольно частые орудийные выстрелы. Возвратившись, мы узнали, что лагерь генерала Ореуса у Мелик-кева был засыпан турецкими гранатами. Незаметно выдвинув полевую батарею из Мухлиса, турки открыли по нашему лагерю учащенную пальбу. По счастью, особых потерь этот сюрприз не причинил отряду генерала Ореуса. Несмотря на гранаты, батальоны собрались без всякого переполоха, а батареи быстро выдвинулись и прогнали непрошенных гостей. Между тем на правом, противоположном берегу Карс-чая значительное число турецких батальонов вышли из-за укреплений Карадага и Араб-Табии и двинулись против лагеря при селении Мацра. В это время генерал Девель, инженеры и артиллерийские офицеры производили рекогносцировку, выбирая места для будущих осадных батарей. Генерал Девель, заметив решительное наступление турок, вызвал остававшуюся в лагере первую бригаду своей дивизии. Как только показались наши батальоны, турки не замедлили повернуть назад. Все дело кончилось одной тревогой.

Обсуждая этот случай, некоторые удивлялись, откуда это турки набрались такой смелости, решаясь среди белого дня наступать на наш лагерь? Большинство же, на основании россказней лазутчиков, держались того мнения, что на подобные выходки карсский гарнизон вынужден вследствие тревожного настроения жителей города, настоятельно требующих, чтоб гарнизон или дал сражение русским, или очистил крепость. Наученное печальным опытом прошлой войны, карсское население и слышать, будто бы, не хочет об осаде; при первой, пущенной с нашей стороны, гранате, оно взбунтуется и потребует сдачи крепости. «Только с трудом и ложными обещаниями о приходе армии Мухтара-паши жители Карса сдерживаются от беспорядков», — прибавляли к этим рассуждениям наши лагерные вестовщики. С такими-то Успокоительными мыслями приступали мы к осадным действиям под Карсом.

Осадная артиллерия и парк наконец прибыли в лагерь. Доставлено было всего 110 или 115 орудий, из которых большую часть составляли 24-фунтовые нарезные, заряжающиеся с казенной части пушки и 6-дюймовые мортиры. Выстроившись в два ряда, осадные орудия заняли довольно обширное пространство и представляли очень внушительный вид. Армяне и турки соседних сел с любопытством на них посматривали; другие были уже близко знакомы с ними, так как везли их из Александрополя и Кюрюк-Дара. По той же причине знали они хорошо и приблизительное количество доставленных в лагерь снарядов. Теперь значительное число арб согнано было для доставки орудий и снарядов на место будущих батарей. Соседнее население видело также, как изготовлялись платформы под орудия и штурмовые лестницы из дерева, проданного и доставленного из соседних деревень. Указываю на все эти факты, чтобы засвидетельствовать, что не от корреспондентов и не из газет неприятель узнает необходимые ему сведения; он не настолько прост, чтоб дней двадцать ожидать петербургских или лондонских газет и из просмотра их черпать указания для своих действий; те временные успехи, которые турки имели, приобретены ими не на основании преследований газет и корреспондентов. С другой стороны, я не знаю и никто и ни разу не указал случая, который доказывал бы, что мы воспользовались хотя одними разоблачением или нескромностью европейской печати насчет турецких позиций, планов и сил. Во время осадных действий под Карсом я и некоторые другие корреспонденты постоянно следили за ходом работ и часто посещали самые батареи, однако, от того никакого вреда не произошло. Мы воздерживались от описания многих фактов, относящихся к ходу осады, и публика о них до сих пор не ведает: но туркам ничто не мешало своевременно знать эти факты лучше нас всех. Мало того, мне не раз случалось удостовериться, что на лагерном базаре самые важные секреты узнавались всегда раньше, часто за несколько дней, нежели они делались достоянием корреспондентов и даже начальников отдельных частей. Все это очень понятно; мы жили и действовали не в безлюдной степи, а среди населенной страны; население это имеет глаза и уши, с которыми, к сожалению, нельзя поступить, как с корреспонденцией или газетной статьей.

Первая осадная батарея сооружена была ночью, 29 мая, впереди лагеря генерала Ореуса. Она была в четыре орудия и предназначалась не для действия против турецких укреплений, а для обстреливания тех мест, где предположено было соорудить уже настоящие осадные батареи. С той же целью построены были в следующую ночь две батареи на правом берегу Карс-чая, на небольшой возвышенности, именуемой Кабах-тана.

Карские укрепления остались почти на тех же местах, где они существовали и в 1855 г. Без сомнения, внешность и сила редутов и укреплений значительно изменились и представляли теперь несравненно больше затруднений для нападающего. Так, например, более доступные тогда Шорахские высоты и Чахмахская возвышенность имели теперь очень грозный вид. Карсские укрепления, как известно, славятся тем, что они сооружены на возвышенностях, представляющих как бы естественные форты; осаждающему же негде поставить батарей, которые командовали бы над укреплениями крепости и могли производить сколько-нибудь действительный огонь. Идти на штурм приходится по открытой местности, а эскаладу делать по страшной крутизне, которая и без искусственных препятствий представляет много затруднений. При нынешнем беспощадном ружейном огне трудно даже вообразить, какая сверхъестественная сила могла бы помочь штурмующему проникнуть в подобные укрепления.

Между тем, повторяю, мы заготовили уже штурмовые лестницы и готовились справиться с Карсом в течение нескольких дней. Юго-восточная сторона Карса более доступна; здесь оборона только искусственная, естественных препятствий нет. Форт Хафиз-паша расположен на равнине; но допустив, что эта часть укреплений была бы взята, мы очутились бы тогда под страшным огнем с Карадага и Араба, которые, вместе с цитаделью, возвышаются над городом и юго-восточными укреплениями. Удержаться тут было бы трудно. У нас предположено было соорудить до семи батарей против шорахских укреплений: Техмас, Тип-тапеси и Лаз-тапеси; главным же образом сосредоточить огонь на северных укреплениях, против Мухлиса и особенно против Араба или «арабки», как его прозвали солдаты, и Карадага.

Большая часть батарей предполагалась на правой стороне Карс-чая. Из этого видно, что предполагалось штурмовать Араб и Карадаг; против всех западных укреплений и Мухлиса действовать только демонстративно, для отвлечения сил гарнизона, а южную и восточную стороны оставить совершенно свободными. Этим надеялись устроить туркам «золотой мост» как в Ардагане. Рассчитывали, что после занятия нами хотя одного сильного укрепления, гарнизон, побуждаемый страхом и волнениями карсских жителей, убежит по оставленному ему широкому пути к Саганлугу. Тут уж его доконала бы наша кавалерия, стоявшая на юго-западе, возле Аравартана.

В ночь со 2 на 3 июня решено было разом соорудить и вооружить все батареи, как с северной стороны, так и против Шорахских высот. Первая задача выпадала на войска генерала Девеля, а вторая — на эриванский отряд генерала Геймана. Вечером, в один час, войска обоих лагерей должны были двинуться с орудиями на назначенные места и построить в течение ночи батареи с таким расчетом, чтоб с рассветом по всей линии могла загораться канонада. В первоначальном плане произошло только следующее изменение: признано, что иметь только одну бригаду в Мацре, против Араба и Карадага, особенно ввиду штурма, было бы слишком недостаточно; поэтому вторая бригада 39-й дивизии была возвращена из Мелик-кева, а вместе с тем некому уже было сооружать и прикрывать батареи против Мухлиса, на левом берегу Карс-чая, отделенного от правого огромным оврагом и очень крутыми спусками. Поэтому предположение соорудить здесь несколько батарей было отменено, а прежде устроенные батареи, впереди лагеря генерала Ореуса, — сняты.

2 июня целый день в лагере замечалась лихорадочная деятельность. Войска готовились к усиленной ночной работе, снабжались пищей и шанцевым инструментом. Артиллерийские снаряды укладывались на арбы и вывозились на местность впереди лагеря; туда же направлялись и осадные орудия. Полевые батареи готовились поддержать, в случае нужды, своим огнем сооружение батарей. Часам к семи вечера все уже было на месте, в довольно просторной ложбине, версты полторы впереди лагеря. До Карса было до восьми верст: батареи предполагалось соорудить на расстоянии 1500—1700 сажен от укреплений; таким образом, ночью нужно было продвинуться вперед верст на пять. Желая быть свидетелем всей этой сложной работы, я сел на коня и выехал из лагеря. В ложбине, о которой я упомянул, арбы со снарядами стояли еще в беспорядочной куче: осадные орудия выстраивались по четыре; раздавались командные слова, суетились артиллерийские офицеры, каждый около своих пушек. Впереди своих четырех орудий, уже изготовленных к походу, сидел на коне, насупившись и закутавшись в бурку, мой добрый знакомец Р. Я подъехал, чтоб пожать ему руку и пожелать успеха.

— Приезжайте же завтра на мою батарею, — говорит он.

— Непременно приду...

— Что ж, по уговору, шампанское будет? — спрашивает другой артиллерист.

— Прежде-то подбейте орудия Арабки.

— Да уж это, как Бог свят!

Мы простились, и я еду дальше. Войска выстраиваются по числу батарей; назначенные для земляных работ части, кроме воинского вооружения, снабжены кирками, топорами, досками для платформ. У каждого солдата я замечаю несколько полотняных мешков. Один из этих мешков мне показывают. Полотно довольно тонкое: длина мешка около аршина, ширина наполовину меньше. Их набьют землей, составят из них стенки и пересыпят еще слоем земли, а сверху дерну положат, чтоб неприятелю не был заметен профиль батареи. Впереди этих рабочих команд стоят войска, которые будут прикрывать работы, выдвинувшись вперед. Если турки вздумают сделать вылазку, эти войска должны энергично отбросить их. Подавать сигналы, даже курить не велено; идти приказано в полнейшей тишине, чтоб турки не заметили. Команды и распоряжения будут передаваться словесно, через ординарцев и адъютантов.

Еще часа два до начала движения. Ожидать скучно. Впереди раздаются выстрелы с наших подготовительных батарей на Кабах-тале. Завтра часть этих орудий снимется, так как надобности в них уж не будет. Я поехал на Кабах-тапу. Турки стреляют лениво; когда мы молчим, и они бездействуют: мы начинаем палить, и они отвечают. Неприятельские снаряды падают или впереди батареи, или позади ее. На Арабке есть пушка, которая иногда возьмет да и выкинет такую штуку, что снаряд летит с версту и далее за наши батареи. У нас таких дальних орудий нет. Самое безопасное, сравнительно, место по бокам батареи, где обыкновенно и располагается прикрытие. Не дурно также и на самой батарее, позади бруствера. Как только сигнальщик закричит «Граната!» или «Опять пустил, ваше благородие!», обыкновенно раздается команда «садись», и прислуга орудий лениво, не торопясь, усаживается около бруствера. Сердито жужжа и сверля воздух, перелетает снаряд через головы, ударяется в землю и взрывается, подымая коричневый столб дыма и пыли. Опять раздается команда «К орудиям!», и наши спешат возвратить гостинец. «Первое пли!» или «Второе пли!» кричит офицер, проверив наводчика, и батарея вздрагивает от оглушительного выстрела 24-фунтовой пушки или шестидюймовой мортиры.

Поглазев на батарее, возвращаюсь назад. Густые, темные тучи с юга и запада заволакивают горизонт. «Как бы дождь не помешал», — думается мне. Подъезжаю к войскам и вижу уже около них генерала Девеля. Он лично принял команду и собирается провести в поле всю ночь. Только что он объехал батальоны и сказал короткую, но сильную речь. Генерал Девель отлично умеет говорить с солдатами. Узнав, наконец, что их ведут не на рекогносцировку, а на действительное дело, войска отвечали генералу воодушевленным «ура»; многие шапки полетели в воздух.

Генерал Девель приказывает выдвинуть цепь и сам командует, каким частям где расположиться. Сильный голос его раздается далеко, не хуже трубы. В это время стал накрапывать дождь и скоро сделался настоящей ливень.

— Надеть шинели, вольно! — командует генерал, а сам остается в одном сюртуке.

— Да вы бы хотя пальто надели, — говорю я.

— А вы бы не мокли, — отвечает он.

Мне и хочется вернуться в лагерь, но я решительно прогоняю эту малодушную мысль. Если все они мокнут, останусь на дожде и я. А дождь все льет и льет. Через час, когда уж близко было к ночи, земля сильно растворилась; ноги людей и лошадей сильно вязли и облипали клейкой грязью. Общее настроение несколько охладилось. К генералу Девелю подъехал начальник артиллерийской бригады.

— Трудно будет провести батареи, — говорит он.

Генерал Девель уж сам сознает эту трудность, особенно для осадных орудий. К тому же он только что удостоверился, что не всем офицерам, назначенным начальниками работ, были в точности известны места будущих батарей. Некоторые из них знали это только по карте, а ночью и в хорошо знакомой местности легко ошибиться. Главного руководителя, инженер-полковника Бульмеринга, невозможно было отыскать; за ним уж послано несколько ординарцев. «Пожалуй и к свету не доберемся», — ворчит старый генерал и приказывает начальнику дивизионного штаба ехать в лагерь и доложить обо всем корпусному командиру.

— Не говорите только об инженерах, это устроится! — добавляет вдогонку генерал Девель.

Сообщив, что пройдет еще добрый час, пока возникшее недоразумение разъяснится, и что в это время можно успеть напиться чаю и потеплее одеться, я тоже поскакал в лагерь. Получив уведомление генерала Девеля, командующий корпусом сам отправился к войскам. В то же время генералу Гейману послана была телеграмма с извещением, что вследствие дождя движение впереди Мацры будет затруднительно, и что генерал Девель высказывается в пользу отмены предположенных работ. Долго не было ответа из эриванского лагеря. Наконец, около полуночи пришла телеграмма генерала Геймана. Из нее было видно, что телеграф что-то напутал, так как генерал Гейман понял, что движение к Мацре отменено окончательно, не дожидаясь его мнения; поэтому, извещал генерал Гейман, он приказал своим войскам возвратиться в лагерь. Между тем отряд генерала Девеля был уж в пути, и некоторые части приступили даже к сооружению батарей. Корпусный командир находился при войсках. Очевидно, выходила путаница, предположенный план разрушался. Помощник начальника Корпусного штаба, полковник Немирович-Данченко, сам повез депешу к корпусному командиру.

В это время со стороны Карса ясно стали доноситься ружейные выстрелы. Один залп следовал за другим. «Мы открыты, турки проведали», — мелькнула у меня мысль. Я вскочил на коня и поскакал, стараясь догнать полковника Немировича-Данченко; но он уж успел проехать цепь, стоявшую впереди лагеря. Здесь меня остановили, так как я не знал пропуска; по счастью, караульный офицер узнал меня и велел дать дорогу. Окунувшись за лагерем в полнейшую тьму, я не мог ехать скоро; на каждом шагу лошадь спотыкалась о камни; я пустил ее наугад. Взобрались мы, наконец, на какой-то пригорок и до меня стал доноситься спереди какой-то глухой шум; точно волны моря колыхались в ночной темноте. Чем более подвигался я, тем шум становился яснее. Я различаю уже скрип осей и топанье лошадей. В темноте почти натыкаюсь на арбы, нагруженные снарядами. Но, странное дело, они идут не вперед, а назад, в лагерь.

— Вы сбились, батареи сзади вас, — говорю я конвойному солдату, которого едва могу различить.

— Приказано вернуться, — отвечает тот, и какая-то сердитая нотка звучит в его голосе. — Эй, ты, шалтай-болтай, поворачивайся! — кричит он на аробщика.

Полковник Немирович-Данченко не отыскал корпусного командира и передал полученную из южного отряда телеграмму генералу Девелю. Узнав, что войска генерала Геймана возвращены в лагерь, генерал Девель, не медля ни минуты, сделал распоряжение об отступлении и своих войск. Ординарцы поскакали во все стороны передать это приказание. Ночное отступление с осадными орудиями — дело трудное. В темноте трудно было всех отыскать. Части были разбросаны на пространстве пяти-шести верст по местности волнистой, ночь непроглядная. Начатые работы нужно было уничтожить; общее отступление следовало тщательно прикрыть, чтобы турки не сделали вылазки. По счастью, перестрелка замолкла; наши охотники наткнулись было на турецкую цепь; всполошенный неприятель открыл огонь, но наши не отвечали.

Здесь кстати сказать, что когда вызвали охотников, для чего опрашивали каждую роту, то вперед вышли все ряды; в неохотниках никого не осталось и пришлось сформировать охотничью команду по жребию или по назначению. Таков дух наших войск!

Только к рассвету усталые и разочарованные войска вернулись в лагерь. Отступление совершено благополучно, без всяких потерь, хотя многим, особенно штабным офицерам, развозившим приказания, пришлось порядочно поблуждать в темноте. Все были недовольны этой первой неудачей — проклинали дождь, винили военно-походный телеграф. На другой или третий день после этой ночи получены были тревожные известия из Баязета; от генерала Тергукасова совсем не было известий. 3 июня турки сделали неожиданное нападение на аравартанский лагерь в надежде, что большая часть войск его оставила и ушла за Саганлуг. Карский гарнизон, как видно, уж знал, что необходимость заставит нас сделать эту экспедицию.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Саганлугская экспедиция

I

В среду, 8 июня, мне сказали, что командующий корпусом уезжает в лагерь генерала Геймана с тем, чтоб на другой День предпринять движение на Саганлуг и, быть может, даже на Эрзерум, если обстоятельства поблагоприятствуют. Не зная в точности побудительных причин этого движения, нетрудно было, однако, догадаться, что оно направлено против Мухтара-паши с целью или разбить его, или заставить отойти подальше от Карса на время решительных действий у этой крепости.

— Приводите к нам Мухтарку, — говорили одни, обращаясь к отъезжавшим.

— Лишь бы не уехал! Турки не такие дураки, чтоб принять сражение. Мухтар-паша отойдет к Эрзеруму, и мы только напрасно прогуляемся. Поверьте, ничего не выйдет.

В таком роде, большей частью, отвечали отъезжавшие.

— А в таком случае мы возьмем Эрзерум, — прибавляли другие, — и тогда Карс сам собой падет.

— Ну, батюшка, до Эрзерума далеко! А вот мы без вас Карс возьмем, так это верно, — утешались остававшиеся.

— Ради Бога, не берите до нашего возвращения.

Такие разговоры слышались всюду, и я привожу их нарочно, чтоб охарактеризовать общее настроение здешних войск и взгляд большинства на турок. Упоенные несказанно легким успехом при Ардагане, войска ни во что уже ставили борьбу с турками и только удивлялись, почему медлят и не ведут их на штурм Карса или отчего церемонятся с Мухтаром-пашой, безнаказанно разгуливающим по Саганлугу.

Прошло уже более месяца со времени взятия Ардагана, а главные силы действующего корпуса стояли или кружились с тех пор в виду укреплений Карса. Такое замедление приписывалось самым сторонним причинам, не имеющим ничего общего с стратегией и тактикой. Многие были уверены, что Карс мог быть давно в нашей власти, а войска Мухтара-паши разбежались бы, если б мы захотели занять Эрзерум.

Прислушиваясь к подобным толкам и мнениям, я не знал что делать: ехать ли с генерал-адъютантом Лорис-Меликовым на Саганлуг или оставаться под Карсом? Желательно было присутствовать при взятии Карса, не хотелось упустить и разбития наголову Мухтара-паши, не говоря уже об интересном переходе через Саганлугский хребет.

В это время в лагере при деревне Мацра находились четыре корреспондента: от «Санкт-Петербургских Ведомостей» — Н.А.Потехин, от «Нового Времени» — Н.В.Симборский, от «Тифлисского Вестника» — Н.Я.Николадзе и я — от газеты «Голос». Мы решили разделиться на две партии: г-да Потехин и Симборский оставались под Карсом, а г-н Николадзе и я предпочли отправиться на охоту за Мухтаром-пашой. Таким образом, думали мы, русское общество будет иметь своевременно и от очевидцев описание главнейших фаз войны в Малой Азии. Уже корпусный обоз был готов к отправлению, и мы собирались сесть на лошадей, как в лагерь прибыл корреспондент газеты «Le Temps», г-н де Кутули. Познакомившись с нами, он также решил присоединиться к отряду генерал-адъютанта Лорис-Меликова.

Часов в пять дня мы тронулись в путь, сопровождаемые пожеланиями успеха и дружескими пожатиями рук. Еще раз совершали мы хорошо знакомый путь кругом западной стороны карсских укреплений. С Чалгаурских высот очень хорошо видно было действие наших осадных батарей, сооруженных против Карадага, Араб-Табии и отчасти Мухлиса. Мы любовались, как ловко некоторые снаряды взрывались на валах и исходящих углах неприятельских бастионов. Особенно доставалось Арабу, который в этот день был довольно сдержан, и только изредка белый клубок дыма показывал, что орудия этого грозного укрепления могут еще потягаться с нашими мортирами и двадцатичетырехфунтовками, незаметно лежавшими за чернеющими издали брустверами батарей.

Лагерь генерала Геймана, находившийся с юго-западной стороны Карса, у деревни Аравартана, представлял вид бивуака, когда мы подъехали к нему, часов в восемь вечера. Палатки и все тяжести были отправлены в Мацру. Отряд двигался налегке, имея только продовольственный запас на 18 дней и подвижной лазарет. Тем не менее, обоз состоял из нескольких сот повозок, фургонов и арб. Нас встретили очень радушно. От солдата до генерала — все радовались предстоящему походу. Некоторые части гренадерской дивизии, как, например, Мингрельский полк, не были еще в деле и надеялись наверстать свое при встрече с Мухтаром-пашой. Здешние войска недовольны не тогда, когда им часто приходится идти на неприятеля, но тогда, когда их оставляют в резерве или при обозе.

Нас засыпали рассказами о деле 3 июля, в котором главнейшая часть досталась на долю Грузинского полка и особенно кавалерии князя Чавчавадзе. Говорят, будто турки получили сведение, что наши войска выступили из Аравартана, и в лагере остался только обоз с небольшим прикрытием. Обманутые этим известием, турки решились сделать вылазку, чтоб завладеть лагерем. Около трех часов пополудни часть карсского гарнизона, в составе восьми батальонов пехоты и нескольких батарей, спустилась с Шорахских высот и скрытно подошла к возвышенностям, окружавшим лагерь при Аравартане. Этому движению благоприятствовало отсутствие нашего пикета, по недоразумению не поставленному в тот день к стороне Карса. В лагере предавались обычным занятиям, когда неожиданно послышались выстрелы и между палатками зажужжали турецкие гранаты и пули. Ближе всех к неприятелю находился гренадерский Грузинский полк. Не теряя времени, два батальона грузинцев быстро собрались и двинулись на высоты, занимаемые неприятелем. Стоявшие в лагере на позициях батареи, в свою очередь, не замедлили открыть огонь. Четвертая легкая батарея подполковника Калакуцкого, снаряды которой с места расположения ее, не могли достигать неприятеля, быстро выдвинулась вперед и меткими выстрелами стала поражать турецкую полевую артиллерию. Заметив наступление только двух батальонов, турки встретили их сильным ружейным огнем и, вопреки обыкновению, не подавались назад. Тогда грузинцы ударили в штыки и смело ворвались в неприятельские ряды, принудив отступить ближайшие батальоны и отодвинуть стрелявшие по лагерю батареи. В это время в подкрепление грузинцам стали выходить другие части гренадерской дивизии, а на левом фланге турецких войск показалась наша кавалерия. Говорят, генерал Гейман нарочно медлил с отбитием турок, желая их «заманить» подальше от крепостных верхов и дать возможность нашей кавалерии обойти их с тыла или фланга.

— Я отучу их делать вылазки! — будто бы сказал генерал Гейман, выразив даже неудовольствие, что грузинцы и четвертая батарея чересчур горячо и не ожидая приказания бросились на неприятеля.

Не ручаясь за достоверность, привожу этот рассказ, как образчик тех разговоров, которые приходится слышать после каждого удачного дела. Во всяком случае, трудно обвинять части, не замедлившие броситься на неприятеля при неожиданном нападении его на лагерь; если это нападение было предвидено, следовало предупредить начальников частей и сделать соответствующие распоряжения: выжидание приказаний очень часто губит судьбу не только сражений, но и целых кампаний. Как бы то ни было, кавалерия совершенно своевременно появилась на левом фланге турок. Кавалерийская дивизия князя Чавчавадзе расположена была в нескольких верстах от аравартанского лагеря. Узнав о вылазке части карсского гарнизона, князь Чавчавадзе двинулся с Нижегородским и Северским драгунскими полками и несколькими сотнями казаков. Северские драгуны были значительно впереди и потому первые могли появиться в виду неприятеля. В это время турки начали уже отступать, поняв ловушку, в которую попались. Впереди их строя рассыпана была густая цепь из двух батальонов; за ними отходили назад в совершенном порядке сомкнутые части остальной пехоты. Все отступление прикрывалось жарким огнем полевых батарей и выстрелами крепостных орудий с трех бастионов, расположенных на Шорахских высотах. Всего палило, по крайней мере, пятьдесят орудий. Невзирая на этот страшный огонь, храбрые северцы не задумались атаковать неприятеля. Неровная, волнообразная местность не особенно благоприятна для действия кавалерии. Сверх того, почва у Карса, как и везде в этой части Малой Азии, щедро усеяна камнями, иногда незаметно скрытыми в густой траве. При непривычке или слабости ног лошади самому ловкому кавалеристу во время быстрой скачки легко свалиться вместе с конем. Мне самому однажды случилось свалиться, что называется, со всех четырех ног; не раз случалось видеть, как подобным же образом слетали на землю даже такие природные всадники, как казаки. И вот, несмотря на неровность местности, под градом гранат, осыпаемые батальным огнем пехоты и выстрелами засевших за камнями стрелков, северцы неудержимо ринулись на неприятельский фланг и передовую цепь турок. Очевидцы, любовавшиеся этой атакой, передавали мне, что это молодецкое дело было совершено в таком порядке, какой не всегда можно встретить даже на маневрах и парадах. Два турецких батальона, находившиеся в цепи, были отхвачены и буквально изрублены драгунами. Остальные вместе с полевыми батареями быстро отступили под покров ближайшего орудийного выстрела с шорахских укреплений. Драгуны потеряли шесть убитыми и 27 ранеными нижних чинов. Легко ранены два офицера. Около шестидесяти лошадей выбыло из строя, в том числе несколько офицерских. Замечательно, что всякий раз, как падала лошадь под офицером, солдаты быстро спешивались и предлагали своих коней, оставаясь на месте боя с ружьем в руках. Только одного офицера, под которым убита была лошадь, подхватил на свое седло другой офицер, прежде, нежели успели это сделать солдаты. Это характеризует отношение солдат к тем офицерам, которых они любят и уважают, которые всегда впереди....

Скоро турки скрылись за крепостными верками, усеяв поле битвы телами своих менее счастливых товарищей. Наша потеря сравнительно была невелика: кроме приведенной убыли в Северском драгунском полку, выбыло из строя грузинских батальонов около ста человек. Вообще, дело 3 июня может считаться одним из славнейших подвигов русской кавалерии. Оно опровергает нередко высказываемое мнение, что в настоящее время кавалерийская служба мыслима только на аванпостах, да разве при преследовании бегущего неприятеля. Удалые северцы доказали, что лихая кавалерия может нанести решительный удар неприятелю, вовсе не расстроенному боем и правильно отступающему, и притом, под жарким ружейным и орудийным огнем.

Передавая в кратких словах это удачное дело, не могу умолчать о факте, которому трудно было бы поверить, если б он не подтверждался самым очевидным образом. Между оставшимися на полбитвы неприятельскими телами оказалось несколько женщин. Одна из них была очень молода и красива, что не помешало, а быть может, и подвинуло карапапахов самым возмутительным образом обойтись с телом несчастной. Присутствие женщин в рядах защитников Карса объяснялось фанатическим настроением населения этого города и тем еще обстоятельством, что прекрасный пол вообще играет важную роль в делах и судьбах Карса. Говорят, все базарные волнения много зависят от настроения тамошних женщин. Прекрасный пол в Карсе, будто бы, не раз требовал, чтоб гарнизон вышел из крепости и сразился с русскими войсками в поле, не подвергая дома и жителей всем тягостям осады, все ужасы которой хорошо сохраняются в памяти карсского населения со времени 1855 г. Все это идет вразрез с общепринятым понятием о положении женщины на Востоке.

9 июня нас подняли очень рано. Войска, с музыкой и песнями, были уже в дороге; на месте оставался только арьергард в ожидании, пока вытянутся обоз и парки. В Корпусном штабе снимались палатки и быстро укладывались, в то время, как мы спешно глотали горячий чай, приятно согревавший нас после холодной ночи. Стаканы, с блюдечками и без блюдечек, переходили из рук в руки. Мы напоминали тех гостинодворских приказчиков, которые, урвавшись на минуту из лавки, «балуются чайком» на морозе, глазея на прохожих. Казенные фургоны, беловерхие кибитки духоборцев, нанятые под перевоз тяжестей, и скрипучие, запряженные буйволами или волами двухколесные арбы медленно ползли перед нами, спускаясь к речке и вытягиваясь на соседнюю возвышенность. Последняя повозка исчезла, наконец, за горой, пропал из глаз и обоз Корпусного штаба, а мы все еще оставались на месте. Генерал-адъютант Лорис-Меликов сидел на складном стуле, который всегда везется за ним в конвое. Возле командующего корпусом находился начальник его штаба, г-н Духовской, и еще кто-то из генералов. Далее группами стояли или лежали на бурках различные штабные офицеры. Казаки держали наготове оседланных лошадей. В противоположность чинности и степенности начальства, в кружках штабной молодежи шел веселый разговор, прерываемый усердным смехом. Вдруг все засуетилось. Раздался крик: «Лошадь!» Когда слышится крик «Лошадь!» это значит, командующий корпусом приказал подать себе коня; это значит, что кто-нибудь из штабных офицеров непременно крикнет: «Порожненко, лошадь!», а другой и даже третий еще громче подхватят: «Эй, Порожненко, лошадь генералу!», хотя Порожненко, бравый драгун, приставленный в качестве ординарца смотреть за лошадью генерал-адъютанта Лорис- Меликова, первый услышал приказание и давно уже пробирается к генералу с красивым гнедым конем в поводу. Вторая забота каждого усердного штабного офицера после того, как раздался, подхвачен и передан крик «Лошадь!» — поскорее сесть на своего коня и из первых присоединиться к свите командующего корпусом. Поэтому за сигнальным возгласом насчет генеральской лошади раздаются крики, требующие других, менее сановитых лошадей. Зовутся всевозможные Фоменки, Барсуки, Свистуновы, Баскаковы. Каждый офицер имеет в конвое своего казака, которого обязанность подать и взять вовремя лошадь, поддержать стремя, когда офицер садится, или следовать за ним, когда он отделяется от штаба для исполнения какого-нибудь поручения или передачи приказания. Иной и видит хорошо, где его лошадь, а все-таки кричит: «Эй, Фоменко, или Свистунов, лошадь!» Поползновение к властолюбию сильно развито в человеке; еще заразительнее оно в армии. Кругом воля одного лица ворочает тысячами, сотнями, ну хоть десятками людей; у кого нет под командой тысяч, сотен, даже десятка людей, тот довольствуется возможностью покомандовать хотя одним казаком или денщиком.

Перейдя вброд речку, мы обгоняли поднимавшиеся в гору войска. При нашем приближении батальоны останавливались, вытягивались в стройные ряды, и раздавалась команда «на плечо». Генерал-адъютант Лорис-Меликов сворачивает лошадь к фронту и, нестройной толпой следуя за ним, мы слышим, как приветствует он солдат, предлагая иногда вопросы относительно пищи или здоровья. «Здравия желаем, слава Богу, ваше высокопревосходительство!» — прокатывается по рядам молодецкий отклик гренадер. Показаласькавалерия. Эго был Северский драгунский полк, так славно отличившийся в деле 3 июня. Командующий корпусом особенно благодарил северцев. Я подъехал познакомиться с командиром полка и офицерами, желая поздравить их с победой. У многих офицеров перевязи и портупеи были забрызганы кровью. Рубились на славу! Страшно было подумать, что то были следы человеческой крови...

— Противно смотреть на себя, точно мясники, — заметил мне один офицер, и прибавил, как бы в оправдание: — В пылу битвы перестаешь быть человеком.

Славные, храбрые люди! Они забывают, что каждый из них рисковал жизнью, они думают о том, что на долю их выпало лишать жизни других. Ужасное дело война!

Заиграла музыка, точно желая разогнать тяжелые мысли. Как бы ни устали люди, как бы ни жарило солнце и ни душила пыль, но при стройных звуках военного марша или удалой солдатской песни приободряются войска, просветляются загорелые лица и забываются все тягости похода. Даже лошади горячатся и идут веселее, гармонические сочетания звуков освежительно действуют и на их природу. Впереди трубачей, на серой лошади, ехал увесистый, плотный немец-капельмейстер, усердно выводя какие-то вариации и помахивая в такт трубой. Полковой командир указал мне на него, как на принимавшего также участие в деле 3 июня. Бравый пруссак вспомнил недавние победы своих соотечественников и не захотел остаться безучастным зрителем в лихой атаке северцев. Поравнявшись с ним, я высказал ему на этот счет несколько любезностей.

— Я исполнил только свой долг, — гордо ответил капельмейстер. — Я теперь на русской службе, а турки такие негодяи и звери!

Храбрый капельмейстер представлен, как я слышал, к награде. Здесь кстати привести следующий еще эпизод из дела 1 июля. Один турецкий офицер, как говорят, инженер, бывавший в Александрополе на смотрах наших войск и несколько знакомый с русским языком, был ссажен нашей пулей с лошади в то время, когда грузинцы потеснили турецкую цепь. Желая избавиться от плена, этот офицер стал уходить, бросая назад деньги, часы и другие ценные вещи и приговаривая, что все это он дарит нашим солдатам, лишь бы они его пощадили. Он рассчитывал, очевидно, что солдатики кинутся подхватывать и делить добычу и таким образом ему удастся улизнуть. Расчет оказался, однако, ошибочным. Распаленные неровным боем гренадеры уложили турецкого офицера на месте и только на возвратном пути занялись его вещами.

Наш отряд состоял из всей кавказской гренадерской дивизии (лейб-Эриванский Его Величества полк, Грузинский, Тифлисский и Мингрельский), одного саперного батальона, сводной кавалерийской дивизии князя Чавчавадзе, в состав которой входили два драгунских полка, несколько казачьих и дагестанских полков и принадлежащей к этим дивизиям артиллерии. С этими силами нам предстояло идти на Саганлугский хребет и, при случае, встретиться с войсками Мухтара-паши.

В прошлую войну Саганлугский хребет и ведущая через него главная дорога из Карса в Эрзерум не представляли других препятствий, кроме физических. Главным образом приходилось бороться тогда с трудностями подъема на довольно высокий хребет по дурным, мало разработанным дорогам, а также с холодом, господствующим на этих горах даже среди лета. Известно, что тогдашняя стоянка наших войск на Саганлугском перевале названа была сметливым русским солдатом «холодным лагерем». В настоящее время, по имеющимся сведениям, Саганлугский хребет, кроме физических, представляет еще искусственные препятствия. Мухтар-паша, или Мухтарка, как его часто называют, имеет где-то на склоне Саганлуга укрепленный лагерь, откуда он с удобством может приходить на помощь карсскому гарнизону или препятствовать нашим операциям, если б они имели целью занятие Эрзерума.

В точности неизвестно, какой целью руководствовался Мухтар-паша, оставляя Карс, но в поступке этом нельзя не видеть некоторой опытности в военном деле. Мухтар-паша, очевидно, не захотел повторить ошибку, сделанную турками в 1855 г., когда почти вся анатолийская армия заперлась в Карсе, благодаря чему взятие этой крепости сделалось равносильным завоеванию почти всей Малой Азии или, по крайней мере, всей восточной ее половины. В нынешнюю войну, несмотря на ардаганский погром, турецкий главнокомандующий не потерял головы. При приближении наших войск к Карсу Мухтар-паша немедленно выступил оттуда с восемью батальонами пехоты и большей частью кавалерии, оставив в Карсе достаточно сильный гарнизон для защиты первоклассных укреплений, окружающих этот город. Взятие Карса не составляет, поэтому, альфы и омеги нынешней кампании; но, вместе с тем, нельзя и не считаться с такой важной крепостью в случае движения на Эрзерум против Мухтара-паши. Во всяком случае, Мухтар-паша поставил нас в такое положение: осаждая Карс, мы ежеминутно должны оглядываться на Саганлуг, не предпринимает ли неприятель какой-нибудь диверсии на помощь осажденному гарнизону или на один из наших побочных отрядов. Двигаясь же против корпуса Мухтара-паши, мы не можем оставить без наблюдения Карс, гарнизон которого простирается, по имеющимся сведениям, от 15 до 20 тыс. человек. Все это показывает, что Мухтар-паша далеко не дюжинный полководец...

III

Ночь с 9 на 10 июня мы провели на бивуаке за Бегли- Ахметом, расположившись по обоим берегам Карс-чая. Утром отряд возобновил движение, но подвигался медленно благодаря обозу, который направлен был сначала по болотистой дороге, так что каждую повозку приходилось вытаскивать на людях. Потребовалось личное вмешательство командующего корпусом, чтоб исправить оплошность чинов Генерального штаба: кое-где был положен фашинник, а в одном месте саперы живо устроили настилку в виде моста. Поджидая обоз, Корпусный штаб сделал привал. Под палящими лучами солнца мы пролежали на земли часа четыре. Внимание наше занял молодой, красивый турок, явившийся за охранным листом к корпусному командиру и изъявивший желание не покидать наших войск. Турок этот — сын богатого помещика, имение которого расположено было невдалеке от места движения отряда. Действительная ли симпатия к русским руководила молодым турком или просто желание предохранить свое имение от разорения, которое в турецких понятиях тесно связано с движением войск по неприятельской стране, но дело в том, что с того дня этот красивый молодой человек не покидал отряда и почти всегда следовал вместе со штабом. На вопросы, которыми мы его засыпали, он отвечал, между прочим, что его хотят женить в Эрзеруме, но в Эрзеруме женщины некрасивы.

— А в Карсе?

— О! В Карсе чудо какие!

— Так подождите, — заявил кто-то, — мы возьмем Карс и женим вас.

Турчонок закачал в знак согласия головой и улыбнулся, продолжая уписывать холодную баранину, которой мы угощались и которая, кстати сказать, страшно надоела.

На этом же привале мы увидали князя Чавчавадзе, начальника кавалерии отряда, и генерал-майора Лорис- Меликова, которого все здесь называют «маленьким Лори- сом», в отличие от корпусного командира. «Маленький Ло- рис» также командует какой-то частью в кавалерии. В этот день кавалерия сделала ложное движение вправо, чтоб скрыть истинное направление отряда. Из Бегли-Ахмета можно было идти по главной эрзерумской дороге, но командующий корпусом предпочел направиться южнее, на Сара-камыш. Этим путем мы более сближались с эриванским отрядом генерала Тергукасова. Наши разъезды нигде не встретили турок. Саганлугские проходы были, по-видимому, свободны, и ничто не препятствовало нашему движению. Эти вести приводили некоторых в отчаяние. «Очевидно, — говорили, — Мухтарка ушел; нам не поймать его».

Подходя к Саракамышу, мы имели удовольствие увидать горные вершины, щедро покрытые сосновым лесом. Местность приняла очень живописный вид. Со степного пригорка, на котором мы находились, расстилалась обширная равнина, изобилующая ручьями и густой, темно-зеленой травой. Налево виднелся голый, скалистый пик, возвышавшийся в виде пирамиды между зеленеющих гор. Все расселины этого пика были покрыты снегом, ярко освещенным склонявшимся к западу солнцем. Прямо перед нами протянулись предгорья Саганлугского хребта, обещавшие нам прекрасный бивуак среди соснового леса.

Уж почти стемнело, когда отставший несколько от отряда г-н де Кутули (корреспондент «Le Temps») и я въезжали в место расположения отряда. Войска стали бивуаком в лесу, и огромные костры быстро запылали, застилая дымом всю окрестность. Солдатики рады были добраться до леса. Кругом слышался стук топора, и смолистая сосна весело трещала на огне. Вот один из эриванцев чуть не целую сосну тащит на плече. Тяжело, но на лице написана радость: точно человек добился давно желанного и теперь ему уж ничего не нужно.

— Эй, земляк, надорвешься!

— Ничего, ваше благородие, штука редкая! — и, продолжая волочить по земле шуршащий иглами обрубок сосны, солдат радостно улыбается, почти бегом приближаясь к своей роте. А оттуда ему вторит веселое гоготание и слышится упрек ротного резонера.

— Что маленькую-то выбрал, не по росту!

Несший сосну солдат был небольшого роста.

— Ишь, ведь турецкого лесу жаль! — подсаливает кто- то. И снова взрыв общего хохота.

Из темноты и серого дыма вырастает вдруг перед костром солдатик другого полка.

— Дайте, братцы, огоньку грузинцам.

—Нешто своего нет?

Не отвечая, солдатик выхватил головешку и пропал так же быстро, как явился.

— Вишь, прыткий какой!..

— Держи!..

И опять гоготание и веселость не сходит с запыленных и усталых лиц.

Действительно, давно мы не видели дерева и забыли, что такое хороший костер в прохладную ночь. Под Карсом, на склоне одного из холмов, окружающих его укрепления, с югозападной стороны каким-то чудом уцелело одно дерево. Несколько раз проходили мы мимо, и всякий раз я удивлялся, что оно не пало жертвой топора, а остается нетронутым среди голой степи, где каждая щепка составляет своего рода драгоценность. Здесь же, на Саганлуге, среди леса расходилась широкая русская натура: топор шибко застучал, и высокое пламя бесчисленных костров засветилось на всем пространстве расположения отряда. Солдаты раздевались и грелись возле огня, как в бане. Вот сквозь ярко освещенную зелень мелкой сосны видно, как один снял рубаху и вытряхивает ее над пламенем; другой выгнулся в дугу и, вертясь как вьюн, чуть не подсмаливает себе голую спину. Загорелые, разогретые огнем лица кажутся медно-красными. Забывшись, можно подумать, что вы очутились среди диких людей, справляющих какое-нибудь священнодействие вокруг огня.

