Карин Эссекс

ВЛЮБЛЕННЫЙ ДРАКУЛА

Стань тем, кто ты есть на самом деле.

Фридрих Ницше

Пролог

У каждого из нас есть своя тайная жизнь. Возможно, это всего лишь тончайшая паутина мыслей и фантазий, опутавшая сокровенные уголки нашего сознания. А может, это секретные деяния, большие и малые предательства, которые, выходя из-под спуда, заставляют окружающих воспринимать нас совсем в ином свете.

В отличие от большинства людей, частная жизнь которых остается их собственным достоянием, моя история была написана, продана и предложена публике для развлечения. Человек, сделавший это, отвергает все упреки в неточности, утверждая, что использовал достоверные свидетельства. Но все документы, на которые он опирался, можно с полным правом назвать фальшивками, лживыми измышлениями преступников, стремящихся скрыть свои темные дела.

Подлинная история по-прежнему остается тайной — моей тайной. У меня имеются на это веские причины. Читатель, ты стоишь на пороге мира, который существует параллельно тому, который ты видишь вокруг себя. Но будь осторожен: в пределах этого мира не властны никакие земные правила. Нет и не может быть никаких точных рецептов, с помощью которых человек может выйти за пределы своей смертной природы или же одержать верх над существом, которому каким-то образом удалось это сделать. С этим печальным фактом необходимо смириться. Что бы ни утверждали авторы популярных романов, в потустороннем мире наука и религия равно бессильны. Чеснок, крестное знамение и святая вода — вне зависимости от того, чья рука творила над ней благословение — отнюдь не являются хоть сколько-нибудь надежным оружием. Истина куда глубже, страшнее и причудливее, чем способно представить наше робкое воображение. Как писал лорд Байрон, «правда неизменно оказывается куда более странной, чем самая смелая выдумка. Если бы правду и вымысел можно было поменять местами, романы бы немало выиграли». Перед тобою лежит роман, где правда заняла место вымысла.

Рискуя вызвать неудовольствие как смертных, так и бессмертных, я открою миру поразительные события, произошедшие со мною в судьбоносном 1890 году. Именно в этом году я сбросила кокон обыденной жизни, разорвала оболочку прозаического земного существования и оказалась в невероятном и чарующем мире. Нас с детства приучают бояться этого мира, где царствуют духи, привидения и магия, и при этом не замечать ужасов окружающей нас реальности.

Истина состоит в том, что в первую очередь нам следует опасаться не монстров, а представителей рода человеческого.

Мина Мюррей Харкер, Лондон, 1897.

Часть первая

ЛОНДОН

Глава 1

28 июня 1890.

В начале всего был голос.

Да, в ту самую первую ночь я во сне услышала голос, который звал меня. Он проник сквозь пелену моей дремы, низкий, звучный голос, в котором слышались то рокот страсти, то стоны вожделения, бестелесный голос, исполненный любви и обещания. Этот голос казался мне таким же знакомым, как и мой собственный, и я никак не могла понять, рождается ли он внутри меня или же исходит извне, из неких внеземных пространств. Вкрадчивый, как шелестящий в листве ветер, мягкий, как бархат, он влек и манил, и у меня не было ни сил, ни желания ему противиться. Этот голос стал моим властелином.

«Я так долго искала тебя», — сказала я.

«Нет, мы искали друг друга».

Потом были руки, точнее, не руки, а прикосновения, легчайшие касания, ласкавшие мое лицо, шею и плечи, прикосновения, которые нежно покалывали мою кожу и пробуждали смутные томления, дремавшие в глубине моего существа. Мягкие губы целовали меня, и поцелуи становились все более требовательными.

«Иди ко мне, Мина, — слышала я шепот и ощущала теплое дыхание на своем лице. — Ты ведь ждала меня, правда?»

Исполненная неодолимого желания узнать, кому принадлежат эти губы, эти нежные руки, я устремилась в темноту, не сознавая, где я, не думая, кто и куда меня увлекает. Я знала лишь одно — мы должны слиться воедино и это слияние станет для меня обретением самой себя. Я чувствовала, как тело мое заключили в объятия, чувствовала, что меня подняли в воздух. Мое парение в темноте нельзя было назвать полетом, ибо я ощущала поддержку надежных и сильных рук. Нечто, похожее на шелковистый мех, слегка щекотало мой подбородок, шею и спину.

Казалось, путешествие наше будет длиться вечно, но наконец мои босые ноги коснулись земли, поросшей мхом. Мое собственное тело, исполненное возбуждения и огня жизни, словно не принадлежало мне. Однако у меня не было сомнений в том, что сердце бьется именно в моей груди, бьется бешено, точно пойманная птица. Словно превратившись в сгусток страсти, я устремилась навстречу этим губам, этим рукам, сулившим ласки, поцелуи и любовное исступление. Перед взором моим по-прежнему была лишь темнота, но я чувствовала, как невероятно нежные руки касаются моих волос.

Я всецело отдалась во власть этих ласк, даривших столь упоительные ощущения. Но внезапно шелковистый мех, приятно щекотавший мое тело, исчез, и руки, недавно столь нежные, внезапно стали грубыми. Теперь я чувствовала, как кожи моей касается нечто влажное. Меня начала бить дрожь. Холод, пронизывающий и равнодушный, сменил обволакивающее тепло. Сырость, окружавшая меня со всех сторон, проникала сквозь кожу, пробирала до костей.

Кто-то — я не была уверена, человек это или животное, — сорвал с меня платье, упавшее к моим ногам. Рука — да, вне всякого сомнения, то была рука, но она не имела ничего общего с той, что ласкала меня несколько мгновений назад — такая холодная, словно она принадлежала мертвецу, бесцеремонно раздвинула мои бедра и отыскала единственное теплое место, оставшееся на моем теле. Я судорожно перевела дыхание и попыталась закричать, но собственный голос застрял у меня в горле, когда ледяные пальцы проникли в сокровенный уголок, еще не знавший чужих прикосновений.

— Давай, готовься.

Голос, прозвучавший у меня над ухом, был резок, насмешлив и ни в малой мере не походил на тот страстный зов, что проник в мой сон.

Я сознавала, что должна оказать сопротивление, но члены мои отказывались мне повиноваться. Тщетно я пыталась поднять руку, сжать кулак или же нанести удар ногой. Мускулы мои утратили силу, тело стало слабым и безвольным. Мне начало даже казаться, что я умерла и нахожусь во власти дьявола.

И все же я не собиралась сдаваться. Утратив способность двигаться, я не утратила рассудка. Я открыла рот, намереваясь издать пронзительный вопль, но с губ моих не сорвалось даже слабого стона. Я попыталась вдохнуть полной грудью, и отвратительный гнилостный запах, проникнув в мои ноздри, заставил меня закашляться и осознать, что я все еще жива. Капля чего-то теплого и влажного, напоминающего плевок, упала на мои веки.

Я открыла глаза. Нет, все это происходило не во сне. Мерзкое существо, взгромоздившееся на меня, существо, рыгавшее прокисшим пивом, существо, чьи слюни стекали мне на лицо, было слишком реально. Но где я? И кто этот человек, грубо раздвигающий коленом мои бедра, этот изверг, чье лицо поросло жесткой щетиной, а глаза так красны, словно вот-вот начнут кровоточить? Он выдернул свой ледяной палец из моего нутра, произведя извлечение не менее грубо, чем вторжение, и принялся расстегивать пуговицы на брюках. Я тем временем каталась по мокрой траве, пытаясь вырваться. Однако свободной рукой он крепко сжимал мою ночную рубашку около горла, мешая мне дышать.

— Лежи смирно, или тебе придется пожалеть о том дне, когда ты появилась на свет, — пророкотал он.

Я с мучительной отчетливостью понимала, что происходит. Помню, я беспрестанно задавалась вопросом, что скажет мой жених, когда я открою ему, — если только после всего случившегося я останусь в живых и не лишусь дара речи, — что подвергалась насилию, когда бродила неведомо где, охваченная лунатическим сном. Перед мысленным моим взором возникло лицо Джонатана, внимающего кошмарной новости. Я увидела, как лицо это покрывается смертельной бледностью, как его искажает гримаса отвращения. Никогда мужчина, даже такой добрый и великодушный, как мой Джонатан, не сможет без отвращения смотреть на женщину, испытавшую подобное надругательство. Осознав это, я поняла, что должна во что бы то ни стало избавиться от насильника. На кон была поставлена моя жизнь, больше, чем моя жизнь, — по крайней мере, так я считала в те далекие невинные дни.

Я вновь попыталась закричать, но ледяные пальцы мучителя сжались на моей шее. Он расстегнул последнюю пуговицу на брюках, и жезл его мужественности, красный, напряженный и отвратительный, оказался на свободе. Он выпустил мою шею и зажал мне рот ладонью, но я укусила эту ладонь, укусила так сильно, словно у меня выросли острые зубы хищницы. Он грязно выругался и отдернул ладонь.

— Погоди, шлюха, сейчас ты получишь то, что заслужила, — процедил он, вновь раздвигая мои бедра. Сверкающие налитые кровью глаза были неотрывно устремлены на мое лицо. Злобная решительность, горевшая в его взгляде, неожиданно уступила место дикой веселости.

— Что это? Метка сатаны?

Он имел в виду родимое пятно винного цвета, темневшее на внутренней стороне одного из моих бедер. Я попыталась сдвинуть ноги, но силы были слишком неравными.

— Напрасно дергаешься, потаскуха.

Я принялась отчаянно извиваться, до тех пор пока все не поплыло у меня перед глазами. Теперь я видела лишь два красных глаза на уродливом лице, два зловещих огня, пламенеющих в темноте. Я вновь попыталась закричать, ибо на память мне пришло вычитанное где-то утверждение, согласно которому лучшим оружием женщины, оказавшейся в руках насильника, является пронзительный визг. Но все мои усилия были тщетны — я ощущала лишь, как грудь моя содрогается, горло сжимают спазмы, а губы, открытые для крика, бессильно хватают холодный ночной воздух.

— Убери прочь свои грязные лапы, — наконец удалось выдохнуть мне.

— Заткнись, тварь, — прошипел изверг и занес руку, словно собираясь ударить меня по лицу.

Я зажмурилась, в ужасе ожидая, когда щеку мою обожжет невыносимая боль. Однако ничего не произошло. Вместо этого я услышала глухой звук, словно некая неведомая сила ударила моего мучителя по спине и оторвала его от меня прочь. Открыв глаза, я увидала, что он бесформенной кучей валяется на земле, а на лице его застыла гримаса растерянности и страха.