И в штабе было весело среди пылающих в сосновом лесу костров, и мы долго не хотели отходить от огня, с наслаждением вдыхая здоровый, смолистый воздух. Слабогрудые жаловались, впрочем, что им нечем дышать. Действительно, мы находились уж на высоте семи тысяч футов.

IV

На другой день, 11 июня, мы сделали переход от Саракамыша к Мелидюзу, поднявшись на перевале на высоту в 8000 футов и спустившись опять на тысячу футов ниже. Движение было медленное. Приходилось или подыматься на высокие горы, или спускаться с крутых скатов по невыразимо дурной дороге, на каждом шагу перерезанной громадными выбоинами и усеянной камнями. Саперы целый день работали, срезывая косогоры, засыпая ямы и устраивая гати на топких местах, которыми изобилует каждое дно оврага, благодаря многочисленным источникам, просачивающимся с горных вершин, покрытых еще во многих местах снегом. Однако, несмотря на все старания саперов, орудия при каждом спуске приходилось тормозить на оба колеса и, вдобавок, придерживать на ремнях, прицепленных сзади; наоборот, на подъемах припрягались лошади и часто надобилась еще помощь людей, если крутизна была слишком велика. То же самое происходило и с обозом.

Состояние дорог может служить прекрасным мерилом образованности страны. Турецкие дороги наглядно доказывают, что такое Турция. Если здесь и встречаются прочные мосты, в виде каменных арок перекинутые через реки, то это лишь памятники древней цивилизации края в эпоху процветания персов или господства римлян. Такими же памятниками служат развалины замков, часто попадающиеся в этой части Армении. Они являются свидетелями царившей здесь когда-то феодальной системы. Турецкое владычество все это разрушило и нивелировало, ничего не дав взамен, кроме произвола, бесправия и полуживого прозябания, без всяких надежд на лучшее будущее. Во многих местах мы видели следы бывших поселений и печальные остатки разрушенных армянских церквей.

Одна из подобных развалин сильно дымилась, когда мы, в расстоянии версты, проезжали мимо. Г-н Николадзе, г-н де Кутули и я поскакали узнать, что бы это значило, и вместе осмотреть развалины. Опередив своих спутников, я объехал четырехугольное, без крыши, здание и наткнулся на какого-то турку в синем военного покроя пальто. Я уж собирался вынуть револьвер, когда из глубины подвального этажа вышел наш драгун.

— Что вы тут делаете?

— Котелок разогреваем.

— А что это за турок?

— Кто его знает! Говорят, домой пробирается!..

— Что ж вы его не представите?

Драгун как-то отчаянно махнул рукой и скрылся в подземелье. Пока мы разговаривали, турок исчез в лесу. На миг У меня мелькнула мысль догнать и остановить его, но я вспомнил, что в качестве частного лица и зрителя мне не следует впутываться в военные дела, особенно в присутствии разъезда, который, вероятно, имеет свои инструкции. В это время подъехали мои спутники, и мы вместе через дыру в стене вошли в нижний этаж бывшей церкви. Над нами были полуразрушенные своды, некогда поддерживавшие верхний этаж, в котором помещалась, вероятно, церковь и который в настоящее время представляет разваливающиеся обломки стен. Повсюду виднелись следы пребывания лошадей; у одной из стен оказался род камина, где два драгуна что-то такое варили или жарили. Можно было заключить, что бывший храм служит в обыкновенное время притоном для пастухов или для шаек разбойников, которые безнаказанно, как известно, рыскают в Малой Азии. Тщетно поискав какой- нибудь надписи и не найдя ничего достойного внимания, мы покинули развалины и медленно присоединились к отряду. Кстати сказать, еще раньше нам указали на дороге продолговатый, отесанный камень, под которым, по словам окольных армян, похоронено тело одного нашего офицера, убитого во время войны с Турцией в 1828 г., когда Паскевич, идя на Эрзерум, разгромил турок близ того места, где мы теперь проходили. Фамилии этого офицера никто не мог назвать.

День склонялся уже к вечеру, когда мы прибыли на место, называемое «урочище Мелидюз». Это было довольно обширное плато, представляющее все условия для того, что на военном языке именуется хорошей позицией. Влево от нас виднелись только что пройденные лесистые вершины Саганлуга; впереди же — крутой, почти обрывистый спуск, открывавший, в виде расширяющегося, окаймленного сосновыми рощами ущелья, обширную, волнообразную местность, которая, протянувшись причудливыми холмами и террасами, оканчивалась на дальнем горизонте высокой цепью гор. В северной части этого горного кряжа мы увидали нашего знакомца: тот самый пирамидальный пик, который привлекал наши взоры накануне у Саракамыша. Мы обошли этот пик слева и глядели на него теперь с другой стороны.

В то время, как многие любовались живописной картиной, расстилавшейся у подножия мелидюзского плато, между высшими лицами штаба замечалось особое оживление. Бинокли переходили из рук в руки; командующий корпусом слез с коня и отошел в сторону с генералом Гейманом и начальником штаба. Кавалерия, шедшая впереди, остановилась у противоположной окраины плато, а оставшиеся позади батальоны, один за другим, подходили с музыкой и песнями. Почему остановились, разве здесь будет лагерь?

— Турки видны! — раздался вдруг неожиданный ответ.

— Где, где?

— А вот, смотрите, дым направо, внизу — это их лагерь, а вот еще другой лагерь на горе; прямо против нас, это, опять-таки, турки.

Дым, поднимавшийся справа, верстах в пятнадцати, был явственно заметен даже без бинокля: другой же лагерь я никак не мог найти, так как, по рассказам, он был расположен на одной из террас самых отдаленных гор, в расщелинах которых было еще много снега; этот снег при настроенном на воинственный лад воображении легко было принять за палатки.

— Ну что, видите? Вот правее этой седлины, прямо вниз и немножко влево... Да вы не туда смотрите! Станьте сюда... Видите теперь?

— Вижу, вижу, — отвечал я, хотя, в сущности, ничего не видел.

— Так вот это и есть лагерь Мухтарки...

— А не Тергукасов ли это?

— Нет. Тергукасов дальше, за горами.

— А направо, где дымит, что у них такое?

— Это укрепленный лагерь при Зевине. Там только несколько батальонов под начальством какого-то Измаила-паши или Беги-паши.

— Должно быть, Беги, потому что, как придется бежать, так такого пашу впереди хорошо иметь.

— Ну, господа, сегодня без палаток будем.

— Это почему?

— Обоз далеко... Мы, вероятно, не будем ждать и ночью подойдем, чтоб с рассветом атаковать.

— Как бы только они не заметили нас и не ушли... Вы не поверите, лучше кавалерии бегут! После Ардагана остатки турецкой пехоты на другой день уж за 70 верст были...

— А тут еще Беги-паша есть! Нарочно, должно быть, выбрали...

В то время, как между нами, простыми смертными, происходил этот разговор, оживленный ожиданиями чего-то нового, неизведанного, начальствующие лица кончили свое совещание и во все стороны поскакали офицеры Генерального штаба и ординарцы. Войскам передавались приказания насчет бивуака. Решено было спуститься вниз и расположиться, не доходя селения Меджингерта. Велено было зажечь как можно более костров и пустить заревой выстрел. Мне показались странными эти распоряжения. Кругом меня рассчитывали на неожиданное появление перед турками, опасались, как бы они не ушли, а тут костры, заревой выстрел... Точно хотели предуведомить беспечных турок о нашем приходе. Все это как-то не клеилось в моих мыслях.

Когда Корпусный штаб снова тронулся в путь, я, воспользовавшись удобным случаем, подъехал к генерал- адъютанту Лорис-Меликову и поздравил его с открытием неприятеля. К удивлению моему, на лице командующего корпусом не было и признака той радости, которая замечалась в его окружающих. Напротив, он смотрел сосредоточенно, почти печально. Из немногих, но веских слов, сказанных мне генерал-адъютантом Лорис-Меликовым, я понял наше положение. Никогда не забуду двух фраз, слышанных мной от него в этот вечер. Одна из этих фраз говорила: «Быть может, всем назло, придется здесь лечь», другая состояла в следующем: «Эх, было хорошо, да дымом заволокло!» Объяснением первой служил зевинский бой, вторая объяснится только историей нынешней воины.

У меня раскрылись глаза на истинное положение дел. Почти беспрепятственное занятие Карсского пашалыка и необыкновенно удачное и быстрое взятие такой сильной крепости, как Ардаган, поселили здесь слишком легкий, пренебрежительней взгляд на турецкие силы. Подступя в начале мая к Карсу, большинство уверено было, что эта крепость так же легко может нам достаться, как и Ардаган. Быть может, уверенность эта и имела основание. Турецкий гарнизон в Карсе, как говорили, был в паническом страхе под влиянием ардаганского погрома; Мухтар-паша, казалось, бросил его на произвол судьбы; население, не ждавшее ниоткуда помощи, громко, будто бы, протестовало против осады, требуя, чтобы гарнизон или вышел в открытое поле сражаться с нами, или же сдал нам город. Рассказывали, будто начальник турецких войск в Карсе со дня на день обманывал жителей, что Мухтар-паша не сегодня-завтра придет из-за Саганлуга и прогонит русских: только этими, будто бы, уверениями успокаивалось карсское население. Но, как бы то ни было, были или не были справедливы подобные надежды на возможность легкого взятия Карса, явились обстоятельства, заставившие нас промедлить не менее месяца у его стен. Этой проволочкой как нельзя лучше воспользовались турки. Успехи, приобретенные ими на черноморской береговой линии, известны. В свою очередь Мухтар-паша не терял времени. Он быстро занялся формированием сильной армии частью из местного населения, частью из подвезенных ему подкреплений, как говорят, через Трапезунд. Кроме Эрзерума, Мухтар-паша избрал опорным пунктом для своей армии сильно укрепленную позицию при Зевине. Устроившись, он главными своими силами опрокинулся на небольшой отряд Тергукасова, чересчур выдвинувшийся вперед, в то время, как 13-тысячный корпус турок со стороны озера Вана неожиданно подошел к Баязету, занял этот город и осадил баязетскую цитадель, в которой заперся один наш батальон, стоявший здесь гарнизоном. Уже две недели, как батальон этот геройски защищался от окружавшего его неприятеля. Генерал Тергукасов не только не мог идти на выручку Баязета, но сам вынужден был отбиваться от наседавшего на него корпуса Мухтара-паши. Несколько дней уже сообщение с эриванским отрядом было прервано.

Все посланные были перехвачены турками или возвращались, не успев пробраться к Тергукасову. Обещана была награда в 2 000 р. тому, кто проникнет в эриванский отряд и привезет оттуда известие.

При таких-то обстоятельствах двинулись мы за Саган- луг. Не охотиться «за Мухтаркой» шли мы, как почти все думали, а освободить эриванский отряд из того критического положения, в которое поставил его турецкий главнокомандующий Мухтар-паша. Оставив только одну дивизию под Карсом с осадной артиллерией и всеми тяжестями, нам выпало притянуть на себя превосходные силы неприятеля, чтоб дать возможность эриванскому отряду отойти назад, на выручку Баязета.

— Во что бы то ни стало я освобожу Тергукасова, — сказал мне генерал-адъютант Лорис-Меликов.

Прошло не более получаса, как мы съехали с плато, с которого радостно приметили турок, и спустились вниз, к месту бивуака у селения Меджингерта; а между тем целая пропасть отделяла то настроение, которое владело мной тогда, от душевного состояния, охватившего меня теперь, когда я узнал истинное положение дел! Войска по-прежнему бодро и весело, с музыкой и песнями спускались в ущелье и занимали предназначенные им места; а мне думалось: кто и сколько из вас, мои дорогие и близкие, ляжет здесь, кто не увидит своей родины, кому суждено в последний раз глянуть завтра на Божий свет, чья мать или жена будет напрасно считать дни и часы, когда возвратится ее милый?.. И представился мне кабинет петербургского журналиста и в виде какого-то дикого чудища вспомнились слова, прославлявшие войну во что бы то ни стало, хотя бы для того, чтоб «новую монету подержать в руках».

Добрую часть этой ночи мы провели у костров. Поздно пришел, впрочем, обоз, и разбили палатки. Я понял теперь, почему приказано было зажечь как можно более костров и сделать заревой выстрел. Одинаково важно было дать знать о нашем прибытии и Тергукасову, и Мухтару-паше. Присутствие наше ободряло Тергукасова и могло принудить к отступлению окружавшие его турецкие полчища. Силы Мухтара-паши исчислялись в 45—50 батальонов; у нас их было только 17, считая и саперный батальон.

На другой день, 18 июня, мы ожидали сражения. Первый вопрос, бывший почти у каждого на устах: «Не ушли ли турки?» Я очень хорошо знал, что они не ушли и не уйдут, но общее настроение заразительно: вчерашние впечатления, вынесенные из разговора с командующим корпусом, показались мне слишком преувеличенными и мрачными; через несколько часов мне тоже думалось, что турки не посмеют принять сражения и отойдут к Эрзеруму. Действительно, присутствие нашего отряда за Саганлугом, по-видимому, разом изменяло положение дел в нашу пользу. Турецкий лагерь при Зевине был у нас под рукой: мы могли разгромить его прежде, нежели Мухтар-паша, занятый Тергукасовым, может приблизиться со своими силами; завладев же зевинским лагерем, мы могли наброситься на корпус Мухтара- паши. Таким образом, мы разрезали турецкую армию и могли разбить ее по частям. Подобные же соображения имелись в виду и в среде начальствующих лиц нашего отряда. По крайней мере, все готовилось к сражению. Кавалерия выдвинута была вперед за Меджингерт, на пресечение сообщений между зевинским лагерем и Мухтаром-пашой; офицеры Генерального штаба производили рекогносцировку прилегающей к Зевину местности.

Следует заметить, что во время нашего движения на Саганлуг, из числа офицеров Генерального штаба, состоящих при корпусе, наиболее заметен был подполковник Войнов. Он провел несколько лет в Малой Азии и, по его словам, знал отлично этот край, население, дороги и другие важные в военном отношении условия. Корпусный штаб возлагал, очевидно, большие надежды на эти познания г-на Воинова, и он в нашем отряде представлял нечто вроде колоновожатаго. Накануне он открыл неприятельский разъезд и «чуть не захватил его в Еникеве». В этот день, 12 июня, он отправился на рекогносцировку и очень любезно пригласил меня с собой. Я с радостью принял это предложение.

Часов в десять утра мы сели на коней и в сопровождении 30—40 казаков поехали к Зевину. Понятно, с каким нетерпением я ожидал увидеть неприятельский лагерь. От места нашего бивуака дорога шла по длинному, местами крутому склону. Налево, из-под высокого холма виднелось селение Меджингерт с развалинами старинного замка. Говорят, возле этого селения существует очень редкая армянская церковь: она высечена в скале и издали трудно отличается от окружающих ее камней. К сожалению, мне не удалось осмотреть эту достопримечательность. Мы свернули вправо и, переправясь через небольшой ручеек, поднялись по косогору на противоположную высоту. Потом мы поехали по неглубокой ложбине, с правой стороны которой возвышалась круглая гора, скрывавшая, как говорили, вид на неприятельский лагерь. В то время, как я любовался прекрасной, густой травой и самыми разнообразными цветами, в виде восточного ковра пестревшими по бокам узенькой дорожки, по которой мы ехали крупной рысью, впереди нас показался казак, сломя голову скакавший нам навстречу.

— Ваше высокоблагородие! Там кавалерия, — проговорил запыхавшимся голосом казак, круто останавливая лошадь.

— Где?

— Вот за этим бугром, ваше благородие; увидели нас и спускаются...

— Много их?

— Много... Сейчас он, как увидел нас, в балку стал спускаться, а другие пошли в обход.

Несмотря на недоброе известие, мы пустились вперед, усердно работая нагайкой. Выскакав за возвышенность, скрывавшую от нас лагерь, мы очутились на углу довольно обширной равнины, замкнутой со всех сторон более или менее высокими горами. Несколько вправо, впереди, на сравнительно невысоком гребне разъезжало около сотни всадников. По объяснению казаков, другие спустились вниз и объезжали нас с обоих флангов. Подполковник Войнов, не видя возможности податься вперед, решил взъехать на бывшую у нас справа гору, о которой я уже упоминал и с которой можно было осмотреть неприятельский лагерь. Оставив казаков внизу, которые выстроились на всякий случай к атаке, мы, т.е. подполковник Войнов, еще один офицер Генерального штаба и я, поскакали на гору. Поднявшись на эту высоту, мы увидели верстах в шести или в восьми ярко белевшие палатки. Это был зевинский лагерь. Мы слезли с лошадей, и офицеры начали осматривать в бинокль неприятельскую позицию. Я присел на камень и тоже смотрел туда, где был он. По словам г-на Войнова и его спутника, турок было немного, батальонов шесть, много восемь. Впереди лагеря я заметил несколько черных полосок, из которых некоторые особенно выдавались. Это были ложементы и батареи. Я передал свои наблюдения.

— Да, это у них четыре батареи, — отвечал г-н Войнов,

— А нет ли у них еще лагеря сзади? Вон виднеются палатки.

— Нет, это кухни, — сказал опять г-н Войнов непреложным тоном.

Я замолчал, думая, что разыгрываю роль надоедливой мухи, от которой приходится отмахиваться во время серьезного дела. Прошло еще несколько минут, и мы поспешили к своим лошадям. Оставаться долее было бы рискованно. Неприятельская кавалерия была уже близко и, заметив нашу малочисленность, могла нас охватить. Подполковник Войнов, казалось, был вполне удовлетворен своими наблюдениями; мое любопытство, напротив, было крайне возбуждено. Мне казалось, что мы очень мало узнали. Приписывая, однако, эти сомнения своему невежеству в военном деле, я заставил себя преклониться перед опытностью и мудростью специалиста. Мы вернулись в лагерь, преследуемые на некотором расстоянии турецкими всадниками. Г-н Войнов немедленно отправился к начальству отдать отчет в произведенной «рекогносцировке».

Ожидали, что в тот же день, часа в четыре, мы выдвинемся вперед, чтобы с рассветом атаковать зевинский лагерь. Решено было иначе: весь день и ночь мы оставались на месте; движение должно было начаться только утром.

Всю ночь с 12 на 13 июня в нашем бивуаке при селении Меджингерт слышался оживленный говор и смех. Почти никто не спал, ужиная и греясь у костров. Надежды всех, наконец, оправдались: давно желанная встреча с турками была близка. С вечера многие части войск тревожились вопросом, кто пойдет в битву и кому выпадет прискорбная доля сторожить вагенбург. Решено было весь обоз и запасный парк вернуть несколько назад, на ту позицию при урочище Мели- дюз, с которой мы впервые заметили неприятеля. Охранять этот вагенбург назначен был один из батальонов Грузинского гренадерского полка, саперный батальон, за исключением одной роты, и 5-я батарея гренадерской бригады. Все остальные войска в числе 15 батальонов, пяти пеших батарей, вся кавалерия с артиллерией должны были идти в битву. Удовольствие этих избранных кавказских войск было, поэтому, всеобщее: ни одна часть не была обижена, так как обидой здесь считается неучаствование в сражении.

Едва стало рассветать, как послышались звуки трубы, забил барабан и заскрипели повозки. То собирались войска, и уходил на свою позицию обоз. Саперы усердно, еще с вечера, исправляли дорогу, чтоб облегчить движение артиллерии. Часов в шесть утра кавалерии, большей части пехоты и артиллерии уже не было на бивуаке. Я проснулся очень рано, думая, что и мы не замедлим двинуться. Однако пришлось ожидать очень долго. От нечего делать г-н Кутули (корреспондент газеты «Le Temps») и я бродили по полю, болтая о событиях переживаемых дней. Долго нам пришлось заниматься болтовней. Наконец, зашевелился и штаб. Уж и чай был выпит, и оседланные лошади давно были наготове, а мы все не двигались. В томительном ожидании многие смотрели в бинокли и зрительные трубки на лежавшие пред нами высоты. Кто замечал турецкий лагерь, кто говорил о движении неприятельских колонн, которые, однако, оставались для кого другого невидимыми.

Наконец, подан был сигнал к отъезду. Было ровно семь часов, когда мы тронулись: до Зевина насчитывалось не менее 15 верст.

Ехали мы знакомой мне дорогой; только она была гораздо лучше вчерашнего: саперы потрудились усердно — громадные выбоины были засыпаны, наиболее крутые косогоры срезаны. На спуске мы застали Тифлисский полк, внизу стояли грузинцы и часть артиллерии: остальные орудия с трудом вытягивались на гору; эриванцы помогали вывозить орудия, впереди которых, на высоте уж находились батальоны Мингрельского полка. Вся кавалерия с конными батареями была впереди на той ложбине, с которой вчера мы увидели турецкую кавалерию.

В то время, как мы проезжали мимо эриванцев, к командиру корпусом подъехал карапапах и вручил ему какой- то шарик. Это был посланный, пробравшийся к генералу Тергукасову и привезший теперь от него весточку. Кто знал критическое положение эриванского отряда, тот вздохнул свободно. Сообщение с этим отрядом снова было восстановлено, генерал Тергукасов освободился от превосходящего в силах неприятеля.

— Вот шарик, который стоит двух тысяч рублей! — сказал генерал-адъютант Лорис-Меликов, показывая приближенным небольшой, желтоватый шарик, в котором заключалась депеша генерала Тергукасова. И сумрачное до сих пор лицо командующего корпусом засветилось радостной улыбкой. Посланному, как я уже говорил, обещаны были две тысячи рублей: теперь он заслужил их. На ближайшей лужайке командующий корпусом слез с лошади и, вынув из шарика небольшой клочок тонкой бумаги с шифрованной депешей, приказал перевести ее. Это было краткое сообщение о геройском деле 9 июня. Отряд генерала Тергукасова, имевший не более пяти-шести тысяч, выдержал десятичасовое упорное нападение турок, имевших до 22 батальонов пехоты, соответственным числом кавалерии и артиллерии. Мухтар-паша, лично начальствовавший этим корпусом, был отбит с громадным уроном, так что просил перемирия для уборки тел. Нашу позицию защищали не только пехота и артиллерия, но и спешенные драгуны (Переяславский полк) и казаки. Сравнительно с численностью неприятеля, с упорством и продолжительностью нападения, потеря в эриванском отряде не была особенно значительна, простираясь до 400 человек, в том числе более 50 убитых.

Приятная весть, полученная от генерала Тергукасова, вселила еще большую уверенность в успехе предстоявшего нам боя. Заметив неподдельную радость командующего корпусом и помня вчерашнее мрачное настроение, я подошел и поздравил его.

— Почему вы знаете? — спросил он.

— Да и знать не нужно: по вашему лицу видно.

Пользуюсь, кстати, этим случаем, чтоб очертить наружность командующего корпусом. Это человек среднего роста, брюнет, с заметной уже проседью (родился в 1825 г.), со смуглым продолговатым лицом, густо заросшим длинными бакенбардами и усами. Украшением лица служат большие, черные, выразительные глаза. Наружность его вообще очень чутка к душевным впечатлениям, и когда хитрая улыбка появляется иногда на губах, глаза быстро загораются веселостью, и все складки лица смеются. Такие наружности, обыкновенно, вызывают симпатии и дышат умом; в них менее всего грубости или произвола.

Генерал Гейман — высокий, статный, довольно полный мужчина, с короткими, светлыми волосами, с длинной, седой, широко расчесанной бородой; лицо его малоподвижно, выражает некоторую резкость и привычку не стесняться ни в действиях, ни в словах; глаза не без хитрости, а общий вид являет полное спокойствие, даже равнодушие или пренебрежение к окружающему.

Прибавлю еще несколько слов о личности генерала Комарова, командующего Кавказской гренадерской дивизией, и о князе Захарии Чавчавадзе, начальнике кавалерии, так как и на их долю выпала выдающаяся роль в зевинском деле. Генерал Комаров, один из числа многих Комаровых, служащих на Кавказе, — довольно крупный человек с простым русским лицом, с несколько болезноватой толщиной, слывет здесь за храброго, образованного человека. Что касается князя Чавчавадзе, он стяжал здесь славу опытного и смелого кавалерийского генерала благодаря двум удачным делам, под Бегли-Ахметом, 18 мая когда, в ночном нападении, разбит был Кундухов (бывший наш генерал, а теперь начальник турецкой кавалерии, состоящей большей частью из высланных в Турцию кавказских горцев) и под Карсом, впереди Аравартана, 3 июня. Князь Чавчавадзе, бесспорно, отличается неудержимой личной храбростью и хладнокровием в опасности. Он молчалив, говорит как бы нехотя; в произношении его сильно слышится туземный акцент. Во время боя он всегда неосторожно заносится под неприятельские пули. Подобно многим фронтовикам, особенно на Кавказе, князь Чавчавадзе пользуется всяким удобным случаем, чтобы посмеяться над «вашей наукой». Пустить, например, кавалерию на нерасстроенную пехоту, под сильным огнем около 50 орудий, с крепостных фортов и полевых батарей едва ли согласно с правилами военной науки; но князь Чавчавадзе сделал это 3 июня, и северские драгуны отлично выполнили свое дело. «Вот вам и наука ваша», — говорил поэтому, усмехаясь, князь Чавчавадзе.

Сделав эту характеристику главнейших участников зевинского дела, возвращаюсь к событиям 13 июня.

Во время нашего привала артиллерия медленно, с усилиями, двигалась по длинному косогору и, заворачивая налево, выстраивалась на поляне, бывшей впереди зевинской позиции и скрытой за возвышенностями от неприятеля. Как я упомянул, тут давно уже находилась наша кавалерия и сюда же сходились батальоны гренадерской дивизии, имея во главе Мингрельский полк. Ожидая, пока сосредоточатся войска, мы воспользовались вкусным завтраком и чаем, гостеприимно предложенными нам эриванцами и двумя молодыми врачами этого полка. Наконец и мы двинулись. Выехав на поляну, где сосредоточены были войска, мы увидали направо на гребне сотни две наших казаков. Это была как раз та возвышенность, на которой накануне, во время «рекогносцировки», гарцевала турецкая кавалерия, не допустившая нас приблизиться к Зевину вследствие ничтожности нашего прикрытия. Утром 13 июня означенный гребень также был занят турецкими аванпостами, поспешно удалившимися при появлении нашей кавалерии.

Корпусный командир, с главнейшими начальниками и штабом, въехал на указанный гребень, чтоб осмотреть неприятельскую позицию. Отсюда зевинский лагерь и окружающая его местность были гораздо лучше видны, нежели с той высоты, с которой я осматривал ее вчера. Прямо от нас шел ряд расширяющихся в обе стороны холмов, выдавшихся более в правую сторону; местность страшно пересеченная: одна возвышенность скрывала другую. Все это было по сю сторону речки Ханычай, протекающей в глубокой ложбине, внизу, и не видимой с этой точки наблюдения. Там же, на речке, скрывалось селение Зевин с развалинами старого укрепленного замка или крепости. За этой, так сказать, нашей частью позиции виднелись верхи возвышенностей, занятых неприятелем по ту сторону зевинского оврага и протекающего в нем Ханычая. Легко или трудно было взобраться на эти возвышенности, как велики были спуск и подъем — отсюда не видно и судить было трудно. Налево от нас — следовательно, на правом фланге неприятеля — высилась огромная крутая гора с седловиной, гребень которой спускался наискось к нам; к этому гребню примыкало плато, на котором в нескольких местах расположен был турецкий лагерь; таких отделений лагеря было не менее четырех. Впереди плато возвышалось несколько гребней и отдельных, конусообразных гор; только в промежутках, оставляемых этими возвышенностями, можно было видеть ближайшие к ним оконечности занятого турецким лагерем плато. Из числа их особенно выдавалась на левом турецком фланге остроконечная, точно сахарная голова, гора, на которой виднелась батарея, окруженная, в виде венца, ложементами, находившимися в нескольких саженях ниже ее. Впереди этого пункта находилась еще возвышенность, над которой вполне командовали как упомянутая батарея, так и ее ложементы. Все это, как и соседние возвышенности, круто, обрывисто спускалось вниз, к речке Ханычай; но, как я уже сказал, объема этого спуска с пункта нашего наблюдения нельзя было видеть: спуск скрывался возвышенностями и пересеченной местностью нашего берега. За лагерным плато турок, несколько вправо от нас, возвышалась еще гора, на которой также виднелись палатки; впереди этой горы плато несколько понижалось и ничем, по-видимому, не было занято. На эту часть плато можно было взойти или по дороге, видневшейся вправо (глядя от нас) сахарообразной горы, или обходным движением еще более вправо, появившись совершенно сбоку, почти в тылу означенной батареи. Весь лагерь турок и лежащие перед ним гребни были окаймлены ложементами, иногда в несколько рядов. Влево от сахарообразной горы с ее батареей, в центре турецкой позиции, находилась еще батарея, а две другие, расположенные еще левее (от нас), виднелись на крутизнах высокой горы с седловиной, примыкавшей, как сказано, к правому флангу турецкого лагеря. Последние две батареи, очевидно, имели целью обстреливать обходные подступы с нашего левого крыла, тогда как первые две действовали с фронта.

Едва появились мы на нашем наблюдательном пункте, как на сахарообразной батарее взвился белый клуб дыма, и секунд через двадцать послышался орудийный выстрел; за первым выстрелом последовал второй. Это турки выразили нам свой привет. Я посмотрел на часы: был полдень. Прошло уже пять часов, как мы двинулись с бивуака, войска же вышли двумя-тремя часами раньше!..

Падения турецких снарядов не было видно: они пропали где-то в пространстве.

— Так попусту стрелять могут только трусы! — сказал кто-то.

Действительно, расстояние было не менее шести верст, но турки как бы поняли упрек и, после двух выстрелов орудия их замолчали, точно они желали только обнаружить свое существование, а не начать действительную стрельбу. Взамен того послышалась ружейная стрельба налево, внизу. Это турецкая передовая цепь вела перестрелку с конными дагестанцами, выдвинутыми вперед, на крайний наш левый фланг. Командующий корпусом послал приказание стрелять только в крайней надобности. Вскоре мы узнали, что тут был ранен в ногу дагестанский офицер и несколько рядовых. Это были первые жертвы нынешнего дня.

В это время получено было, кажется, донесение, что Мухтар-паша окончательно оставил генерала Тергукасова и сближается к Зевину. Главная цель нашей саганлугской экспедиции была, следовательно, достигнута: оставалось только дать возможность эриванскому отряду отдохнуть и благополучно отступить или, разбив Мухтара-пашу, соединиться с генералом Тергукасовым. Осматривая в бинокль неприятельскую позицию, я заметил, что с правого их фланга к стороне высокой горы с седловиной двигались две колонны — одна пехотная, другая кавалерийская. У меня мелькнула мысль, что это часть войск Мухтара-паши, посланная в подкрепление зевинского лагеря, и что, таким образом, турки располагают большими силами, нежели мы думали вчера. Я передал свои наблюдения некоторым окружавшим корпусного командира лицам, в том числе и князю Чавчавадзе. Тот посмотрел в бинокль и заметил лишь несколько всадников: остальные уже скрылись в это время за возвышенностью.

Очевидно, и командующий корпусом ожидал движения неприятеля с этой стороны, потому что, подозвав офицера, приказал ему взобраться на бывшую сзади нас высокую гору, наблюдать оттуда, не покажется ли Мухтар-паша и доносить немедленно о всем замеченном. После этого мы съехали с горы и, отъехав несколько назад, на левый фланг, взобрались на громадную крутизну, с которой отчасти можно было наблюдать как наш тыл, так и зевинскую позицию. Прямо внизу, у подошвы этой крутизны, отдыхали наши войска.

Как только несчастные лошади, карабкаясь по камням, выгнув до невозможности спину и вытянув шеи, взвезли нас на крутизну, о которой я упомянул, генерал-адъютант Лорис-Меликов, сев поодаль от свиты и подозвав к себе начальника отряда генерала Геймана, начальника кавалерии князя Чавчавадзе и начальника Корпусного штаба генерала Духовского, открыл совещание. Я не называю это совещание военным советом, так как оно имело, кажется, более частный характер. Время от времени подзывался тот или другой офицер Генерального штаба, рассматривались карты, допрашивались приведенные или сами являвшиеся местные жители. Следя за этой сценой, где решалась судьба многих людей, тот или другой исход битвы, даже кампании, мы лежали на земле или сидели на камнях, срывая и грызя траву, чтоб освежить сохнущие от невыносимой жары губы, или покуривая в десятый раз папироску. Последний глоток воды давно уж выпит, за стакан свежего, прохладного питья дорого можно было бы дать: солнце беспощадно палило. Чувствовалась страшная истома, как всегда бывает после сильного напряжения нервов и физической усталости. В душу проникло какое-то равнодушие: где турки, уйдут или останутся они, будет или не будет битва — не все ли равно? Вот тени нет, где бы укрыться от солнечного жара... Вижу, солдаты недвижно, как мертвые, лежат или сидят; запряженные в орудия и стоящие в драгунских и казачьих рядах лошади низко опустили голову, не шевелясь ни одним мускулом. А солнце жжет и жжет, точно высушить хочет все живое...

Совещание все длилось и длилось; мне казалось, что оно слишком продолжительно ввиду неприятеля. Вдруг, словно электрическая искра пронеслась в воздухе и оживила наше сонное царство. Генерал-адъютант Лорис-Меликов встал, и раздалось приказание потребовать всех начальников частей, до батальонных командиров включительно. Совещание, длившееся ровно час, кончилось. Решено было начать бой.

Ординарцы, насколько было возможно, по камням и крутизне пустились вниз, к войскам, и минут через десять на «гору совещаний» стали съезжаться бригадные генералы, командиры полков, батарей и батальонов. Не знаю, каким образом, но в этот короткий промежуток времени сделались известны не только результаты, но и некоторые подробности происходившего на совете. Говорили, что генерал-адъютант Лорис-Меликов сильно колебался, начать или не начинать боя. Это называли нерешительностью, тогда как, по преобладающему мнению, турки были в наших руках и в два часа можно было завладеть зевинским лагерем; возникло предположение обойти их с флангов или отложить битву до следующего дня, пока хорошенько не выяснится, где Мухтар- паша; но возражения эти были устранены тем аргументом, что не следует давать туркам соединиться и лучше разбить их по частям. Вообще, заметно было, что общее сочувствие было на стороне генерала Геймана и генерала Комарова, которые стояли за быстрый, решительный удар и опасались, как бы турки не ушли, не улизнули от наших рук. Достоверные люди говорили, что на вопрос, где открыт перевязочный пункт, генерал Гейман отвечал: «В неприятельском лагере». Фраза, которую военные историки занесли бы на свои страницы в назидание потомству и причислили бы к числу героических в случае удачного боя! Вместе с тем, отдано было следующее предусмотрительное приказание: назначить караул для охранения неприятельского лагеря по завладении им; солдатам же объявить, что военная добыча будет впоследствии разделена между ними. Многие в штабе нашем рассчитывали на новые палатки; я тоже просил не позабыть и меня, так как в походе у меня не было палатки и гостеприимный приют оказывал мне известный генерал Шульц, севастопольский герой[5]. Мы делили шкуру прежде поимки зверя...

Когда все начальники частей были собраны, генерал Гейман подошел к ним и передал диспозицию предстоявшего боя. Речь была немногосложна. Сущность ее состояла в следующем: командир гренадерского Мингрельского полка, со своими четырьмя батальонами и 4-й батареей, под общим начальством бригадного генерала Седергольма, должен был составлять левое наше крыло и занять высоты, охватывавшие правый фланг турок, — это была указанная уже мной громадная гора с седлиной, по гребню которой, кроме нескольких рядов ложементов, неприятель имел две батареи. Два гренадерские полка, Грузинский (три батальона) и Тифлисский (четыре батальона), с шестой батареей и одной ротой сапер, составляя центр, должны были атаковать с фронта. Начальником этой колонны, как важнейшей, назначен был генерал Комаров, командующий гренадерской дивизией. «Вы пойдете по этой дороге», — говорил генерал Гейман, указывая вперед, по направлению сахарообразной горы. Г- н Комаров кивнул в знак согласия головой и принял вид человека, которого заставляют слушать азбучные истины. Наконец, правое наше крыло под начальством бригадного генерала Авинова образовалось из лейб-Эриванского Его Величества полка (четыре батальона) и первой, второй и третьей девятифунтовых батарей (четвертая и шестая батареи были четырехфунтового калибра).

Да, я забыл сказать, — добавил генерал Гейман, обращаясь к князю Багратиону-Мухранскому, командиру Мингрельского полка, — вся кавалерия под начальством князя Чавчавадзе наблюдая к стороне корпуса Мухтара-паши, обойдет правый фланг турок и ударит им в тыл, так вы поддержите кавалерию... Ну, а затем (обращаясь ко всем), затем, господа, отправляйтесь на свои места и расколотите скорее неприятеля!

Оканчивая так эффектно свою речь, показавшуюся многим из нас образцом военного красноречия, генерал Гейман улыбнулся, сделал что-то вроде общего полупоклона и, повернувшись, отошел к командующему корпусом, который все это время задумчиво сидел в стороне. Предоставляя, очевидно, руководство боем генералу Гейману, корпусный командир сказал, однако, громко, так что все слышали, отъезжавшему князю Чавчавадзе:

— Еще раз прошу: берегите наш левый фланг!

Действительно, зная, что Мухтар-паша оставил уже отряд генерала Тергукасова и отступает к Зевину, следовало опасаться, чтоб он неожиданно не появился на нашем левом фланге во время сражения.

Начальники частей возвратились по своим местам, и все внизу ожило и зашевелилось. Было ровно половина второго, когда началось движение. У самой подошвы «горы совещаний» пролегала дорога, спускавшаяся по ущелью в обход тех возвышенностей, которые были по нашу сторону Зевина, и подходившие к подошве высоты, составлявшей правый фланг турок, предоставленный мингрельцам. От средины этой дороги шла другая, позади последней возвышенности на левой стороне нашей позиции, спускавшаяся к Хыну-чаю у самого селения Зевин; та же дорога имела еще разветвление налево, в гору, в обход правого турецкого фланга. Поэтому вся кавалерия, с конными батареями, батальоны Мингрельского полка с четвертой пешей батареей, Грузинский и Тифлисский полки с шестой батареей, составлявшие наш левый фланг и центр, должны были потянуться по означенной дороге и разделиться только на ее разветвлениях. Эриванский же полк с тремя девятифунтовыми батареями поднялся прямо и взял потом полуоборот направо.

Солнце по-прежнему жгло нещадно, но нервы сильно были возбуждены, и, забыв о жаре, мы следили с нашего возвышения за каждым движением войск, боясь пропустить малейшую подробность расстилавшейся перед нами, как на ладони, картины. Сперва тронулись казаки и конные батареи. Движение замедлилось, потому что можно было идти только в одно орудие, и дорога была с беспрерывными неровностями и глубокими выбоинами. Потом пошли драгуны и, наконец, пехота, с музыкой и барабанным боем. Как только мингрельцы, построившись в боевой порядок, начали спускаться, четвертая батарея втащена была на ближайшую к нам, прикрывавшую дорогу, возвышенность и открыла огонь.

Первый наш выстрел раздался в 2 часа 40 минут. Следовательно, требовалось 1 час 10 минут, чтоб только открыть первые наступательные действия. Между тем, три девятифунтовые батареи должны были сделать большой объезд, чтоб выбраться на назначенную им позицию. Это был продолговатый гребень, почти параллельно лежащий к турецким центральным и левофланговым укреплениям: по прямому направлению от наших батарей до неприятеля было четыре и более верст. Таким образом, с самого начала уже оказалось, что правый фланг наш вовсе не был правым, а обратился во вторую линию центра, но линию, почти оторванную от передовой расстоянием не менее, как в четыре версты; на деле эти четыре версты удваивались крайне волнообразной, пресеченной местностью, заставлявшей делать большие обходы и утомлявшей как людей, так и лошадей. Первая, вторая и третья батареи также не замедлили открыть огонь.

В это время все войска скрылись уже из глаз, только кавалерия, исчезнувшая было внизу, снова показалась и узкой ленточкой вытягивалась влево, в направлении, почти противоположном неприятелю, во всяком случае, отдалявшем от него. Обходное движение началось. Говорили, основываясь на показаниях офицера Генерального штаба, что дорога эта, хотя и кружная, но более удобна, нежели ближайшая.

Мингрельцы, подаваясь вперед, завязали, между тем, перестрелку с неприятелем. Турки палили непрестанно и скоро все ложементы их правого фланга засветились синевато-белым дымком. Еще недавно безмолвные, как пустыня, высоты точно ожили. Людей не видно было, почти незаметны были и ложементы, но непрерывная трескотня ружей и не исчезавшие вспышки порохового дыма громко и ясно свидетельствовали о присутствии неприятеля.

— Господи, турки уходят, снимают палатки! — сказал кто-то, наблюдая в бинокль.

— Я говорил, что не выдержат, — добавил другой.

Но турки не уходили. Некоторые палатки, действительно, были приняты, но, взамен их, можно было заметить, как подходили резервы, все гуще и гуще занимая окопы. Вместе с тем, на правом фланге неприятеля ружейный огонь все более и более усиливался; в центре же и на левом фланге турки открыли орудийный огонь против наших батарей. Очевидно, что мингрельцы уже лезли на неприятеля, тогда как центральная наша колонна еще была далеко. Генерал Гейман послал сказать начальнику этой колонны, г-ну Комарову, что он пошел не по той дороге, взяв слишком влево. Потом, как бы недовольный, генерал Гейман потребовал коня.

Полагая, что начальник отряда едет к войскам, чтоб ближе и непосредственнее руководить боем, и опасаясь опустить самый интересный момент сражения, я подошел и попросил у генерала Геймана позволения следовать за ним.

— Но я не веду сегодня колонн; здесь и без того довольно генералов, нужно же им дать случай отличиться.

Несколько «осаженный» в своем рвении, я еще более убедился, что генерал Гейман не придает особого значения нынешнему делу и считает его пустяком сравнительно с Ардаганом, когда он принимал такое видное, личное участие в бою. В это время и командующий корпусом велел подать лошадь, чтоб избрать более близкий пункт наблюдения. Я последовал за ним.

Спустившись с «горы совещаний» и взяв немного влево, мы пересекли дорогу, по которой еще недавно проходили войска, и взобрались на возвышенность, где первоначально остановилась и открыла огонь четвертая батарея. В настоящую минуту батареи этой здесь уже не было. После нескольких выстрелов, убедившись в чересчур дальнем расстоянии этой позиции даже от ближайших неприятельских укреплений, четвертая батарея спустилась версты на две ниже, наискосок правого неприятельского фланга, и отсюда начала бить по турецким окопам, пуская в ход разрывные гранаты. Проехав место первоначального расположения четвертой батареи и подавшись несколько вправо, мы остановились на овальной, обрывистой горе. С этой горы, которую можно назвать «горой наблюдений», была довольно ясно видна вся картина боя.

Направо от нас, через овраг, несколько впереди, стояли наши 24 девятифунтовых орудия, поддерживая нечастый, но неумолкаемый огонь. Ввиду дальности расстояния, они могли стрелять только обыкновенными гранатами, так как разрывные можно пускать лишь с дистанции не более 800 сажен. Левее от нас виднелись восемь четырехфунтовых орудий четвертой батареи. Турки отвечали преимущественно с центральной и конусообразной батарей, направляя, главным образом, огонь на первую, вторую и третью наши батареи. Неприятельские снаряды очень ловко ложились то впереди, то сзади орудий, но не причиняли особого вреда. В гранатах их количество разрывного состава невелико и разрывная трубка устроена так, что прежде взрыва снаряд успеет довольно глубоко войти в землю, так что осколки оттуда летят вверх, почти не разбрасываясь по сторонам. Случалось, что турецкие гранаты падали у самого хобота орудия и не причиняли никакого вреда. Только один неприятельский выстрел был для нас особенно несчастлив, перебив лошадей в зарядном ящике и положив несколько артиллеристов. Наоборот, на четвертую батарею турки направляли, главным образом, ружейный огонь с самых дальних расстояний. Вообще, следует заметить, что в зевинском сражении турки оборонялись более всего ружейным огнем; орудий же у них было сравнительно немного; наоборот, наша артиллерия во всех отношениях преобладала над турецкой и могла играть самую видную роль в бое, как и при взятии Ардагана. К сожалению, она лишена была возможности выполнить эту роль.

Прямо против нас, по спуску, верстах в четырех, между горных расселин виднелась подошва зевинской позиции. Тут шла упомянутая уже дорога и узкой ленточкой блестел Хыны-чай, через который перекинут был мост. Далее, в завороте ущелья, виднелись живописные развалины старого замка и селение Зевин. Выдававшиеся здесь вперед возвышенности нашей позиции застилали дальнейший вид на Зевинское ущелье. Зато ясно была заметна крутизна подъемов на турецкие укрепления. Конусообразная батарея была от нас по направлению вправо.

В то время, когда мы остановились на «горе наблюдений», ружейная перестрелка на левом нашем фланге с каждой минутой разгоралась все сильнее и сильнее. Видно было, как батальон мингрельцев поднимался на гребень, бывший против четвертой батареи; два другие их батальона карабкались еще левее против крайней неприятельской высоты, стараясь, по-видимому, охватить их правый фланг. Еще один батальон мингрельцев стоял в резерве, прикрывая, вместе с тем, четвертую батарею. Центральная колонна стояла еще внизу у моста, не доходя селения Зевин.

—Что ж они не начинают? — спросил корпусный командир. Ведь этак мингрельцы одни останутся! — и послал к генералу Комарову приказание поддержать мингрельцев.

Я оглянулся, отыскивая глазами генерала Геймана. Оказалось, что он уехал. Голубой значок его спускался по направлению к крайнему нашему левому флангу, где, как муравьи, ползли вверх мингрельцы. Пока посланный достиг центральной колонны, генерал Комаров двинулся уже вперед; головные части его колонны пришли уже в Зевин и стали подниматься на почти отвесные высоты. Только тут были сняты ранцы с людей, в то же время мингрельцы поднялись и, прогнав неприятеля с первого гребня, бывшего впереди четвертой батареи, залегли на высоте, поддерживая огонь с турками, залегшими в ложементах, бывших впереди лагеря. Через головы мингрельцев перелетали разрывные гранаты четвертой батареи и целыми букетами разрывались над турецкими ложементами. Иногда видно было, как турки, не выдержав нашего огня, быстро подавались назад, во вторую линию окопов, но, гонимые офицерами, под покровом дыма, снова занимали только что оставленные ложементы. Другие части Мингрельского полка, бывшие левее, тоже остановились и залегли на занятых местах. Им вменено было в обязанность поддержать кавалерию, а кавалерия еще и не показывалась!

— Где же наша кавалерия? — спросил командующий корпусом.

— Скоро покажется, ваше высокопревосходительство, — отвечал офицер, исследовавший ту дорогу, по которой послана была кавалерия. Прошло уже почти три часа, как началось движение князя Чавчавадзе.

В то время, как на левом нашем фланге в ожидании кавалерии наступило, таким образом, затишье, и если не прекращалась ружейная стрельба, то разве потому только, что у турок было изобилие в патронах, послышались первые ружейные выстрелы в центре и на левом фланге неприятеля. С этой минуты весь интерес боя сосредоточивался на этой стороне...

Хотя приказание о поддержке мингрельцев было получено в центральной колонне тогда, когда колонна эта уже значительно продвинулась вперед, тем не менее, один батальон тифлисцев был послан влево, на высоты. Еще раньше три роты Грузинского полка выдвинуты были на правую сторону возвышенности, чтоб прикрыть фланговое движение центральной колонны. Следовательно, тифлисский батальон не мог оказать никакого содействия мингрельцам; они были гораздо левее, отделены непроходимыми кручами, и в этот момент, выполнив первую часть своей задачи, залегли на занятых гребнях в ожидании кавалерии; тифлисский батальон очутился, поэтому, в изолированном положении, встретив почти отвесные скаты и оторвавшись, так сказать, от своей колонны. Между тем остальные батальоны грузинцев и тифлисцев, скинув, наконец, ранцы и приняв еще правее, стали взбираться на высоты, бывшие впереди конусообразной батареи. В первой линии были два батальона грузинцев, потом шли три батальона тифлисцев и рота сапер. Всего, следовательно, главная атакующая колонна состояла из пяти батальонов и одной роты сапер. Еще ниже была одна рота грузинцев из того батальона, который остался на левом фланге.

Со всех турецких окопов открылся самый страшный, ни на секунду не умолкавший огонь. Они стреляли не только из ближайших ложементов, бывших впереди батарей, на гребне, куда карабкались наши молодцы, но из окопов лагеря, с самых дальних дистанций, откуда только можно было пустить наудачу пулю. Передавали потом, что в турецком лагере не раз паника пробегала по рядам. Турки изумлялись и не верили своим глазам, видя, как наши удальцы неустанно ползут на высоты, по которым впору прыгать разве диким козам. «Русские с ума сошли или пьяны», — говорили турецкие начальники, с трудом удерживая на месте своих солдат, и солдаты эти, видя, что за ними еще открыта дорога, по которой всегда будет время бежать, оставались за насыпями своих ложементов и, уставив ружье в одну точку, боясь выглянуть из-за прикрытия, посылали заряд за зарядом в ту сторону, откуда тихо, шаг за шагом, как туча, надвигались гренадеры. Наши колонны не стреляли; только шедшие сбоку, по ущелью, поднимавшемуся параллельно высотам, охотники, заседая временно за камнями, поддерживали огонь. Приходилось опираться прикладом или штыком, чтобы взбираться или чтобы не скатиться вниз; от крутизны бесконечного подъема не хватало воздуха в груди и люди изнемогали от усталости; ружье, патронная сумка, мундир, шапка — все казалось невыносимой тяжестью.

В иных местах, чтоб удержаться на месте, солдаты и офицеры хватались за низенькие кустики колючек, единственное, кажется, растение, живущее на этих скалах. А турки все наддавали и наддавали огня; ружейная трескотня была такая частая, что, казалось, в турецких ложементах находятся тысячи митральез, приводимых в действие одной рукой, посредством какого-нибудь адского механизма, придуманного для истребления человечества[6].

Налево от высот, на которые поднимались наши храбрецы, по указанному выше ущелью пролегала узкая дорожка, извиваясь между двух гор. Дорожка эта вела к турецкому лагерю. Взобравшись по ней, охотники Грузинского и Тифлисского полков захватили занятый турками бывший на половине дороги завал и завязали меткую перестрелку с неприятелем. Пользуясь этим, генерал Комаров приказал втащить туда же орудия шестой четырехфунтовой батареи и сам поехал туда со своей свитой. Уж видят наши солдатики, как взлетает наша батарея; радостно замечают они, как два первых орудия заводятся вперед и снимаются с передков. «Вот-вот, — думают (рассказывали мне потом), — голубушка наша прыснет картечью и дело будет слажено»; но не тут-то было! Едва начальник колонны, генерал Комаров, появился позади только что занятого завала, едва первые два орудия шестой батареи отыскали место, где молено было сняться с передков, как все ближайшие турецкие завалы огласились новыми залпами, направленными в этот пункт. Несколько очевидцев говорили мне, что не прошло и минуты, как кучка всадников, где был генерал Комаров, батарея, лошади, прислуга — все исчезло. Моментально почти все конные были спешены и орудия остались без лошадей. Под генералом Комаровым одна лошадь убита, другая ранена; он сам получил сквозную рану в мягкую часть ноги, ниже колена; в взводного артиллерийского офицера угодили две пули; прислуга у орудий или перебита, или переранена. Пришлось оставить мысль поставить здесь батарею; расстояние до неприятельских ложементов было слишком близкое, другого же места, где бы могли удержаться, не скатываясь в кучу, орудия, не было на этих почти отвесных высотах. Шестой батарее приказано было вернуться назад, а из двух орудий, у которых были перебиты люди и лошади, одно окатилось в овраг, а другое осталось на месте2. Кто знает, как наши солдаты любят артиллерию, как дорожат ее присутствием в битве, тот может понять, что должны были почувствовать в эту минуту гренадеры, бывшие свидетелями описанной сцены. На содействие батареи нечего было рассчитывать; против ружейного огня, картечи и разрывных гранат неприятеля гренадеры снова оставались одни...

И они все-таки шли вперед, помышляя только о том, как бы добраться поскорее до неприятеля. Вскоре и командир Тифлисского полка, полковник Ридигер, был ранен. Пуля, по счастью, ударилась в шашку и рикошетом разрезала только ногу. Сделав перевязку, полковник Ридигер остался с полком, но не мог двигаться.

За отъездом раненого генерала Комарова старшим начальником в центральной колонне остался командир Грузинского полка, полковник Рыдзевский. Теперь, после того, как ближайший его помощник, командир другого полка, г-н Ридигер, был ранен, обязанность эта выпала всецело на долю г-на Рыдзевского... Со всех сторон слышал я впоследствии отзывы, свидетельствующее, что полковник Рыдзевский самым блестящим образом выполнил внезапно свалившуюся на него тяжелую задачу. Известно, какая критическая минута наступает в тот момент сражения, когда неприятель не только подается назад, но усиливает оборону, когда начальник ранен и выбыл из строя, когда ежеминутно убыль людей усиливается и ближайшие командиры убиты или ранены. В таких случаях в рядах солдат неизвестно откуда быстро распространяется сознание, что делается что-то неладное, что общего руководства нет, что сражение обращается в бесцельную бойню. В такие моменты, обыкновенно, легко падает дисциплина, проходит увлечение и на место его является чувство самосохранения, подсказывающее очень часто не совсем красивые поступки.

Положение гренадер, особенно тифлисцев, было критическое. Главный начальник был ранен, ежеминутно вражеские пули, градом сыпавшиеся со всех сторон, вырывали из строя товарищей, офицеров, ротных и батальонных командиров, а между тем впереди все еще оставались почти неприступные высоты, для достижения которых нужно было все присутствие духа и полная свежесть физических сил; а силы эти в значительной степени были уже подорваны еще до начала сражения — походом в 15 верст и продолжительным стоянием на месте под палящими лучами солнца. Все это, без сомнения, очень хорошо сознавал полковник Рыдзевский. Пренебрегая собой, он обходил ряды, ободрял людей и, образуя команды охотников, лично водил их на неприятеля. И дух гренадер ни на минуту не ослаб, и, изнемогая от физической усталости, гренадеры подвигались и подвигались вперед.

Без сомнения, только долготерпеливый и стойкий русский народ мог все это вынести. В свою очередь, деятельными помощниками полковника Рыдзевского явились офицеры и ближайшие командиры. Как и всегда, они были впереди, причем некоторые не слезали даже с лошадей. Нужно заметить, что в гренадерской дивизии значительная часть офицеров состоит из грузин; они видят в кавказских войсках что-то особенно близкое, родное. Да и неудивительно. Деды, отцы, братья служили в этих же рядах, жертвовали здоровьем и жизнью, сражаясь с тем же врагом. Офицеры-грузины увлекаются в бой как французы. Еще достойная примечания черта: они глубоко, искренно любят русского солдата и говорят о нем с горячностью и пылом южан, восхваляя его качества. В числе здешних офицеров есть также довольно поляков. Они также прекрасно исполняют свой долг; о русских же офицерах нечего и говорить.

Невозможно передать всех отдельных подвигов, которыми отличались в этот день офицеры и солдаты гренадерской дивизии. Вольноопределяющиеся и юнкера, эта юная, безусая молодежь, соперничали в храбрости и стойкости с ветеранами. Падает, например, пораженный наповал командир роты Афанасьев. Вольноопределяющийся князь Абашидзе спешит на помощь. «Абашидзе!» — вскрикивает только несчастный и умирает как герой, впереди своих солдат. «Вперед! Отмстим за командира!» — говорит князь Абашидзе, а поднятую в это время руку поражает пуля, повреждая два пальца. Невзирая на рану, молодой человек продолжает идти вперед. Через несколько шагов падает еготоварищ, раненый в ногу. «Абашидзе! — кричит он. — Приколи меня, но не отдавай туркам!». Князь Абашидзе наклоняется, чтоб поднять раненого, но новая пуля поражает другую его руку. Тем не менее, израненными руками князь Абашидзе помогает товарищу протащиться вниз, до ближайшего камня... Вот каковы эти молодые люди! Я видел их потом почти всех и считал за честь каждому из них пожать руку. Очень многие из вольноопределяющихся и юнкеров ранены. Чудом спасшиеся от пули завидуют «счастливцам», получившим раны. Помню маленького, худенького, с впалой грудью вольноопределяющегося. Присел он навестить раненых, папирос, что ли, принес и смотрит грустными, блестящими глазами на раненую руку товарища.

— Поздравляю, — говорю ему я, — благополучно отделались.

— Есть с чем поздравлять! Вот их поздравить можно... Уж несчастье мое такое! Под Ардаганом был, теперь тоже, и ни одна не задела!..

— Да и слава богу, что не задела!

— Нет, это великая честь...

— Успеете еще! — утешаю его.

— Дай бог! — говорит.

Вот подите, разберите этих молодых людей! Скажут, конечно, (найдутся и такие) —«награды ищет». Нет, не в награде тут дело! Жертвовать хочется, наглядно, осязательно отдать хотя частицу самого себя за общее дело. Ему кажется, что это не жертва, что он шел вместе с другими под градом пуль, каждую секунду рискуя своей жизнью. Все шли и он шел — что ж это за жертва? Нужно быть раненым, пострадать, отдать более других — вот это будет жертва. Так думает эта молодежь, которую у нас так любят поносить. Сердце ее всегда там, где требуется страдание за общее дело... Это по поступкам, по глазам видно...

Около пяти или половины шестого часов грузинцы и тифлисцы взобрались, наконец, на высоты и выгнали турок из первой линии их ложементов. Охотники грузинского полка и батальон тифлисцев, продолжая наступать по ущелью, достигли подошвы конусообразной батареи. Остальные роты грузинцев и два батальона тифлисцев, шедшие прямо на высоту, бывшую впереди конусообразной батареи, находились правее. Передохнув и устроившись на занятой высоте, гренадеры могли хотя отчасти отмстить туркам за их убийственный, ни на секунду не умолкавший огонь. Залегши за неровностями горы, наши открыли беглую и меткую стрельбу по ложементам. Перед ними ясно виднелась батарея с венцеобразным ложементом вокруг. Сбоку этой батареи, как на ладони, стояли палатки главного лагеря; с другой стороны (вправо от нас) расстилалась ровная местность, о которой я упоминал уже, описывая зевинскую позицию. По прямой линии до батареи и лагеря было не более 300—400 шагов. Оставалось завладеть этой батареей, для чего нужно было только пройти указанное пространство. С гребня, который заняли уже с боя гренадеры, казалось, что главнейшие трудности подъема уже были пройдены. Видно было, что местность несколько понижалась и, образуя небольшую ложбинку, по необыкновенно крутому, но не длинному подъему, подходила к батарее.

Под прикрытием огня с гребня охотники и несколько рот пошли на приступ. Каково же было удивление, когда, придвинувшись несколько вперед, штурмующие встретили новый глубокий овраг! Чтоб приблизиться к батарее, приходилось почти отвесно спускаться вниз и потом опять подниматься на страшную крутизну. Совершить все это нужно было под жарким огнем, так как овраг отлично обстреливался вдоль, особенно из лагеря и ложементов второй турецкой батареи; находившиеся здесь турецкие резервы почти безнаказанно батальным огнем могли поражать штурмующих как при спуске, так и во время подъема. Гренадеры, однако, не остановились. Сошедши вниз, они смело стали подниматься на конусообразную гору. Атаку их поддерживали охотники и роты, поднявшиеся, как сказано, слева по ущелью. Взобравшись на половину конусообразной горы, штурмующие должны были только пройти шагов 150 до окружавшей батарею траншеи. Но всякий раз, как подавались они вперед, выбиваясь из сил, чтоб подняться на высоту, целые тучи пуль направлялись на горсть храбрецов, разом вырывая из строя половину и более людей. Отстреливаясь и вынося убитых и раненых, возвращались герои за ближайший изгиб горы и, несколько передохнув, снова бросались вперед; но снова повторялось то же самое. Не менее четырех раз возобновлялась эта атака. Офицеры показывали пример, солдаты соперничали друг с другом; но дело было выше сил человеческих.

Тут пали смертью храбрые офицеры Тифлисского полка Радзевич (молодой человек, только в августе прошлого года выпущенный из училища, уроженец Витебской губернии, общий любимец) и Ясовив; смертельно ранен Софиев; сильно контужен в живот князь Орбелиани, из роты которого выбыло более половины людей. Тут же пал Грузинского полка штабс-капитан Боровик и смертельно ранен Сатинов.

Если б наши девятифунтовые батареи были поставлены ближе, они могли бы, засыпав картечными гранатами неприятельские ложементы, хотя на пять минут прекратить или хотя ослабить страшный ружейный огонь турок; этих пяти минут было бы достаточно для штурмующих; но батареи находились далеко, бросаемые ими обыкновенные гранаты не могли оказать должного влияния — они не уменьшили даже огня конусообразной батареи. Наконец, в самую нужную минуту, когда гренадеры бросились вперед, наши батареи поневоле должны были прекратить стрельбу, чтоб не поражать своих, так как за пороховым дымом и дальностью расстояния нельзя было ручаться за верность прицела.

Изнеможенные трудностями подъема, голодные, истомленные жаждой и палящими лучами солнца, грузинцы и тифлисцы, потеряв множество ранеными и убитыми, вынуждены были, наконец, прекратить наступление. Они осталась на занятых местах, поддерживая редкий огонь с неперестававшим палить неприятелем. К туркам беспрерывно подносили новые запасы патронов; в наших же батальонах бывшие в сумках патроны, по 60 на человека, сильно уже оскудели. Послали людей за запасными патронами, чувствовалась сильная нужда в подкреплении: но патронные ящики были далеко позади, резервов вблизи не было...

Раненых и убитых офицеров и товарищей гренадеры выносили из линии наибольшего огня, стараясь укрыть их за камнями на склоне горы, противоположном неприятелю. В этом человеколюбивом деле они снова несли страшные потери. Тучи пуль устремлялись в тот пункт, где замечалось хотя небольшое скопление людей. Не раз случалось, что раненого поражали новые пули и добивали окончательно, несшие его также падали мертвыми или получали раны. Не менее 15 человек было поражено в то время, когда гренадеры несколько раз бросались вперед, чтоб вынести тела двух офицеров — Ясовича и Боровика, слишком близко павших от неприятельской траншеи. Так и достались туркам трупы этих храбрых офицеров...

Странное, непонятное чувство овладело гренадерами. Они, рвавшиеся в бой, слышавшие, как кругом них все опасались, чтоб турки не убежали, они, видевшие, как удирал перед ними неприятель при Ардагане или в деле 3 июня, не могли себе уяснить, что происходит в этот день, отчего это избранное, храбрейшее в мире войско вынуждено было остановиться, когда неприятель находится в нескольких шагах...

— Ваше благородие, это не турки, — говорили солдаты.

— У него ружья лучше, — замечали другие.

Но ружья не были лучше. Турки стреляли, большей частью, как безумцы, не целясь, на самые большие дистанции, навесно; шальные пули залетали очень далеко, на две, даже на три тысячи шагов, и случайно на таком расстоянии могли ранить и даже убивать; но рука, руководившая турками в зевинском бое, действительно была не вполне турецкая. Залегши против конусообразной батареи, многие из гренадер очень ясно видели на турецкой траншее офицеров с вовсе не турецкими физиономиями. Один из них долго, не скрываясь, стоял с папироской в зубах и хладнокровно распоряжался; другой под выстрелами мерно прохаживался вдоль батареи, заложив за спину руки.

— Этого не сделает турецкий офицер, — говорили мне потом лица, сами поступавшие таким же образом под еще более жестоким и продолжительным огнем неприятеля.

— Что же, эти храбрецы так и уцелели?

— Нет, наши стрелки их ссадили; по крайней мере, они не появились потом.

В сражении иногда происходит охота на людей, и наиболее-то храбрые, смелые и подвергаются ей... Я сказал бы: «Такова справедливость войны», если б и в дни мира наиболее благородные, честные и добрые люди, у которых слово не расходится с делом, не являлись зачастую и наиболее несчастными, благодаря неразумию, злобе или эгоизму господствующей среды. В настоящем же случае подобная «охота» очень извинительна. Не знаю наверно, кто такие эти иностранцы, являющиеся в рядах турецкой армии, но здесь почти никто не сомневается признать в них англичан; иные называют венгерцев и польских эмигрантов. Во всяком случае, в здешней армии проявляется сильное ожесточение против этих добровольных защитников турецкого варварства. Солдат наш всегда окажет пощаду пораженному врагу; если он не находится в пылу битвы, доброе сердце его пожалеет даже турка; но если в руки его в рядах турецких попадется иностранец, особенно англичанин, за жизнь англичанина рискованно прозакладывать даже копейку. Он считает бесчестным, диким, непростительным, если в рядах турецких, этих угнетателей христиан, встречается образованный человек, христианин... «Это уже не человек, — думает наш солдат, — это зверь!»

Вскоре после того, как грузинцы и тифлисцы, в ожидании патронов и подкрепления, залегли на занятых ими высотах, на левом турецком фланге, на той довольно ровной местности, о которой не раз уже было упомянуто и которая прилегала одной стороной к конусообразной батарее, представляя незанятое пространство турецкого лагеря, показалась кавалерия. Выслав цепь застрельщиков, кавалерия приближалась к левому неприятельскому флангу, как бы стараясь примкнуть к правому крылу грузинцев и тифлисцев. У многих из наших сердце екнуло от радости. Вот эта кавалерия ударит во фланг и в тыл турок, а наши воспользуются моментом, чтоб довершить удар. Предположение это имело тем более основания, что еще с утра много толковалось об «обходном движении» кавалерии. С другой стороны, турецкие завалы, бывшие с этой стороны, не переставали дымить и светиться ружейным огнем. Издали казалось, что выстрелы с этих завалов направлены против надвигавшихся всадников. Мимолетная радость скоро, однако, сменилась разочарованием. Приблизившись, кавалерия бросилась в атаку на правый фланг грузинцев. Это были новые враги — к турецкой пехоте присоединилась кавалерия; неприятель полагал, вероятно, этот момент удобным для того, чтоб сбить гренадер с их позиции и перейти в наступление. Как только истина обнаружилась, немедленно два-три ближайших взвода грузинцев переменили фронт и встретили неожиданных врагов меткими залпами. Турецкие драгуны и всадники не выдержали и дали тыл. Отойдя затем на известное расстояние, они спешились и стали поражать наших гренадер продольными выстрелами, выжидая, очевидно, случая, чтоб возобновить атаку в конном строе. Таким образом, не наша, а турецкая кавалерия совершила «обходное движение»; на нашем правом фланге не было даже сотни, чтоб встретить как следует эту атаку.

Всем известно, какое влияние на сражение производит обыкновенно неожиданное появление кавалерии на фланге сражающегося. Тем более это влияние должно быть сильно, когда неприятельская кавалерия ведет атаку не на фланг, а на одну из сторон или тыл центра. Не следует забывать, что грузинцы и тифлисцы имели право считать себя центром нашей боевой линии. В таких случаях, обыкновенно, слово «обошли» быстро обегает ряды, а с этим словом неразрывно соединяется представление о неудачных распоряжениях, об отсутствии помощи, о проигрыше сражения. Только стойкая, закаленная пехота в состоянии выдержать подобное испытание, и не допуская паники, прокрасться в свои ряды. Наша образцовая пехота, наши гренадеры стоически выдержали это испытание. Отбив первую атаку турецкой кавалерии, сильно поредевшие ряды гренадер остались на своих местах. Не турецкая сила могла выбить их оттуда: они все легли бы, но не отступили бы!

Критическое положение правого фланга нашего «центра» не изменилось, однако, после отбития первой атаки турецкой кавалерии. Необходимо пояснить, что с этой стороны у нас находились только две или три роты грузинцев, из которых часть была в цепи, и саперная рота, оставленная, по распоряжению полковника Рыдзевского, в резерве[7].

Когда кавалерийская атака была отбита, грузинцы, обвернув фланг фронтом к кавалерии, стали теснее. В это время часть турецкой пехоты, пользуясь неровностями почвы, стала подбегать, желая, в свою очередь, обойти наш фланг, и начала с близкого расстояния поражать нас продольными выстрелами. У грузинцев уж нечем было отвечать на этот губительный огонь — все патроны были расстреляны. Узнав об этом, полковник Рыдзевский приказал наскоро собрать сумки убитых и раненых и передать их взводам, на которые наступали турки; в свою очередь, грузинцы «призаняли» патронов в саперной роте; эта рота также не дремала: в то время, когда грузинцы получили возможность хотя отчасти отвечать туркам и задерживать их наступление, саперы подошли и дали по неприятелю несколько молодецких залпов. Пехота турецкая, понесши большую потерю, вынуждена была отойти к кавалерии.

В этот важный момент боя на дороге, пролегающей от правого крыла нашей позиции к левому флангу турок, в обход конусообразной батареи и по направлению к той площади, где действовала турецкая кавалерия, появились два батальона лейб-Эриванского Его Величества полка. Снова радостное чувство овладевает нашими борцами: подошел резерв, эриванцы ударят в левый фланг неприятеля! Но вдруг эриванцы остановились и не двигаются с места. Полковник Рыдзевский посылает туда офицера; за ним следят: вот он благополучно, несмотря на пули, спустился вниз; вот он передает что-то батальонному командиру; но эриванцы остаются недвижимы. Что бы это значило? Между солдатами слышатся упреки: что ж они нейдут? Зачем остановка? Особенно негодуют грузинцы. Между ними и эриванцами существует странная старинная неприязнь; история этой неприязни ведет свое начало еще с войны 1853—1856 гг., чуть ли не с башкадыкларского дела, и, по преданию, несмотря на все усилия начальства, не вполне прекратилась до сих пор. «Ясно, — думают солдаты Грузинского полка, — узнали, что мы здесь и не хотят подать помощи. Эх, народ!»

Но обвинения напрасно сыпятся на голову эриванцев: они также радостно шли на врага, они готовы поддержать своих мужественных товарищей — в эту минуту в сердцах их нет и тени какого-нибудь неприязненного чувства; но они не могут идти: только что получено приказание, тяжкое, но категорическое приказание «не вступать в бой». И стоят они, недоумевая, в виду врага, слыша призыв товарищей, не смея ослушаться и идти вперед, но и не делая ни шагу, чтоб отойти назад, выйти из-под неприятельских выстрелов. В эту минуту прискакивает новый посланный от полковника Рыдзевского, получается новое приглашение идти в бой. Это уж свыше сил человеческих, свыше безусловной дисциплины, требующей буквального исполнения приказаний! Командир второго батальона эриванцев, князь Путята, спешит к старшему штаб-офицеру, подполковнику Микеладзе, начальствующему обоими батальонами; они объясняются, решаясь выдвинуть вперед хотя охотников. Эриванцы радостно встречают это решение. Наскоро составленная команда быстро подвигается к правому крылу грузинцев, рассыпает цепь, открывает огонь и окончательно прогоняет с нашего фланга турецкую кавалерию. Гренадеры продолжают занимать взятые с такими пожертвованиями и неимоверным трудом позиции.

Тут, собственно, наступил конец активной части зевинского боя. Следя за всеми перипетиями его с нашей «горы наблюдений», мы, обреченные на бездействие люди, испытывали невыразимые нравственные муки. Я находился недалеко от командующего корпусом; возле меня, почти не отходя, был корреспондент газеты «Le Temps» де Кутули. Забыв захватить свой бинокль, я часто пользовался биноклем г- на Николадзе, корреспондента «Тифлисского Вестника». В сильном волнении, боясь упустить малейшую подробность боя, я, что называется, проглядел глаза. Прислушиваясь к бесконечно жаркому огню турок, на который почти не было ответа с нашей стороны, замечая эту муравьиную работу гренадер, медленно, шаг за шагом, взбиравшихся на высоты, не имея возможности вполне оценить, что происходило там, на месте боя, я и г-н де Кутули не раз порывались поехать туда, ближе, чтоб только узнать, понять, что делается с нашими. Но более опытный, бывший уже под Ардаганом, г- н Николадзе всякий раз сдерживал нас веским указанием, что мы рискуем упустить общую картину сражения. И мы оставались, и опять глядели во все глаза, не давая иногда себе отчета в том, что перед нами творилось.

В первые часы боя я разделял общую уверенность в победе, но, странное дело, как ни напрягалось мое воображение, я не мог себе представить картину, как это турки побегут, как наши завладеют лагерем, и как очутимся мы там, на этих недоступных высотах. Чем сильнее и сильнее разгоралась ружейная пальба, чем более затягивался бой, тем чаще смотрел я на часы, на склоняющееся к западу солнце. Вспомнилось мне, что полагали достаточным двух часов, чтоб завладеть Зевином; уже почти два раза прошел этот срок, а конца дела далеко не было видно. И странное неопределенное чувство беспокойства незаметно прокралось в душу. Пришла весть, что ранен генерал Комаров, пронесся, оказавшийся, по счастью, ложным, слух, будто убит командир мингрельцев, князь Багратион-Мухранский, которого видели незадолго перед тем разъезжающим в передовой линии своих гренадер; вот приехал и генерал Комаров; не без труда сняли его с лошади, и врач начал делать перевязку; он не говорил, что делалось там, но все уже знали, что батареи нельзя было поставить, что два орудия остались... А ружейная пальба становилась все сильнее и сильнее!

И замечаю я, как легкая тень сомнения легла на лицо моего собрата-француза, и становится эта тень все гуще и гуще. Мне не хочется уже отвечать на его вопросы: я отошел и сел поодаль на камень. И кажется мне, что девятифунтовые батареи наши очень редко стреляют. Следя почти за каждым выстрелом, я чувствую истинное наслаждение, когда наша граната взрывается серовато-коричневым дымом на проклятой «сахарной голове» или в турецких ложементах. Вот так, еще бы и еще поддать, со всех бы выпалить разом, в одну точку... Нет, редко, вяло стреляют! А стреляли между тем, как объясняли мне потом, насколько было возможно часто.

Командующий корпусом часто рассылал приказания и беспрерывно оглядывался на наш левый фланг. «Что, не показалась кавалерия?» — спрашивал он по временам и брал бинокль и смотрел в ту сторону; но кавалерия наша не появлялась. Около пяти часов, вскоре по прибытии генерала Комарова, послано было приказание эриванцам двинуться на подкрепление тифлисцев и грузинцев. Батальон мингрельцев, прикрывавший на левом фланге четвертую батарею, также был подвинут в боевую линию. Генерала Геймана в то время не было: он, как уже сказано, отправился к мингрельцам; но самая жаркая часть боя была уже в эту минуту в центре. Командующий корпусом приказать предуведомить генерала Геймана о сделанном им распоряжении.

Относительно эриванцев вышло недоразумение; часть их, по приказанию генерала Геймана, перешла в прикрытие четвертой батареи, на место выдвинутого вперед батальона мингрельцев; остальные же два батальона пошли на правый фланг грузинцев и тифлисцев. Три девятифунтовые батареи остались под прикрытием, кажется, одной только роты. Узнав об этом, командующей корпусом послал приказание в том смысле, чтобы прикрытие было усилено и не вступало в бой. К сожалению, посланный, не застав эриванцев на месте их прежнего расположения, передал означенное приказание не тем батальонам, которые, без особой нужды, прикрывали 4-ю батарею, а двум батальонам, появившимся на правом фланге, где они могли оказать сильную поддержку атаке тифлисцев и грузинцев. Остальное известно.

Уж почти вечерело, когда, наконец, далеко влево, впереди крайнего фланга турок, перед высокой горой с седловиной, показалась наша кавалерия. Но странная вещь: кавалерия не двигалась вперед и скоро повернула даже фронтом в противоположную сторону. Еще позднее приехал, наконец, ординарец от князя Чавчавадзе с запиской и словесным объяснением. Оказалось, что кавалерия вынуждена была сделать слишком длинный обход, что, несмотря на это, ей пришлось подниматься на страшную кручу, по которой конная артиллерия не могла подняться без помощи людей; что лошади и люди были крайне истомлены и князь Чавчавадзе не решился атаковать неприятеля, не имея под рукой пехоты. К довершению всего, князь Чавчавадзе извещал, что со стороны Хоросана показался неприятель.

До получения этого известия была минута, когда на нашей «горе наблюдения» можно было еще верить в успех, думать, что дело обойдется даже и без кавалерии. Мы заметили, как гренадеры открыли жаркий огонь с занятого ими гребня и как несколько рот, рассыпным строем и стреляя, стали подниматься на конусообразную батарею. Издали, по дыму наших выстрелов, казалось, что своего рода тяжелый паровоз поднимается в гору; вот прямая линия дыма; потом он вытягивается вперед, из середины, образуется как бы треугольник, едва слышно доносится родное «ура»! Глядя в бинокль, можно заметить даже, как отдельные лица выбегают вперед, опережая товарищей. Еще усилие, и батарея наша! Но вдруг не перестававшая пальба усиливается до невыразимой степени, все неприятельские высоты на громадном протяжении разом запылали огнем, дым заволакивает на минуту картину боя и, с болью сердца, через несколько секунд замечаешь, что наши не двигаются вперед и, после короткой остановки, медленно отходят назад. Так повторялось несколько раз; в таком виде издали представлялась мужественная атака грузинцев и тифлисцев.

Генерал Гейман возвратился и о чем-то переговорил с командующим корпусом. Вскоре он опять сел на коня и поехал. Не отдавая себе полного отчета, не зная в точности зачем, — чтобы видеть ближе или чтобы только не быть безучастным зрителем происходившей впереди неравной борьбы, — я отыскал свою лошадь и последовал за генералом Гейманом.

Генерал Гейман отправился той дорогой, по которой днем спускались наши войска, чтоб выйти в Зевинское ущелье. Не доезжая конца этой дороги, начальник отряда свернул направо, по направлению к стоявшей на небольшой возвышенности четвертой батарее. Так как оттуда гораздо прямее можно было доехать в Земин, а потом и в центр нашей боевой линии, то я полагал, что именно туда направляется генерал Гейман. Вероятно, думал я, будут подвинуты резервы и атака возобновится, чтоб до ночи докончить дело, наполовину уже выполненное. Однако, я ошибся. Въехав на четвертую батарею, генерал Гейман остановился, послав приказание Мингрельскому полку сойти с занятых им высот и сблизиться с четвертой батареей. Оказалось, что никакого резерва, в сущности, у нас уже не было; два батальона Эриванского полка, бывшие на правом фланге, отчасти вышли в боевую линию, а остальные два составляли прикрытие четвертой батареи и, по дальности расстояния, не могли вовремя подать помощь там, где она более всего была необходима, именно на высотах впереди конусообразной батареи. Между тем Мингрельский полк, в напрасном ожидании кавалерии, совершенно бесцельно пролежал всю вторую, самую существенную часть боя под неприятельскими выстрелами; боевая линия наша вышла страшно растянутой, так как от крайнего левого фланга до того места, где под вечер появились два эриванские батальона, было не менее пяти-шести верст (иные считают больше); четыре батальона Мингрельского полка, три роты грузинцев и один батальон тифлисцев не могли занять весь левый фланг, их разделяли целые пропасти, и по всей линии мы слишком были слабы для успешного нападения на такую неприступную с фронта позицию, как зевинская. Поэтому сделанное генералом Гейманом распоряжение об отступлении Мингрельского полка имело полнейшее основание. Мингрельцы могли перейти на правый фланг и атаковать оттуда зевинскую позицию с самой слабой ее стороны, с того пункта, где действовала турецкая кавалерия. К сожалению, уже сильно вечерело, не раньше как через час мингрельцы могли только сойти с занятой ими позиции и сблизиться с четвертой батареей. К тому же, для успешного возобновления штурма необходимо было поставить на лучшую, более близкую позицию и наши три девятифунтовые батареи; на это также уже не хватало времени. По всем этим причинам я нисколько не удивился, когда генерал Гейман, сойдя с коня, объявил, что он подождет на четвертой батарее прихода Мингрельского полка, а вместе с тем послал приказание нашему «центру», т.е. бывшей колонне генерала Комарова, держаться на занятых высотах, так как с рассветом предполагается возобновить нападение. Не хотелось и думать, что мы так и уйдем с неудачей на плечах: все верили, что утром битва возобновится...

Оставаться на занятых высотах центральной колонне было необходимо и по другой причине: иначе нельзя было вынести из боевой линии, с этих недоступных бугров и оврагов, куда мы забрались, наших раненых, наших убитых, павших честной смертью. Оставлять их в руках неприятеля, особенно же турок, было бы постыдно. Важно было бы, чтоб турки не перешли в наступление раньше, нежели мы могли устроиться и подкрепить правый фланг и центр. Но турки, по-видимому, не решались на подобный шаг; они продолжали сиднем сидеть в своих завалах и, как бы на радостях, едва ли не пуще прежнего выпускали заряды.

Очень удачно действовавшая картечными гранатами четвертая батарея молчала в то время, когда мы к ней подъехали. Навстречу вышел командир батареи, подполковник Калакуцкий, которого генерал Гейман спросил о причине прекращения пальбы. Батарейный командир отвечал, что он получил приказание не только прекратить пальбу, но даже отступить; пальбу он прекратил уже около получаса, а последнее не решился исполнить без письменного приказания, так как впереди еще находились наши батальоны, которым поддержка батареи могла пригодиться. Очевидно, тут вышло какое-то недоразумение, которое командир четвертой батареи, по счастью, понял и исправил. Генерал Гейман приказал батарее остаться на своей позиции и поддержать отступление мингрельцев.

Между тем через наши головы стали перелетать гранаты. Можно было думать, что турки, успокоенные молчанием батареи, наделавшей им много вреда, особенно в ложементах, расположенных около центральной батареи, и заметив скопление конных людей, набрались смелости и надумали отмстить теперь за свои потери. Я спросил командира батареи, большой ли урон понес он в этот день, разумея урон от артиллерийского огня. Каково же было мое удивление, когда мне отвечали, что турецкие гранаты не причинили ровно никакого вреда, а если несколько людей и лошадей и было ранено на батарее, то этот урон нанесен ружейной пальбой.

— Да откуда же они стреляют? Ведь на этой высоте, впереди, наши, кажется, батальоны?

— Да, это мингрельцы и грузинцы. А вот за ними, видите ли этот дальний бугор, вон дымит? Оттуда они и стреляют.

— Сколько же это будет шагов?

— Шагов 2 500, а может, и целых 3 000 будет.

Не успел подивиться я такому неожиданному и некоторыми и до сих пор упрямо отрицаемому факту, как получил наглядное доказательство справедливости слов командира батареи. Пройдя несколько вперед, к первому орудию, я почувствовал, что над головой моей пролетело что-то вроде жужжащего жука.

— Что это такое? — спросил я находившегося в двух шагах от меня рослого, статного урядника из конвоя генерала Геймана. Не успел урядник открыть рта для ответа, как, сердито сверля воздух, над нашими головами пролетела и тяжело шлепнулась сзади, вздымая черный столб земли, турецкая граната, по счастью, неразорвавшаяся, а между мной и урядником снова пронесся «жук».

— Пуля, ваше благородие, — проговорил, наконец, урядник.