Я с трудом села. В темноте я не могла разглядеть лица своего спасителя, видела лишь, что он одет, как подобает джентльмену. На голове у него была высокая шляпа, на плечах длинная черная накидка, отделанная блестящим серым атласом. В руках он сжимал увесистую трость, которой наносил насильнику один сокрушительный удар за другим. Все происходило так стремительно, что мне показалось, время многократно ускорило свой ход. Мой спаситель орудовал тростью без передышки до тех пор, пока бездыханный насильник не затих на земле.

Тогда таинственный джентльмен, даже не удостоив его взглядом, обратил лицо ко мне. Я по-прежнему сидела на земле, охваченная оцепенением. В голове у меня вертелась одна лишь мысль: меня похитил монстр и спас призрак. Я вновь попыталась разглядеть лицо своего спасителя и вновь потерпела неудачу, ибо тень от широкополой шляпы скрывала его черты. К моему великому изумлению, он раскрыл объятия, словно мы с ним были давними друзьями. Я чувствовала, он мне знаком, но никак не могла вспомнить, где и при каких обстоятельствах мы познакомились.

Внезапно я догадалась, что он питает в отношении меня те же самые намерения, что и повергнутый им насильник. Дрожащими пальцами я сжала у шеи ворот ночной рубашки и попыталась отползти в сторону. При этом я не сводила с незнакомца глаз. Трость его была украшена позолоченным набалдашником в виде головы дракона с раскрытой пастью, обнажавшей длинные острые зубы. Я медленно отползала, с содроганием ожидая, что он остановит меня, однако незнакомец точно прирос к земле. Он был высок ростом и хорошо сложен. Конечно, судить о его возрасте мне было затруднительно, однако я отметила про себя, что он сочетает стройность и худощавость юноши с уверенной статью зрелого мужчины. На мгновение у меня мелькнула мысль, что все мои подозрения беспочвенны и мне следует взять себя в руки и поблагодарить своего спасителя. Но потом в памяти моей ожили многочисленные газетные истории о девушках, ставших жертвами похоти хорошо одетых и внешне респектабельных мужчин. Сознание того, что я нахожусь в опасности, многократно перевешивало любопытство. Почувствовав, что ноги вновь подчиняются мне, я вскочила и бросилась бежать.

Когда я наконец позволила себе остановиться и оглядеться по сторонам, стало ясно, что я нахожусь на берегу Темзы и время близится к рассвету. В эту пору весь мир приобретает диковинный перламутровый оттенок, а на небе угасающие отсветы луны соперничают с первыми проблесками пробуждающегося солнца. Прохладный воздух холодил мою разгоряченную кожу, издалека доносились раскаты грома, на лицо мне упала первая дождевая капля. Я не смогла воспротивиться желанию обернуться и поглядеть, не пустился ли незнакомец в погоню за мной. Все то время, пока я бежала, он с поразительной отчетливостью стоял перед внутренним моим взором. О, когда он раскинул руки для объятия, подобно Христу, принимающему свою паству, он казался воплощением доброты и великодушия. Какая-то часть моего существа отчаянно желала увидеть его вновь, узнать, кто он такой и по какой причине оказался на берегу реки в глухой ночной час. Но вспомнив, с каким жестоким исступлением он расправился с насильником, я отогнала подобные мысли.

Впрочем, беспокоиться мне было не о чем: таинственный джентльмен и не думал меня преследовать. Вдали я разглядела большую черную карету с потухшими фонарями, запряженную парой могучих черных жеребцов. Вновь раздался раскат грома, светлое предутреннее небо разрезала вспышка молнии. Кони заржали, словно взывая к небесам, один из них поднялся на дыбы. Я пыталась разглядеть, не сидит ли в карете мой спаситель, но опущенные занавеси надежно защищали пассажира от посторонних взоров. Чья-то невидимая рука натянула поводья, новый раскат грома заставил коней пуститься рысью; сверкая своими лакированными боками в предутреннем свете, карета умчалась вдаль.

Я не могла точно определить, где именно нахожусь, знала лишь, что мне надо двигаться вниз по реке — туда, где находилась школа для девочек, где я работала помощницей директрисы. Оказавшись там, в своей комнате, я буду в полной безопасности. Мне отчаянно хотелось очутиться как можно дальше от места, где я чудом избежала бесчестья, поэтому я бежала, едва переводя дыхание. Несмотря на летнюю пору, воздух был прохладен, мелкий, но упорный дождь заставлял меня дрожать. Каждый вдох болью отзывался у меня в груди, но я продолжала бежать вдоль реки, пока окрестности не стали мне знакомыми и я, резко свернув с набережной, не устремилась по направлению к Стрэнд.

До меня донесся шум колес, но когда я обернулась, дабы узнать, не преследуют ли меня, улица была совершенно пуста. Лишь несколько кебов стояли напротив отелей. Кебмены, в ожидании клиентов, спешащих на ранние поезда, дремали на козлах, укрывшись от дождя кусками промасленной ткани. Мимо меня проехала в сторону рынка повозка, груженная цветами, белые лилии в горшках качали головками, точно в знак приветствия.

Судя по тому, что солнце пока не взошло, еще не было пяти часов утра. После пяти город, а вместе с ним и моя школа, начнет пробуждаться. К этому времени я должна быть в своей комнате. Если мисс Хэдли, директриса, обнаружит, что ее помощница явилась в школу под утро в одной ночной рубашке, я вряд ли сумею предложить по этому факту объяснение, которое не прозвучит как бред умалишенной.

По правде говоря, я не могла объяснить случившееся даже себе самой. Невозможно было постичь рассудком, что я вышла из дома посреди ночи, подверглась нападению похотливого изверга и была спасена то ли святым, то ли демоном в обличье щеголеватого джентльмена. Каким образом эти двое мужчин, насильник и спаситель, сумели меня отыскать? Я вспомнила сон, предшествующий кошмарному событию. Контраст между бархатным голосом, нежными руками, ласкавшими меня во сне, и необузданной грубостью насильника воистину был разителен. Возможно, этот безжалостный монстр был послан мне в наказание за греховные сладострастные сновидения. Женщина, которая среди ночи покидает постель, пусть даже бессознательно, дабы последовать некоему исполненному соблазна зову, несомненно, получит то, что заслужила. Как я могла поступить столь легкомысленно, ведь я обручена с таким превосходным молодым человеком, как Джонатан Харкер. Несмотря на утреннюю прохладу, щеки мои вспыхнули от стыда.

Размышления мои вновь были прерваны стуком колес. Я осмотрелась по сторонам, но снова не увидела на улице ни одного экипажа. Однако звук никак не мог мне померещиться, он был чрезвычайно отчетлив и в то же время доносился словно издалека, как будто карета находилась под землей. Я знала, в этом городе звуки распространяются самым причудливым способом: подчас случайные порывы ветра заносят в окна домов обрывки разговоров, которые ведутся неведомо где. Тем не менее я не могла избавиться от чувства, что меня преследуют.

Содрогаясь от озноба и страха, я свернула в переулок, ведущий к старому особняку, где располагалась школа для благородных девиц, возглавляемая мисс Хэдли. По всей вероятности, сейчас я в обратном направлении повторяла путь, который проделала в сомнамбулическом сне несколько часов назад. Задняя дверь оказалась открытой; скорее всего, именно я оставила ее незапертой. С величайшей осторожностью закрыв дверь, я поднялась по лестнице, надеясь, что звук моих шагов не разбудит пансионерок, спавших в своих дортуарах, или, того хуже, директрису. К счастью, все горничные и кухарка жили в пристройке и никогда не являлись в школу ранее половины шестого. Я прожила в этом доме целых пятнадцать лет, знала на лестнице каждую скрипучую ступеньку, каждую рассохшуюся половицу и старалась избегать подобных опасных мест. Передвигаясь с осмотрительностью ребенка, играющего в прятки, я добралась до третьего этажа, где находилась моя комната, не произведя ни малейшего шума.

Едва я закрыла дверь своей комнаты и с облегчением перевела дух, как до меня донесся знакомый шорох колес и цоканье лошадиных копыт. Ритм жизни квартала, окружающего школу, был знаком мне так же хорошо, как ритм моего собственного сердца. Никто из соседей не вставал в такую рань, а посторонний экипаж, проехавший по улице в подобный час, мог быть сочтен из ряда вон выходящим явлением. Я подбежала к окну и успела разглядеть сверкающую заднюю стенку черной лакированной кареты, которая в следующее мгновение исчезла из виду.

С бешено бьющимся сердцем я сорвала с себя влажную ночную рубашку, спрятала ее в одном из ящиков комода и надела свежую. Затем забралась в постель и сжалась в комок, содрогаясь между холодными простынями. В раннем детстве мне довелось пережить несколько весьма загадочных и пугающих происшествий, но со времени последнего миновало более пятнадцати лет. Ныне мне было двадцать два года, и до минувшей ночи я не сомневалась, что все эти таинственные эпизоды остались в далеком прошлом. Но теперь картины минувшего ожили в моей памяти с поразительной отчетливостью, словно перед внутренним моим взором возник театр, где разыгрывались сцены из моего детства.

Я вновь видела себя маленькой, совсем маленькой девочкой, живущей в Ирландии. Я играла в саду около домика моих родителей, когда некие светящиеся круги, разноцветные и пленительные, внезапно появившись в воздухе, увлекли меня в лес. Там, в лесу, я разговаривала с птицами и животными — белками, зайцами, лисами, даже пауками и пчелами, — и они отвечали мне на своем языке. Об этом я рассказала матери, которая в ответ заявила, что животные не способны разговаривать, а мне следует держать в узде свое воображение. Если дать воображению волю, предупредила мать, мне не миновать сумасшествия, а то и более печального удела.

Вскоре после этого случая, в том же году, умер мой прадедушка, и мать взяла меня на похороны. Сидя на церковной скамье рядом с матерью, я внезапно ощутила, как дух умершего приблизился ко мне и принялся щекотать у меня под ребрами. Я начала отчаянно ерзать, пытаясь сдержать разбиравший меня смех. Мать сердито ущипнула меня за ухо, боль пересилила щекотку, и двоюродный дедушка оставил меня в покое.

— Что ты себе позволяешь, невоспитанная ты девчонка? — прошипела разгневанная мать. Когда я рассказала ей, что в моем неблаговидном поведении виноват дух покойного прадедушки, она молча пожала плечами. С тех пор я часто ловила на себе ее подозрительный взгляд.

Примерно в то же время я начала вставать по ночам и бродить во сне. Родители находили меня в самых разных местах — в саду, на дороге, ведущей к реке. Как-то раз они увидели, что я танцую в круге лунного света и распеваю при этом разученный в церкви псалом. Отец, которому мои ночные похождения успели изрядно надоесть, тряхнул меня за плечи, схватил за волосы и потащил в дом. Швырнув меня на постель, он запер дверь моей комнаты. Я слышала, как он кричит на мать, называя меня словами, которые болью отдавались в моей душе. Дабы не слышать этих слов, я закрыла голову подушкой и принялась напевать себе под нос, заглушая звуки ссоры. Лишь когда родители угомонились, я смогла забыться сном.

Постепенно я научилась быть осторожной, хотя порою и делала промашки. Так, как-то раз я попросила отца говорить потише и не заглушать беседу ангелов, звуки которой долетали до меня с небес. Несмотря на протесты матери, раздосадованный отец велел мне немедленно отправляться в свою комнату и ложиться спать без ужина. Что касается матери, то она, хотя и предпринимала слабые попытки защитить меня от отцовского гнева, сама относилась ко мне недоверчиво и настороженно. Мне часто удавалось услышать ее невысказанные мысли, но когда я пыталась расспросить ее о них, мать пресекала подобные разговоры с неизменной резкостью. Она совершила жестокую ошибку, сообщив о моей способности к чтению мыслей отцу, который тут же пожелал узнать, какой демон наградил меня столь сомнительным даром. Когда я не сумела ответить на этот вопрос, он задал мне изрядную трепку.

После того как отец мой утонул в результате несчастного случая, мать собрала маленький черный саквояж с моими пожитками, взяла меня за руку и отправилась в путь. Поезд, паром и еще один поезд доставили нас в Лондон, в школу для благородных девиц мисс Хэдли. Мне было тогда семь лет. В дороге мать без конца твердила, что я должна быть счастлива и бесконечно признательна: исправительный интернат для девочек с дурными наклонностями был бы для меня куда более подходящим местом, чем престижный пансион в Лондоне. Будь жив отец, он, несомненно, поместил бы меня в лечебницу для душевнобольных, со вздохом изрекла мать. Да и она вполне могла отдать меня в работный дом, где находят приют дети из обедневших семей. Однако она пошла на жертвы и выбрала для своей дочери превосходную школу, где из девочек делают настоящих молодых леди. Тебе чрезвычайно повезло, повторяла мать. И все благодаря покойному прадедушке, который оставил нам небольшую, но достаточную для моего образования сумму.

— Как это ни печально, ты пошла в свою бабушку, — заявила мать. — Та тоже доставляла близким множество проблем. А с возрастом ее моральные устои окончательно расшатались и она утратила способность сдерживать свои желания. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы люди говорили то же самое о тебе?

Я плохо понимала, что мать имеет в виду, однако, желая угодить ей, отрицательно покачала головой.

— А кончила твоя бабушка плохо, очень плохо, — продолжала мать. — Если ты не хочешь, чтобы тебя постигла такая же участь, ты должна следить за собой и за своим поведением. А когда ты станешь по-настоящему хорошей девочкой, возможно, я позволю тебе вернуться домой.

Я изо всех сил старалась стать хорошей девочкой. Вскоре я превратилась в лучшую ученицу, любимицу мисс Хэдли.

— Никогда не видела девочки с таким чудным цветом лица и обворожительными зелеными глазами, — сказала она моей матери, едва меня увидев.

Я сразу поняла, что мисс Хэдли прониклась ко мне симпатией, и постаралась извлечь все возможные выгоды из этого обстоятельства. И в классе, и за его пределами я внимала директрисе с подчеркнутым вниманием. Ни одна ученица не могла сравниться со мной по части рвения, проявляемого к учебе. В день окончания школы я услышала от мисс Хэдли следующие слова:

— Мне довелось учить сотни девочек, но ни одну из них я не полюбила, как дочь. До тех пор, пока не встретила тебя, Вильгельмина.

В то время пока я училась, мать моя умерла. После того как я завершила свое образование, мисс Хэдли предложила мне остаться в школе и взять на себя обязанности учительницы чтения, этикета и рукоделия у девочек в возрасте от семи до семнадцати лет.

Внешне я выглядела как самая обычная молодая девушка, но при этом всегда сознавала, что отличаюсь от других людей. Во мне таилось нечто загадочное, непознаваемое и пугающее, и я не забывала об этом ни на минуту. Я понимала, что всеми силами должна скрывать свою тайную сущность. Мисс Хэдли не имела даже отдаленного понятия ни о моих удивительных способностях, ни о тех странных эпизодах, которые я пережила в раннем детстве. Для нее я была лишь милым, кротким и приветливым существом — именно такое впечатление я научилась производить на окружающих. Лишь мне одной было известно, насколько это внешнее впечатление далеко от истины. Я знала, что не похожа на других девочек, и сознание собственной исключительности ничуть меня не радовало.

Я пыталась отдохнуть перед началом нового дня, однако боялась забыться сном, ибо перспектива вновь услышать манящий голос внушала мне ужас. Так и не сомкнув глаз ни на мгновение, я встала с постели, умылась и надела коричневое льняное платье, отделанное кружевом — такие платья полагалось носить всем учительницам. «Мягкость и доброжелательность прежде всего» — таков девиз нашей школы. Директриса полагает, что в пансионе должна царить теплая семейная атмосфера, ибо она наиболее благоприятна для развития достоинств и добродетелей, которые сделают наших воспитанниц привлекательными для самых разборчивых женихов. Согласно бытующим в школе правилам, своих наставниц девочки называют «тетушка». Ко мне они обращаются «тетушка Мина».

Ирония судьбы состояла в том, что после кошмарных событий минувшей ночи я должна была обучать девочек хорошим манерам, дикции и этикету. Все занятия в этот день были посвящены именно этим предметам, в то время как в другие дни девочки занимались рисованием, арифметикой, танцами, французским, чтением и Законом Божьим. Так как мисс Хэдли считала себя просвещенной особой, иногда она приглашала выдающихся ученых в области истории, географии и других наук, дабы они прочли нашим ученицам несколько лекций. Пансион наш пользовался превосходной репутацией, хотя порой и подвергался критике со стороны суфражисток и сторонниц женской эмансипации, которые не только требовали для женщин избирательных прав, но и утверждали, что девочкам необходимо изучать различные академические дисциплины в том же объеме, что и мальчикам.

Школа мисс Хэдли являлась для меня и родным домом, и семьей, и потому подобные критические нападки неизменно вызывали у меня досаду и недоумение. Я была уверена: именно полученное здесь образование, вооружив меня множеством чисто женских навыков и умений, помогло мне привлечь жениха, молодого адвоката, подающего большие надежды. Вряд ли я, бедная сирота ирландского происхождения, не имеющая ни семьи, ни друзей, сумела бы вызвать интерес столь блестящего молодого человека, не обладай я качествами истинной леди, которыми всецело обязана школе. К тому же не подлежит сомнению, что избыток образования существенно понижает шансы девушки на брачном рынке. Я сознавала, что устроить свою жизнь и обеспечить себе надежный статус мне поможет удачное замужество, а отнюдь не избирательное право или же умение читать по-гречески. К тому же, почти не имея опыта жизни в семье, я чрезвычайно ценила те навыки домоводства, что приобрела в школе, и горела желанием завести свой собственный дом и семью. Порою, ведя урок, я чувствовала себя актрисой, играющей роль, и не могла избавиться от ощущения, что роль матери семейства подойдет мне куда больше.

В то утро, войдя в класс и увидав обращенные ко мне невинные детские лица, я сильнее, чем обычно, ощутила себя обманщицей. В своих белоснежных накрахмаленных фартуках девочки казались сонмом маленьких ангелов. Что бы они сказали, увидав, как их наставница извивается в грубых руках насильника, с содроганием подумала я.

По обыкновению, перед началом занятий ученицы прикрепили к спинам специальные доски с кожаными петлями для рук — приспособление, весьма полезное для формирования хорошей осанки. Поначалу девочки жаловались, что доски стесняют их движения, доставляя им пропасть неудобств. Стремясь пресечь поток жалоб, я заверила своих воспитанниц, что собственной великолепной осанкой я обязана именно этому приспособлению. После этого девочки, по крайней мере те из них, кто, несмотря на юный возраст, сумел понять, что прямая спина и гордая посадка головы являются важнейшими признаками истиной леди, стоически смирились со всеми неприятными ощущениями, причиняемыми доской. Впрочем, некоторые ученицы по-прежнему продолжают видеть в этой упряжи своего злейшего врага.

— Бороться с доской не имеет никакого смысла, юные леди, ибо доска все равно победит, — с улыбкой изрекла я в начале урока. — Ваша тетушка Мина знавала девочку, которая могла расколоть доску, пошевелив плечами. Только вряд ли это упражнение пошло на пользу ее фигуре.

В ответ на мои слова девочки весело захихикали, за исключением нескольких маленьких упрямиц, которые продолжали недовольно морщиться.

— Разве человек может привыкнуть к лошадиной сбруе, тетушка Мина? — с вызовом взглянув на меня, спросила двенадцатилетняя егоза.

Я не ответила, и плутовка наверняка решила, что одержала надо мной победу. Однако причина моего молчания крылась отнюдь не в отсутствии находчивости. Взглянув в ее насмешливое личико, я увидела в нем собственное отражение. Вот я впервые вошла в класс, и директриса помогает мне продеть руки в кожаные петли. Чувство смущения и неловкости, пережитое тогда, вновь ожило в моей душе. Доска оттягивала мои плечи назад, и я казалась себе самой диким жеребенком, на которого впервые надели сбрую. Своенравное необузданное создание, притаившееся внутри меня, властно требовало, чтобы я избавилась от проклятой доски. Я уже намеревалась с разбегу ударить доской об стену и разбить ее, как вдруг увидела мужчину, стоявшего в дальнем конце классной комнаты.

Человек этот был высок и хорош собой, длинные волосы по французской моде падали на плечи. Костюм его служил образцом безупречного вкуса, а в руках он держал трость с набалдашником в виде головы дракона. Я сразу почувствовала, что знаю этого человека давно, почувствовала, что счастлива его видеть. Он улыбнулся мне, а потом слегка погрозил, подняв тонкий изящный палец. Бунтарские мои намерения моментально улетучились. Ради счастья поговорить со своим неведомым посетителем после уроков я готова была повиноваться директрисе беспрекословно.

— Будь хорошей девочкой, — прочла я по его губам, свежим и неестественно красным.