Послышался новый звук приближающегося снаряда; на этот раз, кажется, еще ближе, будто прямо на нас. Смотрю я в глаза уряднику, а он на меня в упор уставился. Граната все ближе и ближе. «Как бы не нагнуть голову», — думаю я в эту секунду, и что есть силы стараюсь держать ее прямо. Вдруг вижу, урядник делает нервическое движение, точно ударил его кто-нибудь по голове, и в этот момент какая-то плотная, тяжелая вещь с металлическим звуком грузно ударилась в землю и раздался взрыв. По счастью, никого не задело, урядник только «поклонился» гранате...

Генерал Гейман, в ожидании выполнения сделанных им распоряжений, присел сбоку батареи на поданный ему складной табурет. Свита его стояла подле; лошадей отвели в сторону, к зарядным ящикам. Солнце уж почти село и быстро наступали сумерки. Стрельба, видимо, начала ослабевать; наши почти не отвечали. Видя, что еще долго придется ждать прихода мингрельцев и что сражение можно считать конченным, я сел на коня, чтоб засветло возвратиться к Корпусному штабу.

Еду мимо прикрытия. Лежат эриванцы за бугром, разговора не слышно — тоска, видно, одолела, утомились дневным зноем, трудностями перехода, бездействием во время сражения. В сумерках разглядываю знакомые лица офицеров.

— Здравствуйте! Что, благополучно?

— Ничего...

— Неужели и сюда хватают пули?

— А вот видите... Навесно валяют... А там что?

— Плохо, кажется...

— Завтра наверстаем...

— Еще бы!

Спускаюсь с бугра и выезжаю на дорогу, по которой должна была идти в бой колонна генерала Комарова, принявшая, по недоразумению, несколько левее. По этой дороге санитары несли теперь раненых. Остановились, поставили носилки; кто снял шапку и вытирает крупные капли пота, выступившего на лбу, кто присел и отдыхает от тяжести ноши; а «ноша» лежит недвижно, прикрытая шинелью. Какое- то смешанное чувство не то боязни, не то сожаления мешает смотреть на раненого. Несколько пуль просвистало и шлепнулось на дороге

— Несите, братцы, а то и вас перебьет... Много ли раненых?

— Страсть!..

Носилки поднимаются, раздается болезненный, за сердце хватающий стон и печальная «ноша» медленно, слегка колыхаясь, двигается дальше.

—В ногу иди! — доносится запыхавшийся голос санитара.

Ехать по дороге было кружно; направившись напрямик, я надеялся достигнуть Корпусного штаба прежде наступления полной темноты. Свернул коня и еду между камней прямо на гору, на которой, казалось мне, я оставил командующего корпусом. Становится все темнее и темнее! Едва взъехал я на вершину горы, как пришлось снова спускаться и опять впереди был еще более крутой подъем. Я очутился в положении человека, не знающего, куда он едет. Крутизна горы страшная, лошадь усталая, некормленная целый день, часто останавливается и тяжело дышит. Я слез и веду ее в поводу. «Каково же было им, там, под пулями, где подъем в сто раз труднее», — думаю я, едва переводя дух. Взобравшись на высоту, распознаю, наконец, местность, где находился Корпусный штаб, но его уже не было. Влево, верстах в двух, светился одинокий огонек; но дорога, вспоминал я, была впереди. Взбираюсь опять на седло; лошадь осторожно, ощупью ступает между камней. Вдруг, натыкаюсь на человека.

— Не знаете ли, где Корпусный штаб?

— Там где-то, впереди...

В темноте распознаю офицера; идет тяжело, прихрамывая.

— Что с вами?

— Ранен.

— Вы откуда?

— Оттуда... Не можете ли указать, где перевязочный пункт?

— Кажется за горой, с версту будет. Возьмите мою лошадь, я вас проведу.

— Нет, благодарю...

— Не церемоньтесь, пожалуйста

— Нет, благодарю, мне тяжело... я свою отослал...

— Да разве ближе нет перевязочного пункта?

— Какое там ближе!.. Верст пять уж иду... Там раненые по оврагам валяются...

Еще раз просил я офицера сесть на свою лошадь, но он упорно отказался. Через несколько шагов наткнулись мы на солдата с подвязанной рукой. Вместе мы добрались, наконец, до перевязочного пункта и распрощались. Где находился Корпусный штаб — никто не мог в точности указать. Вскоре встречаю солдата с двумя лошадьми. Он ехал взять орудие, оставленное в боевой линии после несчастного появления 6-й батареи, и спрашивал ближайшую дорогу. Указав ее, как мог, я получил взамен известие, что корпусный командир переехал на правый фланг, к тому месту, где находились наши девятифунтовые батареи. Позади послышался топот и скоро ко мне присоединилось несколько офицеров из штаба генерала Комарова. Это их сегодня турки отделали, сразу спешив почти всех. Генералу Комарову отдал лошадь один армянин, которых здесь много — они служат в виде волонтеров в конвое при штабах[8]. Перебрасываясь словами о событиях дня, мы крупной рысью ехали по дороге. Впереди показалась артиллерия, с трудом поднимавшаяся в гору. Это была шестая батарея, так много пострадавшая в первый же период сражения; она не успела, кажется, сделать и выстрела.

Свернув влево, я набрел на кучу всадников. Это оказались казаки из конвоя корпусного командира. По распоряжению его они ездили в разные стороны, впереди позиции, и собирали раненых. С полверсты далее, по направлению к нашим батареям правого фланга, нашел я, наконец, небольшой обоз Корпусного штаба. Все здесь суетились около раненых, которых подобрали посланные или которые сами набрели на огонек. Это те, которые могли еще двигаться в начале и старались досветла выбраться из огня. Ближе всего им было добраться к нашему правому флангу, тогда как перевязочный пункт был на левом и отчасти в самом Зевине. У некоторых не хватило сил за трудностью подъема или за потерей крови, и они падали где попало замертво. В темноте, ощупью кое-как отыскивали теперь несчастных и сносили сюда, к Корпусному штабу. Значительное число раненых скопилось в Зевине, где первую помощь подавали им полковые врачи и где неотлучно находились, ободряя и утешая людей, полковые священники. Зевин, следует заметить, находился вполне под выстрелами и был обсыпаем неприятельскими пулями. Говорили, что еще гораздо большая часть раненых осталась на высотах и в оврагах, в боевой линии. Общее впечатление получалось, что у нас выбыло из строя в этот день не менее двух тысяч человек.

Пристроив кое-как своего коня, я подошел к костру, сложенному из сухого бурьяна. Все лица были мрачны, разговор не клеился; ни обычных шуток, ни смеха. Какая разница с вчерашним настроением! Страшный дневной зной сменил холод. Спереди, у костра, грело, а сзади так свежо, что хоть шубу надевай. Послышался грохот артиллерии, занимавшей впереди и наискосок позицию. Костер велели потушить; вблизи находились зарядные ящики. Мы встали и отошли несколько назад.

Голод и жажда давали себя сильно чувствовать; но корпусный маркитант был из самых плохих. Он часто повторял, что приехал «из-за славянской идеи», а потому кормил из рук вон дурно и обирал нас безбожно. Он делал вдобавок дерзости по поводу самых справедливых замечаний и упреков. Теперь от него ничего нельзя было добиться — он «спасал раненых», т.е. дал им две-три бутылки прокислого виня Вдруг видим, идет Иван, камердинер генерал-адъютанта Лорис-Меликова, и несет вместе с денщиком огромный самоварище. Иван — расторопный, добрый, услужливый человек, бывший солдат, преданный до мозга костей своему господину. У Ивана все спорилось, он всюду поспевал и всегда имел необходимое на черный день. Он успел уже поухаживать за ранеными, уложил офицеров в коляску, напоил чаем, вином, а теперь подумал и о нас.

— Голубчик Иван, дайте чаю!..

Спасительный во всякое время и на всяком месте, чай явился к нашим услугам. Корпусного командира еще не было — он объезжал раненых и делал распоряжения к их сбору и призрению. Возвратился генерал Гейман и, спросив, где генерал-адъютант Лорис-Меликов, отправился его отыскивать. Когда они возвратились, для них отыскали и разбили две палатки. Мы расположились под открытым небом. Бывшую у седла бурку свою я почти силой навязал генералу Шульцу, чтоб хотя отчасти отплатить за его постоянное внимание и гостеприимство; сам же примостился к г-ну де Кутули и г-ну Николадзе, у которых оказалось кое-что теплое. Усталость взяла свое, и я кое-как задремал. По временам точно во сне доносились с зевинских высот ружейные выстрелы; мне казалось, что это турки пристреливают и истязают наших раненых.

Часа через три, едва рассвело, слышу я сквозь сон, как чей-то голос недалеко от меня говорит:

— Нет ли здесь трубача? Прикажите зарю играть.

Я привстал и оглянулся. Вижу — генерал-адъютант Лорис-Меликов стоит у своей палатки и отдает приказание. Потом он вынес табурет и сел. Лицо его было желтое, глаза с черными кругами вокруг. Невыразимая печаль и истома выражались на этом лице; видно было, что командующий корпусом ни на секунду не смыкал глаз. Сердце сжималось, глядя на него. В эту секунду я мог наглядно взвесить ту ответственность, которую несут на себе начальники войск; я понял, что должен чувствовать главнокомандующий в случае неудачного исхода сражения. Сегодня победа — и слава, ум, поклонение у ног победителя, все хорошее признается за ним; завтра неудача — и посыпятся обвинения, упреки и назидания; всякий глупец и тот с мнением, с советом! А эти уложенные между камней, на чужбине, люди, эти стоны и страдания раненых — это еще хуже!..

Глаза наши встретились; я поклонился. Генерал- адъютант Лорис-Меликов печально покачал головой в ответ. Верный Иван тоже не спал и уже нес стакан чая «своему генералу». Командующий корпусом приказал подать и мне. В это время отыскали трубача и раздался какой-то тоскливый, нестройный звук трубы. Еще одна труба где-то одиноко, как бы нехотя, прозвучала в ответ, и потом все смолкло, наступила опять тишина. Необходимо заметить, что момент, когда в лагере или на бивуаке играется утренняя или вечерняя заря, очень эффектен. Сигнал подает труба или барабан у главного корпуса; немедленно, повсеместно, переливами во всех концах лагеря раздаются веселые или торжественные звуки. По вечерам, между повесткой и зарей, играет музыка, слышится «Коль славен», гимн; солдаты поют песни, молитву; утром же все оживляется, словно приветствуется зачинающийся, светлый и веселый день. Не то происходило в это памятное утро, после зевинской битвы. Заревая труба звучала как-то похоронно, отклика на нее не было, точно все, что жило еще вчера, не существовало более — мы остались одни среди азиатской пустыни.

Я стал смотреть в бинокль на турецкий лагерь, видневшийся верстах в четырех-пяти, и на окружающие его высоты. На горах и оврагах, несколько часов назад оглашавшихся невероятной пальбой, криками сражающихся, стонами умирающих и раненых, где, казалось, каждый камень двигался и дышал враждой и смертью, — все было тихо, безмолвно. Восходящее солнце, как ни в чем не бывало, золотило своими лучами эти возвышенности, заглядывало в ущелья, где не высохла еще рекой пролитая человеческая кровь. Но впереди, в турецком лагере, на ложементах и батареях кипела сильная работа; турки самым усердным образом копались в земле, сооружая новые завалы, исправляя прежние. Особенно копошились они на своем левом фланге, где действовала их кавалерия, осознав вероятно, что здесь была уязвимая сторона их позиции, и что они дорого поплатились бы, если б были атакованы отсюда. Хорошо виделось потом, что резервы их были наготове, все ложементы наполнены людьми. Очевидно, турки ожидали возобновления нападения. Я заметил, как осторожно, редкой цепью турки подходили к местам, которыми овладели во время боя гренадеры, и как все смелее и смелее подвигались они вперед, занимая вчерашние свои передовые позиции.

Наших войск там уже не было, они отошли назад после того, как раненые и убитые были, по возможности, вынесены. До самого утра наша цепь, поддержанная необходимыми резервами, оставалась на занятых вчера местах, не допуская здесь турок не только двинуться вперед, но даже пошевелиться. Слышанные ночью выстрелы были из нашей цепи. Пользуясь лунным светом, избранные стрелки держали турок в почтительном отдалении, не дозволяя выглянуть из окопов. Меткими выстрелами наша цепь мстила за вчерашний губительный огонь и охраняла раненых и убитых. Только от 20 до 30 человек, большей частью убитых, «пропали без вести», т.е. остались на месте; в этом числе находились и два убитые офицера — Родзевич и Боровик. Остальные все были вынесены.

Да, турки готовились к встрече нового нападения; но мы не нападали. Накануне зевинской битвы в турецком лагере было от 10 до 15 батальонов; ночью и утром в день сражения, Мухтар-паша успел довести это число до 23 батальонов, не считая кавалерии и артиллерии; ночью же и к рассвету, после битвы, уже весь корпус Мухтара-паши сблизился к Зевину и готов был принять участие в сражении, если б оно возобновилось. Мы потеряли от 850 до 900 человек; некоторые батальоны Грузинского и Тифлисского полков сильно ослабли; в Грузинском полку выбыло из строя 358 человек и пять офицеров, в Тифлисском 321 и 18 офицеров, причем, начиная от командира полка, выбыли из строя почти все батальонные и ротные командиры; Мингрельский полк потерял до 100 человек и целее всех были только эриванцы. Возобновить атаку значило бы рисковать жизнью еще 2 000 или 3 000 человек, что даже при успехе, весьма вероятном, очень чувствительно подорвало бы небольшой наш отряд. Если б Мухтар-паша, у которого насчитывалось от 45 до 50 батальонов, был даже сбит с зевинской позиции, все-таки он оказался бы в несколько раз сильнее нас, тем более, что наша кавалерия и конная артиллерия были страшно заморены вчерашним «обходным движением», неожиданно оказавшимся и слишком кружным, и чересчур трудным, благодаря неровностям местности. Наконец, у нас едва хватало перевозочных средств для находившегося уже числа раненых; было бы слишком опрометчиво начинать новую битву, не имея уверенности, что в случае неуспеха все наши раненые могут быть спасены. Наконец, одна из существеннейших целей экспедиции — отвлечение корпуса Мухтара- паши от небольшого нашего эриванского отряда, была достигнута. По всем этим причинам командующий корпусом решил не возобновлять сражения и начать отступление к Карсу.

Между тем генерал Тергукасов ожидал исхода зевинской битвы, оставаясь на своей позиции, с которой он так славно отбил 9 июня наседавшие на него превосходные силы Мухтара-паши. Штурмуя Зевин, мы были в гораздо меньшем числе, сравнительно с турками, засевшими в своем укрепленном природой и искусством гнезде; там же маленький отряд генерала Тергукасова отразил турок, превышавших его численностью в несколько раз. В случае успеха под Зевиным эриванский отряд мог сблизиться с нами и соединенными силами разбить Мухтара-пашу или загнать его в Эрзерум. Теперь же эриванскому отряду ничего не оставалось более, как отступить и возможно скорее спешить на выручку Баязета. В таком смысле и послано было приказание генералу Тергукасову.

Отступление свое генерал Тергукасов вынужден был совершать медленно, шаг за шагом. Против него оставался, все-таки, довольно сильный турецкий отряд. Между тем в эриванском отряде было не менее 400 раненых, с которыми спешить было невозможно; сверх-того, несколько тысяч армян, целыми семействами, с имуществом, опасаясь быть перерезанными турками, не отставали от наших войск, замыслив переселиться в Эриванскую губернию. Отправляя на полперехода назад раненых, означенных переселенцев и все тяжести, генерал Тергукасов вынужден был часто останав ливаться, чтоб давать отпор наседавшим на него туркам. Отступление, поэтому, обратилось в ряд ежедневных стычек с неприятелем. Отойти непосредственно к Баязету генерал Тергукасов не мог, так как у него ощущался уже сильный недостаток в зарядах и продовольствии. Направился он, поэтому, на Игдырь. Здесь, позаботившись о раненых и отделавшись от переселенцев, генерал Тергукасов пополнил свои запасы и направился к Баязету, гарнизон которого, состоявший из 600 человек, и был, наконец, освобожден от осаждавшего его в течение 23 дней тринадцатитысячного турецкого отряда.

Отряд генерала Геймана также не спешил в своем отступлении, и прежде, нежели тронуться от Зевина, мы целый день простояли на месте. Турки не выказывали ни малейшего желания нас тревожить.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Поездка в Александрополь

I

Утром 14 июля корреспондент американской газеты «New York Herald», г-н Уиллер, и я оседлали лошадей и отправились в Александрополь. Целью нашей поездки было, главным образом, желание осмотреть военные госпитали, а потом у нас имелись и другие, более личные побуждения: мы, что называется, порядочно поизносились — необходимо было сделать кое какие покупки, да и вообще освежиться от лагерной жизни.

Путь от Кюрюк-Дара к Александрополю не похож теперь на прежний. Когда два месяца назад я ехал в отряд, находившийся в Заиме, дорога веяла какой-то пустыней, но зато была вполне безопасна и почти не охранялась; по крайней мере, охрана эта не бросалась в глаза. Говорили тогда, что такую безопасность тыла армии следует приписать прекрасному обращению с населением, а также и: тому, что главнейшие разбойники страны — карапапахи и куртины, отчасти курды — состоят на нашей службе и, получая хорошее жалованье, не заинтересованы в грабеже, который в присутствии русской власти становился к тому же делом довольно рискованным.

Нужно заметить, что карапапахи не представляют какой-нибудь национальности. Это сброд всякой сволочи, не желающей работать и живущей за чужой счет, большей частью путем насилия и грабежа. Значительная часть преступников Закавказья и вообще те лица, которым не живется на месте, стараются пробраться в Малую Азию, где входят в состав карапапахов. Слово «карапапах» в переводе означает черная папаха, черная шапка; в сущности же, карапапахи не носят черных шапок: головной убор их состоит из грибовидной, толстой бараньей шапки, рыжего или темно- коричневого цвета, глубоко надетой на затылок и дающей отличную тень шее и всему лицу; шапка эта редко когда снимается и служит отличной подушкой во время сна. Ее носят и армяне. Остальной костюм карапапахов также мало отличается от армянского: это казакин со сборчатыми, довольно длинными полами, с разрезом на груди, серого и часто голубого цвета и широкие шаровары. Вооружение их состоит из ружья или старой турецкой винтовки, допотопного пистолета, кинжала и кривой шашки. Курды, наоборот, представляя национальность, имея свой язык и сохраняя стародавние обычаи, отличаются яркими красками своего костюма, имеющего вполне восточный вид. Они носят на голове небольшую чалму и вооружены, кроме шашки, длинными, тростниковыми пиками. Живя отчасти в нашем Закавказье, отчасти в Армении, они всегда наготове подняться. Одно время было даже слышно, что около Эрзерума против турок восстало до 10 000 курдов. Очень вероятно, что при приближении нашем к Эрзеруму, курды охотно присоединились бы к нашим войскам. В настоящее же время та сотня курдов, которая находится с нами, служит своего рода восточной прикрасой отряда, не представляя никакого боевого значения.

По общим отзывам, было в высшей степени тактично, что самые беспокойные элементы населения в занятой нашими войсками стране были привлечены на службу. Таким образом они были обессилены, находясь всегда под надзором; мирное население было избавлено от их набегов и насилий; тыл армии получал совершенную безопасность, действительно, приманка оказалась хорошей. Вчерашний разбойник и грабитель, имевший счеты с законом и правосудием, открыто гарцевал сегодня рядом с Корпусным штабом, исполнял различные поручения относительно доставки письменных распоряжений и известий, в то же время, получал за это до 30 р. в месяц жалованья. Главнейшие же личности из этого сброда, то есть разбойники из разбойников, разыгрывали роль офицеров и получали до 150 р. жалованья в месяц. Но есть и оборотная сторона медали. Не знаю, насколько выгодно для достоинства русской власти, если мирные жители могут считать ее хотя во временном и наружном только союзе с теми элементами населения, которые во всякой благоустроенной стране преследуются законом и которые справедливо вызывали ненависть и презрение у каждого честного местного труженика и семьянина. С другой стороны, карапапахи далеко не всегда оставались в той роли невинной голубицы, которую они, по-видимому, приняли на себя, состоя на нашей службе. Почти ежедневно жители приносят жалобы на совсем не церемонное обращение этих «союзников» наших с их собственностью. Правда, подобные жалобы всегда удовлетворялись, по, главным образом, за счет казны, так как в большинстве случаев очень трудно было доискаться правды и обнаружения виновных. При взятии, например, Ардагана карапапахи были уличены в ограблении города, о чем и заявлено было даже в «Тифлисском вестнике». Быть может, подобные поступки и послужили благовидным предлогом для тех обвинений в насилии и грабеже, которые взведены были на русскую армию туркофильской частью иностранной печати и явились даже поводом к парламентским интерпелляциям. Между тем, малейшая тень насилия со стороны войск преследуется здесь с чрезвычайной строгостью; да и нужно совсем не знать, что такое русская армия, чтоб хотя на минуту сомневаться в добрых отношениях ее не только к мирному населению, но даже и к врагу, раз он обезоружен. Следует, напротив, сказать, что здешнее население скорее балуется русской военной властью: с ним иногда нe в меру деликатничают, платя решительно за все. Пруссаки в 1870 г. брали даже сигары и вино для солдат в виде контрибуции с занятых селений и городов Франции; перед носом же нашего солдата, я сам видел, как дерзко захлопывается иногда дверь сакли, когда во время похода, усталый и голодный, он протягивает 15 или 20 к. чтоб купить хлеба или молока...

Итак, карапапахи составляют не совсем выгодный и удобный элемент для нашей армии. С другой стороны, нынешние обстоятельства показывают, что не привлечение части их в нашу службу, а другие причины служили обеспечением тыла нашей армии. Когда мы шли впереди, в чувствах и излияниях преданности не было недостатка, порядок никто не смел нарушить. Теперь же, при временном, надеюсь, отступлении наших войск, когда, несчастное христианское население подвергается разграблению и всяческим насилиям со стороны турецких войск, когда от варварской мести не ускользает даже чисто оттоманское население, если только оно принимало нас без враждебности или искало покровительства. и охранных грамот у русских, властей, теперь, говорю, тыл нашей армии находится далеко не в том удовлетворительном положении, в каком я застал его два месяца назад. Снова появились разбойничьи шайки, совершающие набеги на мирное население у самой нашей границы; даже пограничные местности Закавказья не безопасны от налета этих хищников. По крайней мере, недавно приняты особые меры к усилению кордонной стражи и к охране нашей пограничной черты. Из самых достоверных источников передавали мне, что есть основание опасаться даже восстания среди мусульманского населения Эриванской губернии, куда, будто бы, уж и направились эмиссары Мухтара-паши.

Еще до войны было известно, что турки, на случай разрыва, сильно рассчитывают на восстание в пределах Кавказа. Восстание это, по их плану, должно было задержать на месте и занять большую половину кавказской армии. Этим путем облегчались наступательные действия турецких войск в Малой Азии, чем турецкое правительство надеялось воспользоваться в виде противовеса успехам нашего оружия на Дунае и в Балканах. Известно, в какой мере приведенные рассказы оказались верными. Едва началась война, как беспорядки возникли в Видинском округе; неудачные действия, дозволившие туркам занять Сухум и утвердиться в части нашего черноморского побережья, послужили поводом к восстанию в Абхазии. Значительная часть нашей кавказской армии действительно должна быть отдалена от главного театра войны; на всех пунктах мы оказались слабы, чтобы наступательно действовать против неприятеля. Обстоятельства вынудили нас пока занять оборонительное положение, а между тем, победа и движение вперед необходимы здесь как воздух. Понятно теперь то чувство, с каким: мы ждали подкрепление... В разнохарактерном, плохо сколоченном наружной связью населении Кавказа легко обнаруживается то, что обыкновенно считается отличительной чертой азиатцев: население всегда на той стороне, на которой в данную минуту находится видимая сила. В годы мира, к сожалению, мы не успели создать в этом населении другие, более нравственные и сочувственные к нам отношения. По господствующему в здешних административных сферах мнению, на эго мало и столетия; быть может, для этого необходимо еще кое-что; но говорить об этом в настоящее время не совсем удобно...

В армии Мухтара-паши находится старший сын Шамиля, Казы-Магома, живший после смерти бывшего имама в Константинополе и получавший от нашего правительства пенсию в 6000 р. Казы-Магома прибыл, говорят, с тысячью всадниками, набранными из выселенных с Кавказа горцев. В том же гостеприимном лагере Мухтара-паши имеются, говорят, два иностранных легиона, которые здесь называются «венгерскими», но в состав которых входят не одни венгерцы: тут слышно много англичан и польских эмигрантов. Присутствие этих элементов в армии Мухтара-паши сказывается не только в чисто военном отношении, но и в таких явлениях, как посылка эмиссаров в наши пределы. Мало того, иностранцы, прислуживающие туркам, пустились уж на совсем нелепую попытку — ни более, ни менее, как на попытку вызвать беспорядки в нашей армии посредством прокламаций. Прокламации, сколько известно, появились во время нашей саганлугской экспедиции, когда началась усиленная бомбардировка Карса. Невежественные, полуграмотные авторы воззваниями приглашали русских соединиться с турками для борьбы против «ретроградного» русского правительства под знаменем «радикального» султана! Само собой разумеется, что подобные прокламации могли встретить только смех, даже не негодование, всех, кто имел случай их прочесть. Наша армия, та молодежь, которая наполняет ее ряды, отважно жертвуя своей кровью за Отечество, по отзывам даже самых старых служилых, сильно опасавшихся за дух и дисциплину новых молодых войск, не раз уж имела случай наглядно доказать, что она не только ни в чем: не уступает старой армии, но во многом даже превосходит ее. Что же, кроме колкой насмешки или сожаления, могут возбуждать подобные выходки эмиграции, очевидно, все еще ничему не научившейся и ничего не забывшей?! Эти выходки могут оказаться пригодными только тем элементам нашего общества, которые решаются создавать свое личное благополучие на проповеди разлада, недоверия, на полном отсутствии любви к человеку и веры в его добрые качества. Как бы ни было, дорога к Александрополю, т.е. главный путь в тылу нашей армии, представляет теперь совершенно иной вид, нежели два месяца, даже месяц назад. Правда, движение по ней в настоящее время даже более сильное, чем прежде, — точно наша старая широкая почтовая дорога, но зато мер к охране сообщения принимается больше, самая свобода сообщения становится с каждым днем труднее...

II

Дорогой в Александрополь, не доходя Кизилчихчаха, мы встретили отряд пехоты, шедший со всеми военными предосторожностями, даже с цепью по бокам, точно в виду неприятеля. Это был лучший признак, что тыл нашего отряда, даже в виду александропольской крепости, не считается безопасным: расставленные через каждые три версты, и даже чаще, казачьи пикеты дополняли это впечатление. Тем не менее, мы ехали одни, нисколько не помышляя ни о турках, ни о разбойничьих шайках карапапахов или куртин. Чтоб скоротать незаметно время, мы оглашали воздух Малой Азии никогда неслыханными в ней мотивами современных опер, что не раз заставляло встречных конных армян и арбщиков открывать «рот изумления» и провожать нас выпученными глазами.

— Двадцать два года назад, быть может, слышались здесь те же звуки, — заметил я г-ну Уиллеру.

— Нет, — справедливо возразил он, — в эпоху крымской войны этих опер не существовало.

Встречный отряд пехоты состоял из совсем новеньких людей. Все на них, начиная от мундира и кончая молодыми, бойкими лицами, веяло свежестью и здоровьем. Это были молодые солдаты, поступившие на службу только в последний призыв. Они шли теперь, обучившись военному делу, на укомплектование поредевших батальонов гренадерской дивизии. Еще раньше пришли в Кюрюк-Дара маршевые эскадроны драгунских полков. На душе легче становилось — необходимой нам силы прибывало!

Солдаты шли весело, не вразброд, как часто бывает на марше, а сохраняя ряды. Здороваясь и поздравляя с приходом, я, шутя, сказал, чтоб спешили; не ко турок удерет.

— Ничего, нагоним! — смеялись они в ответ.

Это был цвет нашего народа! Красивые, здоровые, веселые, с добрыми, умными глазами, они одним видом своим говорили, какая могучая сила скрыта в этом народе и в выделенной им из себя повой, преобразованной армии. Где эти наши алармисты? Пусть откроют глаза, если у них есть честь и сердце, и уразумеют хотя бы теперь, к какому народу они имеют счастье принадлежать, насколько основательны те страхи, которые порождали у нас в последние годы столько недоразумений! Кто имел случай часто сталкиваться с нашим: солдатом, тот, поистине, будет поражен той осмысленностыо, тем сознанием долга, которые сквозят в их разговоре, в поступках. После Зевина и, особенно, после отступления от Карса, лица солдат несколько приуныли. Но, помню, получена была депеша о взятии Никополя на Дунае; я подошел к группе свободных от службы солдат и сообщил им приятную весть. Нужно было видеть, как они обрадовались, как составили около меня кружок, как расспрашивали они о переходе наших через Дунай, где находится государь.

— Теперь за нами очередь, братцы!

— Уж поведут, так не вырвется!..

— Что он, как крот, в земле роется... Нет, ты в поле, на чистоту выходи...

Так рассуждали солдаты, намекая, что турки не могут разбить лагеря, не окопавшись завалами и не соорудив целых бастионов вокруг.

В Александрополь мы приехали около полудня, чуть не вернувшись назад, когда до цели нашего путешествия оставалось не более шести верст. Дело в том, что со стороны Башкадыклара, где находился наш авангардный лагерь, послышалась канонада. С возвышенности мы заметили даже турецкую батарею, вырытую на склоне горы Аладжа и стрелявшую залпами. Одну минуту казалось, что турки затеяли что-то против нашего авангарда, быть может с тем, чтоб оттеснить его и прорваться к нашей границе через Ани, где находятся интересные развалины древней столицы Армении, одного из древнейших в мире христианских городов. Мы остановились в тяжком сомнении, прислушиваясь к пальбе. Упустить сражение было бы непростительно, но и вернуться напрасно назад, по страшной жаре, не хотелось. Канонада стала стихать, и мы решились добраться до Александрополя.

Этот грязный, отвратительный городишко, очень похожий, благодаря своим земляным, плоским крышам, на опустошенный пожаром поселок, рисовался в воображении нашем в виде какой-то столицы — так лагерная и бивуачная жизнь, беспрерывные переходы, отсутствие даже намека на оседлость опостылели нам, кабинетным людям, не умеющим даже писать и спокойно мыслить без известного комфорта человеческой обстановки. Александрополь быстро и без особых усилий рассеял, однако, наши иллюзии и воспоминания об удобствах городской жизни. Этот город создан для того, чтоб раздражать нервы! Никто в нем ничего не знает из того, что следует знать, а если кто и даст вам какое-нибудь трудно понимаемое указание, то непременно напутает или просто солжет. Большинство жителей играет роль глухих, и часто нужно выбранить или заплатить, чтоб добиться ответа. Приветливости, услужливости, гостеприимства — нет и следа; вся задача, все помыслы господствующего здесь армянского населения заключаются, кажется, только в том, как бы вас обобрать как можно больше и безответственнее. Решительно следует удивляться страданиям, которые должны испытывать офицеры и семейства здешних военных, обреченные прозябать в этой армянской яме. Две или три несчастные, грязные гостиницы Александрополя были битком набиты. Многие офицеры, пользуясь близостью, ездят сюда на день, на два из лагеря; сверх того, теперь усилился проезд офицеров, едущих пополнить значительную убыль в нашем отряде; в числе этих новых членов нашей военной семьи находятся и офицеры, командированные из гвардейских полков. Мы встретили фургон, наполненный офицерами, белые портупеи которых ясно изобличали, кто они такие. Нечего было и пытаться найти место в гостинице — там располагались и спали даже на бильярде. Мы заехали, поэтому, к доброму знакомому из управления осадной артиллерии и нашли радушный прием в комнате, служившей одновременно и квартирой, и канцелярией.

На другой день добрую часть утра мы вынуждены были посвятить хлопотам о пропуске в отряд. К немалому нашему удивлению оказалось, что легче выехать из отряда, нежели обратно пробраться к нему. Мой спутник, г-н Уиллер, не хотел верить, чтоб нужно было еще новое разрешение, когда мы имели его раз навсегда от главнокомандующего и командующего корпусом. Будучи опытнее его и зная хорошо, сколько всевозможных паспортов, разрешений и формальностей существует на Руси, чтоб стеснять свободу частных людей — формальностей, которые так легко обходятся желающими или имеющими возможность не подчиняться требованиям закона, я настоял на необходимости справиться, не встретятся ли препятствия к нашему обратному путешествию. Оказалось, что предусмотрительность моя была далеко не излишней.

Уездный воинский начальник категорически объявил, что пропустить он нас не может. Хотя капитан и не обнаруживал словоохотливости, считая, конечно, что не стоит тратить время на беседу со «штатскими» господами, тем не менее, нам удалось вызвать его на откровенность. Из объяснений, которыми он нас удостоил, мы узнали, что дело заключалось, собственно, в заботливости его о процветании наших драгоценных дней. Он не может нас отпустить одних — дорога небезопасна, а отправит с колонной, которая дня через два, а может и через три двинется из Александрополя. Под именем «колонны» разумеется какой-нибудь транспорт с конвоем. Напрасно мы убеждали воинского начальника, что мы не представляем тяжести и не казенная вещь, которую нужно оберегать: что забота о нашей жизни излишня, так как в отряде мы ежедневно рискуем подвергнуться опасности, гораздо существеннее той, которая, даже при пламенном воображении, может встретиться на оцепленной пикетами дороге из Александрополя в Кюрюк-Дара; что, наконец, мы только вчера приехали и не встретили ни малейшего препятствия или признака опасности — капитан был неумолим. Ожидать колонны, которая неизвестно когда двинется, оставаться в Александрополе, когда с минуты на минуту в отряде ожидаются важные военные события, — было бы для нас страшным ударом. Но, к счастью, где много излишних стеснений и формальностей, там немало и практических лазеек для обхода их. Схватившись, как за якорь спасения, за проскользнувшую в разговоре капитана фразу, что все зависит от «начальства», мы спросили, кто в данном случае «начальство», и отправились к нему. Оказалось, что это начальник военных сообщений, квартиру которого с немалым трудом могли мы отыскать через какие-то ужасные задворки и проулки, и не прежде, как ошибочно попав предварительно к двум другим, не компетентным в данном случае начальникам. Вопреки ожиданиям, дело здесь уладилось гораздо скорее и проще, чем можно было надеяться.

Начальник военных сообщений подтвердил, что путь не безопасен, что есть сведения о намерении неприятеля сделать набег на нашу границу, но что он отпустит нас, когда угодно, дав конвой. Как ни неприятно было беспокоить нашими особами конвойных казаков, мы по необходимости вынуждены были воспользоваться любезным дозволением начальника военных сообщений. Он вручил нам открытый лист, с которым мы снова должны были сделать визит воинскому начальнику. Капитан медленно прочел бумажку и повертел ее нерешительно в руках, видимо отыскивая, какие бы еще препятствия к нашему отъезду могли встретиться «с его стороны». По счастью, таковых, должно быть, не оказалось, потому что бумажка снова очутилась в моих руках с надписью: «Прошу назначить двух казаков». Два казака должны были оберечь нас от нападения турецкой армии.

Успокоившись насчет возможности нашего возвращения в отряд, мы отправились посетить раненых.

III

Все военно-временные госпитали, бывшие вначале в Кюрюк-Дара, с переходом сюда нашего отряда, сосредоточены в Александрополе. Там же находятся и больницы, устроенные обществом Красного Креста. О всех этих врачебных учреждениях, сколько ни приходилось слышать, отзываются с самой прекрасной стороны. Довольно продолжительное пребывание Великой княгини Ольги Феодоровны в Александрополе, как главы кавказского отдела Красного Креста, очень много способствовало отличному устройству попечения о больных и раненых, попавших в александропольские госпитали. Александропольские дамы, большей частью жены служащих в здешних войсках офицеров, наперерыв друг перед другом соперничают в деле облегчения участи и скучных дней лечения раненых. Лично мы имели возможность удостовериться, в каком положении находится госпиталь, устроенный кавказским отделом Красного Креста и состоявший под управлением врача Рейера из Дерпта.

Госпиталь врача Рейера помещается па лужайке, внизу горы, на которой расположена александропольская крепость, в нескольких десятках саженей от реки Арпачая. На квадратной площадке находится шесть-семь больших продолговатых палаток, в которых совершенно просторно может разместиться от 12 до 15 кроватей в два ряда с довольно широкими промежутками. Тут же разбито несколько киргизских или калмыцких войлочных кибиток и около десятка офицерских палаток. Сверх того устроен большой деревянный барак для производства операций и перевязок. Большинство раненых, находящихся на попечении врача Рейера, имеет тяжкие повреждения, из которых значительнейшая часть получена в злополучном зевинском бою. Мне особенно желалось навестить и узнать о судьбе своих зевинских знакомцев, с которыми пришлось делить поход и которых потом, с горестью, пришлось видеть в числе раненых.

Мы застали врача Рейера на дороге в операционный барак. Очень любезно встретив нас, он предложил нам обойти с ним всех больных. В бараке производилась перевязка трудно раненого. Пуля пробила ногу у колена; во время перевозки из Зевина в Кюрюк-Дара произошло сильное нагноение, вздувшее всю среднюю часть ноги. Пришлось сделать много прорезов, чтоб дать исход гною и предупредить общее заражение крови. В каждое из отверстий раны вставлен дренаж, т.е. тоненькая гуттаперчевая трубочка. Во время перевязки все эти трубочки и порезы промывают водой с помощью спринцовки. Одновременно на рану был направлен непрерывный ток раствора карболовой кислоты. Врач Рейер придерживается «листеровского способа», т.е. ни одной операции, ни одной перевязки не делает без подвержения раны и окружающей атмосферы действию раствора карболовой кислоты посредством пульверизатора. Это хлопотливо и потому не всеми охотно применяется, да и при желании не всегда может быть применено, так как требует особых приспособлений и занимает много времени; но, по глубокому убеждению г-на Рейера, «листеровский способ» является лучшим, если не единственным, в настоящее время обеспечением хорошего исхода ранений, предупреждая раз- витие гангрены и появление разрушительной госпитальной горячки. «Листеровский способ», по его мнению, есть наилучшее орудие «консервативной» хирургии; если б возможно было применение его всегда и на всяком месте, начиная с перевязочного пункта, то число ампутаций значительно сократилось бы, хотя, к чести современной хирургии и ее представителей следует сказать, что в нынешнюю войну ампутации и без того являются в виде исключения. Как бы то ни было, благодаря «листеровскому способу» или другим причинам, как например, тщательному уходу за ранеными, строгому соблюдению гигиенических условий, но ни гангрены, ни госпитальной горячки нет в александропольских госпиталях.

Воспользовавшись приглашением г-на Рейера, мы обошли палаты. У постели каждого больного врач останавливался для обычных расспросов и часто обращал наше внимание на особенно выдающиеся ранения. Большинство раненых, сосредоточенных в этой больнице, принадлежит к тяжелым. Много переломов и повреждений кости, главным образом, от пуль. Были два несчастных со страшно изуродованными лицами: они были ранены на батареях под Карсом от взрыва нашей же гранаты. Одному из них сделан новый нос. Почти целая палата занята ампутированными, большей частью из числа тех, которые вынесли все неудобства перевязки после зевинского боя.

Несмотря на тяжкие повреждения, раненые смотрят весело: в их отношениях к врачу Рейеру проглядывает полное доверие, и они пользуются каждым случаем, чтобы высказать ему благодарность. Я везде спрашивал, довольны ли они уходом, и всегда получал самые сочувственные отзывы о врачах и сестрах милосердия. Некоторые раненые лежат без повязки и через каждый час или меньше сестра милосердия промывает рану. Почти все ужасно боятся мух и чувствуют их приближение чуть не издали.

— Сестра! Муха! Муха!.. — почти испуганно кричит раненый.

— Да нет, право, нет, — уговаривает сестра.

— Как нет! Я чувствую....

Сестра приподнимает угол полотна, которым прикрыта рана, и делает жест, будто прогоняет муху.

— Я говорил, что муха, — успокаивается больной.

Они опасаются, чтобы в ране не завелись черви.

Некоторые из раненых под Зевиным меня узнали и обрадовались, как дети, почти со слезами благодаря за посещение. Мы целовались и пожимали друг другу руки. Завязались рассказы о зевинском деле, о том, кто где был, при каких обстоятельствах ранен. Фельдфебель роты несчастного Ясовича, раненый в то время, когда хотел вынести тело этого храброго офицера, бросившегося впереди всех на турецкую батарею, чуть не рыдая вспоминает о своем командире.

— Такого командира, ваше благородие, нет и не будет; словно отец родной! Достался поганым туркам! Ну, уж доберемся мы до них, дай бог выздороветь только! Накладем знатно.

И переходя к новому порядку мыслей, фельдфебель продолжает:

— Я ничей, я добрался сам... Вижу, оружейный мастер... Прошу, дайте лошадь. На, говорит, голубчик, садись. Не смог взлезть, подсадили... А нога болтается, кровь так и льет... а все-таки в стремя ее всадил, по кавалерийски, значит... Так и доехал...

Только что принесенный из операционной солдат, капризно жаловавшийся, что сестра подушку высоко поднимает (это делалось по приказанию врача), тоже оживился и заговорил, в свою очередь.

— Лежу это я, вдруг словно ожгло ногу... Я в панталоны, глядь — пуля! Нет, думаю, шалишь! Вложил патрон и ссадил одного. Не успел это я снова зарядить, как опять хватил он это меня в другую ногу. Упал, невмоготу было идти. Тут товарищ подошел... Ползи, говорит, помогу... Я пополз; однако все-таки пулю-то выпустил...