Никто, кроме меня, не замечал присутствия постороннего джентльмена. Весьма довольная этим обстоятельством, я неловко повела плечами, пытаясь приспособиться к доске, и вместе с другими девочками принялась расхаживать по комнате. Я старалась двигаться как можно грациознее — пусть мой гость увидит, что я тоже умею держаться, как подобает молодой леди. Но когда, желая удостовериться в произведенном впечатлении, я взглянула в его сторону, выяснилось, что он исчез.

Воспоминание, долгие годы дремавшее в дальних закутках моей памяти, внезапно ожило с новой силой. Неужели минувшей ночью меня спас тот самый человек? А может, мой спаситель, равно как и мой давний гость, — не более чем порождения моей прихотливой фантазии? Или же странные видения, омрачавшие мое детство, ожили вновь, дабы подчинить меня своей власти? Нет, этого я не могу допустить, в особенности сейчас, когда я стою на пороге новой жизни, счастливой супружеской жизни с Джонатаном Харкером.

Девочка, задавшая вопрос, требовательно смотрела на меня в ожидании ответа. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы вернуться к реальности и произнести одну из тех испытанных фраз, при помощи которых мы обычно успокаиваем непослушных воспитанниц:

— На репутации девочки, которую отослали домой из пансиона, лежит несмываемое пятно. Обычно такие особы остаются старыми девами, — заявила я. — Надеюсь, желание избежать подобной участи поможет тебе полюбить свою сбрую.

Я сознавала, что слова мои прозвучали несколько напыщенно и фальшиво, однако надеялась, что они произведут на маленькую непоседу должное впечатление. В конце концов она, как я когда-то, поймет, что кротость и послушание избавят ее от многих проблем. Девочка недовольно надула губы — все они так делают на первых порах, — но воздержалась от дальнейших капризов и присоединилась к своим товаркам, расхаживающим по комнате. Призраки моей памяти до поры до времени задремали вновь.

Благодаря этому я смогла сосредоточить внимание на своих обязанностях. Следующее наше занятие было посвящено дикции, предмету, к которому я относилась с особым рвением. Наша школа по всей Англии славилась тем, что здесь воспитанниц успешно избавляют от малейших признаков провинциального акцента. Мисс Хэдли часто называла меня своим наиболее значительным достижением в этой сфере. В самом деле, ей пришлось приложить немало усилий в борьбе с моим жутким ирландским произношением.

— Ничто не влияет на брачные перспективы девушки столь пагубно, как провинциальная манера говорить, — постоянно твердила мисс Хэдли родителям, привозящим в школу своих дочерей. — Отцы, которые тратят состояние на наряды молодых девиц, не предпринимая при этом ни малейших попыток избавить их от деревенского выговора, поступают до крайности неразумно.

Благодаря стараниям директрисы, помноженным на мои собственные старания, грубый акцент, который я привезла из Ирландии, уступил место безупречному произношению, мягкому, женственному и мелодичному. Директриса часто приводила меня в качестве примера для подражания другим девочкам и в качестве образчика своего мастерства — родителям, выбирающим для своего чада достойное учебное заведение.

— Когда Вильгельмина приехала к нам, она говорила, как рыночная торговка. А сейчас ее речь похожа на речь ангела — если только ангелы изъясняются по-английски, — с гордостью заявляла мисс Хэдли.

После этого я, как правило, читала несколько коротких стихотворений и делала грациозный реверанс; наградой мне неизменно служили одобрительные аплодисменты и улыбки.

После урока дикции, который прошел без всяких происшествий, мы с моими воспитанницами приступили к изучению еще одной, весьма важной области этикета, а именно искусству сочинения писем. Истинная леди должна изъясняться с равной изысканностью как письменно, так и устно, гласил еще один догмат, исповедуемый нашей школой. Под моим руководством девочки изучали, как общаться на бумаге с людьми одного с ними круга, а также с представителями низших сословий.

— Письма к купцам и прочим людям низкого звания необходимо писать от третьего лица, дабы не нарушать разделяющую вас дистанцию, — сообщила я. — При этом вы отнюдь не должны быть резкими, ибо настоящая леди в любом случае остается вежливой и деликатной. Когда в письме идет речь о каких-то светских событиях, помните, существует особая форма как для того, чтобы принять приглашение, так и для того, чтобы его отклонить. Истинная леди сумеет отказаться от приглашения, которое полагает не подходящим для себя, не задев при этом ничьих чувств.

Я заставляла девочек писать письма воображаемым управляющим и поставщикам, модисткам, подругам, соперницам и соседям. Глаза мои предательски слипались, и я прилагала немало усилий, отгоняя прочь одолевавшую меня дрему. Меж тем наступило время «чайного урока», во время которого наши воспитанницы обучались грациозно разливать чай, поднимать чашку, не производя при этом ни малейшего дребезжания (ибо подобное дребезжание действует на мужские нервы самым пагубным образом), прямо сидеть за столом (тут особенно полезны навыки, полученные во время занятий с доской), бесшумно вставать, не привлекая всеобщего внимания, а также благовоспитанно опускать глаза, беседуя с джентльменами. Так называемая «стрельба глазами» считалась в нашей школе уловкой самого дурного вкуса, которую следует оставить горничным.

— Не забывайте, юные леди, вы должны правильно выбрать момент, когда чайник следует залить кипящей водой, — наставляла я. — Не позволяйте праздной болтовне отвлечь вас от этой важной обязанности.

Постепенно ежедневная школьная рутина, давно уже ставшая мне привычной, успокоила мою душевную смуту. Та часть моей натуры, которую я привыкла считать низменной и опасной, более не напоминала мне о своем существовании. Я вновь была тетушкой Миной Мюррей, мудрой и благожелательной наставницей, внушающей девочкам, что умение с достоинством держать себя в гостиной обеспечит им удачное замужество.

Как обычно, в пять часов пополудни приходящие ученицы разошлись по домам, а в шесть для пансионерок и учителей был подан легкий ужин. Меня по-прежнему тревожила мысль о том, как я взгляну в глаза своему жениху. Поэтому, получив записку, в которой Джонатан сообщал, что неотложные дела, связанные с новым клиентом, лишат его счастья встречи со мной до конца нынешней недели, я вздохнула с облегчением. Чувствуя, что дрема, того и гляди, сморит меня прямо за столом, я быстро покончила с едой, и, едва дождавшись момента, позволяющего мне отправиться в свою комнату, не вызывая подозрений, воспользовалась им.

Для того чтобы обезопасить себя от повторения событий прошлой ночи, я забаррикадировала двери комнаты, придвинув к ним маленький комод. В одном из ящиков этого комода лежала моя влажная ночная рубашка, вещественное напоминание о том, что пережитой кошмар не был создан моим воображением. Я свернула рубашку в комок и затолкала в дальний угол ящика, надеясь, что сумею тайком отстирать ее от пятен травы и земли и избежать объяснений с прачкой или, того хуже, с директрисой.

2 июля 1890.

Последующие школьные дни были весьма похожи на тот, что я описала. Забыла упомянуть, что в дополнение к своим учительским обязанностям я порой помогала своей бывшей однокашнице Кейт Рид, ныне ставшей журналисткой, в подготовке ее статей. Родители Кейт поместили свою двенадцатилетнюю дочь, изрядно утомившую их своим упрямством, в школу мисс Хэдли, надеясь, что здесь ее характер отшлифуют, придав ему мягкость и светский лоск, столь востребованные на брачном рынке. Однако все усилия мисс Хэдли привели к обратному результату, и своеволие, присущие натуре Кейт, под гнетом школьных правил расцвело еще более пышным цветом. Выйдя из школы, Кейт вновь обманула ожидания своих родителей, полагающих, что бурный ее темперамент найдет применение в благотворительности, и стала помощницей Джейкоба Генри, известного журналиста, которого она встретила, тайком отправившись на вечер, устраиваемый фабианским обществом. Вскоре Кейт фактически стала правой рукой своего наставника, именно ей, и никому другому, он доверял редактировать все свои статьи.

Через некоторое время статьи эти стали выходить под двумя подписями; теперь Кейт пишет как в соавторстве с Джейкобом, так и самостоятельно. С Джейкобом они остаются закадычными друзьями и каждый вечер встречаются, чтобы прочесть едва сошедший с типографского станка выпуск утренней газеты. Как утверждает Кейт, частенько они делают это «за сигарой и бокалом пива». Надо сказать, моя подруга обожает меня шокировать, всячески демонстрируя пренебрежение к тем самым хорошим манерам и этикету, по части которых я являюсь признанным знатоком. Как-то раз она даже пыталась затащить меня на журналистскую вечеринку, на которой они с Джейкобом отмечали свой крупный успех — выход из печати большой статьи, посвященной насильственным преступлениям против женщин. Однако я сочла за благо отказаться от приглашения, так как, признаюсь, Джейкоб мне совсем не по душе: мне не нравятся его пальцы, вечно перепачканные табаком и чернилами, его хронически небритые щеки, а главное — откровенно оценивающий взгляд, который он устремляет на всякую женщину.

Я изучала стенографию и делопроизводство и потому не сомневалась, что в будущем сумею быть полезной Джонатану в его адвокатской деятельности: на пишущей машинке я печатала с достойной удивления скоростью. Благодаря этим навыкам я оказывала немалую помощь Кейт. К тому же, собирая материалы для будущих статей, она зачастую нуждалась в компаньоне. За несколько дней до жуткого происшествия на берегу реки мы с Кейт посетили бедный квартал, расположенный на узких улочках между Битнэл-Грин и Уайтчепел, дабы исследовать жизнь фабричных рабочих.

Вместе мы заходили в жалкие комнаты, лишенные элементарных удобств, убогие жилища, где воздух, казалось, был пропитан нищетой и несчастьем. В тесноте и сырости там ютились огромные семьи, насчитывающие по восемь-десять детей. Повсюду висело мокрое белье, выстиранное в отравленных промышленными стоками водах Темзы, во дворах смердели выгребные ямы. Природа наградила (или наказала) меня чрезвычайно острым обонянием, и мне казалось, я вот-вот потеряю сознание, удушенная отвратительными миазмами, в которых смешивались запахи человеческих отходов, грязных пеленок, пота и похлебки из костей. В большинстве своем женщины, обитавшие в этом мрачном квартале, вынуждены были работать — ткачихами, швеями, гладильщицами, прачками. У всех, даже у самых молодых, пальцы были уродливо скрючены и покрыты мозолями, а лица бороздили морщины. Несмотря на то, что и сами женщины, и их мужья гнули спины с утра до вечера, зачастую они были не в состоянии внести неоправданно высокую арендную плату за убогое жилье.

Ознакомившись с бытом рабочих, Кейт разузнала, где находится контора домовладельца. При этом она щедро пускала в ход свое женское обаяние, доказав, что годы, проведенные в школе мисс Хэдли, не прошли для нее даром. Едва мы явились в контору, Кейт дала волю своему негодованию.

— Как, по-вашему, этим людям содержать свои семьи, если арендная плата пожирает девяносто процентов их жалованья? — без обиняков спросила она. — Вы буквально превратили их в рабов. И вы полагаете, все это не противоречит христианскому милосердию?

Разумеется, мы не получили хоть сколько-нибудь внятных ответов на подобные вопросы, однако я сияла от удовольствия.

— Ты задала этим типам настоящую словесную порку, — сказала я Кейт, когда мы с ней вышли из конторы.

Мне часто случалось видеть дам-журналисток, о чем-то расспрашивающих прохожих, несколько раз мне даже довелось отвечать на их вопросы. Но, по-моему, ни одна из них не относилась к своему делу с таким воодушевлением, как Кейт.

В глазах моей подруги вспыхнули искры.

— Я люблю крутиться в водовороте жизни, а не наблюдать за нею со стороны, — заявила она. — Думаю, в этом мы с тобой схожи, хотя ты и утверждаешь обратное.

— Наблюдать, как ты общаешься с людьми, все равно что побывать в театре, — призналась я. — Но поверь моему слову, я склонна к наблюдению куда больше, чем к активным действиям.

Признаюсь, говоря это, я была отнюдь не уверена, что слова мои соответствуют истине.

Сегодня я решила навестить Кейт и, несмотря на легкий летний дождь, направилась в ее квартиру на Флит-стрит. На улицах мальчишки продавали вечерние выпуски газет, выкрикивая последние новости с пылом, который не могли остудить даже дождевые струи, а торговцы предлагали свои товары. К великому ужасу своих родителей, Кейт поселилась на третьем этаже здания восемнадцатого века, которое не ремонтировалось уже лет пятьдесят и ныне пребывало в плачевном состоянии. Дверь ее квартиры была открыта, льющийся оттуда ровный свет газовой лампы разгонял сумрак в холле. Заглянув внутрь, я убедилась, что подруга моя дома. Пряди ее темно-русых волос рассыпались по плечам, выбиваясь из небрежного узла, кое-как сколотого на затылке при помощи карандаша. В длинных худых пальцах Кейт держала длинную спичку, при помощи которой только что закурила сигарету. Задув пламя, она взмахнула спичкой в мою сторону, словно это была волшебная палочка. Усыпанное веснушками лицо Кейт просияло улыбкой.

На всех горизонтальных поверхностях, имеющихся в комнате, громоздились кучи бумаг. Кейт вновь улыбнулась, на этот раз виновато, словно извиняясь за предстоящий мне колоссальный труд, и заключила меня в объятия. Длинные ее руки сжали меня так крепко, что сквозь платье я ощутила прикосновение ее костлявых ключиц. Кейт значительно выше меня ростом, но при этом чрезвычайно худа. Черты ее лица отличаются некоторой резкостью, а небольшие голубые глаза, кажется, видят собеседника насквозь. Сегодня она, в полном соответствии со своими феминистскими принципами, была без корсета.

— Редактор отвалил мне целых три тысячи слов на очерк, посвященный женскому образованию в Англии, — радостно выпалила она. — За всю свою журналистскую карьеру я еще ни разу не писала такой длиннющей статьи. Моя главная надежда на тебя, Мина, и на твои организаторские способности. Материалов у меня целое море, и без тебя я наверняка в нем утону.

Она сделала широкий жест, указывая на журналы, газеты и исписанные листы бумаги, валявшиеся повсюду.

— Так и быть, я тебе помогу, — вздохнула я, понимая, что задача предстоит не из легких. — Только прежде угости меня чаем.

— Чай будет готов с минуты на минуту, — сказала Кейт, указывая на стоявший на огне чайник.

— Миленький у тебя ковер, — заметила я.

Прежде я не видела у Кейт этого вязаного петельчатого ковра с ярким абстрактным узором, в котором сочетались красный, зеленый и желтый цвета. Три плетеных кресла, стоявшие вокруг деревянного столика с гнутыми ножками, тоже были новыми. С одного из этих кресел Кейт поспешно убрала бумаги, взгромоздив их на стол и предоставив мне возможность сесть.

— Ковер мне подарил отец, — сообщила она. — Его фабрика сейчас производит такого рода вещицы. Говорит, идут они нарасхват. По его словам, современные женщины просто помешаны на уюте.

— Очень украшает комнату, — кивнула я и подумала про себя, что это, должно быть, чрезвычайно приятно — иметь заботливого отца, который делает тебе такие чудные подарки. Взгляд мой вновь упал на гору бумаг.

— Под каким соусом ты собираешься подать весь этот материал? — обратилась я к Кейт. За годы общения с ней я научилась не только понимать журналистский жаргон, но и свободно на нем изъясняться.

— Главная моя цель — показать, что сегодня у девочек имеются достаточно широкие возможности получить образование и они не должны оставаться невеждами, — пояснила Кейт.

— Девочки и так не остаются невеждами, — пожала плечами я. — В школе мисс Хэдли нет ни одного свободного места.

Кейт бросила на меня насмешливый взгляд.

— А тебе известно, что Лондонский университет теперь принимает девушек на все факультеты, включая медицинский? Можешь себе вообразить, что вскоре в Англии будут вести прием женщины-доктора?

Признаюсь откровенно, в глубине души я порой мечтаю о том, чтобы получить университетское образование, и завидую девушкам, у которых есть такая возможность.

Кейт выхватила из кучи бумаг блокнот и помахала им в воздухе.

— Наверняка ты рот откроешь от удивления, когда ознакомишься с фактами, которые я собрала. Представь себе, вскоре все английские дети до тринадцати лет, включая девочек, будут в обязательном порядке посещать школу. В противном случае их родителям придется отвечать перед законом. В школах мальчики и девочки будут заниматься по одинаковым программам — изучать математику, историю, естественные науки. И тогда ты скажешь дражайшей мисс Хэдли до свидания. Или, быть может, au revoire, чтобы напоследок порадовать ее безупречным французским произношением. Наверняка ей придется закрыть свое затхлое заведение. Если только у нее не хватит ума привести свою так называемую школу в соответствие с новыми веяниями.

— Это будет весьма печальное событие для девочек, которые желают стать молодыми леди, — проронила я. — В любом случае пока что мисс Хэдли вряд ли стоит волноваться. Насколько мне известно, королева против подобных кардинальных реформ в сфере образования.

— Старушка королева может оставаться при своем мнении, которое никого не волнует, — отрезала Кейт. — Жизнь так или иначе возьмет свое. Перемены неизбежны — и в людских умах, и в законах. А после того как женщины получат избирательное право, все начнет меняться еще быстрее.

Я достала из сумки номер «Женского мира» и протянула Кейт, которая в свое время приохотила меня читать это издание, предназначенное для женщин, «обладающих положением в обществе и влиянием». Кстати, главным его редактором является мистер Оскар Уайльд.

— Прочти статью миссис Фосетт, посвященную женскому избирательному праву, — сказала я. — Как я понимаю, вы с ней полные единомышленники.

Кейт с жадностью схватила журнал и погрузилась в чтение. Прежде чем я выпила чашку чая, она пробежала глазами весь очерк.

— Отличная статья, — заявила она. — Хотела бы я написать что-нибудь подобное.

— Честно говоря, меня куда больше заинтересовал очерк, посвященный свадьбам, — призналась я. — Может, потому, что моя собственная свадьба не за горами. Скоро я стану миссис Харкер.

Кейт погасила сигарету, ткнув ею в расписной бок изысканного фарфорового молочника.

— Если говорить серьезно, Мина, тебе стоит подумать о карьере журналиста, — заявила она. — Мы с тобой обе знаем, что по части владения стилем с тобой никто не сравнится. К тому же ты печатаешь со скоростью света и отлично стенографируешь. Обидно зарывать такие таланты в землю.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но Кейт не дала мне вставить ни слова.

— Мина, друг мой, настало наше время. Время, которое дает нам, женщинам, невиданные прежде возможности. Я тебя люблю и не хочу, чтобы ты их упускала.

Слова Кейт явились для меня полной неожиданностью. Я всегда восхищалась способностями подруги, но у меня и мысли не было попробовать себя на журналистском поприще.

— Джонатан не захочет, чтобы я стала журналисткой, — растерянно пробормотала я.

— Тогда пошли Джонатана ко всем чертям, — отчеканила Кейт и затрясла головой, словно мысль о том, что женщина может подчиняться мужской воле, приводила ее в бешенство. Заметив мой сердитый взгляд, она немного смягчилась.

— О, я признаю, у твоего Джонатана пропасть достоинств, — заявила она. — Он красив, умен, перед ним открывается блестящее будущее. К тому же ты по уши в него влюблена, а он тебя обожает. Но прежде чем выходить замуж, ответь на вопрос: тебе действительно нужен господин и повелитель?

Во взгляде Кейт вспыхнули лукавые огоньки, хорошо знакомые мне еще по детским годам.

— Думаю, если современной женщине и нужен мужчина, то лишь в качестве любовника, а не мужа, — завершила она свою тираду.

— Только любовника мне и не хватало! — воскликнула я.

Я понимала, что слова Кейт не надо принимать всерьез. Как я уже сказала, ее излюбленное развлечение состояло в том, чтобы меня шокировать.

— Ты что, забыла, какая участь постигла Лиззи Корнуэлл? — спросила я. — Бедняжка решила завести любовника, а теперь проводит свои дни в притоне курильщиков опиума неподалеку от Блю-Гейт-Филдс.

Лиззи Корнуэлл, как и я, работала учительницей в школе мисс Хэдли до того самого печального дня, пока отец одной из девочек не положил глаз на молодую наставницу и не убедил ее вступить на опасную стезю. Помню, глаза Лиззи радостно сияли, когда она сообщила мне о своем решении оставить школу.

— Видела бы ты, какую прекрасную квартиру он снял для меня, — твердила она.

— Конечно, мне очень жаль эту бедолагу, — вздохнула Кейт. — При каждой встрече я даю ей немного денег. Но, между нами говоря, главная беда Лиззи в том, что она полная идиотка. Чего никак не скажешь про нас с тобой, Мина. К счастью, природа наградила нас умом и талантами.