Мы не знали, кого слушать, и с трудом распрощались с нашими знакомцами, пожелав им скорейшего выздоровления. В другой палате я нашел юнкера, которому, благодаря дурным условиям перевозки из Зевина, пришлось лишиться ноги выше колена. У несчастного молодого человека нервы были еще страшно потрясены; без слез он не мог говорить и раздражался беспрестанно, как ребенок. В виде слабого утешения я сказал, что теперь умеют делать отличные деревянные ноги; танцевать будете, прибавил я.

— Да где же они делаются?

— Везде, я думаю; в Америке, например, на филадельфийской выставке, все видели...

— До Америки далеко: куда нам! — перебил он с каким-то отчаянием в голосе.

— Ничего не значит, что далеко... Вот со мной американец, корреспондент большой американской газеты. Он приехал описывать ваши подвиги, он подтвердит вам, что близко...

— Они наши друзья, я люблю их, но куда нам до Америки!.. — упрямо твердил молодой человек, как-то особенно нежно, почтительно глядя на американца.

Г-н Уиллер, поняв, что речь идет об Америке, спросил, в чем дело. Когда я передал содержание нашего разговора, г- н Уиллер наклонился, поцеловал юнкера и подтвердил:

— Да, да, мы друзья ваши; ноги отличные делаются; вам доставят такую ногу, плясать будете.

Я перевел слова американца, а юнкер горячо пожимал его руку.

Настоятельная необходимость русскому обществу позаботиться об участи тех лиц, которые, получив тяжкие раны, не в состоянии работать и не имеют средств, чем содержать себя. У нас обыкновенно полагают, что попечение о раненом прекращается, как только он вышел из больницы; но тут-то и важнее всего помощь общества. Позорно будет видеть, если контингент нищих, как после крымской войны, наполовину наполнится лицами, сражавшимися в рядах наших войск, если сегодняшние герои обречены будут на попрошайничанье. Хотя бы общество позаботилось доставить, по крайней мере, хорошие искусственные ноги тем, которые лишились их на войне.

Отдавая должную справедливость тому, что совершено кавказским отделом Красного Креста в Александрополе, к сожалению, следует признать, что совсем иные заключения приходится сделать об общей его деятельности на здешнем театре войны. Под Ардаганом раненые валялись неподобранные, без перевязки, в течение целой ночи, и многие попали на перевязочный пункт только к пяти часам пополудни следующего дня. Присутствия общества Красного Креста не было заметно. После зевинского боя раненые были собраны к утру, но ни при уходе за ними, ни при передвижении их общества Красного Креста не было. Существовал, правда, какой-то «уполномоченный»; но у него, кроме небольшой дорожной сумки, ровно ничего не имелось. В Кюрюк-Дара вот уж несколько недель, как общество Красного Креста блистает своим отсутствием. На днях приезжал сюда г- н Петлин, приглашенный из Петербурга от главного управления общества попечения о раненых и больных воинах. Кажется, благодаря только его настоянию, к нам явится санитарный отряд из Москвы, снаряженный под управлением г-на Всеволожского.

Возвратившись из Зевина, я высказал кому следует упрек по поводу отсутствия общества Красного Креста там, где присутствие его было бы наиболее полезно. Мне отвечали, что у местного отдела нет перевязочных средств и что военное начальство какими-то судьбами отклоняет помощь членов Красного Креста. Однако ж, здешний отдел находит средства выплачивать громадное содержание своим уполномоченным по 300 р., например, в месяц, кроме разных подъемных и проч. Наконец, присланный еще в мае из Москвы санитарный отряд, отправленный за счет дворянства, сумел устроиться с военным начальством и явиться со своей помощью на самом поле сражения во время кровопролитных битв, выдержанных войсками генерала Оклобжио. О деятельности этого отряда приходилось слышать только самые лестные отзывы. Он не имел возможности явиться на главный театр военных действий в Малой Азии, но ход войны дозволил ему показать себя на первом месте и в той второстепенной роли, которая отведена была на его долю.

О деятельности здешнего отдела Красного Креста ничего лестного не слышно и в Тифлисе, где сосредоточено около 2000 раненых и больных. Больные помещаются очень тесно и в городе, где страшная жара, тогда как железная дорога дозволяет устроить больничные бараки на более возвышенных и прохладных местах, куда и тифлисские чиновники обыкновенно убегают от нестерпимых летних жаров. Мне сообщали также, что и в санитарном персонале чувствуется недостаток в Тифлисе. Один врач, одна сестра милосердия, один фельдшер и четыре служителя приходятся, средним числом, на 80 больных. Можно ли ожидать при таких условиях правильного ухода за ранеными?..

Cопоставляя все эти неудовлетворительные сведения со всем тем, что сообщено выше относительно деятельности кавказского отдела Красного Креста в Александрополе и что у всех, с кем приходилось мне говорить, вызывает самые восторженные похвалы, я надеюсь, что не заслужу упрека в желании «очернить» или «подорвать» авторитет этого отдела в общественном мнении. В интересах самого отдела знать, в чем его упрекают и где желали бы видеть проявление его деятельности. Одними хвалебными гимнами это не достигается.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Рекогносцировка 16 июля

Около девяти часов вечера, 15 июля, г-н Уиллер и я возвратились в лагерь, без всякого сожаления расставшись с Александрополем. Само собой разумеется, что наш путь был совершенно безопасен. Вместо двух конвойных казаков нам дали одного. Конвойные менялись на каждом посту, через две-три версты. При первой возможности мы освободились от них, не желая вполне напрасно морить и отвлекать людей от службы.

— Говорят, турецкая кавалерия хочет прорваться за наш кордон. Не видно ли чего? — спросил я на одном посту, где мы остановились на минуту, чтоб утолить жажду.

— Все одни разговоры, ваше благородье, — отвечал урядник, как-то презрительно подернув плечом. Мне показалось, что в этом ответе кроется гораздо более верного понимания вещей, нежели во всех тех «страхах и ужасах», которыми многие преисполнены в настоящее время, Два с половиной месяца назад мне советовали и в Тифлисе, и в Александрополе «спешить», гак как «не сегодня- завтра Карс будет взят»; теперь же, после зевинской битвы и отступления от Карса, каждый пушечный выстрел со стороны неприятеля принимает чудовищные размеры и Бог знает как истолковывается в перепуганных умах. К сожалению, господство цензуры приучило общество не верить не только официальным заявлениям, но и частным независимым статьям и корреспонденциям. «Правды нельзя печатать», — слышится отовсюду, а отсюда один только шаг к заключению, что печатается только ложь. Мы еще не вернулись из Зевина, а в Тифлисе уже говорили, что наш отряд разбит на голову и что в гренадерской дивизии мало кто остался в живых. Посыпались запросы, телеграммы, письма от обеспокоенных семейств офицеров; а между тем наша телеграмма, правдиво излагавшая сущность дела, была задержана на несколько дней в Мацре и отправлена по назначению только после некоторых «исправлений».

Допустим даже, что два-три «неосторожных» слова прокрались бы в печать, но исключение этих слов искупит ли происходящее отсюда развитие слухов, стоустой молвы, которую никакая цензура не в силах ограничить и над которой уж не может быть контроля? Искупится ли этим и развивающееся рядом с молвой недоверие к печатному слову, этому единственному орудию против заблуждений и неосновательных пересудов? Когда в Александрополе услышаны были пушечные выстрелы со стороны Башкадык-лара, 14 июня, в тот же день, вечером в городском населении сложился уж безобразный рассказ о нападении турок на наш авангард, причем, будто бы, мы понесли убыль в 1000 человек. Даже цифра и, как видится, немалая, оказалась в пламенном воображении александропольцев! Мой спутник, американец, всполошился уж было немедленно, ночью ехать в лагерь, так как эту крупную новость в виде достоверного известия передал ему один казачий офицер. Не без труда пришлось мне убедить г-на Уиллера во всей невероятности этого «достоверного известия». Канонада длилась полчаса, много час; в такой короткий промежуток невозможно лишиться 1000 человек, если не предположить в нашем лагере безумцев; наконец подобная потеря не могла быть приведена в известность так скоро, тем менее ее имели бы возможность в тот же день узнать в Александрополе. Я говорил это на основании того, что видел в зевинском сражении и под Карсом. Американец убедился; но не так легко было разуверить александропольцев. Возвратившись в лагерь, мы узнали, что 14 июля наши войска производили рекогносцировку правого турецкого фланга, и что вся наша убыль состояла из двух или трех раненых казаков. Полагаю, этот пример не нуждается в комментариях.

Искренно желая, чтоб печать наша была поставлена в те условия, при которых в слово ее «можно было бы верить», надеюсь, что читатели не откажут в доверии к тому, что я говорю, что могу сказать. После Ардагана. чересчур уж пренебрежительно относились к туркам. Эти отношения напоминали отчасти то легкомыслие, с которым в прошлом году г-н Суворин и компания, в своем вильмессановском невежестве и наглости, прорицали на тему «Ниш взят, а оттуда дорога скатертью в Константинополь»! А между тем зевинский бой заставил многих вспомнить, что не следует презирать неприятеля, кто бы он ни был; само достоинство армии того требует. Напротив, после неудачи, как бы велика она ни была, постыдно падать духом или труса разыгрывать. Не в духе это нашего народа, который именно в тяжкие минуты истории, среди труднейших внешних и внутренних осложнений, умел выказываться истинным героем. «Все одни разговоры!» — слышится теперь из уст простого казака, в то время, когда лицо несравненно высшего положения чуть не со страхом поглядывает на высоты, в которых обрылись и засели турки. И можно быть уверенным, что в этих окопах они и будут сидеть в ожидании нашего нападения. Как бы ни были энергичны настояния из Константинополя «о преследовании русских», Мухтар-паша едва ли решится двинуться вперед, если мы сами не отойдем, как не осмелился он преследовать нас даже после проигранного зевинского сражения. Если положение дел на Кавказе несколько затруднительно, то в этом, как я уже, кажется, указывал, следует винить, главным образом, обстоятельства, ничего общего с войной не имеющие. При ином состоянии «внутренних дел» на Кавказе во время мира, нам не пришлось бы теперь, во время войны, удерживать большую часть армии в тылу, чтоб держать в страхе местное население или даже подавлять вспыхивающие среди него восстания. С другой стороны, нельзя не сказать, что первоначальный план войны на малоазиатской границе состоял в сохранении оборонительного положения. Если некоторая неподготовленность турок к войне на здешнем театре и дала нам возможность перейти в наступление, а успех под Ардаганом еще более склонил к изменению первоначального плана, то, сообразно с этим, следовало бы и избрать другие средства для его выполнения. Между тем мы везде, и в рионском отряде, и у Карса, и у Баязета, перешли в наступление, оставив в отрядах то число войск, которое отвечало прежнему, оборонительному плану. Разбросанность сил и желание везде одержать верх, повсюду идти вперед привели к тому, что мы нигде не оказались достаточно численными: против неприятеля, очень хорошо сумевшего этим: воспользоваться. Следствием этого и были неудачные дела за Саган- лугом, у Цихыдзири, в Сухуме, и как конечный результат — наше отступление по всей боевой линии.

Теперь же, когда ошибка сознана и исправляется, когда главный отряд получает сильное подкрепление, почти на. одну треть, обстоятельства изменятся к лучшему. Бояться Мухтара-паши с нашими войсками — смешно, постыдно; думать, что он ворвется в наши пределы, по меньшей мере, неосновательно. Если какой-нибудь батальон выдержал двадцатитрехдневную осаду со стороны тринадцатитысячного турецкого отряда, если генерал Тергукасов с 5000 человек отразил все силы Мухтара-паши, нанеся ему громадный урон, какое же основание допускать, чтоб турецкие войска могли, так сказать, у носа нашего отряда безнаказанно прорваться чрез нашу границу? Не стоим ли мы теперь на полях Кюрюк-Дара и Башкадыклара, прославленных нашими победами над тем же врагом, - на нолях, где до сих пор еще находятся осколки ядер, выпущенных во время этих жарких и славных битв? Мы тогда были в гораздо меньшем числе, нежели теперь, а неприятель, сравнительно, гораздо сильнее.

Итак, воскресшее было блаженной памяти «шапками закидаем» не должно сменяться теперь неосновательными преувеличениями и опасениями. Лишь бы... Но я скажу тут чужими словами — словами русского солдата. 8 июля был праздник гренадерского Тифлисского полка. На обеде, которым, по обычаю, с необыкновенным радушием угощали нас тифлисцы, в тот момент, когда излишние церемонии оставляются в стороне и языки становятся развязнее, к генералу Гейману подошел солдат со стаканом вина в руке. Получив дозволение, неожиданный оратор сказал очень складную и исполненную смысла речь. Упомянув о храбрости, отваге русского воина, о том, что войска пойдут куда угодно, не задумавшись, готовые встретиться со всякими трудностями и опасностями, оратор заключил приблизительно в таком роде: «Ваше, начальников, дело за нас подумать, сообразить, осторожно оглядеться и приказать куда идти; свое же дело мы сделаем без оглядки».

Возвратившись в кюрюкдарский лагерь, я тотчас же узнал, что на следующий день назначено произвести усиленную рекогносцировку левого фланга турецкой позиции. Выступать назначено было в четыре часа утра. Времени для отдыха после дороги оставалось немного: но я утешался мыслью, что мы, по крайней мере, избегнем жары, которая истомляет хуже всего. Хотя заснуть все-таки не пришлось ранее полуночи, тем не менее, в четыре часа утра, при первых же звуках музыки выступавших войск, я вскочил с постели и разбудил г-на Уиллера. Он и другой американец, г-н Микке, второй корреспондент той же нью-йоркской газеты, непременно желали быть на рекогносцировке; из русских корреспондентов отправлялся только я.

Следует заметить, что возле нашего лагеря, с левой стороны имеется высокая холмообразная гора, которая носит название «Караял». С этого Караяла, по расстилающейся верст на 14 долине, отлично видна часть возвышенностей, замыкающих означенную долину. Особенно ясно виднеется гора Аладжа, на которой находятся авангардный лагерь и передовые укрепления турок. Позиции на Аладже следовало бы назвать левым турецким флангом, если б Мухтар-паша не загнул эго крыло несколько назад и не протянул его далее, не покидая гор; при других обстоятельствах можно было бы думать, что такое протяжение левого фланга предпринято с тем, чтоб отбросить нас от границы, но в действительности вернее допустить, что турки опасаются обходного движения наших войск с этой стороны, на их тыл, вызывая на атаку с фронта. С горы Караял, таким образом, отлично видны левый турецкий фланг и часть центра; но остальное расположение неприятеля, до самого Визинкея, маскируется горой Большой Ягны и отчасти другими возвышенностями. Хотя на Караял и поставлен телескоп и каждое утро из числа ординарцев корпусного командира туда отправляется офицер для наблюдения за неприятелем, но необходимо было точнее убедиться, что делается у турок со стороны Карса, на правом их фланге, и, если возможно, заставить их выказать свои силы. Цель усиленной рекогносцировки представлялась поэтому вполне попятной; ясно также, почему представляла она интерес и для меня.

В движении этого дня принимали непосредственное участие два гренадерских полка: лейб-Эриванский и Грузинский, с двумя пешими батареями, пять кавалерийских полков, в том числе Северский драгунский, конная казачья батарея и ракетная команда. Движение это поддерживалось демонстрацией генерала Девеля со стороны авангардного лагеря. Сверх того, приказано быть наготове и другим войскам на всякий случай, если послышится усиленная канонада и неприятель попытается завязать серьезное дело.

Мы взяли направление через поля, прямо на Большую Ягны. Нужно было сделать не менее 22–23 верст. Когда мы приблизились к горе, был уже десятый час; становилось жарко после довольно прохладного утра. У подножия горы виднелась наша кавалерия; частью дагестанцев занята была вершина. Сколько известно, послано было приказание кавалерии двинуться для демонстрации вперед. Скоро послышались два или три одинокие, с довольно длинными промежутками, пушенных выстрела. Они очень походили на сигналы, на условленные заранее знаки. Турки заметили наше движение.

Обогнав пехоту верст на пять, командующий корпусом, со своим штабом-конвоем, поднялся на отлогость горы Большой Ягны. Перед нами открылась отличная военная картина. Турецкие позиции находились на расстоянии трехчетырех, даже пяти верст. Они занимали возвышенности, довольно правильно склоняющиеся к Большой Ягны. Повсюду виднелись траншеи и другие земляные укрепления. Центр позиции был прямо против нас, а левый фланг скрывался за горой Большой Ягны. Правее, наискосок, виделся главный турецкий лагерь. Еще правее, выдаваясь вперед и отлично фланкируя подступы к центру, высилась крутая, почти остроконечная гора, расположенная у Визинкея; на ней чернел полосами свежевыкопанной земли чуть не целый бастион. Уж совсем вправо открывался совершенно свободный вид на Карс, до которого было не более 12–15 верст. В бинокль отлично виднелся наш старый знакомец, Карадаг; далеко вниз, к подошве его, уходил город с возвышающейся над городскими строениями цитаделью; впереди, в долине Магараджика, замечались юго-восточные укрепления Карса. Таким образом, можно было судить, что укрепленная позиция Мухтара-паши входит в ближайшую связь с карсской крепостью; она служит почти непосредственным опорным пунктом для стоящей против нас неприятельской армии...

Наша кавалерия стояла вправо от горы Большая Ягны, у самого подножья, имея впереди конную батарею. Казачья цепь, выдвинувшаяся на версту, если не более, по направлению к неприятелю, завязала перестрелку с турецкими всадниками. Выстрелы винтовок беспрерывно оглашали воздух, но не причиняли ни нам, ни туркам ни малейшего вреда. Командующий корпусом, с окружавшей его свитой, поднявшись немного на высоту Большой Ягны, переехал на тот склон ее, который спускался к стороне неприятеля. Остановились, слезли с лошадей и вооружились биноклями. Между тем с Визинкейской высоты и с центра неприятельской позиции показалась турецкая пехота и сомкнутые части кавалерии. Батальоны шли в шахматном порядке, имея день впереди. Неприятель двигался стройно и не спеша. Ободренные этим, бывшие на аванпостах всадники стали смелее надвигаться на наших застрельщиков. Скоро послышался свист пуль, и одна из них очень близко шлепнулась возле моей лошади. Казачья батарея дала несколько выстрелов, чтоб задержать рвение неприятельских всадников. Действительно, с правой стороны они поспешили укрыться в небольшой балке; но взамен их выехала на позицию турецкая батарея и с расстояния трех верст открыла пальбу по нашей кавалерии, стоявшей в полковых колоннах. Гранаты начали ложиться очень удачно, разрываясь перед самым фронтом драгун и казаков. Так как неприятельские всадники все еще продолжали теснить нашу казачью цепь с фронта, то приказано было выдвинуть вперед ракетную команду.

В нынешнюю войну в Малой Азии ракетная команда действовала в первый раз. Подобные команды имеются теперь, сколько известно, в большинстве казачьих полков, не составляя, однако, отдельной части, как батареи. Просто нескольким избранным казакам выданы ракеты и станки, которые и везутся с полком. Кажется, образованием, ракетных команд мы обязаны полковнику князю Витгенштейну, который не так давно прибыл сюда из Ташкента. В Туркестанском округе, где, большей частью, приходится иметь дело с неприятельской кавалерией, как известно, ракеты в большом ходу. Они не столько смертоносны, сколько наводят панику. Удачно пущенная ракета, шумя и извиваясь как змея, может легко ссадить до 50 всадников; несколько таких ракет в состоянии обратить в бегство целый полк; лошади, слыша, что какое-то чудище летит над их головами, поднимаются на дыбы, опрокидываются или, как обезумевшие, бросаются в сторону. У турок сравнительно немного кавалерии; особенно незначительно число ее было в начале войны. Поэтому, вероятно, до прибытия корпуса Мухтара-паши, у которого насчитывается до 4000 всадников, не встречалось надобности в ракетах. К сожалению, в день рекогносцировки я не знал об этом нововведении в нашем отряде и не обратил особого внимания на действие ракетной команды. Очевидцы передавали, что оно не произвело особого эффекта, но все же несколько неприятельских всадников были ссажены с коней. В это время корпусный командир объезжал кавалерию. Гранаты сыпались все чаще. Другая турецкая батарея выехала на позиции и открыла огонь с фронта тогда, как первая палила наискосок с левого турецкого фланга, впереди Визинкея. Наша конная батарея по калибру своих орудий не могла состязаться с турецкими орудиями. К сожалению, находившиеся с гренадерской бригадой девятифунтовые батареи были еще далеко. Пехоте приказано было поспешить вперед, а кавалерии отходить. Турки стреляли очень удачно: гранаты падали у самого фронта и только счастливой случайности следует приписать, что мы не имели потерь от этих выстрелов.

Кавалерия отступала медленно, в стройном порядке. Турецкие батареи «били прямо в хвост», по выражению одного офицера. Вдруг на горе послышалась жаркая ружейная пальба. Зная, что там находились наши дагестанцы, я отстал от штаба и поехал посмотреть в чем дело. Точно также и многие другие полагали, что гора Большая Ягны все еще находится в наших руках. Французский военный агент, находящийся в здешнем отряде, генерал граф де Курси, преспокойно расположился завтракать; тем же мирным делом занялся и генерал Шульц. Между тем: турецкая кавалерия, пользуясь тем, что по оплошности половина горы, обращенная к неприятелю, была очищена дагестанцами, взобралась туда и открыла ружейную пальбу.

Начальник кавалерии, князь Чавчавадзе, приказал Северскому драгунскому полку повернуть налево кругом и снова выдвинуться вперед. Заметив это движение, дагестанцы рассыпным строем, неистово крича и стреляя, бросились в атаку. Турецкие всадники быстро повернули назад; но, к сожалению, значительная часть их спешилась и, разместившись за камнями на самой вершине горы, начала сильным беглым огнем поражать бывших на склоне горы дагестанцев и проходивших внизу драгун. Турецкий кавалерист вооружен магазинным ружьем и может выпустить шестнадцать пуль прежде, нежели наш дагестанец, имеющий старую, пистонную винтовку, успеет зарядить второй раз. При таких обстоятельствах понятно, на чьей стороне находилась вся выгода. Дагестанцы и северские драгуны попали под расстрелы; турецкие всадники, скрываясь за камнями, били в массу почти безнаказанно. Командующий корпусом, заметив это, приказал немедленно отступить; но уж было поздно. В несколько минут у нас выбыло из строя до 60 человек, в том числе 10 убитых, и много лошадей.

Наконец, стала подходить и пехота. Под прикрытием ее дагестанцы и драгуны повернули назад. Я попал в толпу дагестанцев. Они неистово и горячо о чем-то рассуждали. Казалось, все говорили, никто не хотел слушать. Командир Грузинского полка, получив приказание прикрыть отступление кавалерии, лично распорядился расстановкой рот и цепи. 3а недостатком офицеров, одним взводом командовал фельдфебель.

— Вот тут, за этими камнями... Командуй стой, ложись! — говорил полковник Рыдзевский. — Когда появится неприятельская кавалерия, — продолжал он, обращаясь к фельдфебелю, так ты прими ее залпами... Не торопясь, раз, два, три... Знаешь свое дело?

— Знаю, ваше высокоблагородие, — отвечал фельдфебель, расставляя солдат.

Полковник Рыдзевский поехал дальше, а я, заметив генерала Шульца, подъехал к нему. С ним были два казака; но один из них отпросился вперед, пострелять против турок, а другого генерал послал кого-то разыскать. Зная, что генерал Шульц плохо видит и не любит спешить при отступлении, я присоединился к нему, опасаясь, чтоб он как-нибудь не заехал в толпу турецких всадников, которых, даже и при хорошем зрении, нетрудно смешать с нашими. Известно, что турецкая кавалерия состоит большей частью из выселенных из пределов Кавказа горцев, а потому очень мало отличается по костюму и качеству от нашей иррегулярной кавказской кавалерии. Что там делается, на горе? — спросил генерал Шульц.

— Турецкая кавалерия спешилась и стреляет.

— Не может быть, там были наши.

— Были дагестанцы да сплыли... Теперь гора занята турками.

— Отчего же я не слышу пуль? — все еще не доверяя моим сведениям, спросил уважаемый генерал.

Сам неприятель взялся ответить за меня: несколько пуль прожужжало сбоку и над нашими головами. Драгуны проходили уж мимо нас, и турецкие всадники провожали их выстрелами. В это время новая, шумная волна дагестанцев нахлынула на нас. Многие были без лошадей и размахивали вынутыми из чехлов ружьями; другие везли раненых. Какой- то раскрасневшийся, запыленный офицер дагестанского полка подъехал к нам и ломаным русским языком стал жаловаться генералу Шульцу, что драгуны не хотят принять в свой больничный фургон раненого офицера.

— Сделайте милость, ваше превосходительство, прикажите принять. У них есть куда положить, у нас нет фургона...

— Где этот фургон? Прикажите остановить. Эй! Фургон, стой! — закричал, видимо возмущенный, генерал Шульц, отыскивая глазами больничную фуру и пуская лошадь наудачу вперед.

Я поспешил догнать фургон, будучи уверен, что тут произошло какое-то недоразумение. Дело вполне объяснилось: фургон не мог взять более того, что в нем уже было. Он остановился и без приказа: из него вылезли, при помощи санитаров, два драгунских офицера и солдат. Подоспевшие врачи хотели сделать первую перевязку. Возвратившись, я сказал об этом генералу Шульцу; он подъехал к раненым, слез с лошади и смотрел на быструю работу медиков. Один офицер счастливо отделался: пуля пробила ногу навылет, не тронув кости; другой дивизионер, майор Гоппе, получил тяжкую рану: пуля ударила в правый бок у спины и, пронизав живот, вышла с левой стороны, спереди. Боль была, очевидно, нестерпимая; здоровый, сильный штаб-офицер по временам судорожно сгибался и стонал.

— Скорее, скорее же, — говорил несчастный. — Спешите, не то турки, пожалуй, захватят или всадят новую пулю...

Действительно, стрельба еще продолжалась, но впереди были грузинцы, и наступления турецкой кавалерии нечего было опасаться. Мы сообщили об этом раненому. Он, казалось, ничего не видел и не слышал. Тем не менее, как только кончилась перевязка, он быстро, как бы желая предупредить чужую помощь, застегнулся и вскочил в фургон. Видя это, у меня явилась надежда на благополучный исход раны. Но уж в три часа ночи майора Гоппе не стало в живых. После смерти его остались вдова и несколько сирот-малюток...

В славном и жарком деле 3 июля под Карсом северские драгуны понесли сравнительно ничтожную потерю; из офицеров тогда только один был слегка ранен; теперь, благодаря несчастной случайности, в ничтожной перестрелке, которую «делом» нельзя назвать, драгуны лишились двух офицеров — одного временно, другого навсегда. Дагестанцы потеряли трех офицеров, из которых один был убит. Начальник тушинской сотни, капитан Натиев. тело которого не раз уже знакомилось с нулями, получил две новые раны: в голову и ногу; по счастью, обе раны не принадлежат к числу тяжких.

Когда раненых увезли и место очистилось от кавалерии, генерал Шульц и я подъехали к конной батарее, только что снявшейся с передков возле грузинцев. Она готовилась открыть огонь против горы Большая Ягны, где все еще заседала турецкая кавалерия. Наводчики хлопотали у винта орудий. В это время послышался выстрел нашей девятифунтовой батареи. Первая же граната хватила в самую средину расположения неприятеля, на самой верхушке горы. Конные артиллеристы также не захотели остаться в долгу и пустили несколько ловких выстрелов. Наша потеря была хотя отчасти отомщена; турецкие всадники убрались, скрывшись за противоположный склон горы. Пехоте нечего было делать.

В турецком лагере тем временем все еще шевелились. Их батальоны продолжали двигаться, будто стараясь обойти нас с левого фланга. С час, если не более, войска оставались в выжидательном положении, пока не выяснилось, что серьезного дела ожидать нельзя. Мы не хотели нападать; цель рекогносцировки была достигнута; неприятель же не обнаруживал намерения обеспокоить нас на обратном пути. Вышедшей было из Кюрюк-Дара на выстрелы бригаде пехоты приказано вернуться в лагерь: после небольшого отдыха стал отходить и наш отряд.

Только в это время, когда уж ничего не было, чтобы поддержать нервную систему, почувствовалась вся тягость жары, голода и жажды. Голод еще кое-как мы утолили благодаря захваченным некоторыми предусмотрительными людьми закускам; но воды не было. Несчастные солдаты по каплям искали воды между впадин камней, где некоторая влага задерживалась еще иногда от недавнего дождя. Очень многие не в силах были идти, так пекло солнце Одни в истомлении опускались на землю и клали ружье подле себя; другие брели как тени за своими частями. Велено было сделать привал и послали за фургонами, чтобы подвезти ослабевших. Мне передавали, что более или менее истомленных жаром до упадка сил оказалось до 300 в двух полках и что несколько десятков поступило даже в больницу.

Я не захотел ждать. Одна моя мечта была добраться возможно скорее до лагеря, укрыться от этого жгучего солнца, промочить пересохшее горло водой. Г-н Уиллер тоже ехал со мной; товарищ его ускакал еще раньше. Несмотря на усталость, мы погнали лошадей частью рысыо, частью галопом. Лошади точно чувствовали, чего мы от них хотим и бежали быстро; быть может, и им хотелось поскорее очутиться в лагере. Мы возвратились часа в три; войска же стянулись только к шести-семи часам. В этот тягостный день мы сделали до пятидесяти верст.

Не знаю, удалось ли в эту рекогносцировку с точностью определить силы Мухтара-паши; но, во всяком случае, с позицией его войск можно было ознакомиться.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На стоянке против Аладжидага

Как велико число войск, которыми располагает Мухтар-паша, я до сих пор не мог добиться. Беспрерывно слышатся самые разноречивые мнения. Одни говорят сто батальонов, другие тридцать пять. Самую численность турецкого батальона определяют различно. Мы привыкли считать, что в турецком таборе или батальоне от 400 до 500 человек; здесь же имеются сведения о каких-то громадных батальонах в 700, даже 900 человек. В этом лабиринте цифр и мнений очень трудно ориентироваться. Очень может быть, что начальство, как и подобает ему, знает хорошо действительную силу турок, но в таком случай неизвестно, зачем эти сведения удерживаются в тайне, давая поле самым широким предположениям. В настоящее время, без сомнения, предположения эти клонятся к преувеличению неприятельских сил. До неудачного боя под Зевином турецкие силы исчислялись так: в Карсе — до 20 батальонов; некоторые уменьшали даже и это число; в корпусе Мухтара-паши, считая войска зевинского укрепленного лагеря и отряд, действовавший против генерала Тергукасова, - от 45 до 50 батальонов; наконец, турецкие войска, расположенные у озера Вана и имевшие возможность окружить Баязет, имели, говорят, до 13 000, по крайней мере, эта цифра произносилась в тот момент, когда ванский корпус был разбит вернувшимся эриванским отрядом. Численность батальонов определялась тогда в 400–500 человек. Таким образом, турецкая армия, не говоря о войсках, находившихся в Батуме и по Черноморью, имела против александропольского и эриванского отрядов от 80 до 90 батальонов, численностью от 40 до 45 тыс. человек. Быть может, эти силы в настоящее время несколько увеличились: во-первых, курды, которые долго находились в выжидательном положении, склонились теперь, после нашего отступления, на сторону турок; во-вторых, часть турецких войск, выдвинутых на персидскую границу, стянута к отряду Измаила-паши, действующему против генерала Тергукасова, так как турки убедились, что Персия сохранит нейтралитет благодаря «дружелюбному» вмешательству Англии. Во всяком случае можно сказать, что мы не имеем верных сведений о неприятеле, как не имели их и перед зевинским сражением. В лазутчиках здесь недостатка нет, и они играют не последнюю роль в нашей стратегии и тактике; но я вынес искреннее убеждение, что на сообщения этого сорта людей крайне рискованно полагаться. Во время осады Карса они каждый день тешили нас повествованиями о необыкновенных успехах нашей бомбардировки, о том, что то-то разрушено, другое взорвано, что орудия на Арабе или Карадаге подбиты, что жители бунтуют и выгоняют из крепости гарнизон. Между тем в день снятия осады карсские укрепления едва ли не были грознее, нежели в то время, когда мы впервые увидали их в начале мая; оборона Карса приняла было даже наступательный характер, так как вперед было выдвинуто несколько новых батарей; жители же Карса, как я уже говорил, не только не обнаружили ужаса и паники, а сами принимали участие в обороне; даже женщины, переодетые в военный костюм, выходили против нас и жертвовали своей жизнью, отстаивая стены родного города; это доказало дело 3 июня, впереди Аравартана. Если таким образом лазутчики прежде добывали себе хорошие деньги, эксплуатируя наши успехи, то в настоящее время они поют иные песни, не скупясь на сообщение сведений «предостерегательного» характера; эти друзья наши, видите ли, крайне озабочены, чтоб мы не наткнулись на новый Зевин. Осторожность, а быть может и другие соображения, побуждают теперь нас к преувеличению сил неприятеля; лазутчики — народ ловкий, они подмечают настроение расспрашивающего и, подобно г-ну Суворину, никогда не прочь «новую монету подержать в руках». Они похожи на опытных гадальщиков, сразу понимающих, с кем приходится иметь дело и о какого рода «судьбе» должна идти речь; придет девушка, они заговорят о красивом блондине или брюнете; явится потертый жизнью господин — они заговаривают о «большом интересе», о выигрыше в 200 000 р.

В этом отношении турки поставлены в несравненно выгоднейшее положение. Мы живем и не можем не жить открыто: каждый день толпы турок бывают в лагере, кругом расположены поселки и деревни. Что это население далеко не всегда дружелюбно к нам, доказательством может служить следующий факт. На днях американский корреспондент и я проезжали через село, находящееся почти среди нашего лагеря, и остановились попоить лошадей. Какая-то женщина, бормоча на своем: непонятном для нас языке, очевидно, ругательства, схватила камень и пустила в нас; тут же стояло несколько турок, любовавшихся этой сценою; у каждого из них на груди были жестянки, выданные ради свободного доступа в лагерь. Мы, без сомнения, только посмеялись этому неожиданному проявлению женской ненависти, которая, как нарочно, попала на самых невинных и вовсе не воинственных людей; но дерзость подобного обращения у самого лагеря не могла не показаться нам очень характерной. Вполне понятно, что это население, можно сказать, живущее с нами, имеет все средства знать, что творится в нашем лагере, сколько у нас батальонов, эскадронов или сотен, каким числом орудий мы располагаем, как стоим, какая часть пришла и кто куда двинулся. Все эти сведения, разумеется, очень быстро и удобно передаются в лагерь Мухтара-паши. И передачей этих сведений руководит уж конечно не корысть, не низкая продажность, как у наших лазутчиков, а патриотическое чувство ненависти к врагу или религиозный фанатизм, во всяком случае, побуждения гораздо более уважительные, нежели «новая монета».

Можно себе представить теперь, с какой улыбкой встречаем мы, русские и иностранные корреспонденты, ходящие здесь, в штабе, мнения, да и не только мнения, но и кое-что гораздо догматичнее мнений, относительно необходимости всевозможных стеснений печати по поводу военных известий и корреспонденций с театра войны. Я не мог даже подозревать, чтоб у нас так много было вольнопрактикующих цензоров, как их оказалось здесь, особенно после неудач, вынудивших наше отступление. Иной даже в грамоте плох, двух фраз не сумеет склеить на письме и кроме «Нивы» ничего не читает; но и гот во всеуслышание не стыдится поднимать свой «авторитетный» голос против военных корреспонденций и вообще в пользу всевозможных стеснений печати. Послушать этих господ, так кроме реляций, на которые ни один сколько-нибудь порядочный военный историк не станет ссылаться, нельзя ничего другого печатать. Можно еще, впрочем, писать хвалебные гимны, воспроизводя какие-нибудь необыкновенные подвиги состоящих при штабе, о том, как такой-то геройски проскакал, передавая приказание, как гранату разорвало чуть не на носу его лошади и пули свистали между пальцев. «Нужно быть специалистом, чтоб писать корреспонденции с театра войны», — часто случается слышать здесь, и каждый раз приходится отвечать: «Кто же мешает этим специалистам? Где скрываются они и отчего не пишут или не опровергают того, что неправильно написано неспециалистом?» О том, какие мелочи интересуют и производят переполох среди этих рыцарей цензуры, можно судить из того, что некоторые здесь серьезно обиделись по поводу описанной мной, в несколько ироническом тоне, сценки, как при передвижении Корпусного штаба требуется «лошадь генерала». Некто публично высказал по этому поводу, что в этом случае усматривается новое, неопровержимое доказательство, что «корреспондентов не следует терпеть в армии»; другие, впрочем, были снисходительнее: они предавали остракизму только гражданских корреспондентов. Но, как нарочно, на днях явился повод для преследования и военных корреспондентов. Некто, как все здесь говорят, из служащих в Корпусном штабе напечатал в «Московских ведомостях» очень верную характеристику одного полковника Генерального штаба; по крайней мере, все его узнали. Не надо и говорить, что ни одна серьезная статья не заслужила столько внимания, как это описание, которое, в сущности, лишено всякого общественного значения и которое, как касающееся исключительно личности и хлестко написанное, с радостью встречено было бы разве на страницах «Петербургского листка». Теперь одни не без удовольствия вчитываются в эту «военную» корреспонденцию; другие собираются сделать «историю» автору ее — «специалисту».

Долгом считаю, однако, оговориться: все сказанное здесь относительно цензурных поползновений не относится лично к командующему корпусом. Напротив, не раз мне приходилось слышать от генерал-адъютанта Лорис-Меликова фразу: «Пусть пишут что хотят», когда некоторые из подчиненных его не в меру усердствовали по гасильнической части. Корпусному же командиру мы обязаны, что столичные корреспонденты освобождены теперь от здешней цензуры, как это и следует на основании утвержденных военным министром правил цензуры: комиссии Главного штаба, как поставленной в более беспристрастные условия, совершенно достаточно, чтоб не допускать до времени опубликования тех известий, который могли бы причинить какой-нибудь вред в военном отношении. Просматривая свои корреспонденции в печати, я еще раз убедился, что не нужно обладать особыми специальными сведениями, чтоб не опубликовать чего-нибудь такого, чем мог бы воспользоваться неприятель; для этого достаточно только обладать здравым смыслом. Но ручаюсь и говорю на основании опыта, что совсем в ином виде появлялись бы мои корреспонденции, если б они не избегали той цензуры, которая установлена была здесь над нами и которая до сих пор действует относительно иностранных корреспондентов и посылаемых нами телеграмм. На днях мне не дозволили телеграфировать о движении турок против отряда генерала Тергукасова на. том основании, что турки могут узнать, что мы знаем о их движении! Через два-три дня я прочел телеграмму с этим известием в газете «Кавказ», куда, как и в «Московские ведомости», военные депеши посылает г-н Волховской, один из служащих в здешнем штабе. Сколько известно, г-н Волховской сам себе цензурует депеши и корреспонденции; по крайней мере, он не подчинен «нашему» цензору, подполковнику Генерального штаба Воинову. Благодаря этому мы еще раз мог ли убедиться, что сколько цензоров, столько и цензур. У нас это выражение должно быть гораздо употребительнее известной поговорки «Сколько голов, столько и умов»...

Еще должен я сказать, что совсем «не штабные» отношения встречаем мы в войсках. Здесь, среди сражающихся, среди лиц, непосредственно несущих на своих плечах все тягости войны, мы, корреспонденты, постоянно встречаем самый радушный прием. Один солдат, с которым мне случилось разговаривать еще на Владикавказской железной дороге, узнав о цели моего путешествия в армию, выразился в том смысле, что этим путем, по крайней мере, государь и родные будут знать, что творится в армии, что она не затеряется бесследно и не забудется на далекой чужбине. С тех пор, вращаясь среди войск, деля с ними походы, я не раз испытывал то уважение, которое проявляется в них к нашей миссии. Не однажды случалось слышать мне выражение уверенности, что наша печать не покривит в своем слове, что мы, корреспонденты, сумеем выяснить и не побоимся печатать «правду». Наши доблестные войска не опасаются «правды» — они домогаются ее. Они за нее, потому что она за них...

Говоря это, мне хочется показать, что не из печати неприятель может иметь верные сведения об армии своего противника; уж как ни свободна европейская печать, как ни наполнена она известиями относительно турецкой армии, однако, ничто не обнаруживает, чтоб этой свободой или, выражаясь свойственным иному языком, чтоб этой «разнузданностью» иностранной печати мы могли воспользоваться в нашу пользу в качестве врагов турок; в европейской печати говорили, например, что зевинская позиция «недоступна с фронта», и хотя это мнение можно было проверить, подойдя к Зевину, однако, никто не скажет, чтоб указание это, невыгодное для турок, послужило нам в пользу. Будем же уверены, к чести нашей, что и Мухтар-паша не в силах воспользоваться для себя теми сведениями, которые может дать русская печать. Победы и поражения далеко не этим обусловливаются...