— Уверена, точно так же думала о себе Лиззи, — возразила я. — А сейчас она расхаживает по Стрэнд в платье, взятом напрокат, и предлагает себя всякому встречному. Надеяться ей больше не на что. Женщину, которую бросил любовник, никто не примет в дом даже в качестве горничной. Таких женщин окружает всеобщее презрение.

— Мина, видела бы ты, какое выразительное у тебя сейчас лицо! — воскликнула Кейт. — Пожалуй, твое истинное призвание не журналистика, а сцена. Жаль, что ты так истово печешься о своей репутации благонравной молодой леди.

Кейт картинно сложила руки, поджала губы и возвела глаза к небесам. Выражение получилось таким забавным, что я невольно расхохоталась.

— Ты загадочна, как сфинкс, Мина Мюррей, — изрекла Кейт. — Говоришь одно, а думаешь, похоже, другое. По крайней мере, твои поступки далеко не всегда соответствуют твоим словам.

— Что ты имеешь в виду? — с подчеркнутым недоумением спросила я.

Кейт встала, задев при этом несколько бумажных японских фонариков, свисавших с потолка.

— Помнишь, в прошлом месяце твой ненаглядный Джонатан ездил в Экстер? — сказала она. — Ты не преминула воспользоваться его отсутствием, чтобы сходить в мюзик-холл, людей посмотреть и себя показать. Хотя ты и строишь из себя кисейную барышню, тебе не занимать смелости.

Против этого мне нечего было возразить: я действительно ходила с Кейт в мюзик-холл, где в тот вечер выступали Китти Батлер и Нэн Кинг, певички, выходившие на сцену в мужских костюмах и изображавшие влюбленных.

— Представляю, что сказал бы Джонатан, увидав свою будущую женушку в столь злачном месте, в обществе девиц, потягивающих пиво и визжащих от восторга при виде других девиц, напяливших сюртуки и брюки, — усмехнулась Кейт.

Да, зрительницы, наполнившие мюзик-холл — по большей части простые работницы, — явно были от дерзких певичек без ума. Создавалось впечатление, они не понимают, что два щеголеватых денди на самом деле принадлежат к женскому полу. Об этом я сказала Кейт после того, как представление закончилось.

— Эти две птички сочетают в себе женскую красоту и мужскую развязность, — пояснила она. — И знаешь, похоже, я тоже втрескалась в них по уши!

После этих слов мы обе так расхохотались, что прохожие бросали на нас удивленные взгляды.

— Не буду кривить душой, представление мне понравилось, — кивнула я. — Но на каком основании ты решила записать меня в смельчаки? Разве для похода в мюзик-холл требуется какое-то особое мужество?

— А как же иначе! — воскликнула Кейт, упираясь руками в бедра. — У жалкого создания, которое принято называть «леди», никогда не хватило бы духу отправиться на подобное шоу. И тем более признать, что оно пришлось ей по вкусу. Для того чтобы вырваться за пресловутые «рамки приличий», которые устанавливает общество, требуется немалая смелость. Поэтому я не сомневаюсь, за маской скромной школьной учительницы скрывается настоящая бунтарка. Ты сама еще не знаешь, на что способна.

Я сочла за благо не развивать эту тему, и мы с Кейт принялись за работу. К вечеру мы обе изрядно проголодались, и Кейт предложила пойти поужинать в ближайший ресторан. Клиентуру этого ресторана по большей части составляли журналисты, которым приходилось работать допоздна, готовя статьи для завтрашних выпусков и вычитывая гранки. Я отнюдь не была уверена, что двум молодым леди пристало ужинать в ресторане в обществе друг друга, однако понимала, что у Кейт свои привычки и в данном случае мне придется пойти на уступку. К тому же я надеялась, что в ресторане имеется отдельный дамский зал. Предположение мое оказалось ошибочным, и нам пришлось ужинать в окружении мужчин, многие из которых хорошо знали Кейт. Приглашения составить джентльменам компанию и подсесть за какой-нибудь залитый пивом и заваленный газетами стол следовали одно за другим; на мое счастье, Кейт отклоняла их с непререкаемой категоричностью.

Пока мы с Кейт, погруженные в собственные мысли, молча поедали каплуна, в ресторан вошел стройный мужчина в вечернем костюме. Он окинул зал пристальным взглядом. У меня перехватило дыхание, когда глаза его остановились на мне. Лишь когда незнакомец снял шляпу и выяснилось, что он довольно стар, плешив и ничуть не напоминает моего ночного спасителя, я вздохнула с облегчением.

— Скажи, тебя снятся кошмарные сны? — обратилась я к Кейт.

— А как же иначе, Мина. У каждого из нас свои кошмары.

— А бывает у тебя так, что ты сама не понимаешь, спишь ты или бодрствуешь? Тебе случалось посреди ночи вставать с постели и при этом не просыпаться?

Я понимала, что затрагивать подобную тему в разговоре со столь въедливой и проницательной особой, как Кейт, весьма рискованно. Но мне необходимо было узнать, доводилось ли другим людям испытывать нечто подобное тому, что испытала я.

— Нет, сама я по ночам не бродила, — покачала головой Кейт. — Но много раз слышала, что такое бывает. Такое состояние называется сомнамбулизмом. Один немецкий ученый, забыла его фамилию, уже много лет занимается исследованиями в этой области. Так вот, он выяснил, что сомнамбулизму подвержены люди, у которых повышены способности к восприятию.

Я ощутила, как внутренности мои болезненно сжались.

— Способности к восприятию? Ты хочешь сказать, эти люди обладают чрезвычайно тонким обонянием?

— Да, или обостренным чувством вкуса, или на редкость хорошим слухом. А почему это тебя так занимает, дорогая? Неужели ты тоже встаешь во сне, бродишь неизвестно где, а потом не знаешь, что натворила?

Это было чистой правдой, но я не была готова ее признать. Мне вовсе не хотелось стать объектом исследований Кейт, предпринятых как из женского любопытства, так и из профессионального интереса.

— Нет, со мной ничего подобного не происходило, — заявила я. — Но одна из учениц нашей школы постоянно встает по ночам и выходит из дома, а после клянется, что ничего не помнит.

Я не опасалась, что ложь моя будет разоблачена, ибо из всех жителей Лондона Кейт и мисс Хэдли в наименьшей степени были склонны вести беседы друг с другом.

— Бедная девочка совсем извелась, — вздохнула я.

— Неплохо бы показать ее психиатру. Современная медицина немало продвинулась в изучении работы человеческого мозга, в том числе и во сне.

— Я передам твой совет мисс Хэдли, — кивнула я.

— Если она воспользуется моим советом, такое событие можно будет смело назвать из ряда вон выходящим, — усмехнулась Кейт.

— Мисс Хэдли знает, что мы с тобой часто встречаемся и я помогаю тебе в работе, — сообщила я. — И хотя ты не относишься к числу ее педагогических достижений, она всегда интересуется, как ты поживаешь.

— Директрисе и ее девчонкам страшно повезло, что у них есть ты, Мина, — заявила Кейт. — Будь ты моей учительницей, возможно, я тоже полюбила бы хорошие манеры. И стала бы истинной леди, — добавила она с шаловливыми огоньками в глазах.

— На этот счет у меня существуют серьезные сомнения, — покачала головой я, и мы обе расхохотались.

Кейт расплатилась за ужин, и мы двинулись к выходу. Приветствуя знакомых мужчин, Кейт слегка касалась своей шляпки, словно тоже была мужчиной. Когда мы подошли к стоянке кебов, Кейт протянула кебмену деньги и велела ему «отвезти эту леди в точности туда, куда она скажет». Тот молча кивнул. Похоже, его ничуть не удивило, что две молодые девушки в столь поздний час расхаживают по улицам без сопровождающих. Я поцеловала Кейт на прощание, поблагодарила за щедрость и прыгнула в кеб. По дороге я думала о том, что мир, возможно, и в самом деле движется в том направлении, о котором твердит моя подруга, а я стою на обочине, найдя себе надежное укрытие в школе мисс Хэдли.

Глава 2

31 марта 1889 и 6 июля 1890.

Мой терпеливый читатель, прежде чем познакомить тебя с Джонатаном Харкером и продолжить свой рассказ, я позволю себе небольшой экскурс в прошлое. Более года назад, а именно весной 1889 года, директриса решила арендовать один из этажей прилегающего к школе здания, дабы обеспечить учениц-пансионерок дополнительными помещениями. Она обратилась за содействием к своему давнему другу, мистеру Питеру Хавкинсу, эсквайру, владельцу адвокатской фирмы, имеющей конторы как в Лондоне, так и в Экстере. Сам Хавкинс большую часть времени проводил в Экстере, так что, получив письмо мисс Хэдли, он направил к ней своего племянника и помощника, постоянно проживающего в Лондоне. В один прекрасный день Джонатан вошел в старомодную гостиную мисс Хэдли, а вместе с тем и в мою жизнь.

Трудно представить две более несхожие комнаты, чем выдержанная в духе современного эклектизма обитель Кейт Рид и гостиная мисс Хэдли, обставленная ее покойной матушкой лет пятьдесят назад в полном соответствии с духом того времени. Унаследовав дом после смерти своей родительницы, мисс Хэдли сохранила в неприкосновенности тяжелую резную мебель, придававшую комнате официальный и напыщенный вид. Гостиную она использовала главным образом для того, чтобы принимать в ней родителей будущих учениц, а также особо почетных гостей. Здесь, на столике слоновой кости, мисс Хэдли сервировала для них чай, используя при этом скатерти и салфетки, которые ее бабушка некогда получила в приданое. Кстати, директриса лично наблюдала за тем, как эти драгоценные куски ткани стираются, гладятся и крахмалятся. С особым трепетом она относилась к старинной скатерти, на которой бельгийским ажуром были вышиты распускающиеся розы. Когда это произведение искусства накрывало чайный столик, на виду оставались лишь его резные ножки красного дерева, напоминавшие лапы чудовищного зверя.

Во время беседы директрисы с молодым адвокатом я заглянула в гостиную, желая задать мисс Хэдли какой-то вопрос. Взгляд мой сразу упал на Джонатана. Он тоже взглянул на меня, причем так откровенно, что я невольно вспыхнула. Прежде чем мисс Хэдли успела открыть рот, молодой человек вскочил на ноги, выражая желание быть мне представленным. Желание это, разумеется, было незамедлительно исполнено. Я слегка склонила голову, отметив про себя, что мой новый знакомый высок и хорош собой, модный сюртук в едва заметную полоску сидит на нем безупречно, а воротничок сияет белизной. Его длинные изящные руки были так чисты, что казалось, отполированные ногти испускают сияние. Я не сразу определила, какого цвета у него глаза, и лишь после разглядела, что они светло-карие, с легким оттенком янтаря. Он был причесан волосок к волоску, словно только что вышел из парикмахерской, гладкие щеки свидетельствовали о том, что он бреется каждое утро. Рядом с ним на столе лежала шляпа, щеголеватая, но не настолько, чтобы казаться смешной. Иными словами, наружность молодого адвоката была лишена каких-либо изъянов.

Джонатан осведомился, какие предметы я преподаю, и я ответила, что обучаю девочек этикету, чтению и рукоделию. Пытаясь преодолеть смущение, он не слишком удачно пошутил, заявив, что совершенно несведущ по части этикета и рукоделия, однако читает довольно бегло, по крайней мере для адвоката. После этого директриса взглядом дала понять, что мне следует уйти. Но прежде я успела посмотреть прямо в янтарные глаза Джонатана и улыбнуться.

На следующий день директриса сообщила мне, что мистер Харкер выразил желание прочесть моим ученицам лекцию о литературе. Разумеется, она с радостью приняла это предложение, ибо изысканный литературный вкус относится к числу неотъемлемых достоинств истинных леди. Примерно через неделю Джонатан, вооруженный пухлыми блокнотами, вошел в класс. Свою лекцию он начал с рассказа о том, как, будучи студентом, читал Гёте в переводе и был настолько пленен его произведениями, что решил выучить немецкий, дабы прочесть их в оригинале. Творения великого немецкого поэта почитаются слишком серьезными для женского ума, но все же он надеется, что хотя бы кто-нибудь из присутствующих здесь девочек захочет ознакомиться с ними поближе, сказал Джонатан. Для тех же, чьи вкусы более склонны к романтизму, он прочтет несколько стихотворений мистера Шелли. Читая, он то и дело украдкой посматривал на меня, когда же дело дошло до разъяснений, взгляд его устремился на меня неотрывно. Про себя я отметила, что он выглядит утомленным, словно, готовясь к лекции, провел бессонную ночь. После, за чашкой чая, я поделилась с ним своей догадкой, и он признал, что она совершенно справедлива. Когда он попросил у директрисы разрешения время от времени навещать нас, она ответила: «Если вас влечет в нашу скромную обитель желание увидеть Вильгельмину, вы всегда будете здесь желанным гостем».

Подобная прозорливость заставила Джонатана смутиться. Он покраснел и пробормотал несколько невразумительных слов о том, что общество столь благовоспитанной молодой леди доставляет ему неизъяснимое удовольствие. После этого он покинул гостиную так поспешно, что забыл шляпу и вынужден был за ней вернуться.

С того дня он начал за мной ухаживать: целый год был наполнен его визитами, доставлявшими немало удовольствия нам обоим, воскресными прогулками и пикниками, длинными разговорами за чаем, во время которых выяснилось, что наши интересы, взгляды и устремления во многом схожи. Естественным итогом всего этого явилось предложение руки и сердца, которое он сделал мне через директрису несколько недель назад. Мисс Хэдли от моего лица с радостью приняла это предложение.

— Я знаю Вильгельмину уже пятнадцать лет, мистер Харкер, и могу с уверенностью сказать — она ни разу не вышла за рамки приличий и не сделает этого впредь. Это прелестное существо — воплощение женственности и грации, и я не сомневаюсь, она станет превосходной женой.

Джонатан более чем соответствовал представлениям мисс Хэдли об идеальном муже, и мой грядущий брак она относила к числу своих педагогических побед.

— Те уроки и наставления, которые ты получила в нашей школе, принесли свои плоды, Вильгельмина, — заявила она, когда мы с ней остались наедине. — Спору нет, нам всем будет очень тебя не хватать. Но твой успех послужит всем нашим ученицам вдохновляющим примером и, не побоюсь сказать, станет для нашей школы великолепной рекламой. Передавая тебя в надежные руки, я счастлива, как была бы счастлива твоя родная мать. Если бы тебе пришлось выйти замуж за человека, не заслуживающего звания джентльмена, я была бы безутешна.

Мы обе понимали, что мне удалось избежать серьезной опасности: девушки, подобно мне, не имеющие ни родных, ни состояния, нередко вынуждены вступать в брак с представителями низших сословий или же оставаться старыми девами. Мистер Хавкинс, дядюшка Джонатана, после смерти родителей взявший на себя все заботы о племяннике, пришел в ужас, узнав о его намерении жениться на бедной и безродной школьной учительнице. Не сомневаюсь, он считал меня ловкой и беспринципной охотницей за богатыми женихами. Джонатан, красивый и образованный молодой юрист с большим будущим, без труда мог бы составить куда более блестящую партию. Однако Джонатан объяснил дядюшке, что нас с ним связывает не только романтическое влечение, но и глубокое душевное родство — мы оба сироты, мы оба знаем, что такое одиночество, и оба полны желания создать семью и насладиться атмосферой домашнего уюта, которой нам так не хватало в детстве. Аргументы эти возымели свое действие, равно как и долгий обстоятельный разговор с мисс Хэдли, происходивший за чаем в ее гостиной. После этого разговора директриса представила меня мистеру Хавкинсу, и дядюшка Джонатана дал нам свое благословение.

— Простите мне мое предубеждение, мисс Мюррей, — сказал он при этом. — Джонатан — моя главная надежда, мой единственный родственник и наследник. Теперь, познакомившись с вами, я вижу, что он сделал правильный выбор. Уверен, вы будете ему хорошей женой и незаменимой помощницей.

В те дни, когда я сидела в обществе Джонатана, попивая чай и мечтая о будущем, меня переполняла благодарность судьбе, которая оказалась ко мне столь благосклонна. В отличие от Кейт, я не крутилась в «водовороте жизни», где могла встретить подходящего человека; к тому же я не обладала семейными связями, которые сделали бы меня привлекательной для мужчины, занимающего солидное положение в обществе. В том, что именно деньги и связи являются наиболее веским залогом успеха на брачном рынке, я уже имела немало случаев убедиться. Вторая моя подруга, Люси, очаровательная девушка из состоятельной семьи, будучи на год моложе меня, уже успела отклонить не менее дюжины предложений руки и сердца. Всех своих отвергнутых женихов Люси пыталась познакомить со мной, однако, не проявляя ни малейшего интереса к моей скромной особе, молодые люди устремлялись на поиски других, богатых и знатных, невест.

Джонатан не имел ничего общего с подобными охотниками за приданым. Он был добр, благороден, честен, взгляды его отличались широтой и при этом были чужды современному прагматизму. Любовь он ставил неизмеримо выше материальных выгод; женился он отнюдь не для того, чтобы упрочить свое положение, напротив, был готов обеспечить достойный статус своей будущей жене. Разнообразие его интересов не переставало удивлять меня; он постоянно приносил мне книги и газеты, и под его влиянием я стала читать значительно больше, чем прежде. После мы неизменно обсуждали прочитанное, что доставляло нам обоим огромное удовольствие. Говорили мы и о событиях современной общественной жизни; если раньше все, связанное с политикой, нагоняло на меня тоску, то ныне, имея двух таких друзей, как Кейт и Джонатан, я поневоле заинтересовалась ею.

Сегодня Джонатан вновь вошел в гостиную мисс Хэдли, которую я уже имела случай описать, и снял шляпу, служившую, как и все его головные уборы, образчиком хорошего вкуса. По обыкновению, он поцеловал меня в губы — подобную вольность он позволял себе со дня нашей помолвки.

— Надеюсь, мисс Мюррей, вам не придется жалеть о том дне, когда вы согласились стать моей женой, — заявил он.

— Уверена, что никогда не буду об этом жалеть, мистер Харкер, — ответила я, стоя на цыпочках и надеясь, что он поцелует меня еще раз.

Руки мои обвивались вокруг его шеи, с наслаждением ощущая, как крепки его мускулы и как широки плечи.

— Кажется, Мина, обстоятельства складываются для нас наилучшим образом. Некий австрийский граф, представитель высшей знати, обратился в нашу фирму, желая получить содействие в разрешении проблем, связанных с его недвижимым имуществом в Лондоне. Дядя мой сейчас ведет два дела об учреждении майората и совершенно не имеет свободного времени. В результате он решил полностью доверить дела графа мне.

В глазах Джонатана, сегодня имеющих медовый оттенок, плясали счастливые искры. Щеки, слегка загоревшие под лучами летнего солнца, рдели от возбуждения.

— После довольно длительной переписки граф выразил согласие на то, что дядюшку заменит его полномочный представитель, то есть я. Через несколько дней я выезжаю в Австрию, чтобы встретиться с графом в его поместье.

Я всей душой желала разделить радость Джонатана, однако при мысли, что он уезжает в чужую страну и мы с ним долгое время не увидимся, сердце мое болезненно сжималось.

— Я и не ожидал подобного везения, Мина! — воскликнул Джонатан. — Можешь мне поверить, гонорар будет очень щедрым. Мы начнем нашу семейную жизнь, располагая довольно значительной суммой. И уж теперь наверняка сможем снять один из тех маленьких домов в Пимлико, что так тебе понравились.

От удивления я невольно прикрыла рот ладонью. Истинной леди, разумеется, не следует позволять себе столь вульгарные жесты, но на несколько мгновений я утратила контроль над собой.

— Неужели это правда, Джонатан? — выдохнула я. — Ты ведь не станешь дразнить меня, когда речь идет о нашем будущем?

Признаюсь откровенно, я проводила часы в сладких мечтаниях, рисуя в воображении один из тех современных небольших домов, где совьют семейное гнездышко мистер и миссис Харкер, — уютная гостиная, две спальни, столовая, кухня и ватерклозет.

Встретив мой счастливый взгляд, Джонатан улыбнулся, обнял меня за талию и привлек к себе.

— Мистер Харкер! Вам не кажется, что вы забываетесь? — пропела я и шаловливо погрозила ему пальцем.

— О нет, Мина, я не забываюсь, — покачал головой Джонатан. — Когда я действительно забудусь, я стану куда развязнее.

С тех пор как мы обручились, Джонатан постоянно намекал на радости, ожидающие нас в супружеской постели; подобные намеки, естественно, и волновали, и пугали меня.

Я сочла за благо выскользнуть из объятий своего жениха, разлила чай и уселась за стол. Джонатан сел рядом, подвинув свой стул как можно ближе к моему.