В последние дни ничего особенного не происходило. Войска находятся в томительном ожидании, как было до войны. Ожидали решительного сражения, как только придут подкрепления; но и подкрепления пришли, а мы все не двигаемся с места и не покидаем своего наблюдательного поста. Чуть не каждый день турки тревожат нас ложными известиями через лазутчиков. Уж столько раз приходилось слышать о готовящемся «ночном нападении», что всякий раз, как делаются приготовления к встрече неприятеля, можно пари держать, что ночь пройдет совершенно спокойно. 17 июня прошел слух, что Мухтар-паша хочет прорваться в наши пределы у Ани; немедленно бригада 39-й пехотной дивизии двинута была в Ани и расположилась у развалин этой древней столицы Армении. 24 июня узнаем, что позиция эта очищена нашими войсками; на другой стороне Арпачая, против Ани, оставлен был небольшой отряд, из саперного и еще одного батальонов, а бригада с артиллерией и Тверским драгунским полком, под начальством генерал-майора Цитовича, направилась к эриванскому отряду, который занимал укрепленную позицию на Чангилских высотах. Движение это объяснялось тревожным известием, будто отряд генерала Тергукасова снова находится в затруднительном положении, так как ему угрожают значительно превосходные силы неприятеля под начальством Измаила-паши. Теперь говорят, будто генерал Тергукасов вынужден был без боя переменить позицию, а турки вторглись в Эриванскую губернию. Таким образом: то, чего так опасались, случилось: турки вошли в наши пределы, тогда как мы все еще продолжаем стоять против высот, занятых Мухтаром-пашой от Визинкея вплоть до Арпачая. Рождается вопрос: откуда могли взяться у турок силы, чтоб очутиться в значительном числе против генерала Тергукасова и заставить его отступить без боя? Если эриванский отряд успешно боролся со всем корпусом Мухтара-паши, если он, озлобленный двумя большими сражениями и непрестанным боем при отступлении, смог разбить у Баязета 13 000 турок, то необходимо думать, что в настоящее время значительнейшая часть турецкой армии направилась против генерала Тергукасова. Это сосредоточение турецких сил, надо думать, произошло, главным образом, за счет стоящего впереди нас корпуса Мухтара-паши: а в таком случае не лучше ли было бы воспользоваться этим обстоятельством, и разбить Мухтара-пашу в его укрепленной, но страшно растянутой позиции? Тогда Измаил-паша волей-неволей был бы принужден убраться восвояси...

Впрочем, нам легко рассуждать, не неся на себе ответственности главнокомандующего. Конечно, и многие обстоятельства, заставляющие поступать начальника армии так или иначе, могут быть нам неизвестны.

Получено известие об успехе, одержанном ардаганским отрядом над конной партией состоящего на турецкой службе разбойника Михрали. После взятия Ардагана там оставлен небольшой отряд под начальством полковника Комарова, брата генерала Комарова, раненого при Зевине. Срыв или взорвав ардаганские укрепления, отряд этот имел несколько удачных столкновений на путях сообщения неприятеля и предпринимал не раз летучие экспедиции, как, например, в Ольту, где были уничтожены значительные запасы и захвачено до 2000 ружей. Обязанность его — держать в повиновении окружающее Ардаган население и охранять наш фланг от турецких войск, сосредоточенных у Батума. Со времени нашего отступления значение ардаганского отряда приобрело еще большее значение, так как на долю его выпало также оберегать от неприятельского вторжения наши владения у Ахалкалака и Ахалцыха. Когда корпусу Мухтара- паши удалось беспрепятственно соединиться с карсским гарнизоном, можно было предвидеть два способа действий со стороны неприятеля. Турки могли направиться на Ардаган и, предупредив нас быстрым движением в этом пункте, оттеснить полковника Комарова и войти в непосредственную связь с батумскими войсками или же, наоборот, попытаться с превосходными силами наброситься на эриванский отряд, принудив главные силы к отступлению в Александрополь и даже далее, в наши пределы. Занятое Мухтаром-пашой фланговое положение у крепости Карса на всем протяжении высот от Визинкея до Арпачая соответствовало последнему плану. В настоящее время, как я писал вчера, план этот переживает верный момент своего осуществления: если до сих пор не подтвердилось, что Измаилу-паше удалось занять Кульп, то достоверно, что значительные силы турок стоят лицом к лицу с отрядом генерала Тергукасова. Таким образом, в настоящее время весь интерес кампании сосредоточивается на событиях в эриванском отряде, от исхода которых будут зависеть и действия наших главных сил.

Недавнее дело ардаганского отряда происходило 23 июля. Полковник Комаров настиг парию Михрали в болотах Верхнего Геля, у селений Сайзала и Дыштырь, и задержал ее до прибытия пехоты. Два стрелковые батальона под начальством полковника князя Барятинского, сделав переход в 40 верст, подоспели вовремя к нашей кавалерии. Селения Сайзала и Дыштырь, жители которых оказали сопротивление и стреляли по нашим войскам, заняты были с боя, а кавалерия Михрали обращена в полное бегство, причем неприятель оставил 30 тел на месте битвы. Как я телеграфировал вам, наша, потеря ничтожна: двое убитых и четыре раненых нижних чина.

Дело у Верхнего Геля, не представляющее особого значения в военном отношении, заслуживает, однако, внимания по участию, которое принято было в сражении жителями названных двух селений. Участие это обнаруживает, что местное население считает теперь нас слабее турок. Стоит также сказать несколько слов и о начальнике неприятельской кавалерии, обращенной в бегство 23 июля.

Михрали занимает видное место в ряду карапапахских шаек, живущих разбоем и грабежом. В начале войны Михрали, сколько известно, играл довольно нейтральную роль; другими словами, он воевал за собственный счет, «беспристрастно» грабя и армянские, и турецкие селения: кто подвертывался под руку Михрали, тот был и враг его. Шайка его имела 50–60 человек, и жители, говорят, одинаково жаловались на нее как русским, так и турецким властям, смотря по тому, кто был ближе и влиятельнее. Следуя принятой в начале войны системе, наши военные власти испробовали два способа обезопасить страну от разбойничьих подвигов Михрали: его старались или поймать, или же склонить на свою сторону, приглашая перейти в число состоящих уже на нашей службе карапапахов и обещая полное забвение всех прошлых счетов его с правосудием. Все старания оказались напрасны. Михрали был достаточно ловок, чтоб уклониться от поимки, и не соблазнился перейти добровольно на нашу сторону. Напротив, он все более и более вдавался в роль турецкого партизана и, в качестве защитника Карса, сталкивался не раз с нашей кавалерией в небольших передовых стычках, кончавшихся всякий раз благоразумным бегством, спасавшим Михрали от плена или смерти. Первый раз, когда мне пришлось видеть стычку наших войск с неприятелем и услышать первые боевые выстрелы, было именно столкновение тверских драгун с партией Михрали. Это происходило 21 мая, во время рекогносцировки, причем драгуны отбили 20 лошадей и 150 штук скота. Михрали предпочел турецкую службу и не сдавался на увещания подсылаемых к нему лазутчиков, потому что семейство его находилось в Карсе: он опасался, в случай перехода на нашу сторону, обречь свою семью на все неистовства турецкой мести. Само собой разумеется, что теперь, после нашего отступления, Михрали не имеет уж никакого повода бросить турецкую службу. Поэтому мы и видим его теперь начальником довольно значительной кавалерийской партии — он разыгрывает уже роль турецкого кавалерийского генерала.

Я уже говорил как следует, но моему мнению, смотреть на присоединение подобных разбойников к составу наших войск. На этом основании я не буду сетовать, что Михрали остался верен турецкой стороне. Нужно, однако, отдать справедливость, что между подобными разбойниками попадаются личности, судьба которых исполнена трагизма и энергии, мужество которых стяжали ли бы им немалую славу, если б были направлены на более уважаемый вид деятельности.

Несколько слов о том, как пополняются иногда ряды карапапахов, будет достаточно, чтоб дать понятие об этого рода личностях. В нашем Закавказье между пограничным мусульманским населением существует помещичий элемент; многие из этих помещиков очень богаты, но, за малыми исключениями, все лишены образования и проводят жизнь в праздности. Смелость, энергия, храбрость, ловкость во всех физических упражнениях ценятся у них очень высоко; эти качества, не регулируясь образованием, ищут себе очень неуважительный исход в мирное время, когда более всего ценятся гражданские добродетели и остается весьма мало места для удальства. Сидят у себя в кунацкой подобные помещики, окруженные нукерами и друзьями; в женском обществе не пригоже находиться днем; женщины заперты в отдаленной половине дома; в кунацкой одни мужчины, слушают песни или игру местного барда на доморощенном инструменте. Все наконец спето, все сыграно, скучно, тоска долит, а бурливая кровь все быстрее и быстрее вращается, сильные мускулы просятся к деятельности. Вдруг кто-нибудь скажет: «Хорошо бы шашлык зажарить». Дружеская компания сразу хватается за эту мысль; зажарить так зажарить, все время скоротается веселее. «Нет, стой! — кричит вдруг хозяин. — Свой шашлык не так вкусен; я достану вам шашлык!» И с этими словами хозяин встает, вооружается и приказывает седлать лошадь. Все радостно следуют поданному примеру и развеселившаяся компания шумно выезжает со двора. Они знают уже в чем дело. Хозяин вспомнил о баране, замеченном им у богатого соседа. У него сто таких баранов, он мог бы купить их двести; но свой или купленный баран — это такое обыденное, скучное дело! Нужно утащить, отбить барана у соседа, из краденного барана шашлык в тысячу раз вкуснее. И вот помещик ночью как вор прокрадывается в дом соседа; по нему стреляют; друзья подоспевают на выручку, завязывается иногда чуть не сражение, но, во всяком случае, баран утащен, компания весело доканчивает ужин, хвастаясь своим удальством. Другой раз предметом добычи служит не баран, а красивый конь, с которым ни за какие деньги не хочет расстаться сосед. Не грехом считается украсть и невесту; оно и удалее гораздо, да и девушка, пожалуй, полюбит крепче; значит такой человек, что своего чужим не выдаст, да и защитить сумеет.

И все подобные подвиги вовсе не считаются позорными и редко когда преследуются. Сегодня Самбат ловко барана отбил, а завтра Джемиль-ага отмстит, выведя лучшего коня из его конюшни. Оба выказали удальство, оба рисковали жизнью; чего же больше? Какое кому до этого дело!

Но при таких нравах, при подобном образе жизни очень легко столкнуться с законом. В ночных похождениях, в удалых схватках недалеко и до убийства. Если нет возможности скрыть следы преступления, если русские власти всполошились, помещику ничего не остается более, как бежать. И удаляется он за границу, в Малую Азию, где гостеприимно встречается всякий преступник; становится он в ряды карапапахов и, не имея возможности вернуться на родину законным путем, делает на нее набеги, превращается в разбойника-любителя...

Примеров подобного превращения в разбойники насчитывается множество. Из них один достоин особого внимания. Жил-был некто помещик Самат и имел двух сыновей, из которых один был женат. Однажды жена этого сына подверглась тяжкому оскорблению и, защищаясь, ранила или убила одного из своих оскорбителей. Братья Саматы отомстили остальным и бежали в Малую Азию. На одном из раз- боев они были пойманы и заключены в метехский замок в Тифлисе. Отсюда старший бежал, бросившись в Куру и проплыв незаметно несколько верст; брат же его сослан в Сибирь, а отец выселен в одну из восточных губерний России. Но недолго Самат гулял на воле: он опять попался нашим властям и также сослан в Сибирь. Сладить с Саматом оказалось, однако, нелегко. Из Сибири он бежал через китайские владения и пробрался опять в Малую Азию, к границе своей родины. Нынешняя война застала Самата одним из видных начальников карапапахов; теперь он, в качестве офицера, служит в карапапахских сотнях, перешедших на нашу сторону. Михрали был одним из его помощников и иногда получал, как говорит Самат, по 50 плетей. Вдобавок следует сказать, что в настоящее время явился и брат Самата, успевший также бежать из Сибири.

Так вот каковы бывают карапапахи...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Столица Армении

26 июля совершенно случайно составилась компания, чтоб ехать в Башкадыклар, где расположен наш авангардный лагерь. Три недели, как мы занимали нынешние позиции, а мне не удалось побывать в Башкадыкларе, хотя он находится всего в десяти верстах от Кюрюк-Дара. Чтоб не откладывать дальше, я тоже поехал. Лагерь при Башкадыкларе хотя и называется «авангардным», как ближе расположенный к турецким позициям, но, в сущности, в нем сосредоточено более сил, нежели в Кюрюк-Дара.

В нашем лагере живется как-то монотонно: много начальства, еще больше сплетен, подслушиваний и перешептываний; нет недостатка в мелочных интригах — словом, здесь приходится жить с оглядкой, взвешивая, зачем предложен иной вопрос, и размышляя, какой на него следует дать ответ. Были в этом смысле поразительные примеры, и при случае я приведу их. Теперь же ограничусь лишь указанием, что я с удовольствием променял бы штабную жизнь на более скромное место в каком-нибудь лихом драгунском эскадроне или боевом полку, вдали от нашего «большого света». В Башкадыкларе дышится как-то свежее, обстановка более боевая и говорится откровеннее, без опасения, что найдется какой-нибудь прислужник, который передаст в искаженном, виде ваши слова. Тут по целым дням гремит музыка, раздаются задушевные тосты, безыскусственное кахетинское льется рекой, а по вечерам долго слышится разудалая солдатская песня. Чуется здесь что-то, охватывающее вас целиком, влекущее вас к самозабвению, к великодушным порывам; вы становитесь благороднее, отважнее, а уж «на турка» готовы идти хоть ежеминутно, хотя бы он окопался в тысячу раз сильнее и число таборов его удесятерилось! Начальником лагеря при Башкадыкларе генерал-лейтенант Ф.Д.Де- вель, командир 39-й пехотной дивизии. Генерал Девель провел на Кавказе всю свою службу, начав ее в рядах сапер. Он высокого роста, плотного, мускулистого сложения. Лицо загорелое, как бы закаленное полуденным солнцем и ветром: борода у него уж сильно «подернута инеем», и держится он несколько сутуловато. Обладая необыкновенно могучим голосом, генерал Девель, умеет увлекательно говорить с солдатами. При этом очень часто речь генерала складывается в рифмы, и он никогда не прочь сказать меткое и острое словцо. Генерала Девеля следует считать главным виновником удачного взятия Ардагана, так как его отрядом взято еще накануне штурма и прибытия генерала Геймана укрепление Гюляверды — этот ключ ардаганской крепости на южной стороне. От генерала Девеля мне приходилось не раз слышать самые горячие отзывы в честь нашей молодой, новой армии. В устах старого кавказского служаки подобные отзывы очень ценны, и они могут служить лучшим дополнением к тому, что столько раз приходилось мне доказывать в известной полемике с самозванными друзьями и «охранителями» русской боевой славы, которые под громкими словами умели ловко скрывать личные счеты и интриги.

Прибыв из Башкадыклара и проезжая мимо палаток отрядного штаба, я остановился, чтоб поклониться Ф.Д.Девелю. Со свойственным ему гостеприимством он пригласил меня отобедать. Здесь совершенно случайно я узнал, что в ту же ночь небольшой отряд, под начальством бригадного генерала Ореуса отправляется снова занять Ани. Прежняя же позиция наша при Ани, на турецком берегу, была свободна, и ходили слухи, что турки ее заняли или намерены занять. Какую ценность имеет эта позиция — я не знаю; но ее считают нужным не упускать из рук. С этой целью из башкадыкларского лагеря и отправлялись три батальона с одной восьмой батареей и двумя сотнями казаков.

Рассчитывая, что, быть может, этому отряду придется с боя занять позицию при Ани и что, вместе с тем, представляется удобный случай осмотреть развалины древней столицы Армении, о которых рассказывали чуть не чудеса, я решил следовать с войсками генерала Ореуса. На мое счастье, у ресторана m-me Шер, владеющей сердцами и кошельками доброй половины лагеря и вообще женщины с большим тактом, умеющей соблюдать полное приличие и наживать своей торговлей хорошую деньгу, встречаю моего приятеля-американца, корреспондента «New York Herald», г-на Уиллера. Без сомнения и он, что называется, обеими руками, схватился за случай побывать в Ани. Одно обстоятельство нас затрудняло. Рассчитывая к вечеру вернуться в Кюрюк- Дара, мы оба не захватили с собой ровно никаких вещей, даже верхнего платья; на нас были летние парусинные пальто, которые очень хороши были во время нестерпимой дневной жары, но служили бы весьма плохой защитой от холода здешних ночей. К счастью, на выручку явились наши храбрые и радушные нижегородцы. Командир эскадрона, капитан Чернышев, предложил мне свое кожаное пальто, а г- н Уиллер снабдился буркой у князей Трубецких, двух очень милых юношей, не более трех месяцев как поступивших в полк в качестве вольноопределяющихся и уже имеющих право гордиться унтер-офицерским званием. У нижегородцев за чаем и веселым ужином скоротали мы время до отхода отряда, выступившего в час ночи.

Переход наш, протяжением до пятнадцати верст, мы совершили совершенно благополучно, несмотря на темноту ночи. Утро застало нас верстах в шести от Ани. Послышавшиеся со стороны Башкадыклара выстрелы побудили отряд на некоторое время приостановиться, да и обозу нужно было стянуться. Выстроившись на всякий случай в боевой порядок, мы осторожно приблизились к Ани. К удивлению, никаких турок здесь не оказалось. Напротив, на месте нашей позиции мы увидели нескольких нестроевых солдат, десятка два казаков и свежие следы недавнего пребывания отряда. Два батальона и казачий полк с четырьмя бывшими при них орудиями, стоявшие на той стороне Арпачая, на возвышенности, вполне господствующей над Ани, как только завидели нас, стали сниматься и выступать, чтобы соединиться с нашим отрядом.

Войска стали лагерем у самых развалин Ани. Перед нами была высокая стена со многими башнями, круглыми выступами, выдававшимися наружу. Перед этой стеной сохранился еще ров, окружавший с этой стороны город. Слева от стены начинается глубокий овраг, спускающийся к Ар па- чаю, быстро текущему здесь в необыкновенно глубокой расселине двух почти отвесных гор. С правой стороны находится другой крутой овраг, по которому узкой ленточкой протекает ручеек, впадающий в Арпачай. Таким образом, местность, где находилась древняя столица Армении, представляет как бы полуостров, резко выдающийся над Арпачаем и окруженный с двух сторон глубокими оврагами; четвертая, совершенно доступная сторона Ани ограждается указанной, очень хорошо сохранившейся крепостной стеной с искусственным, полуобрушившимся рвом впереди. Развалины подобной же стены и башен явственно заметны и по всей окружности Ани. Здесь эти укрепления сооружены были над самой крутизной обрывов и потому, вероятно, сделались более доступны разрушительной руке времени. Стены, башни, остатки фундамента, уцелевшие части построек обнаруживают высокую степень развития архитектуры и вкуса. Так называемая облицовка строений состоит из совершенно правильных, прекрасно отесанных четырехугольных камней. На наружной стене господствует желтоватый цвет; украшения же сделаны из красного или черного камня. Верх одних ворот арочной системы привлекает глаз своими красными и желтыми камнями, расположенными в шахматном порядке; на протяжении всей стены чернеют кресты и крестообразные украшения из черного камня. Главные ворога состоят из двух громадных круглых башен, соединенных аркою; чтобы проникнуть в них, нужно пройти еще через малые ворота и позади выступающей наружу стены, у которой, можно думать, существовал подъемный мост. Некоторые из башен имеют узкие бойницы, вероятно, для метания стрел, потому что огнестрельное оружие изобретено несколько веков позже того времени, когда Ани перестал существовать.

Об Ани, кажется, довольно писано, потому что каждый путешественник считает долгом посетить эти древние развалины; но еще более говорят об Ани различные устные предания, которые передаст вам, в той или другой форме, с большей или меньшей долей фантазии, каждый армянин. Ани является священным городом у здешних армян, своего рода Меккой или Иерусалимом; но этот священный город не имеет реального бытия, он рисуется только в воображении, пищу которому дают сохранившиеся до наших времен почтенные развалины. Каждый армянин считает себя счастливым, если ему удастся побывать в Ани и порассказать о нем другим. Он переносится этим путем в золотой век своей родины и утешается надеждой, что настанет, наконец, время, когда Армения отделается от турецкого деспотизма, и луч счастья снова озарит ее судьбу.

Видев нынешний быт турецких армян, удивляешься, на какой низкой степени развития находится это христианское и богато одаренное от природы население. Жилище его не похоже на жилище человека: это скорее берлога, на сооружение которой необходимо иметь разве немного больше энергии или ума, чем на устройство вороньего гнезда или лисьей норы. Просматривая, как Ксенофонт в своем «Отступлении десяти тысяч греков» описывает быт армян, можно составить довольно верное понятие о современном их положении. Те же жилища и способ их устройства, почти та же пища и орудия ее производства; разве только в одежде и оружии встретится значительное различие. Отсюда вы готовы уж сделать заключение о вековой неподвижности армянского народа, о неспособности его к развитию, о слабости влияния, какое может оказать на быт народа христианская религия; но вдруг вы становитесь лицом к лицу с замечательными развалинами Ани, и перед глазами вашими каким- то чудом вырастают остатки причудливых замков, башен и мостов, переносящих вас совсем в другую эпоху, в иной быт, равно далекий и тому времени, когда жил Ксенофонт, и той печальной современности, которой мы теперь очевидцы. И вы поспешите взять назад свои невыгодные для Армении заключения и постараетесь отыскать другие причины того поразительного сходства, которое замечается в быте армянского народа на расстоянии двадцати с лишком веков. Становится очевидным, что существенные условия, при которых Армения достигла очень высокого развития, имела богатые города и замечательные сооружения, и должны находиться другие причины, благодаря которым эта страна обречена была снова впасть в младенчество, отойдя далеко назад. В числе этих причин не последнюю роль, конечно, играла Турция и ее порядки; турецкое владычество, очевидно, немало помогло времени в его разрушительной работе над блестящим прошлым Армении.

Можно себе составить теперь понятие, почему те обломки и груды камней, которые носят название Ани, пользуются таким высоким уважением у армян, почему они с таким удовольствием посещают эти развалины и любят о них говорить. Не будь Ани и других развалин, трудно было бы поверить в блестящее некогда существование Армении, неосновательно было бы и помышлять о лучшем будущем, этой страны. Конечно, золотой век Армении, как и золотые века всех народов, был не без терний и более или менее сильной лигатуры; но, во всяком случай, у армян есть, что вспомнить, есть прошлое, которое не хочется позабывать. Что касается Ани, то предания и армянские историки согласны, что в уничтожении этой столицы древней Армении главнейшую роль играло землетрясение; но что мешало возобновить этот город - о том мне не удалось ни слышать, ни читать. Очевидно, однако, что землетрясение тут было не причем. Если в Ани до сих пор сохранились, почти целиком, громадные храмы и башни, то ясно, что действие землетрясения не могло быть достаточно для запустения и потом полного уничтожения города. Воображение некоторых армян разыгрывается до того, что эпоха разрушения Ани относится у них на 15 веков назад. Между тем уже один византийский характер многих сооружений свидетельствует, что Анн существовал и строился гораздо позже. Более умеренные мнения говорят, что Ани разрушен в конце XII или после XIV вв. В Ани, говорят, насчитывалось до 100 000 домов и 1001 церковь; до сих пор у армян существует род божбы или клятвы, в которой главную роль играет «тысяча одна церковь». По числу развалин и месту, ими занимаемому, трудно допустить, чтоб в Ани действительно могло находиться: такое громадное число домов и такая масса храмов. Принимая относительно домов цифру 100 000, придется допустить, что в Ани было не менее миллиона жителей, т.е. население, которым и в настоящее время только очень немногие города могут похвастать и, без сомнения, города, в несколько раз обширнее, которые трудно, по крайней мере, обойти в одно утро или вечер, как это легко сделать с Ани. Много-много, если в Ани была десятая часть тех построек, которые ему приписываются слишком разыгравшейся фантазией. С достоверностью можно полагать только, что Ани был очень густо заселен, что улицы его были узки и неправильны, что дома занимали небольшие пространства и что храмов, дворцов и замков в нем было действительно очень много. Заметно также, что город носил на себе следы двойного владычества, светского и духовного; развалины Ани, сохранившееся храмы, даже наружные стены, с их черными крестами в виде украшений и многочисленные пещеры и подземелья отдают чем-то церковным, говорят более о деспотизме и вмешательстве в светские дела духовных владык, нежели о веселой и цветущей жизни богатого, торгового города. Не тут ли следует искать одну из виднейших причин разрушения и гибели Ани? Такое положение дел губительнее всяких землетрясений.

Ночью мы возвратились в Башкадыклар, пользуясь отходом двух сотен казаков.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Диверсия 6 августа

Усиленная рекогносцировка, в виде ложной атаки турецких позиций на Аладжинских высотах, предпринята была в день Преображения, 6 августа. Главная задача указана была отряду генерал-лейтенанта Девеля, расположенному, как известно, у Башкадыклара. Этому отряду следовало действовать против правого фланга турецких позиций и, если окажется возможными и удобным, занять гору Инахтапеси. Под именем Инахтапеси разумеется отдельная, конусообразная возвышенность, расположенная у подножия Аладжинских высот, почти на половине расстояния от Башкадыклара до Ани. Будучи укреплена, гора Инахтапеси составляет крайний редут на правом фланге турок и может служить важным опорным пунктом в случае обходного движения наших войск с этой стороны. Кавалерии башкадыкларского лагеря, под начальством князя Чавчавадзе, приказано было расположиться правее колонны генерал-лейтенанта Девеля, по направлению к селению Кюльверан. Для поддержания действий отряда генерал-лейтенанта Девеля, отряд, с частью артиллерии, выдвинут был против центра турецких позиций, по направлению к Суботану и Хаджи-Вали; начальство над этой командой вверено было генерал-лейтенанту Девелю. С той же целью и чтоб еще более отвлечь внимание турок от их правого фланга, послана была еще третья колонна, под начальством полковника Комарова (произведенного уж теперь в генерал-майоры). Отряд полковника Комарова расположен был в Паргенте, в восьми верстах от Кюрюк-Дара. Выступив из Паргента еще 5 августа, вечером, и переночевав у селения Яиля-Мешко, левая колонна должна была произвести демонстрации на левом фланге турок, между горами Большая и Малая Ягны, как раз в том месте, где мы имели уже неудачное столкновение с турками во врем я рекогносцировки 16 июля.

Из сказанного видно, что протяжение фронта нашей атаки или, если угодно, «диверсии», как называют здесь дело 6 августа, простиралось от 20–25 верст, считая по ломанной линии от Инахтапеси, через Суботан и Большую Ягны, до горы Малая Ягны. Такое протяжение фронта, не представляя удобств для поражения неприятеля и для единства действий, могло, однако, заставить турок выказать все свои силы и удержать их от подкрепления своего правого крыла; этим самым облегчалось выполнение поставленной отряду генерала Девеля задачи относительно занятия Инахтапеси. Исполняя эту задачу, генерал Девель, в свою очередь, разделил свои силы на три колонны, из которых правая двинулась к Керыхану, средняя на Тайпалых, а левая, следуя некоторое время за средней колонной, повернула, не доходя до селения Тайпалых, влево — на селение Джала, имея в виду обойти. Инахтапеси с восточной стороны.

Правая колонна отряда генерала Девеля беспрепятственно выдвинулась на высоту селения Керхан: селение же Тайпалых оказалось занятым частью турецкой кавалерии, почему огонь стрелковой цепи средней колонны вытеснил оттуда неприятеля. Левая колонна, отбросив и держа в почтительном отдалении довольно густую массу турецкой кавалерии, выставила 32 орудия своей артиллерии против Инахтапеси, готовясь, в случае приказа, штурмовать этот редут с восточной стороны и, отчасти, тыла. Турки очень деятельно отвечали на огонь нашей артиллерии. У них имелось на Инахтапеси всего шесть орудий, из которых четыре были шестифунтового калибра; а два — горные. Не смотря на столь очевидное преимущество нашей артиллерии как по числу орудий, так и по их калибру (большинство — девятифунтовых), им не удалось заставить замолчать неприятельские пушки на Инахтапеси, и орудийный огонь продолжался с обеих сторон от половины восьмого утра до полудня. В это время генерал-лейтенант Девель, осмотрев обстоятельно Инахтапеси, ведущие к нему доступы и находящиеся вблизи части Аладжинских высот, решил, что занятие этого редута хотя и было возможно, не стоило бы нам сильного урона, не представляя особенных выгод.

На Инахтапеси и на ближайших к нему аладжинских траншеях находилось, говорят, не менее восьми батальонов; удобнейший подступ для штурма представлялся именно с той стороны, которая отлично обстреливалась неприятелем со стороны Аладжи; таким образом, штурмующим пришлось бы выдержать двойной огонь — спереди и с тыла или фланга. Независимо от этого, по мнению генерал-лейтенанта Девеля, очень трудно было бы удержаться на Инахтапеси, не завладев теми траншеями и батареями, которые находились с южной стороны Инахтапеси, на Аладжинских высотах. Эти траншеи и батареи господствовали над Инахтапеси, и из них неприятель мог удобно поражать занятый нами редут не только орудийным, но и ружейным огнем. Такое положение Инахтапеси относительно Аладжинских высот заставило бы нас постоянно держать наготове сильные резервы для встре чи неприятеля в случае неожиданного нападения и вовлекло бы нас в немалые потери. Так как не предполагалось произвести решительное нападение на турецкие позиции на Аладжинских высотах, то частный успех относительно Инахтапеси не представлял, таким образом, никаких выгод. Я уже сказал, что генералу Девелю не вменено было в непременную обязанность взять Инахтапеси, а предоставлено было решить этот вопрос на месте, во время боя, смотря по обстоятельствам. Поэтому, на основании приведенных соображений, генерал Девель не нашел выгодным штурмовать этот редут и около полудня сделал распоряжение об отступлении вверенных ему войск на те места, которые были указаны по диспозиции. Эти места находились впереди нашей стоянки у Башкадыклара версты на три, у селения Кюльверана. Войска отряда генерала Девеля начали постепенно отходить, причем турецкие орудия с Инахтапеси преследовали их очень жарким огнем, а неприятельская кавалерия, сосредоточенная, после очищения селения Тайпалых, с правой стороны Инахтапеси, несколько раз пробовала атаковать нашу цепь. Словом, турки на этот раз вели себя по всем правилам военного искусства. Прежде, например, под Карсом или под Зевином, они будто радовались всякий раз, как наши войска оставляли их в покое; теперь же турки не только стойко и спокойно выдерживали нападения, но и решались на преследование при отводе наших войск назад.

Еще скорее этот вывод можно сделать по поводу действий турок в деле 6 августа против нашего центра, и особенно на правом фланге, в центре, гренадеры Мингрельского полка заняли Суботан и Хаджи-Вали, когда получено было приказание об отступлении; но генерал-лейтенант Гейман вынужден был не спешить с выполнением этого распоряжения, так как в это время положение дел в колонне полковника Комарова было крайне серьезно. Часов в шесть-семь утра наша правая колонна была уже на пространстве между горами Большая и Малая Ягны. Против пяти батальонов нашего правого фланга неприятель выставил втрое большие силы и большие массы кавалерии, как со стороны Малой Ягны, так и с высот Визинкея. Имея в виду предписание не вступать в серьезный бой и желая сблизиться с нашим центром, полковник Комаров направил свой отряд влево, к горе Большая Ягны, у которой, на основании диспозиции, он надеялся встретить правый фланг нашей центральной колонны. Отстреливаясь от турецкой кавалерии и задерживая очень удачным артиллерийским огнем наступление неприятельской пехоты, отряд Комарова подошел к подножию Большой Ягны. К удивлению, там не было наших войск. Вторая бригада гренадерской дивизии находилась у Суботана и Хаджи- Вали, а Эриванский и Грузинский полки, бывшие в резерве, были не менее, как верстах в семидесяти от поля битвы. Колонна полковника Комарова оказалась, следовательно, в уединенном положении, а, между тем, и впереди Большой Ягны стали показываться неприятельские колонны, стройно наступавшие и имевшие впереди новые массы кавалерии. Опасаясь быть отрезанным от пути своего отступления, полковник Комаров решил избрать гору Большая Ягны опорным пунктом своего отряда при сближении его с центральной колонной. С этой целью необходимо было занять эту гору. По счастью, на Большой Ягны находилось только до двухсот всадников турецкой кавалерии. Турки, вероятно, рассчитывали, что этой горсти будет достаточно, чтоб задержать наши войска до прибытия подкреплений и для нанесения нам безнаказанно такого же поражения, как во время рекогносцировки 16 июля; но двух рот достаточно было, чтоб очистить гору от неприятеля. Заняв Большую Ягны и послав туда еще батальон, полковник Комаров, под покровительством ружейного огня с этой высоты, успел обогнуть гору и перевести весь отряд на восточную ее сторону, что называется, под самым носом неприятеля. Но турки не остановили своего наступления и смело послали несколько батальонов, чтоб выбить наших с их выгодной позиции на Большой Ягны. Несколько раз пробовали турки завладеть этой горой, но каждый приступ их был отражен с огромным уроном. Между тем на помощь колонне полковника Комарова стали постепенно приходить подкрепления. Сначала подоспел казачий полк из центральной колонны; потом пришла на рысях кавалерия из колонны князя Чавчавадзе, которой уж ничего не оставалось делать у Кюльверана по отступлении отряда генерала Девеля: наконец, подошел и батальон Эриванского Ее Величества полка из бригады генерал-майора Авинова, находившейся в резерве. Незанятое, очень значительное пространство между Суботаном и Большой Ягны, между нашим центром и правым флангом, наконец, можно было хотя отчасти восполнить и тем обеспечить отступление небольшого отряда полковника Комарова. Казачьи батареи высланы были на позиции и, вместе с орудиями правой колонны, очень удачно задерживали наступление гораздо сильнейшего неприятеля. Эскадрон нижегородских драгун спешился и, прикрыв одну из конных батарей, поражал ружейным огнем турецкую кавалерию всякий раз, как она пробовала слишком заноситься вперед. Затем подошла первая бригада гренадерской дивизии, и, при ее содействии, колонна полковника Комарова и наша кавалерия могли, наконец, выйти из линии огня. Турки остановились, продолжая, пока было возможно, преследование орудийным огнем.

Так кончилось дело 6 августа. Одна из целей не была достигнута. Инахтапеси не был занят по указанным причинам. Другая цель этого дня состояла в желании удержать Мухтара-пашу от посылки подкреплений к Измаилу-паше против нашего эриванского отряда. Если только Мухтар- паша имел это намерение, то надо признать, что вторая наша задача в деле 6 августа была вполне достигнута. Это наглядно доказали события 13 августа, когда исполнилось ровно два месяца после битвы под Зевином.

В деле 6 августа мы понесли довольно большую потерю, если принять во внимание, что серьезного значения ему не желали придать, а имелось в виду произвести только «диверсию», чтоб заставить турок быть настороже и не ослаблять своих сил на Аладже и прилегающих к ней высотах. У нас убыло: убитыми один офицер и 60 нижних чинов; ранеными восемь офицеров и 275 нижних чина; без вести пропавшими 18 нижних чинов. Вся потеря простиралась, таким образом, до 342 человек. Сверх того, убиты 63 и ранены 35 лошадей. Главнейшая убыль произошла во время отступлений, причем львиная доля досталась, конечно, колонне полковника Комарова, поставленной было, временно, в крайне стесненное положение и отбивавшейся несколько раз от наседавшего на нее с двух сторон неприятеля не только артиллерийским и ружейным огнем, но и штыками. Восемнадцать нижних чинов, пропавших без вести, принадлежат к этой колонне: все они пали на горе Большая Ягна во время натиска турок, и их не успели вынести при оставлении этой возвышенности. На другой день в штаб Мухтара-паши послано было через парламентера письмо, писанное и подписанное бывшим нашим консулом в Эрзеруме, г-ном Обер-Миллером. В письме этом, от имени командующего корпусом, излагалась просьба, чтоб оставленные нами на поле сражения тела преданы были погребению. Послание адресовано было к «начальнику штаба оттоманской армии, Фейзи-паше»

Из турецкого лагеря не замедлил последовать ответ. В письме к начальнику Корпусного штаба, генерал-майору Духовскому, излагалось, приблизительно, следующее: «Милостивый государь. Вчера, в штабе турецкой армии получено от некоего г-на Обер-Миллера, адресованное на имя бригадного генерала, Фейзи-паши, частное письмо, в котором изложена просьба командующего корпусом относительно погребения нескольких тел, оставленных русскими войсками на поле сражения в деле 6 августа. Имею честь уведомить вас, что, по распоряжению главнокомандующего, Мухтара- паши, все оставленные русскими тела преданы уже земле в трех могилах, вырытых у подножья, на средине и на вершине горы Большая Ягны. Вместе с тем, покорнейше прошу передать командующему корпусом, что он может быть вполне уверен, что в турецкой армии умеют соблюдать долг, предписанный в отношении оставленных на поле сражения неприятельских тел». Письмо это имело следующую подпись: «Начальник штаба Хасан-Кязим».

Эпизод этот нельзя не назвать очень характерным: турки еще раз доказали, что они умеют найтись в дипломатической переписи и никогда не прочь очень тонко кольнуть противника, щегольнув, вместе с тем, соблюдением международных обычаев. Просьба о погребении наших убитых была очень понятна; если не сами турки, то служащее в их рядах курды и бывшие кавказские горцы, как не раз случалось, варварски издеваются над попадающими иногда в их руки нашими убитыми. Им отрезают головы, носы, руки. Не далее, как шестого июля, после дела Владикавказского казачьего полка с турецкой кавалерией у Хаджи-Вали найдено было пять обезглавленных тел наших казаков. Допуская безнаказанно такие зверства, турецкий главнокомандующий не имеет права удивляться, если после сражения к нему относятся с просьбой, имеющей целью предупредить подобные, оскорбительные для человеческого достоинства, факты. Но в турецком штабе не преминули воспользоваться случаем, чтоб дать нам понять, будто мы, самой просьбой своей, сделали неловкость.

Дипломатические сношения с турецкой армией, кстати сказать, возникали здесь не раз. В этом отношении выделяются два случая. Еще под Карсом, во время какой-то небольшой стычки, один из чересчур смелых или беспечных санитаров попался в руки турок. По крайней мере, он, как говорится, «пропал без вести». Немедленно написали в турецкий штаб, предлагая или освободить санитара на основании женевской конвенции, или разменять его на одного из турецких пленных. Турецкие военачальники поспешили ответить, что самые тщательные розыски не открыли санитара, и что они немало удивлены предложением насчет размена, так как женевская конвенция им, дескать, хорошо известна и, свято соблюдая ее, они не замедлили бы освободить санитара, если б он действительно был случайно захвачен. Таким образом, и тут, на бумаге, выходит, что турки безупречно исполняют международные обычаи и всевозможные конвенции, а санитар, между тем, все-таки, исчез бесследно. Такое «бумажное» соблюдение общеизвестных правил войны не помешало туркам стрелять залпами из своего госпиталя в Ардагане, во время штурма этой крепости, когда наши войска, уважая Красный Полумесяц и предупрежденные офицерами, спокойно, с ружьем на плече, проходили мимо ворот госпитального здания. Это же не помешало туркам в первом же столкновении с Тверским драгунским полком послать несколько пуль в больничный фургон с красным крестом и зверски изрубить в куски бывших около него трех-четырех солдат. Погребая своих несчастных товарищей, возмущенные и ожесточенные тверские драгуны клялись отмстить туркам; но до сих пор, к сожалению, им не представился удобный случай столкнуться с неприятелем в серьезном деле.

Наше пребывание под Карсом доставило также и другой пример письменных сношений с начальниками турецких войск. Это было в то время, когда мы шли за Саганлуг, когда все еще находились в упоении успехом под Ардаганом, когда ежедневно толковали о «паническом страхе и бунтах» в Карсе и когда наиболее пламенные или усердные полагали, что достаточно «одного батальона», чтоб ночью захватить Арабтабиэ или любое, не менее сильное, из карсских укреплений. Получена была радостная весть об удачном переходе наших войск через Дунай. Об этом обстоятельстве сочтено было полезным сообщить карсскому гарнизону, предлагая ему сдать крепость. Турки отвечали на это предложение в таком смысле: «Придите и возьмите». За подобный ответ, конечно, ни один порядочный человек не станет упрекать турок, а отнесется к нему с уважением.

Потеря корпуса Мухтара-паши в деле 6 августа определяют различно. Достоверной цифры, конечно, никто не знает; те, которые наименее готовы в этом случае давать пощаду туркам, исчисляют ее в 800 человек. Очень может быть, что турки потеряли более нас, так как они неудачно пробовали занять Большую Ягны и во второй половине боя, играя роль атакующего, несколько раз были отражены с уроном.

Оставление одной из сражающихся сторон своих убитых на поле сражения считается всегда недобрым знаком. Кавказские горцы и турки употребляют обыкновенно все усилия, чтоб подобрать тела убитых и унести их с собой, если приходится отступать. Исполняют они это как один из важнейших религиозных обрядов, с завидным самоотвержением и уважением к павшему на поле чести. Без сомнения, тот же долг относительно убитых в сражении сознается и в цивилизованных войсках. К нему особенно чувствительны в кавказской армии, в которую вошли многие из прекрасных обычаев горцев и которой чаще других приходилось возмущаться зверствами, чинимыми азиатцами над трупами христиан под влиянием религиозного фанатизма и племенной ненависти. Поэтому в кавказской армии оставление хотя бы нескольких тел убитых на поле сражения в руках неприятельских производит самое невыгодное впечатление. При описании зевинского боя я упоминал о тех подвигах самоотвержения, которым числа не было при вынесении из линии огня наших раненых и убитых; если тогда несколько тел и осталось около неприятельских траншей или в глубоких оврагах, между камней, то только потому, что убрать их уж не было никакой возможности. В зевинском сражении, однако, число невынесенных тел едва ли было менее, сравнительно с делом 6 августа, особенно, если взять во внимание общую потерю в обоих сражениях. Объяснить это можно только тем, что, при малочисленности отряда полковника Комарова и при том стеснительном положении, в котором он находился, каждый сражающийся человек был очень дорог, и ослаблять и без того немногочисленные батальоны выделением людей для поднятия убитых было крайне рискованно; хорошо, по крайней мере, что раненых могли унести.

Между тем все это случилось в виду нашего главного лагеря в Кюрюк-Дара, где на недостаток санитарных средств и персонала едва ли можно пожаловаться, где, кроме военно- медицинских учреждений, находились и отряды общества попечения о раненых и больных воинах. По каким причинам, мне неизвестно, но 6 августа повторилось то, что случилось под Ардаганом и Зевином: деятельности общества Красного Креста не было там. Уполномоченный Красного Креста объясняет, что ему не приказано было двигаться, и приказ этот последовал, будто бы, со стороны военного начальства. Как бы то ни было, но в войсках опять слышится тот же упрек, который раздавался и после ардаганского штурма, и после боя под Зевином. Упрек на этот раз совершенно справедливо следует распространить на медицинское начальство. С поля сражения 6 августа раненых и убитых пришлось тащить кое-как, как Бог послал, на пространстве 18–20 верст, по страшной жаре. Сравнительно легко раненые плелись сами, тратя свои последние силы; неспособных идти измученные люди несли на носилках, на ружьях; более счастливые ехали верхом или на пушечных лафетах. К страданиям от ран присоединялись муки от палящих лучей солнца, от жажды.

А между тем в Кюрюк-Дара, в строгом порядке, в тщательно выровненных рядах, недвижно оставались фургоны для перевозки раненых, которыми, наконец, запасся кавказский отдел; там же неприкосновенно стояли отличные фургоны, прибывшие с дивизионным лазаретом 40-й пехотной дивизии, которыми, кстати сказать, как диковинной вещью любовались мы здесь несколько времени назад, до сих пор полагая, что улучшенные перевозочные средства для раненых и больных воинов показываются только на наших и международных выставках, вместе с образцовыми учебными пособиями и школьными домами, которые не раз заслуживали нам громкие похвалы со стороны иностранцев и которые так мало известны в действительной нашей жизни! Те перевозочные средства, которыми обладает медицинская часть кавказской армии, и особенно казачьи части, могут навести ужас и на совершенно здорового человека, если он будет обречен прокатиться в них хотя несколько десятков верст даже по хорошей дороге. Во время возвращения нашего из-за Сагаплуга раненые подвергались настоящей пытке, когда их трясли на вольнонаемных кибитках и казенных, топорной отделки фургонах с двумя поперечными рессорами, которые скорее лопнут, нежели пригнутся на ухабе. Многие раненые молили, чтоб их не клали в эти «перевозочные средства», а несли на носилках; некоторые поплатились ногой или рукой, так как благодаря перевозке у ран их образовались гнойные затеки... Вот потому-то мы и любовались прекрасными, покойными фургонами, которыми снабжен дивизионный лазарет пришедшей из России 40-й пехотной дивизии. К сожалению, 6 августа показало, что недостаточно иметь хорошие средства — нужно уметь ими и пользоваться. Только за три, за четыре версты не доходя кюрюкдарского лагеря раненые были встречены фургонами общества Красного Креста; да и тут произошло какое-то недоразумение: без «надлежащего разрешения» и, кажется, по неполучению «надлежащего отношения», раненых долго не хотели сдавать на попечение отряда Красного Креста.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бой 13 августа

После дела 6 августа, лагерная жизнь в Кюрюк-Дара и Башкадыкларе начала входить в обычную колею, под которой в последние два месяца мы привыкли разуметь выжидательное, пассивное положение наше в виду неприятеля. Рекогносцировка с потерями, рекогносцировка без потерь, сторожевая служба, ложные сведения и тревоги по поводу готовящегося, будто бы, ночного нападения турок, штабные сплетни и мелкие интриги, пересуды и скука, незнание как убить время и мечтания о скором заключении мира — вот, в общих чертах, характеристика этой жизни. Изредка небольшие аванпостные стычки нарушали на минуту это однообразное, тоскливое прозябание.

8 августа на долю главных сил корпуса снова досталось небольшое развлечение. Ночью около Суботана драгунский Нижегородский полк ловко отрезал турецкий аванпост. Одни были перерублены, другие взяты в штыки, в том числе офицер. По странной случайности, несмотря на незначительность этой передовой стычки, два офицера Нижегородского полка были контужены: оба эскадронные командиры — де Витте и Чернышев. Помню, как еще в конце июля Чернышев желал большого кавалерийского дела. «В большом деле ничего и пострадать; знаешь, по крайней мере, за что; несноснее всего это маленькие стычки, в которых погиб бедный майор Гоппе». Так говорил капитан Чернышев и, как нарочно, через несколько дней ему пришлось пострадать в маленьком деле. Он находится теперь в госпитале в Александрополе, так как полученная им контузия в ногу оказалась довольно сильной. Надеются, что он вскоре в состоянии будет возвратиться к своему молодецкому эскадрону.

После 8 августа опять наступило затишье. Войска занимали прежние позиции, частью в Кюрюк-Дара, частью впереди Башкадыклара. Слухи о готовящемся, будто бы, ночном нападении турок снова возобновились, но им почти никто не верил. Как я уже говорил, напрасные тревоги и преувеличенные опасения порождают обыкновенно беспечность. Признаки этой беспечности заметны были еще до отъезда моего в эриванский отряд. Она, как видно, развилась еще более после 6 августа.

С 12 августа необходимо было еще тщательнее «беречь Кизилтапу». У нас в то время были в полном ходу те соображения, благодаря которым центр тяжести военных действий перенесен был в эриванский отряд и все внимание сосредоточено было на операциях против Измаила-паши. Между тем генерал Тергукасов не решался перейти в наступление, несмотря на полученное им весьма значительное подкрепление из главных сил отряда: три пехотных, три кавалерийских полка и соответственное число артиллерии. Преследуя тот же план, решено было послать в эриванский отряд еще одну бригаду пехоты. Из Главной квартиры, находившейся в Александрополе, получено приказание отправить в распоряжение генерала Тергукасова сводную бригаду, из Елизаветпольского полка 39-й пехотной дивизии (последний полк этой дивизии, остававшийся еще в главных силах) и Абхазского полка 40-й дивизии, с полевой и горной батареями под начальством генерал-лейтенанта Девеля. Отряд генерала Девеля выступил из Башкадыклара 11 августа, в 5 часов вечера.

В тот же день получено было через лазутчиков извещение, что турки предполагают сделать внезапное нападение на Кизилтапу и вообще на наш левый фланг. В это время в башкадыкларском лагере оставалось только пять батальонов пехоты (три батальона Имеретинского и два батальона Владикавказского полков) и кавалерия. Командующий корпусом вытребовал из Башкадыклара начальника штаба в отряд князя Чавчавадзе, полковника Маламу и лично передал ему распоряжения на случай, если турки, действительно, попробуют сделать нападение. Между прочим, приказано было занять Кизилтапу двумя батальонами владикавказцев и девятифунтовой батареей подполковника Мусхелова. Эти части должны были усилить обыкновенное прикрытие на Кизилтапе, состоявшее на этот раз из одного батальона Имеретинского полка. Владикавказские батальоны и батарея подполковника Мусхелова уж не раз были в делах; они, что называется, обстреляны, почему, вероятно, и были предпочтены в этом случае имеретинцам, только недавно пришедшим из России.

Уж добрая часть ночи с 12 на 13 августа прошла спокойно, как вдруг со стороны Башкадыклара послышались ружейные выстрелы: перестрелка становилась все сильнее и сильнее. В кюрюкдарском лагере все всполошились. Еще раньше, в июле, на случай ночной тревоги сделано было особое распоряжение во избежание сумятицы. Войска немедленно поднялись и стали в ружье. Ближе расположенная к Караялу[9], а следовательно, и к Башкадыклару, вторая гренадерская бригада была двинута вперед; вышел также отряд г-на Комарова, произведенного уже в генералы. Остальные войска выжидали, пока разъяснится, в чем дело. Было еще темно. Генералу Комарову приказано было обогнуть Караял и действовать по обстоятельствам. Гренадерская бригада, состоящая из Тифлисского и Мингрельского полков, с одной батареей, шла правее отряда г-на Комарова, имея направление на. Суботан и Хаджи-Вали. Из башкадыкларского лагеря пришло известие, что Кизилтапа занята турками, и что неприятель обстреливает оттуда наше лагерное расположение.

Вот что случилось, судя по тем сведениям, которые мне удалось собрать. Турки, без сомнения, немедленно узнали, что отряд генерала Девеля ушел и что в Башкадыкларе остается сравнительно незначительное число войск. Они знали также хорошо, что Кизилтапа охраняется одним только батальоном и что гора эта не вооружена батареями. Распуская ложные слухи, будто часть войск, расположенных на Аладже и около Визинкея, отправляется на усиление отряда Измаила-паши, они рассчитывали воспользоваться ослаблением наших главных сил или для того, чтоб отбросить их совершенно к Александрополю, или же чтоб приобрести, по крайней мере, свободу в выборе новой, более удобной по времени года позиции. Известно, что корпус Мухтара-паши: занимал высоты, на которых войскам было бы: слишком холодно оставаться в осеннее время. Уже давно говорили, что в турецком лагере господствуют болезни благодаря невыгодным их позициям в санитарном отношении. Войскам Мухтара-паши приходилось спуститься с их укрепленных и природой, и искусством высот. Вопрос заключался в том, отойти ли с этой целью назад, к Карсу, или же избрать позицию впереди Аладжи; в первом случае без боя открывалась дорога нашему наступлению, во втором необходимо было рискнуть на сражение. Чтоб отодвинуть нас назад, особенно от правого фланга, который в таком случай почти охватывался нашим отрядом в Башкадыкларе, причем опорным пунктом служила находившаяся в наших руках Кизилтапа, Мухтар-паша решился выполнить второй план. По странному стечению обстоятельств, те соображения, которые руководили в то время нашими действиями, как раз совпадали с намерениями Мухтара-паши: мы желали удержать турецкие войска на Аладже, чтоб тем временем, усилив отряд генерала Тергукасова, разбить Измаила-пашу; с этой целью сделана была даже «диверсия» 6 августа; турецкий главнокомандующий, в свой очередь, как видно, ничего другого не хотел, как удержать свои войска против ваших главных сил и накинуться на них в тот момент, когда они будут ослаблены отражением пяти полков пехоты и трех полков кавалерии в эриванский отряд.

Начальник штаба в башкадыкларском отряде, полковник Малама, возвратился в авангардный лагерь вечером. Туда же приказано было отправиться полковнику Романовичу, чтоб принять начальство над частью войск, назначенных для охраны Кизилтапы. Было уже темно, когда два батальона Владикавказского полка (38-й пехотной дивизии) и девятифунтовая батарея 39-й артиллерийской бригады изготовились для занятия указанного им поста. В виду позднего времени и тех неудобств, которые представлялись при подъеме орудий ночью и со стороны, обращенной к неприятелю, командир 3-й батареи, подполковник Мусхелов, отправился доложить об этом начальнику отряда, генерал-лейтенанту князю Чавчавадзе, предлагая отложить занятие Кизилтапы до рассвета. Князь Чавчавадзе, как передают, согласился.

Батальона Имеретинского полка, занимавшего гору Кизилтапа, было очень недостаточно для надежного ее охранения. Гора эта в своем разрезе имеет протяжение не менее одной версты и состоит из трех соединенных хребтом возвышенностей, из которых западная господствует над средней, а средняя над восточной. Сколько известно, не все роты были взведены на гору, чтоб отразить нападение; некоторые из них находились у подошвы горы, с нашей стороны. Я уже говорил, что имеретинцы не были предупреждены о готовящемся нападении турок. Было уже около двух или трех часов ночи, как вдруг в цени раздалось несколько выстрелов и, в то же время толпы турок устремились на гору. Передают, что турки шли с криками: «La Махуммад!» (О, Магомет!)

Нужно заметить, что у турок в ходу три восклицания, которые они имеют обыкновение произносить во время опасности, при обороне или наступлении. Первое, менее веское, «La Хафиз!» (О, Хафиз!) — имя святого, обладающего способностью охранять от опасности или несчастья; в более важных случаях они кричат: «La Махуммад!» (О, Магомет!) и, в крайнем случае, «La ху!» («О, он!» т.е. «О, Аллах!») Если, в ночь с 12 на 13 августа турки шли на Карая нас криками: «La Махуммад!», то это означает, что они считали дело решительным и готовы были пожертвовать за него жизнью во имя Магомета.

Наших аванпостов перед Кизилтапой как будто и не существовало! Ни одним выстрелом имеретинцы не были предупреждены о наступлении турок, ни один всадник не прискакал с аванпостов; неприятель, как снег на голову, насел на горсть нашей пехоты, занимавшей Кизилтапу. Трудно добиться истины, почему могла произойти такая оплошность. Говорят, что к линии наших аванпостов подъехало несколько всадников; на оклик: «Кто идет?» они отвечали условленным паролем; один из них, по-видимому, офицер, стал даже говорить по-русски, приказав не стрелять, так как идет «наша» кавалерия. «Наша» кавалерия, действительно, приблизилась и врасплох захватила или переколола людей, занимавших аванпосты. Все это очень могло случиться. Между турецкой кавалерией очень много черкесов, наружность, одежда, вооружение которых совершенно схожи с внешним видом наших конно-иррегулярных полков. Начальником их является известный Кундухов, бывший генерал русской службы, который, конечно, достаточно знает русский язык, чтобы произнести несколько фраз. В здешней армии находится очень значительное число офицеров, едва понимающих по-русски и объясняющихся на страшно ломанном языке. Если б какой-нибудь Кундухов и обнаружил дурной выговор, это не могло возбудить никаких подозрений. Наконец, кроме Кундухова, в рядах турецких есть достаточное число лиц, которые в состоянии объясняться по-русски.

Об этом можно судить по литографированным прокламациям, которые продолжают фабриковать и подбрасывать в наш лагерь иностранные гости, пребывавшие среди турецких войск. Прокламации эти писаны на испорченном русском языке, каким часто говорят поляки; они озаглавлены «Братьям в русском войске», а внизу их красуется синяя печать с одноглавым орлом и с надписью вокруг: «Organizacya korpusu polskiego».

Кстати о Кундухове. Совершенно напрасно считают его у нас, в России, и печатно называют «изменником». Кундухов не заслужил такого позорного прозвища. Он выехал в Турцию почти помимо своей воли — обстоятельства выжили его с родины; за ним последовало несколько тысяч семейств горцев, земли которых розданы были потом служащим в Тифлисе и других частях Кавказа. Эти-то выжитые из наших владений горцы и составляют теперь лучшую кавалерию у турок, а пользовавшийся среди горских племен большим уважением Кундухов играет роль отличного кавалерийского генерала в войсках Мухтара-паши. Случаются, как наверное мне известно, очень оригинальные сцены при встрече наших и турецких аванпостов. Противники узнают иногда знакомых, даже родственников в неприятельских рядах; они говорят общим языком, исповедывают одну религию. Начинаются расспросы о родине, о том или другом лице. Потом делаются взаимные упреки и укоры, возгорается спор о том, какой стране лучше или честнее служить, можно ли идти «против Магомета», против единоверцев, и дело доходит до брани и выстрелов. Но иной раз кончается и иначе. Говорят, что «иначе» случилось именно в ночь с 12 на 13 августа: занимавшие часть аванпостов чеченцы передались, будто бы, на сторону турок. И это объяснение очень вероятно. Идти же на турок, исповедывающих магометанство, считается у чеченцев делом, противным религии. Их взяли на войну против воли; они это доказали своими многочисленными побегами. Целыми десятками дезертировали они, направляясь, однако, не к туркам, а на родину. Их ловили и наказывали. Вместе с тем, между ними упорно держится слух, что на их родине восстание, что их родные аулы разоряются, а семьи выселяются в дальнюю Россию. Вам хорошо известно, насколько основателен этот слух. Что ж удивительного, если чеченцы, встречая своих единоплеменников в турецких рядах, соблазняются их уговорами и переходят на их сторону? Тем более это понятно теперь, когда не турки, а мы отступаем, когда не мы, а турки кажутся сильными В глазах азиата сила, удача всегда привлекательны и почти всегда склоняют на свою сторону. Даже дагестанцы, которые отлично сражались в хивинском походе, которые и теперь неоднократно выказали себя молодцами, теперь призадумываются и выражают свое неудовольствие: то ружья у них гадкие, то наград мало дают. Относительно наград я ничего не знаю; что же касается ружей, нет никакого сомнения, что хуже тех допотопных кремневых винтовок, которыми вооружены дагестанцы, трудно отыскать в любой армии. Только недавно выдано им несколько десятков драгунских ружей на полк. Остающиеся же у большинства из них винтовки даже нельзя и сравнивать с магазинными ружьями, которыми вооружена добрая часть турецкой кавалерии.

Как бы то ни было, факт состоит в том, что никем не остановленные турки беспрепятственно подошли к Кизилтапе и быстро начали на нее взбираться. Впереди их, говорят, шла турецкая Орлеанская Дева, некая Кара-Фатьма. Это молодая, богатая девушка из Бруссы. По рассказам, она вооружила на свой счет 500 всадников, надела мужской костюм и не покидает лагеря Мухтара-паши, появляясь всегда в передовых рядах турок. Вспомните о тех женщинах, которые сражались и погибли под Карсом, и вы перемените ходячее мнение, что турецкая женщина создана только для гарема.

Имеретинские роты, занимавшие Кизилтапу. быстро оправились от неожиданности нападения и встретили турок ружейным огнем и штыками. Наступившая на них колонна дрогнула и попятилась назад; но в это время имеретинцы были обданы градом пуль с фланга. Другие батальоны турок успели уже взобраться на те части горы, которые или вовсе не были заняты, или слабо оборонялись только передовой цепью. Имеретинцам ничего не оставалось более, как с честью отступать, отбиваясь от наседавшего со всех сторон неприятеля. Отстреливаясь, теряя массу людей, шаг за шагом отошли они на восточный склон горы и остановились у ее подошвы. Интересен при этом эпизод со знаменем. Знаменщик был убит; за ним последовательно выбыли из строя еще несколько человек, подхватывавших эту святыню полка; наконец, молодому, тщедушному солдатику удалось благополучно вынести знамя из линии жесточайшего огня. Не теряя ни минуты, турки послали на Кизилтапу столько батальонов, сколько она могла вместить.

Ружейная стрельба, внезапно раздававшаяся на Кизил- тале, взбудоражила башкадыкларский лагерь. Сразу нельзя было разобрать, в чем дело; многие думали, что турецкая кавалерия прорвала наши аванпосты, чтоб возбудить тревогу; но ружейные залпы слышались чаще и чаще; наконец, к ним присоединились и пушечные выстрелы. Ясно было, что на Кизилтапе что-то неблагополучно.

Командир имеретинцев выдвинул вперед остальные два быстро собравшиеся батальона своего полка в ожидании приказания (в сороковой дивизии полки имеют по три батальона, по пяти рот в каждом; в кавказских же полках имеется по четыре батальона из четырех рот); но приказание не приходило. На свой страх имеретинцы двинулись по направлению выстрелов на выручку своего батальона, занимавшего Кизилтапу. Они надеялись, что распоряжение относительно того, что им делать, настигнет их на дороге; но они не получили его даже и в то время, когда подошли на ружейный выстрел к горе. Тут уж вполне очевидно стало, что турки заняли Кизилтапу. Чтоб разведать, что сталось с их батальоном, часть имеретинцев выдвинулась еще ближе и, наконец, вошла в связь с остатками его, спустившимися, как сказано, на восточную сторону Кизилтапы.

Точно также по направлению выстрелов, двинулись к Кизилтапе и два батальона владикавказцев. На дороге догнал их полковник Романович, посланный из Кюрюк-Дара еще накануне, чтоб принять начальство над частями, которым предписано было занять и охранять Кизилтапу. Поручение, возложенное на полковника Романовича, кончилось, однако, прежде, чем началось: гора, которую ему приказано было охранять, находилась уже в руках неприятеля. Полковнику Романовичу оставалось теперь только попробовать отбить ее у турок. С этой целью он предположил постепенно штурмовать гору, начиная с более доступной, менее высокой ее части, заняв которую перейти на среднюю, а потом уже выбить турок с самой высокой, западной возвышенности Кизилтапы. План полковника Романовича одобрен был подъехавшим в это время к владикавказцам начальником штаба башкадыкларского отряда, полковником Маламой. Объяснив батальонным командирам цель и план предположенного движения, полковник Романович двинул батальоны Владикавказского полка вперед, обстреливая засевшего на горе неприятеля и обходя ее с восточной стороны. В то же время выехавшая на позицию батарея подполковника Мусхелова стала забрасывать турок гранатами с фронта. Подойдя к первой возвышенности, владикавказцы смело полезли на штурм и выбили турок. Прежде всех достигла их 16-я рота, а впереди нее первый бросился на занятые турками завалы офицер Абраменко. После этой удачи владикавказцы утвердились на восточной части Кизилтапы и, чтоб подготовить штурм средней возвышенности, стали обстреливать ее с только что занятого гребня.

В то время, как все это происходило на левом нашем фланге, в центре, по направленно к Суботану, также завязался бой. Вместе с тем, принимались меры к содействию баш- кадыкларскому отряду в попытке его снова завладеть Кизил-тапой. С этой целью отряд генерала Комарова направился к западной стороне ее, имея ввиду отрезать засевших на горе турок от их главных сил или, по крайней мере, воспрепятствовать подходу подкреплений. Тифлисскому гренадерскому полку приказано было пойти на помощь владикавказцам и имеретинцам. Наконец, генералу Девелю, бывшему уже за Арпачаем, у Кизилкилиссы, послано было уведомление о сделанном турками нападении, с предложением возвратиться на наш левый фланг, если только это не будет противно полученным им непосредственно от великого князя главнокомандующего приказаниям.

Колонна генерала Комарова, имея в виду обойти Кизилтапу и засевших на ней турок с западной стороны, направилась к оврагу и протекающей в нем небольшой речонке Мавряк-чай, между селениями Кильверон и Суботан. Здесь начальник колонны г-н Комаров был вскоре ранен: пуля попала в грудь, но, по счастью, ударилась в образок и, скользнув по нему, разрезала неглубоко грудь между ребер.

Заступивши его место, полковник Турчин послал приглашение бывшей на правом его фланге 2-й гренадерской бригаде оказать содействие колонне генерала Комарова; при этом полковник Турчин особенно просил о присылке батареи. Вторая гренадерская бригада находилась, однако, в это время не в таком положении, чтоб подавать помощь другим. Тифлисский полк направлен был, как сказано, на левый фланг к башкадыкларскому отряду; оставшийся же Мингрельский полк имел уже жаркое дело с турецкими колоннами у Суботана; в то же время показались свежие турецкие войска, спускавшиеся от Большой Ягны и еще дальше густые колонны неприятеля двигались по направлению от горы Малая Ягны. Нашему правому флангу угрожала опасность. Мингрельцы вынуждены были завернуть свой правый фланг назад. При них оставалась только одна батарея: тем не менее половина ее отправлена была в распоряжение полковника Турчина.

Тифлисцы, между тем, подошедши к Кизилтапе и узнав, что владикавказцы уже заняли восточную ее оконечность, выдвинули один свой батальон прямо на главную возвышенность, а другим сменили владикавказцев. Они: готовились уже предпринять общий штурм Кизилтапы, как получено было приказание приостановиться. Причиной, вызвавшей это приказание, было обходное движение турок против нашего правого фланга, предпринятое в значительно превосходных силах. Опасность, очевидно, была очень велика, потому что отдано было приказание снять кюрюкдарский лагерь и отступить обозам в вагенбург, устроенный несколько верст позади, на укрепленной возвышенности: все же свободные войска двинуты на правый фланг, в том числе одна гренадерская бригада (Эриванский и Грузинский полки) и два полка 40-й пехотной дивизии.

Турки наступали смело, и в некоторых случаях дело доходило даже до штыков. Так, например, стрелковые роты Мингрельского полка, рассыпанные в цепи, наткнулись на колонну арабистанцев, незаметно подошедшую благодаря пресеченной местности. Арабистанские батальоны, кажется, в первый раз еще в нынешнюю войну сталкивались лицом к лицу с нашими войсками. Эти смуглые, здоровые люди, одетые в красивые мундиры с шинелью через плечо, всегда считались лучшими войсками в Малой Азии. Они, главным образом, защищали Шорахские высоты во время несчастного приступа 17 сентября 1835 г. Их оригинальный вид не смутил, однако, стрелков Мингрельского полка. С помощью подоспевшей роты 3-го батальона они ударили в штыки и отбросили арабистанцев, положив громадное число их на месте. Несколько значков, ружей, рожков и различных частей амуниции остались в руках мингрельцев в виде трофеев. Пощады никому не было. Еще раньше один мингрелец был тяжело ранен в Суботане; вытесненные превосходным числом турок, забравшиеся слишком далеко охотники должны были отходить быстро; несшие раненого отставали, турки настигали. «Бросьте меня, братцы, — говорит раненый, — все равно мне пропадать; вы хотя уйдете». Послушались, бросили. Несколько минут простояли несшие над товарищем, отстреливаясь, но пришлось отступить. Едва они сделали сто шагов, как раздался стон: то подоспевшие турки подняли на штыки нашего раненого. Вот за что мингрельцы отмстили на арабистанцах!

Смелое движение турок было остановлено по всей линии. Обе стороны оставались на своих местах, поддерживая артиллерийский огонь и ружейную перестрелку. Турки не решались возобновлять нападение; мы не наступали, поджидая отряд генерала Девеля.

Я говорил уже, что колонна генерала Девеля была за Арпачаем, у Кизилкилиссы, когда ее настигло известие, что гора Кизилтапа очутилась в руках турок. Генерал Девель имел категорическое приказание идти как можно спешнее в эриванский отряд; теперь же он получил приглашение, если можно, вернуться назад и помочь Александропольскому отряду. Генерал Девель не решился уклониться от боя и поспешил назад, на выстрелы. Река Арпачай у Кизилкилиссы и далее, до самого впадения ее в Аракс, пробегает по очень глубокому дну страшно обрывистого оврага; единственно возможная переправа для артиллерии и обоза находилась позади, у Кигяча. Чтоб не терять времени, генерал Девель направил артиллерию и обоз к Кигячу, а сам с семью батальонами переправился кое-как у Ани. Часов в десять или одиннадцать колонна генерала Девеля показалась уж за Учьтапой и приближалась к Инахтапеси. Генерал Девель послал в Корпусный штаб извещение о своем прибытии и просил прислать хоть одну батарею, так как артиллерия его отряда не могла подоспеть к бою, направившись окружным путем через переправу у Кигяча.

Между тем в Корпусном штабе с понятным нетерпением ждали колонны генерала Девеля. Наконец, около двух часов дня, пришло известие о прибытии ее и просьба о присылке батареи. Дивизии драгун Северского полка с 4-й батареей гренадерской бригады отправлены были в отряд генерала Девеля; вместе с тем, он уведомлялся, что с наступлением ночи предполагается возобновить нападение, чтоб отбить Кизилтапу, причем генерал Девель должен был действовать на левом нашем фланге. Но через несколько времени все узнали, что отряд генерала Девеля ушел назад, к переправе через Арпачай у Кигяча, не дождавшись посланной ему батареи. Этому отступлению приписывают окончательный неуспех дела 13 августа. Я расспрашивал, однако, по этому поводу многих лиц из штаба генерала Девеля; по объяснениям их, эпизод этот представляется в следующем виде. Подходя к левому флангу наших войск, колонна генерала Девеля, не имея артиллерии, утомленная быстрым переходом и трудной переправой, вынуждена была сделать привал; навстречу отряду не было выслано какой-нибудь небольшой части кавалерии, которая вошла бы с ним в связь и выяснила бы обстоятельства происходящего впереди дела; не было также послано генералу Девелю никакого приказания, что должен делать его отряд, какое назначение желают ему дать в данный момент хода сражения, тем более, что в это время у Кизилтапы происходил безрезультатный обмен выстрелами с обеих сторон, и главный интерес боя сосредоточивался на крайнем правом фланге, удаленном, по крайней мере, на 20 верст от того места, где находился отряд генерала Девеля. Мало того, отряд этот встречен был несколькими выстрелами со стороны нашей конной артиллерии, которая, под прикрытием части кавалерии, быстро удалилась от колонны генерала Девеля, очевидно, принимая ее за неприятеля. Эго обстоятельство еще более доказывало, что отряда генерала Девеля не ждали, не предупредили войска левого фланга о возможности появления его и не предназначили ему никакой определенной роли в происходившем бое. По всем этим причинам: генерал Девель вынужден был приостановиться и послать узнать, что должен он делать и могут ли ему дать батарею, без которой он не мог вступить в сражение. Несколько часов прошло в томительном ожидании ответа. Наконец, генералу Девелю доставляют записку начальника Корпусного штаба, в которой извещалось, что турки в превосходных силах напирают на наш правый фланг, что, ввиду этого, оба наши лагеря сняты и предполагается отступить от Башкадыклара и Кюрюк-Дара. Считая эту записку ответом на посланный запрос и замечая из ее содержания, что сражение нужно полагать конченным, генерал Девель решил возвратиться к переправе через Арпачай. Необходимо припомнить, что наступление свое на соединение с главными силами корпуса генерал Девель предпринял на свой страх, не имея на то прямого приказания; возвращаясь к Арпачаю, он снова входил в ту роль, которая ему была предназначена распоряжением Главной квартиры, т.е. мог на другой день продолжать движение в эриванский отряд; наконец, в случае действительного отступления наших главных сил от Кюрюк- Дара и Башкадыклара, положение отряда генерала Девеля на ближайшей к неприятелю переправе через Арпачай могло оказаться очень выгодным.

Как ни уважительны эти причины, но в действительности оказалось, что полученная генералом Девелем записка не должна была служить ответом на его вопрос. Не знаю, всегда ли соблюдается у нас правило, так много принесшее пользы во время французско-немецкой войны: обозначать с точностью число, час, даже минуты на тех записках, которые содержат какое-нибудь приказание, донесение или вопрос? Во всяком случай, очевидно, записка начальника Корпусного штаба и уведомление генерала Девеля о прибытии его отряда разминулись в дороге, отчего и произошло недоразумение. Когда приказание о предполагавшемся ночном нападении было отправлено, и 4-я батарея послана к генералу Девелю, отряд его возвращался уже назад. Только ночью на бивуаке у Кигяча получил, наконец, генерал Девель это приказание. Выполнить его уже было невозможно и по позднему времени, и но усталости войск.

Так кончилось дело 13 августа. На левом фланге гора Кизилтапа осталась в руках неприятеля; удачное начало штурма ее не было доведено до конца. Оно было приостановлено вследствие опасений, возбужденных смелым наступлением турок на наш правый фланг, когда возникло даже предположение отступить от Кюрюк-Дара. Оно не было возобновлено вечером благодаря недоразумениям, обрекшим отряд генерала Девеля на бездельное, напрасное шатание вперед и назад. На правом фланге дело ограничилось отражением натиска турок. Очень вероятно, что турки, довольствуясь успешным занятием и удержанием Кизилтапы, не имели побуждения к продолжению боя; если б с нашей стороны возобновлена была атака Кизилтапы, турки не остались бы в бездействии на правом фланге.

Во всяком случае ровно через два месяца после зевинского сражения мы снова проиграли битву. 13-го числа не везет. 13 июня отражено было наше нападение и открыта была дорога корпусу Мухтара-паши к Карсу; 13 августа уже мы играли оборонительную роль, и, несмотря на это, туркам удалось завладеть частью нашей позиции и потом: расположиться у подошвы Аладжи, спустившись с неудобных, по времени года, высот. Наш авангардный лагерь был отведен несколько назад и расположился у Огузлы; в Башкадыкларе остались одни аванпосты, так как местность эта обстреливалась с Кизилтапы, которую турки не замедлили укрепить самым основательным образом.

По поводу дела 13 августа нельзя не сказать нескольких слов о нашей прекрасной артиллерии. По общему говору войск, по отзывам самих артиллеристов нельзя не сознаться, что наша многочисленная, храбрая, отлично стреляющая артиллерия не играет здесь, к сожалению, той роли, которая ей по праву должна принадлежать в сражениях. Из описания зевинского боя было уже видно, что мы не воспользовались превосходством нашей артиллерии и по числу орудий, и по качеству личного ее состава; 13 июня только одна батарея (4-я) могла оказать серьезное содействие пехоте. В деле 6 июля артиллерия удачно действовала только на нашем правом фланге, в отряде генерала Комарова. В последнем сражении, 13 августа, повторилось то же самое, хотя и в другой форме: на этот раз колонне генерала Комарова пришлось чувствовать недостаток в артиллерии, она «занимала», выпрашивала орудия у 2-й гренадерской бригады, у которой их также было неизобильно, так как при ней находилась лишь одна батарея. Против Кизилтапы действовала весь день одна только батарея подполковника Мусхелова; еще далеко до окончания сражения из ее восьми орудий могли продолжать огонь только три; в остальных пяти вследствие учащенных выстрелов и, вероятно, благодаря недостаткам конструкции попортились кольца, предохраняющие от прорыва газов; может быть, не так выражаюсь, но, во всяком случае, из этих пяти орудий нельзя уже было ничего сделать. Между тем у нас здесь находится значительно более ста полевых орудий!.. По этому поводу здесь часто вспоминается один из героев кавказских войн, генерал Бриммер, который, в качестве начальника артиллерии, успел так прекрасно ей пользоваться. Известно, что знаменитое сражение под Кюрюк-Дара в 1854 г. выиграно благодаря распорядительности генерала Бриммера. В решительную минуту, когда турки пробовали обойти наш фланг, он сосредоточил почти всю артиллерию против их центра, благодаря чему наши сравнительно малочисленные силы могли прорвать турецкие линии и разгромить их наголову. Теперь, когда нам приходится действовать на тех же местах, когда мы имеем под рукой гораздо большее число орудий, нельзя не указать и на этот поучительный пример из истории прежних войн. С другой стороны, довольно странно напоминать о роли артиллерии в сражениях после франко-прусской войны, после того, как наши специалисты столько раз, и печатно, и устно, твердили, что в настоящее время участь сражений зависит от артиллерии, которая «подготовляет бой»...

На другой день после сражения 13 августа в Кюрюк-Дара внезапно прибыл великий князь главнокомандующий. В числе сопровождавших его лиц Главной квартиры находится генерал Обручев, не так давно прибывший из Петербурга. С тех пор великий князь не покидает главных сил действующего корпуса и с 14 августа принял эти войска в непосредственное свое командование. Отряд генерала Девеля возвращен с пути его в Эриванскую губернию; мало того, из отряда генерала Тергукасова возвращены Тверской драгунский полк и Горско-моздокский казачий; вероятно, вернется и часть отосланной туда пехоты из полков 39-й дивизии. Генерал Тергукасов не воспользовался очень значительным подкреплением его отряда и по-прежнему занимал оборонительное положение против Измаила-паши.

17 августа кюрюкдарский лагерь и вообще главные силы действующего корпуса изменили свое расположение. Около Кюрюк-Дара стоит часть кавалерии; гренадерская дивизия занимает Караял и местность у его подошвы; тут же помещается Главная квартира и Корпусный штаб. Далее линия нашего расположения идет на Огузлы, Байрахтар до горы Учьтапы включительно. Эта гора, точно так же как и гора Караял, укреплена. Таким образом, мы сблизили несколько наши силы, оставили мысль об усилении эриванского отряда насчет Александрополя и прочно укрепили наши фланги. При таких условиях мы можем спокойно ожидать прибытия новых войск, находящихся уже в пути; дела 6 и 13 августа, можно надеяться, не повторятся.

Дух войск, несмотря на неудачи, отличный; они горят нетерпением отмстить туркам и только сожалеют, что до сих пор дела кончались приказом об отступлении. «Только начнет наша брать верх, сейчас отступать велят, уж коли идти, так идти», — говорят солдаты. Действительно, мы растеряли очень много сил, избегая решительного сражения. Я уж писал о потере во время «диверсии» 6 августа. Вот сведения о нашей убыли 13 августа: убито офицеров 8, нижних чинов 237, ранено и контужено офицеров 37 (в том числе генералы князь Чавчавадзе, начальник кавалерии и Комаров) и нижних чинов 712; всего потери 994 человека. Главная убыль приходится, без сомнения, на Имеретинский полк, батальон которого должен был выдержать внезапное нападение турок на Кизилтапу. Имеретинцы потеряли: убитыми четырех офицеров и 168 нижних чинов, ранеными 9 офицеров и 216 нижних чинов. Наибольшая затем убыль убитыми и ранеными падает на Владикавказский и Мингрельский полки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Тревога 1 сентября

Сегодня чуть свет разбудили нас пушечные выстрелы. Знакомый гул их приятно возбуждал нервы и призывал к деятельности. В последний раз вскочил я на коня и поскакал в Огузлы, по направлению которых слышалась канонада и где расположен бывший наш авангардный лагерь. Великий князь, Главная квартира, Корпусный штаб — все уже уехали на ближайшую высоту Караяла. Я замешкался, поджидая других корреспондентов, и теперь наверстывал расстояние и время, дав полный ход лошади. Густой, осенний дождь, ливший всю ночь, не переставал и теперь. Сквозь него, как через сеть, бросил я прощальный взгляд на возвышенности, на которых, друг против друга, стояли наш и неприятельский лагери. Разрывчатые, дымчатого цвета облака низко ходили вокруг гор. Несмотря на это, ясно виднелась Учьтапа, с ее полевыми укреплениями, возведенными нами в последнее время, после дела 13 августа. Далее виднелась рогатая возвышенность, которая издали казалась рядом с Учьтапой, но которая, как я хорошо знал, была на той стороне Арпачая, против Ани, на расстоянии, по крайней мере, восьми верст от Учьтапы[10]. Правее темной полосой тянулись Аладжинские высоты, прорезанные там и сям турецкими траншеями и батареями. Но неприятельские палатки не пестрели уже на Аладже. После удачного для турок дела 13 августа они спустили свои лагери с высот и расположились впереди их, на. плоскости, воздвигнув новую линию оборонительных укреплений. На правом их фланге опорными пунктами служат им две горы: Инахтапеси и Кизилтапа, которую мы так несчастно упустили из своих рук в злополучную ночь с 12 на 13 августа. Эти две торы превосходно укреплены турками и служат естественными бастионами, которые потребуют много крови в случае наступления на неприятельский лагерь.

В ночь на 26 августа охотники из дагестанцев и Самат со своей беспардонной командой карапапахов произвели очень удачное нападение на турецкий лагерь, стоявший позади Инахтапеси. Ворвавшись в лагерь и произведя страшный переполох, охотники ускакали назад. Опомнившаяся наконец турецкая кавалерия пустилась преследовать горсть смельчаков, но нарвалась на засаду дагестанцев и пехоты. Встреченные сильным ружейным огнем, турки еще быстрее удрали восвояси, потеряв, говорят, не менее 80 человек. У нас легко ранены шесть охотников и выбыло несколько лошадей. В числе раненых находится и удалой Самат[11]. Я видел его на другой день. Он и не думает уходить в госпиталь и лечится сам. «Я сам доктор», — сказал мне Самат. Действительно, между горцами и татарами имеются превосходные знатоки по части лечения ран. Самат уже заслужил второй георгиевский крест, чем очень гордится. Он совсем еще молодой человек атлетического сложения. В лице его выражается много ума: каждый жест его обнаруживает силу и энергию. Нужно было видеть, с каким комическим видом он просил меня не называть его разбойником. «Право, я не разбойник», говорил он мне. Я пожал ему руку и обещал приехать «на плов», как он приглашал. К сожалению, мне не удалось выполнить это обещание.

От Караяла турецкий укрепленный лагерь тянется через Суботан и Визинкей. На левом фланге турки имеют такие же два естественные бастиона, как и на правом. Это знакомые уже читателям горы Большая и Малая Ягны, причем Малая довольно сильно загибает линию турецкого расположения к северу. Мне кажется, что подробности эти не будут излишни ввиду ожидающихся событий на малоазиатском театре войны, как только подойдут туда подкрепления. Кстати сказать, у турок, по имеющимся сведениям, находится, против наших главных сил, до 56 000 одной пехоты, низама и редифа; вообще, на малоазиатском театре войны неприятель успел собрать до 140 батальонов (средним числом 600 человек в батальоне) и до 20 000 кавалерии, считая тут курдов, черкесов, сувари и проч. Сверх того, милиции насчитывают более 30 000. Полевых батарей полагают у них не менее 32, в восемь орудий каждая. Крепостных орудий в Карсе находилось 280, а в Эрзеруме до 300. Судя по тем орудиям, которые взяты были в Ардагане, крепостная артиллерия турок находится в лучшем состоянии, нежели наша. Под словом «наша» я разумею, конечно, только осадный артиллерийский парк кавказского военного округа.

Из всего этого видно, что нашим войскам в Малой Азии предстоит нелегкая задача. Хотя турки, как сказано, и спустились с высоты, но стоят в сильно укрепленном лагере. За спиной их находятся оставленные ими укрепления в горах, которые, во всяком случае, могут представить сильную оборону, если с первой позиции они и будут сбиты. Далее опорным пунктом им служит такая первоклассная крепость, как Карс.

Учащенная канонада и ружейная пальба, раздавшиеся в утро 1 сентября, оказались, однако, незначительным делом. В отряде генерал-лейтенанта Лазарева произведена была рекогносцировка правого крыла турецких позиций[12]. Наши доходили до Аладжинских высот и потом возвратились в лагерь. Выбыло при этом из строя до 28 человек. Пушки гремели усердно на Учьтапе и на Кизилтапе, но безвредно для обеих сторон. Напрасно измокнув, я нагнал штаб и вернулся с ним на Караял.

Как ни привлекательна была мысль о возвращении домой, в условия обычной, мирной жизни, но не без грустного чувства делал я прощальные свои визиты. В лагере быстро сближаешься; общие лишения и опасности скоро сродняют. Мне жаль уехать, не увидев в последний раз знакомые ряды храбрых гренадер 39-й пехотной дивизии, не пожав руку всем тем офицерам, с которыми сводила меня походная жизнь; мне хотелось еще взглянуть на. наших молодцов драгун, артиллеристов и сапер или на труженические ряды казаков, на их тощих, маленьких лошаденок. Печально было думать, что многих и многих из этих знакомых и полузнакомых людей никогда уже не доведется видеть и что многим из них не суждено вернуться на родину! Я не мог со всеми проститься. Я желаю хоть этими строками пожелать им счастья и благополучия; пусть уверятся они, что, живя с ними, нельзя было их не полюбить, что хотя мнение «штатского корреспондента», «неспециалиста», и имеет мало веса, но оно громче и горячее иных «военных» и «специалистов», не устанет утверждать, что лучше, храбрее и, вместе, человечнее нашей армии нет на свете. Говорю это особенно ввиду тех «специалистов», которые так упорно твердили о разложении нашей армии, об упадке ее духа и дисциплины, тех «специалистов», которые, как мне лично довелось видеть, и теперь не прочь проявлять свою специальность в палочных и кулачных расправах, вопреки закону и дисциплине, о которой так много кричат... Позвольте мне также еще раз засвидетельствовать этими строками о том гостеприимстве, радушии, которые я, как один из представителей печати, встречал в нашей кавказской армии. Еще раз повторяю: войска были рады корреспондентам и постоянно, прямо и косвенно, выражали лишь одно желание — чтоб наша печать говорила правду, одну только правду. Да, наша армия не боится гласности; стеснение печати не ей на руку.

Прощальные визиты в штаб носили уже иной характер. Тут многие палатки приходилось обходить и радоваться, что с известными личностями никогда более не придется встречаться... Один из первых визитов моих был к корпусному командиру. Генерал-адъютант М.Т.Лорис-Меликов встретил меня с обычной своей приветливостью, любезно выразил сожаление, что я покидаю армию накануне важных событий. Он казался мне бодрее и веселее обыкновенного. Я счел это хорошим признаком и вышел от него с надеждой, что наши дела в Малой Азии могут еще поправиться.

Говоря о последнем дне моем в лагере и передавая обязанности корреспондента другому лицу, г-ну Николадзе, я считал бы себя неправым перед читателями, если б не сообщил еще несколько подробностей по поводу дела 13 августа.

Накануне 13 августа в ряды гренадер возвратились из госпиталей несколько десятков раненых, из которых большая часть пострадала ровно два месяца назад, в зевинском бое. Их приняли, конечно, радостно; вместе с тем, почти все частные начальники сделали распоряжение, чтоб этих людей не назначать на службу и не выводить в ряды. Распоряжение это объяснилось желанием доставить выздоровевшим необходимый отдых, не подвергая их, без особой необходимости, новым тягостям службы и опасностям, как уже людям, свято исполнившим свой долг; к тому же некоторые из них, хотя и выздоровели, но подлежали увольнению в отставку в виду качества их ран. У одного, например, совершенно была повреждена кисть правой руки, так что только два или три пальца способны были двигаться. Как известно, дело 13 августа возникло неожиданно, по тревоге. Гренадеры поднялись и выступили в бой ночью. Когда рассвело, ротные и батальонные командиры, к удивлению своему, увидели, что все раненые находятся в рядах. Полагая, что вышло какое- нибудь недоразумение, приказано было вызвать их и вернуть в лагерь. Но недоразумения не было: раненые добровольно пошли в бой, выпросившись у фельдфебелей.

— Явите Божескую милость, дозвольте остаться, — говорили раненые, обращаясь к своим командирам таким тоном, точно приказ о возвращении их в лагерь равносилен был тяжкой обиде или наказанию.

Никакие уговоры не подействовали, и просьба их была уважена. Некоторые из них вторично были ранены спустя несколько часов... Нужны ли какие-нибудь комментарии, чтоб выставить в ярком свете все геройство этих людей. Ручаюсь вам, однако, что громадное большинство наших солдат считает этот подвиг самым обыкновенным делом и, при случае, поступит таким же образом.

Без сомнения, в редком случае не поступит таким же образом и наш офицер. В ряду нескольких примеров укажу на один, близко мне знакомый. Отправляясь в армию, я случайно съехался: с одним офицером, из числа служащих в собственном конвое Его Величества. Мы вместе приехали в Заим. Затем прапорщик Мусаев (фамилия этого офицера), как дагестанец по рождению, причислен был к одному из конно-иррегулярных дагестанских полков и поступил в состав постоянных охотников. 14 июля, в очень смелой аванпостной стычке, г-н Мусаев был довольно опасно ранен. Теперь, едва выписавшись из госпиталя и с невынутой пулей в паху, г-н Мусаев уже вернулся в лагерь и снова просится в охотники. Из разговора с ним я заключил, что ему ужасно хочется захватить турецкую пушку. «Хотя бы замок снять!» — говорил мне г-н Мусаев.

В деле 13 августа заслуживает внимания следующий эпизод. Нижегородский драгунский полк, прикрывая 2-ю конную батарею Кубанского казачьего войска, послан был занять позицию правее горы Кизилтапа, в то время уже занятой турками. Конная батарея не замедлила, конечно, открыть огонь по неприятельским колоннам. Турецкие батареи отвечали, причем один выстрел, сорвав крышку зарядного ящика, воспламенил паклю, которой снаряды укреплены в гнездах ящика. Каждую секунду следовало ожидать, что ящик взлетит на воздух, произведя сильное опустошение в наших рядах. При таких условиях два урядника батареи бросаются к ящику и, под надзором сотника батареи Малича, принимаются выбрасывать и тушить горящую паклю. Благодаря такому самоотвержению и хладнокровному мужеству несчастье было предотвращено; удачный выстрел турок не имел других последствий. В то же время медик Нижегородского полка, г-н Кучинский, под ружейным огнем перевязывал раненых за фронтом полка. При одной из таких перевязок санитар, поддерживавший раненого, был убит наповал; но это не остановило врача в исполнении его обязанностей.

Было, конечно, много и других примеров проявления личной храбрости и самоотвержения в деле 13 августа; но всех их невозможно было собрать. Привожу эти случаи потому, что о них мне сообщено из рядов войск непосредственно, с просьбой предать эти подвиги путем печати «заслуженной известности».

Еще два слова. В деле 13 августа едва ли не в первый раз не чувствовался недостаток в ружейных патронах. Очевидно, обстоятельство это считается выходящим из ряда обыкновенных, потому что о нем громко говорили в лагере: «15 часов сражались и 15 часов были патроны». Даже в реляции генерал-лейтенанта Геймана упоминается об этом и отдается должная дань справедливости артиллерийскому чиновнику Алексееву, которому было поручено передвижение летучих парков из лагеря к месту боя. Всего ружейных патронов выпущено было в деле 13 августа до 400 000, а артиллерийских снарядов более 5000. Это дает некоторое понятие о силе огня в нынешних сражениях.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

По возвращении с театра войны

Вернувшись в Петербург, я, естественно, был засыпан вопросами относительно виденного и перечувствованного мной в течение четырех месяцев, проведенных на малоазиатском театре войны. Между этими вопросами некоторые повторяются почти с стереотипной точностью, указывая тем самым, что они интересуют все общество. Считаю, поэтому, долгом сказать печатно то, что много раз приходилось повторять устно, в разговорах с отдельными лицами.

Известно, что кавказские войска стали сосредоточиваться на нашей малоазиатской границе еще с лета, прошлого года, когда события в славянских землях и отношения к ним некоторых европейских кабинетов заставляли Россию готовиться ко всяким случайностям. В то же время, начали приниматься меры к обеспечению кавказских войск продовольствием на целую кампанию в предвидении, что она может начаться и в зимнее время. Подобная предусмотрительность была очень понятна, если взять во внимание географическое положение Закавказья. В обыкновенное, мирное время Закавказский край снабжается хлебом и отчасти другими продуктами из Карского пашалыка. Без сомнения, хлеб произрастает и во многих местах Закавказья: так называемое Духоборье, т.е. пограничная местность в Ахалкалакском уезде, где поселены наши сектанты, очень хорошо родит пшеницу и ячмень; но всего этого едва хватает на нужды местного населения, и недостаток пополняется путем торговли из Карского пашалыка. В военное время, однако, торговля или вовсе прекращается или ограничивается до крайних пределов; имеющиеся запасы могут легко попасть в руки неприятеля или сделаться недоступными. Благодаря отсутствию флота в Черном море пресекается самый удобный путь, которым Закавказье может снабжаться всем необходимым и недостающим из России: остаются открытыми еще две дороги; но одна из них пресечена высоким горным хребтом, с его снежными завалами и земляными обвалами, а другая -  через Каспийское море и порт в Баку, слишком кружная и находится в зависимости от навигации по Волге. При таких условиях самый простой расчет указывал, что продовольственные запасы для армии должны быть сделаны заблаговременно, в возможно большем количестве, будет ли война или не будет. Это было исполнено очень удачно и по сравнительно выгодным ценам благодаря очень удачному выбору корпусного коменданта в лице генерал-майора Болохова и тому влиянию, которым пользуется корпусный командир, генерал-адъютант Лорис-Меликов, между армянами, держащими в своих руках местную торговлю. Часть скупленных запасов была свезена в Александрополь, Игдырь, Ахалкалаки, Ахалцых и другие пограничные пункты, а остальные оставались еще на руках торговцев, в Карском пашалыке. Быстрый переход наших войск за границу в первый же день объявления войны застал турок совершенно врасплох. Не только все закупленные нами продукты остались целы, но и значительные запасы, сделанные турками, попали в наши руки. Таким образом, продовольствием мы были вполне обеспечены.

Еще готовясь к войне, в бесконечно долгие и скучные месяцы выжидательного стояния в Александрополе и его окрестностях, командующий корпусом обратил особенное внимание на пищу солдат. Мясная порция увеличена до полутора фунтов на человека и выдавалась ежедневно. Борщ или рисовый суп, свежий хлеб и, наконец, чай дополняли пищу солдат. Точно так же кормились войска и с открытия военных действий. Бывали, конечно, исключительные дни во время походов, когда приходилось довольствоваться известными ржаными сухариками; но и мне случалось ими пробавляться, и, право, я грыз их или размачивал в чае не без удовольствия. Несколько раз случалось мне пробовать солдатскую пищу, и всякий раз я находил ее очень вкусной. Большое количество хорошей, жирной говядины давало прекрасный навар; вынутая потом говядина разрезывалась на равные части и надевалась на палочки. Солдаты ели ее или в виде второго блюда, или брали с собой, чтоб закусить часа через два, на работе или в походе. Чаек очень любим войсками и в большом у них ходу. Для этого составляются артели, которым турком и выдается чай и сахар. По прибытии на бивуак или по возвращении из караула первое дело у солдат разложить маленький костер, обложить его камнем и водрузить котелок, чтоб заварить чай. В иных случаях, впрочем, вместо чая выдается водка. Некоторые командиры традиционно стоят за водку и не поощряют чаепития в своих частях. Они говорят, что это не солдатское дело, отнимает много времени и ведет к простудам. В сырое и холодное время года при трудных переходах и работах действительно нельзя обойтись без чарочки; но она может служить только в виде полезного дополнения к чаю.

Не знаю, как в других отрядах, но в главных силах действующего кавказского корпуса солдаты всегда хорошо кормились. В чем другом, может быть, можно упрекнуть командующего корпусом, но только не в слабости надзора за пищей солдат. Сто раз случалось мне быть свидетелем, что, здороваясь с войсками или встречая солдата, генерал- адъютант Лорис-Меликов непременно спросит: «Ели горячее?» или «Давали мясную порцию?» и т.п. Очень понятно, что и все командиры отдельных частей заботились о солдатской пище. Когда я был в эриванском отряде, там слышались жалобы по продовольственной и интендантской частям; говорили о больших, взятых авансом суммах и о еще больших, каких не слыхивали в главных силах, справочных ценах, по которым выводились замысловатые отчеты в израсходовании этих авансовых сумм. Спрашивал я там и о золоте, которое в значительном количестве требовалось в отряд генерала Тергукасова, но о нем никто в войсках не мог дать никаких указаний, так как наши кредитки были в таком же точно ходу в эриванском отряде, как и в главных силах, где золото не расходовалось, чтоб не подорвать курса кредитного рубля. Да и действительно надобности в золоте не было. Всегда торговавшие с нами армяне и даже турки прекрасно знали наши кредитные бумажки и охотно их принимали. Мне достоверные лица говорили, что интендант эриванского отряда сменен и что по поводу указанных обстоятельств производится даже следствие.

Кавалерий, конечно, приходилось хуже питаться, нежели пехотному или артиллерийскому солдату. Дальше и быстрые переходы, аванпостная служба — все это такие условия, при которых очень часто невозможно иметь времени на приготовление горячей пищи. Особенно достается казакам. Казаки никогда, а драгуны очень часто не имеют даже палаток и располагаются бивуаком. Нет сомнения, еще больше достается лошадям. Очень часто лошади лишены ячменя, которым питаются они в Малой Азии, за полным отсутствием овса. Ячмень, когда он имеется, конечно, дается лошадям вперемешку с мелко искрошенной пшеничной соломой, которая называется «саманом». Это заставляет лучше пережевывать ячмень и делает его безвредным. Во время моего пребывания в действующем отряде лошади или выпускались на траву, или питались свежескошенной травой. Только в последние недели появились там и сям в лагере стога сена у запасливых командиров, и снова пошел в ход саман из пшеничной соломы нового урожая. Больших запасов, однако, войска не могут делать, так как в случае похода и быстрого выступления все это приходится бросить. Продовольствие лошади стоило ныне не менее полутора рублей в сутки; но эта дороговизна объясняется, конечно, тем положением, которое создано было для корреспондентов в нашем штабе. Штабные офицерские лошади прокармливаются гораздо дешевле, но все же перед моим отъездом замечались признаки, по которым можно заключить, что продовольствие лошадей с каждым днем становится затруднительнее. Карский пашалык изобилует прекрасной, густой, сочной травой; полевые цветы так красивы, что случалось иногда невольно останавливаться и слезать с лошади, чтоб сорвать какой-нибудь редкий и никогда не виданный цветок, который при хорошей культуре мог бы служить лучшим украшением любой оранжереи. Беда, однако, в том, что в самое удобное для сенокоса время мы были оттеснены далеко к пределам границы и оставили лучшие сенокосные места во власти Мухтара-паши. Корпусный интендант говорил мне, однако, что продовольствием и провиантом армия обеспечена — часть до ноября, часть до декабря. После того придется ждать продовольственных продуктов из России, так как местных средств далеко не хватит для обеспечения армии до нового урожая. Продолжится или не продолжится война до будущего года, во всяком случае, заготовки придется сделать. Во что это обойдется, можно судить из того, что за доставку по Военно-Грузинской дороге от Владикавказа до Тифлиса, на протяжении менее 200 верст и теперь уж платят 99 к. и даже 1 р. с пуда. Таким образом, из Владикавказа до Александрополя одна доставка хлеба обойдется не менее двух с половиной и трех рублей с пуда. Вот что значит отсутствие железной дороги...

Другой вопрос, предлагаемый почти каждым, относится к санитарной части. Ответ на него нетрудно угадать, имея сведения о состоянии продовольствия. Сытый человек легче переносит все труды и лишения боевой жизни. Санитарное состояние наших войск в Малой Азии в летнюю кампанию можно назвать блестящим. На полк приходилось, например, не более 50 человек больных. Во время походов мне почти не случалось видеть отставших. Страдали только многие от недостатка воды и от солнечного жара. Даже и в лагерной стоянке, в большинстве случаев, вода была драгоценной вещью. Почти все малоазиатские речки текут в глубоких оврагах, спуск и подъем в которые очень велик и стоит немалого труда. Жаль было видеть солдатиков, как они плетутся со своими манерками по таким крутизнам, среди страшной летней жары, когда и по ровному месту двигаться тяжело. Только в последнее время догадались, наконец, завести бочки или тулуки. Тулуки — это очень удобная вещь. Первый раз я видел их в Тифлисе. Это кожаные меха с длинным рукавом, которые надеваются по обе стороны лошади, как вьюки. Бочка может рассохнуться, тяжела и неповоротлива; лошадь же с тулуками везде пройдет. Тулуки очень полезная вещь в походах, и хорошо было бы завести их в каждой роте. Тут один человек может набрать столько воды, что хватит на всех; люди не утомляются в бесконечной носке воды с дальнего расстояния и не вынуждены таскать ее в манерках на спине во время переходов.

В последние недели в войсках начали, однако, усиливаться болезни, особенно дизентерия. Объясняется это, главным образом, климатическими условиями. Становится холодно, желудок легко застуживается. В отряде генерала Тергукасова и в этом отношении хуже. Дизентерия довольно сильна, и случаи заболевания изнурительной лихорадкой очень часты, Госпитали общества Красного Креста и военновременные находились в отличном состоянии, как я уже говорил. Им лично больные выражали самые горячие чувства благодарности, которые они питают к врачам и сестрам милосердия. Но пока раненого доставят в госпиталь, ему немало, однако, придется натерпеться благодаря отсутствию удобных перевозочных средств. С другой стороны, самые неудовлетворительные отзывы слышались о состоянии госпиталей в Тифлисе и Владикавказе. Между прочим, жаловались на крайний недостаток врачей и санитарного персонала.

Третий вопрос касается дисциплины и состояния духа армии. Неизвестно почему, многие опасаются, что дух армии упал и что дисциплина поколеблена целым рядом неудач. Мне кажется, что такое предположение не имеет даже основания, если взять во внимание присущий русскому народу характер и его историю. Неудачи, обыкновенно, закаляли нас, делали лучшими, уничтожали распущенность, отрезвляли, заставляли совершать чудеса, создавали героев и никогда не вели к упадку нравственных сил, к разложению. Войска наши; бодры и уверены: в себе; проявляется даже иногда своего рода радость, что турки дерутся лучше, нежели ожидалось; никто не сомневается в нашей силе, и неудачи приписываются различным сторонним причинам. Если раненые охотно возвращаются в ряды войск и чуть не насильно идут в бой, то какого же еще свидетельства надобно, чтоб увериться в прекрасном духе нашей армии? Что касается дисциплины, то в этом отношении я могу указать на следующий характерный факт: известно, что для армии существует полевой военный суд; суд этот был и в нашем отряде, но, как ему решительно нечего было делать, то через несколько недель, в числе излишних тяжестей, он и был спроважен в Александрополь. Раз только, под Карсом, судили какого-то чеченца за побег, да и то, кажется, более для препровождения времени, потому что чеченцы бегали и прежде, и после суда, но дело оканчивалось ловлей и административными взысканиями. В войсках же того убеждения, что если б и все чеченцы разбежались, то следовало бы только радоваться: избавились бы от лишнего бремени и от немалых расходов на содержание мнимого конного полка, который, того и смотри, выдаст или убежит к неприятелю.

Не заметил я ни пьянства, ни драк в нашей армии. Случалось, правда, иногда, что солдат даст затрещину какому- нибудь армянину, но, право, трудно удержаться даже и более образованному человеку от подобного рода «репресса- лии» при виде того, как армяне нагло обирают с нас кровные денежки за каждую ничтожную вещь, за всякую малейшую услугу. Вообще же войска обращаются прекрасно с жителями и платят за все. Наконец, к сожалению, следует признать, что кулачная расправа все еще в ходу у некоторых плохо воспитанных или обурбонившихся офицеров, особенно по отношению к денщикам. Хотя подобные выходки и несоблюдения закона и могли бы подорвать дисциплину или вызвать не совсем красивые случаи, однако я не видел ни одного примера этому. Во время продолжительных стоянок офицеры играют иногда в карты; но это маленькая, неразорительная игра; ничего похожего на то, что творилось в эпоху крымской войны, не было заметно.

Хочу сказать еще несколько слов относительно разрывных пуль и по поводу пребывания в турецкой армии английского военного агента Кембаля. Об этом также меня часто спрашивают. Уже после Ардагана и во время саганлугской экспедиции не раз приходилось слышать, что турки стреляют разрывными пулями. Я не решался, однако, писать об этом, не имея фактов. Доктор Рейер из Дерпта, заведующий госпиталем местного отдела Красного Креста, прямо отрицал существование разрывных пуль у турок и говорил мне, что ни разу у своих больных не видел ран, произведенных подобными пулями. После дела 13 августа, однако, многие врачи утверждали, что раны от разрывных пуль встречались в их практике, и особенно положительно говорил мне об этом корпусный хирург г-н Малинин. Признаюсь, мне самому однажды показалось, что после падения пули на землю происходил род взрыва; но, быть может, это были кусочки камня вперемешку с песком, отскочившие от удара пули; я старался отыскать такую пулю или ее осколки, но заметил только след, который она сделала по земле. Наконец, незадолго перед моим отъездом из отряда, офицеры гренадерского Мингрельского полка передали мне пулю, вынутую из взятых у турок патронов, называя эту пулю разрывной. Пуля эта хранится у меня в целости, и я готов передать ее компетентным лицам для исследования. Мне кажется, что по конструкции своей она может принадлежать к разряду разрывных пуль, но в действительности неразрывная. В средине, через всю ось, проходит отверстие, в которое вставлена деревянная пластинка в виде затычки, залепленная снизу, в основании пули, воском. Очень может быть, что отдельные лица, в рядах турецкой армии, под влиянием раздражения и вражды, вынимают эту деревянную пластинку и начиняют пулю взрывчатым составом. Только таким предположением можно, по моему мнению, согласить категорическое подтверждение насчет существования разрывных пуль в турецкой армии с отсутствием прямых улик по этому предмету.

Что касается английского военного агента Кембаля, и того участия, которое он, будто бы, принимает во враждебных действиях турок против нас, то как ни много я слышал уверений по этому поводу, но признать их основательность решительно не могу. Корреспондент английской газеты «Times», г-н Форбз (George Forbes) и я: неоднократно старались узнать и просили многих лиц сообщить, на чем основываются подобные рассказы, но мы получали лишь ответы вроде того, что «это всем известно» или что «Кембаля видели в цепи, размахивающего руками»; но ведь и мы бывали в цепи и очень может быть размахивали руками, однако, сколько известно, турки не приписывают г-ну Форбзу или мне командования в нашей армии. Г-н Форбз очень добивался узнать истину, чтоб иметь фактическое основание печатно изобличить недостойное поведение английского агента, если б только взведенное на него обвинение подтвердилось; но никаких фактов по этому предмету нельзя было получить. Наконец, странно, что об участии Кембаля в командовании турецкой армией с одинаковым азартом говорят во всех отрядах; не может же он быть вездесущим! Мне кажется, что подобное уверение следует приписать все еще тому чувству и незнанию, благодаря которым мы полагали, что турок можно «шапками закидать» и что война с ними будет нечто вроде летних маневров, только с выгодными окладами, орденами, усиленной розничной продажей газет и славой вдобавок. А в сущности, не все ли равно, Мухтар-паша или английский милорд заставляют нас терпеть неудачи? Не в них, а в нас самих дело. Вот в какую сторону следовало бы и прежде и, особенно, теперь обращать наибольшее внимание.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Разгром армии Мухтара-паши

В последней корреспонденции из Малой Азии я упомянул, что прощаясь с генерал-адъютантом М.Т.Лорис-Меликовым 2 сентября, я вышел из его палатки «обнадеженным». Дорогой, из лагеря на Караяле, до Владикавказа, надежде моей на лучший оборот дел на малоазиатском театре войны суждено было только крепнуть. Я ехал на Ахалкалаки, Ахалцих, Боржом; по всему пути встречались част и первой гренадерской дивизии, присланной нам из Москвы. Прежде, Москва не забыла нас в деле помощи раненым и больным воинам; санитарные отряды ее действовали на славу; теперь та же Москва посылала нам сроднившихся с ней гренадеров. Московская гренадерская дивизия имела самый блестящий вид. Люди — молодец к молодцу; офицеры — щеголи, в мундирах с иголочки; обоз великолепный; лошади точно львы, настоящие русские лошади; в грязи, в бездорожье выручат. Батальоны шли, как на парад, сохраняя ряды. Видно, что не кавказцы, которые на походе не любят себя стеснять. Они шли форсированным маршем, без несносных ранцев, которые везлись на арбах. Первый эшелон должен был прибыть в Кюрюк-Дара 4 или 5 сентября. За Тифлисом встречалась артиллерия первой гренадерской дивизии, а около Владикавказа несколько полков астраханских и уральских казаков. Длинные пики казаков производили непривычный эффект в горах; терские и кубанские казаки вооружены, как известно, только ружьями и шашками.

Все эти подкрепления прибыли на место в средних числах сентября. Решительных действий ждали с минуты на минуту; мы снова были в том же положении, как во второй половине июля.

Последние слова будут прочтены с удивлением; но я настаиваю на том, что в половине сентября мы были в том же положении, как и во второй половине июля. В то время нельзя было о многом писать; но теперь дело прошлое, и некоторые разъяснения могут принести лишь пользу.

В двадцатых числах июля прибыла к нашему отряду, расположенному у Кюрюк-Дара и Башкадыклара, горячо ожидавшаяся 40-я пехотная дивизия с ее артиллерией. Дивизия эта, из казанского военного округа, двигалась уж на Дунай; но из Харькова ее повернули в Малую Азию. Она была сформирована лет десять назад, на. Кавказе; полки ее носили кавказские названия: Кутаисский, Турийский, Пятигорский, Имеретинский; в ней было еще много офицеров, служивших на Кавказе, и даже уроженцев Закавказья; сам начальник дивизии, генерал-лейтенант Шатилов, большую часть своей службы провел среди кавказских войск. Назначение этой дивизии в Малую Азию было, поэтому, как нельзя более удачно; с приходом ее оживились все надежды; в лагере уж говорили, что скоро Мухтара Ивановича разжалуют опять в «мухтарку». Перед высотами Аладжи и Визинкея, на которых стояла укрепленным лагерем армия Мухтара, у нас имелись в это время следующие войска: Кавказская гренадерская дивизия, 39-я пехотная дивизия (обе вооруженные берданками), 40-я пехотная дивизия и отряд полковника Комарова, состоявший из Владикавказского и Севастопольского полков. Отряд этот пришел из Ардагана, куда была отделена часть войск от генерала Оклобжио после того, как рионский отряд прекратил свое бесплодное и кровопролитное наступление на Батум и ограничился оборонительными задачами.

Кроме того, у нас были два саперных батальона и, в случае надобности, из Ардагана могло быть временно притянуто еще несколько стрелковых батальонов. Всего, таким образом, мы имели до четырех пехотных дивизий. Артиллерией мы были очень богаты, имея до 140 орудий, в два раза больше, нежели у турок. Кавалерия наша состояла не менее как из десяти казачьих полков и трех драгунских: Нижегородского, Северского и Тверского. За исключением недавно прибывшей 40-й дивизии, все эти войска были уже закалены в боях, привыкли к победам и горели нетерпением выместить на турках последние неудачи. Ряды батальонов и эскадронов были пополнены недавно приведенными молодыми солдатами; продолжительная стоянка успела восстановить силы людей и лошадей. В успехе хорошо задуманного сражения нельзя было сомневаться. С этой целью предполагалось, между прочим, часть войск послать в обход, сзади Аладжи, и затем, совокупными силами прорвать слишком растянутый фронт турок, ударив на Авлияр и Визинкей, со стороны Большой и Малой Ягны, которые не были еще заняты неприятелем, и откуда на рекогносцировке 16 июля мы имели возможность хорошо осмотреть турецкие позиции. Как приготовительную меру для выполнения этого плана, можно считать, что 1-я бригада 39-й пехотной дивизии и саперный батальон выдвинуты были к Ани, а часть 40-й пехотной дивизии остановлена была неподалеку от переправы чрез Арпачай, у Кигяча, откуда эти войска могли начать свое обходное движение. Генерал-майору князю Щербатову, с летучим отрядом кавалерии, приказано было осмотреть позиции в тылу неприятельского расположения, и он вполне благополучно выполнил это поручение.

В это время, неожиданно для всех, центр тяжести военных действий стал переноситься в эриванский отряд, имевший, как уже теперь для всех ясно, лишь второстепенное значение. Расположенная у Ани, 1-я бригада 39-й пехотной дивизии, с соответственным числом орудий, была направлена 24 июня к Игдырю: с ней посланы туда же тверские драгуны и два казачьих полка. 2 августа по тому же направлению двинут Кубанский полк той же дивизии, а 11 августа — остальной, Елизаветпольский полк и, вдобавок еще, один полк 40-й дивизии. Таким образом, в течение двух недель, вместо решительных действий, на которые все рассчитывали, главные силы наши на малоазиатском театре войны очутились в меньшем числе, нежели до прихода 40-й дивизии.

Обстоятельства, побудившие перенести центр тяжести военных действий в эриванский отряд, заключались в следующем. Освободив Баязет, генерал Тергукасов без боя очистил горные проходы через Чангильские высоты. Измаил-паша совершенно спокойно занял и укрепился на них, перейдя, таким образом, границу и расположившись на нашей территории.

В половине августа турки пробовали накинуться на семь батальонов, стоявших в Игдыре; а когда, впоследствии, генерал Тергукасов сосредоточил силы к Игдырю, то турки нападали на слабый отряд, оставленный на нашем правом фланге. Однако всегда эти нападения были отражаемы с большим уроном для неприятеля. И так эриванский отряд мог удачно сохранять оборонительное положение до тех пор, пока. Мухтар-паша был бы разбит, и когда войска. Измаила этим самым вынуждены были бы к поспешному отступлению без боя, как это случилось после 3 октября. Но занятие неприятелем части нашей территории производило весьма невыгодное впечатление на все население Кавказа и Закавказья; одна часть населения была в страхе за свой жизнь, за свое имущество, другая — поощрялась к волнениям и открытым восстаниям. Если не стратегические, то политические причины заставляли желать как можно скорейшего изгнания Измаила-паши с Чангильских высот. С другой стороны, генерал Тергукасов требовал подкреплений, рассчитывая с ними разбить Измаила-пашу; прошлые действия эриванского отряда, известные только по военным реляциям, не позволили в этом сомневаться. Нанеся быстрый удар Измаилу-паше, можно было уж соединенными силами наброситься на армию Мухтара; вместо одного решительного сражения на высотах Аладжи, явились основания предпочесть два: сначала с Измаилом, а потом уж с Мухтаром. Между тем желанные подкрепления приходили, а Измаил-паша все оставался в своей укрепленной позиции, пробуя даже, по временам, переходить в наступление.

Так продолжаюсь до 13 августа, когда Мухтар-паша, пользуясь значительным ослаблением наших главных сил, напал неожиданно на Кизилтапу и, заняв ее, заставил наше левое крыло отодвинуться назад. Только своевременное возвращение шести батальонов генерала Девеля на наш крайний левый фланг помешало туркам занять 13 августа гору Учьтапу, бывшую в тылу наших позиций. Все это, при угрожающем положении армии Мухтара-паши, заставило нас снова как можно поспешнее осознать, что главный узел военных операций все-таки находится у высот Аладжи; необходимо было опять возвратиться к тому положению, в котором мы находились в двадцатых числах июля, а вместе с тем оживить и прежние планы. Для этой цели, прежде всего, следовало удержаться на наших позициях, а затем стянуть подкрепления к главным силам. С 16 августа мы прочно заняли две важные, бывшие на наших позициях возвышенности — Караял и Учьтапу и в первый раз привели свой лагерь в оборонительное положение. Увидев это, Мухтар-паша не рисковал возобновлять нападение. Тем временем, силы наши возрастали. Прежде всего, возвращен с пути в эриванский отряд генерал Девель с двумя полками; затем подошла из Москвы 1-я гренадерская дивизия; с изгнанием турок из Сухума и подавлением восстания в Абхазии оттуда могло подойти несколько батальонов с генералом Шелковниковым; наконец, постепенно возвращен из эриванского отряда Бакинский полк 39-й пехотной дивизии, а еще раньше — тверские драгуны и два казачьих полка.

В половине сентября мы опять обладали достаточными силами для перехода в наступление против Мухтара-паши. Как известно, турки в это время занимали выдающуюся позицию на протяжении 25 верст, впереди тех высот, на которых они стояли летом и с которых сошли после удачного для них дела 13 августа. Опорными пунктами теперешних их позиций были: на правом фланге возвышенности Инахтапеси и Кизилтапа, а на левом — Большая и Малая Ягны; все это, по обыкновению, было сильно укреплено. 20 сентября решено было атаковать Большую и Малую Ягны. В диспозиции было сказано, что по занятии этих возвышенностей, они приводятся в оборонительное положение, а затем войска двигаются вперед, чтоб овладеть горой Авлияр и Визинкейскими высотами. Если б это случилось, часть армии Мухтара-паши была бы отброшена к Карсу, а другая — была бы отрезана от этой крепости и пути отступления к Саганлугу. Выполнению этой задачи благоприятствовало то обстоятельство, что главные турецкие силы были сосредоточены на их правом фланге, за Кизилтапой; Большая Ягны защищалась только одним батальоном, а находившиеся сзади ее, верстах в пяти, Авлияр и Визинкей вовсе не были заняты. К 9 часам утра Большая Ягны была взята приступом; усилия же против горы Малая Ягны не увенчались успехом. К сожалению, следуя буквально диспозиции, колонна генерала Геймана не двинулась вперед, на Авлияр и Визинкей, выжидая занятия Малой Ягны. С другой стороны, обходный отряд генерала Шелковникова, направленный было сзади Аладжи, к Орлоку и Визинкею, был задержан для рискованных действий в тылу правого фланга турок, где неприятель, как сказано, имел сильные резервы. Генералу Шелковникову, в виду простановки действий на нашем правом крыле, пришлось выдержать неравный бой и отступить. Вышедшие со стороны Карса войска были отражены, но туркам все-таки удалось занять Авлияр и Визинкей. Ночь приостановила бой. На следующие день активная роль принадлежала уже туркам. Они пробовали напасть на наш левый фланг и энергически двинулись к Караялу. Хотя эта попытка была отражена с большим уроном для неприятеля, но он успел перевести часть своих резервов на свой слабый пункт, к Авлияру и Визинкею. После этого признано было необходимым очистить Большую Ягны и отступить в прежние свои позиции. Потеря наша простиралась до 4000 человек, причем большая часть приходится на первый день боя.

Сражение 20–22 сентября, не замедлило принести хорошие последствия. И мы, и турки наглядно увидали, где ахиллесова пята тех позиций, которые они так успешно занимали в течение всего лета. Неожиданное появление генерала Шелковникова в тылу их позиции и то обстоятельство, что только по недоразумению такие важные высоты, как Авлияр и Визинкей, не были нами заняты 20 сентября, заставило Мухтара-пашу позаботиться о более надежном: обеспечении этих пунктов. Расположение его после 13 августа было пригодно при наступательном образе действий; но так оставаться после полученных нами подкреплений было для турок рискованно; они и осознали после дела 20–22 сентября, что благоразумнее будет войти в прежние свои позиций, которые они занимали до 13 августа; в противном случае в одно прекрасное утро они могли убедиться, что русские, зайдя в тыл без боя, заняли и Авлияр, и Орлок, и Визинкей. Ввиду этого 26 сентября турки очистили те позиции, которые стоили уже и им, и нам немало крови: Кизилтапа, Большая и Малая Ягны оставлены ими без выстрела.

Очутившись опять в том положении, в котором были до посылки подкреплений в эриванский отряд и до несчастного дела 13 августа, мы, по счастью, не теряли времени. Кизил-тала и Большая Ягны были заняты немедленно, по пятам турок; в то же время, достаточно сильная колонна генерал- лейтенанта Лазарева послана в тыл турецкого расположения. Численность наших войск была та же, что и в конце июля; хотя отдельных частей было и больше, но потери от дел 6 и 13 августа, 20 и 21 сентября, простиравшиеся в совокупности до 6000 человек, не считая больных, число которых увеличилось к осени, вполне уравнивали разницу. Условия местности таковы, что зайти в тыл турецкого расположения можно было только кружным путем. Аладжинские возвышенности круто подходят к самому берегу Арпачая; для армии, имеющей орудия и обоз, этот берег непроходим. Поэтому генералу Лазареву пришлось, прежде всего, переправиться на нашу сторону Арпачая, у Кигяча; затем пройти верст сорок на юге и у Камбинского поста опять перебраться на турецкую сторону этой реки, протекающей, начиная от Кигяча, в страшно крутых, обрывистых берегах. 2 октября генерал Лазарев напал уже на турок на Базарджикских высотах, в тылу главного их расположения. Выбив неприятеля, обходный отряд на плечах бегущих турок занял Орловские высоты. Пути отступления армии Мухтара-паши были отрезаны. На другой день, 3 октября, турки были атакованы с фронта и тыла. Кавказские гренадеры со стороны Большой Ягны штурмом взяли Авлияр; отряд генерала Лазарева пробился к Визинкею. Остатки разбитого левого фланга турок отошли к Карсу; совершенно расстроенный центр их обратился в беспорядочное бегство к Кагызману; отрезанное правое крыло вынуждено было сдаться. Нами взято в плен семь пашей, из которых Омар и Рашид были главными начальниками. Сам Мухтар-паша спасся только благодаря случаю или своей предусмотрительности. Он не был во время сражения 3 октября и за три дня до катастрофы уехал за Саганлуг. Ставка его находилась на спуске Аладжи, на правом фланге; сколько раз случалось видеть ее в телескоп с Караяла!

По ночам здесь всегда горел костер, что можно считать роскошью в этой безлесной местности. Тут, без сомнения, группировались и другие главные начальники турецкой армии, почему и удалось их захватить.

Последствия победы 3 октября очень важны. Хотя мы очутились, сравнительно, в том положении, в котором были после взятия Ардагана, но, по крайней мере, турецкая армия, угрожавшая и частью уже бывшая в наших пределах, далеко отброшена от границ, мы по-прежнему владеем всем пространством до Саганлугского хребта, и волнения на Кавказе должны прекратиться. Можно пожалеть только, что мы не могли воспользоваться вполне всеми благоприятными последствиями этой победы. Армии Измаила-паши удалось благополучно отойти к Эрзеруму; карсский гарнизон цел, и остатки армии Мухтара даже спаслись за Саганлуг, где и соединились с Измаилом. Генерал Тергукасов, как видно, только через два дня узнал, что против него нет уже неприятеля, а отряд генерала Геймана, как видно, не имел возможности отрезать путь Измаилу. Позднее осеннее время, недостаток вьючного обоза, вероятно, были этому помехой.

Примечания

1

Известно, что расчеты эти впоследствии не оправдались, восстание все более и более разражалось на Кавказе, особенно во время временных успехов, приобретенных турками.

2

Один из этих случаев будет приведен в своем месте.

3

Все, что мне известно по этому предмету, сообщено в особой главе: «По возвращении с театра войны».

4

Это было то самое дело, о котором в одних «Губернских ведомостях» помещена была телеграмма, возвещающая публике, что на «курской» дороге разбита «морская кавалерия».

5

Быть может, многие успели уж позабыть, кто такой генерал Шульц. Память на доброе у людей вообще коротка. Генерал Шульц один из благороднейших, храбрейших офицеров кавказской армии, много раз опасно раненый, был в эпоху крымской войны комендантом александропольской крепости. Соскучившись своим бездействием, он выпросил себе четырехмесячный отпуск и отправился проводить свое отпускное время на севастопольских бастионах, где безвыходно пробыл до конца осады, мужественно отстаивая развалины нашей Трои. Теперь генерал Шульц, числясь по запасным войскам, проживал за границей, в среде своего семейства: но при первой вести о войне старый ветеран не выдержал, бросил семью и прилетел в родную свою кавказскую армию. Об этой светлой, привлекательной личности мне придется еще не раз упомянуть.

6

Я не мог достоверно узнать, были ли, действительно, митральезы на зевинских укреплениях, как это предполагали многие.

7

Эти саперы не принимали еще активного участия в бое, но успели уже потерять офицера. Это был подпоручик Шрадер (Вильгельм), родом пруссак, прикомандированный к 1-му саперному батальону. Он участвовал в войнах Пруссии с Австрией и Францией и всегда выходил цел и невредим из сражений. Во время зевинского боя он должен был остаться с саперным батальоном, отошедшим на Мелюдиз для охранения вагенбурга; но Шрадер выпросился в качестве охотника и пошел с назначенной в бой ротой сапер. Шрадер сидел, облокотившись на руку, возле своих сапер и ротного командира, когда турецкая пуля ударила его в висок и, пронизав голову, сразу уложила навеки.

8

По представлению генерала Комарова, армянин этот получил знак отличия военного ордена. На днях, пользуясь близостью своей деревни, он отправился навестить родных. В это самое время шайка курдов бросилась грабить деревню. Армянин схватил магазинный карабин, отбитый от турок, и уложил шестерых; братья его также оборонялись. Шайка убежала, но храбрый армянин остался с четырьмя ранами, от которых и умер. Братья его также переранены. Георгиевский крест попал на хорошую грудь и поощрил, вероятно, к новому подвигу!

9

Караял — гора, расположенная в четырех верстах слева от нашего лагеря в Кюрюк-Дара, она заслоняет этот лагерь от турецких позиций и находится почти на одной линии с Кизилтапой, отстоящей от Караяла на десять верст.

10

Слово «учь» — значит три; действительно, гора эта состоит из трех связанных одна с другой возвышенностей.

11

Я писал уже, кто такой этот Самат, когда говорил о том, как зачастую пополняются ряды карапалахов и какие сказочные разбойники иногда попадаются между ними

12

После дела 13 августа генерал Девель уехал в эриванский отряд, где находились три полка его дивизии; начальство же над бывшим авангардным лагерем поручено генералу Лазареву.

Content

Градовский Григорий Константинович Война в Малой Азии в 1877 году: очерки очевидца.

ГЛАВА ПЕРВАЯ По дороге

ГЛАВА ВТОРАЯ На неприятельской земле

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Первый день в лагере

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Военно-полевые управления

ГЛАВА ПЯТАЯ Положение дел в середине мая

ГЛАВА ШЕСТАЯ Около Карса

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Саганлугская экспедиция

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Поездка в Александрополь

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Рекогносцировка 16 июля

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ На стоянке против Аладжидага

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Столица Армении

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Диверсия 6 августа

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Бой 13 августа

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Тревога 1 сентября

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ По возвращении с театра войны

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Разгром армии Мухтара-паши

Примечания