— Когда я говорил о нашем будущем доме, я и не думал шутить, Мина, — сказал он. — Видеть тебя счастливой — вот залог моего счастья. Я уже заказал каталог, по которому мы сможем выбрать что-нибудь подходящее. После того как проблемы графа будут успешно разрешены, — а в том, что это случится, у меня нет ни малейших сомнений, — мы сможем арендовать отличный дом с двумя спальнями. Правда, в течение первых двух лет своей жизни Квентину придется делить комнату с маленькой Мэгги, но, я думаю, он не будет возражать против такого соседства. Тем более в самом скором времени мы непременно переберемся в дом попросторнее.

Разговоры о будущих детях, их именах, характерах, привычках стали у нас с Джонатаном излюбленным занятием с первого дня помолвки.

— Но первой может появиться на свет именно маленькая Мэгги, — заметила я. — Вдруг она огорчится, увидав в своей детской нового жильца — новорожденного брата?

— Нет, нет, Мэгги не огорчится, — с пылом возразил Джонатан. — Ведь она будет доброй девочкой.

При мысли о будущей дочери лицо его осветилось широкой улыбкой.

— Она с радостью будет делить с братом детскую — конечно, при условии, что он станет уважительно относиться к ее куклам. А кукол у Мэгги будет много, очень много. Об этом позаботится ее папочка. Представь себе, Мина, я не смог удержаться и уже купил одну.

— Ты купил Мэгги куклу? — удивленно переспросила я.

Джонатан кивнул, вспыхнув от смущения румянцем.

— Не смог удержаться, — повторил он. — Вчера я зашел в большой универсальный магазин и увидел там целый отдел игрушек. Зашел и купил Мэгги куклу, а Квентину — деревянный паровозик.

Я не нашлась, что ответить. Мысль о том, что Джонатан так любит наших будущих детей, была мне невыразимо приятна.

— Наверное, ты считаешь меня полным идиотом, — растерянно пробормотал он.

— Нет, я не считаю тебя идиотом! — с жаром воскликнула я. — Если хочешь знать, я считаю тебя самым лучшим мужчиной на свете!

С этими словами я подалась вперед и коснулась губами губ Джонатана. Он сунул руку в карман, извлек оттуда маленький бархатный футляр и вручил его мне. За всю свою жизнь я получила так мало подарков, что не знала, как истинной леди следует держаться, принимая их. Я в растерянности смотрела на футляр, не зная, какое время необходимо выждать, прежде чем его открыть.

— Давай же, Мина, открывай! — подбодрил меня Джонатан. — Или ты думаешь, что я подарил тебе маленькую коробочку?

Я медленно подняла крышку. Внутри на изумрудно-зеленом бархате покоилось искусно сделанное золотое сердечко на цепочке, к которой был прикреплен крохотный золотой ключик. И сердечко и ключик были усыпаны мелкими аметистами, которые показались мне прекраснее бриллиантов. Я достала кулон из коробочки и, словно зачарованная, слегка покачала им в воздухе.

— Это ключ от моего сердца, Мина, — пояснил Джонатан. — Теперь ты стала его единственной владелицей.

С этими словами он взял цепочку из моих рук и надел ее мне на шею.

— Какая прелесть, Джонатан. Отныне я буду носить его, не снимая, — пообещала я и прижала крошечный ключик к губам.

— Я давно хотел сделать тебе подарок, но боялся, что ты сочтешь это бестактностью с моей стороны, — признался Джонатан. — А сегодня желание накупить подарков своей будущей семье стало таким сильным, что я не смог ему противиться.

Джонатан сунул руку в другой карман и вытащил небольшой блокнот в кожаном переплете.

— Посмотри, Мина, я купил такие блокноты нам обоим. Завтра я уезжаю, и нам предстоит надолго расстаться. Но я буду записывать в свой дневник все события, которые со мной произошли, все свои мысли и переживания. Надеюсь, ты последуешь моему примеру. Когда я вернусь, мы с тобой обменяемся дневниками и узнаем, как другой провел время в разлуке.

— Отличная мысль, — кивнула я, поглаживая гладкую коричневую кожу.

— Я уверен, между мужем и женой не должно быть никаких секретов, — продолжал Джонатан. — Мы с тобой будем делиться самыми сокровенным. Благодаря этому мы сумеем сохранить душевную близость и свежесть чувств.

С тех пор как мы обручились, Джонатан принялся с увлечением читать различные руководства для молодых супругов, где черпал бездну полезных наставлений.

Я кивнула в знак согласия, отметив про себя, что ни одна женщина на свете не станет делиться с мужчиной, будь он хоть трижды ее муж, своими сокровенными помыслами. Интуиция всегда подсказывает женщине, что следует сказать, а о чем лучше умолчать. Но искренность Джонатана, в которой не было ни малейших сомнений, тронула меня до глубины души. Я решила отплатить ему той же монетой и открыть хоть малую часть того, что пережила недавно.

— Скажи, под самым сокровенным ты подразумеваешь и сны, верно? — осторожно осведомилась я.

Джонатан пожал плечами.

— Сны — это то, над чем мы совершенно не властны, Мина.

— В последнее время меня мучают ночные кошмары, — призналась я. — Жуткие видения, в которых люди преследуют меня и совершают со мной страшные вещи.

Джонатан улыбнулся и сжал мою руку.

— Мина, дорогая, неужели существуют злодеи, которые способны поступить с тобой жестоко, пусть даже во сне?

— Мне снилось, будто какой-то мужчина… напал на меня.

Джонатан, не сводя с меня глаз, ожидал продолжения. Пальцы его, сжимающие мою руку, разжались. Он взял чашку и поднес к губам.

— Подобных вещей следует бояться прежде всего наяву, — заявил он. — Помнишь, ты рассказывала мне, как твоя подруга Кейт Рид затащила тебя в какие-то трущобы в самом убогом городском квартале? Вы обошли несколько грязных лачуг, а после отправились в контору домовладельца, где Кейт закатила скандал?

— Да, но…

— А ты не думаешь, что, пускаясь в подобные авантюры, подвергаешь себя опасности? — вопросил Джонатан.

— Может, это и было рискованно, — согласилась я. — Только никаких скандалов мы не устраивали. Кейт отчитала домовладельца, как мальчишку. А я вообще рта не раскрывала.

— Однако же ты вместе с ней бродила по кварталу, где едва ли не каждый день совершаются преступления. Это могло кончиться весьма печально. Неужели ты этого не понимаешь, Мина? Не удивительно, что после такой прогулки тебя мучают ночные кошмары. Все современные психиатры в один голос утверждают, что сны — это отражение наших страхов. Не сомневаюсь, посещая трущобы, где обитают отбросы общества, ты пережила немало тревожных минут. Естественно, потом пережитые страхи воплотились в кошмарном видении.

Джонатан следил за всеми достижениями современной науки и весьма гордился этим. Последние открытия в области медицины, естественных наук и технического прогресса вызывали самый живой его интерес, а теория эволюции мистера Дарвина снискала его горячее одобрение.

— Однако во сне я испытала ужас, которого не испытывала в реальности, — возразила я.

— Это означает лишь то, что твое подсознание решило предостеречь тебя, удержав от повторения подобных авантюр, — пояснил Джонатан; он взял мои руки в свои и принялся целовать каждый палец. — Когда мы поженимся, все дурные сны улетучатся. Я изгоню их из нашего королевства, моя принцесса!

В ответ я лишь вздохнула. Бесспорно, постоянное попечение Джонатана о моем благополучии являлось наилучшим бальзамом для душевных ран, нанесенных мне в детстве. Никто и никогда не заботился обо мне так, как мой будущий муж. Тем не менее мне ничуть не хотелось отказываться от увлекательных вылазок в обществе Кейт, по крайней мере до замужества.

— Давай заключим договор, — предложила я. — Я обещаю впредь воздерживаться от рискованных приключений, а ты позволишь мне помогать Кейт, до дня нашей свадьбы, разумеется. Когда я стану замужней женщиной, у меня будет много других забот. К тому же я умею стенографировать и печатать на машинке и собираюсь помогать тебе в работе, по крайней мере до тех пор, пока не появится на свет наш первый малыш.

Напряженная гримаса, застывшая на лице Джонатана, исчезла, сменившись открытой мальчишеской улыбкой.

— Я всегда знал, что моя женушка станет моей верной помощницей, — пробормотал он.

— Должна сказать, мистер Харкер, у вас на редкость обаятельная улыбка, — изрекла я, коснувшись его щеки. — Я сделаю все, чтобы вы улыбались как можно чаще.

— Но ведь между нами не будет никаких тайн, Мина? И если эта неуемная Кейт Рид вновь втянет тебя в опасную передрягу, ты не станешь скрывать это от меня?

— Нет, мой дорогой, обещаю, что всегда буду с тобой откровенна, — заверила я, отметив про себя, что уже нарушила условия договора, скрыв от Джонатана кошмарное приключение, пережитое совсем недавно. — Между нами не будет тайн.

22 июля 1890.

Джонатан был в отъезде уже две недели, школьный семестр близился к концу, и когда Кейт предложила мне сопровождать ее во время очередной журналистской вылазки, я с радостью приняла приглашение. Супруги Гаммлер, Люси и Джефри, будучи мастерами фотографии и непревзойденными знатоками в области спиритизма, в последнее время снискали в Лондоне немалую популярность. Их фотографии, сделанные во время спиритических сеансов, производили настоящий фурор. Правда, один из друзей Кейт, газетный фоторепортер, рассмотрев эти снимки, где над головами сидевших за столом спиритов маячили некие сгустки тумана, которые человек с богатой фантазией вполне мог принять за духов, заявил, что подобный эффект достигается при помощи двойной экспозиции и прочих технических ухищрений. Французский фотограф-спирит, использовавший подобные трюки, недавно предстал перед судом и был обвинен в мошенничестве. Что касается супругов Гаммлер, они продолжали процветать, от желающих принять участие в их сеансах и выложить за это кругленькую сумму не было отбоя. Кейт и Джейкоб, непримиримо относившиеся к подобным мистификациям, были полны желания вывести аферистов на чистую воду.

Кейт удалось убедить отца дать ей денег на покупку изысканного траурного туалета, в котором она собиралась сыграть роль безутешной матери, потерявшей единственное дитя.

— Надеюсь, ты наденешь это платье на мои похороны, — заявил мистер Рид, вручая дочери деньги. — Твоя мать немного утешится в своем горе, увидав, что дочь по мановению ока превратилась в элегантную даму.

В тот вечер Кейт была просто неотразима в окружении черных шелковых волн. Туалет она выбрала на редкость роскошный, решив, что перед мистификаторами ей следует разыграть чрезвычайно состоятельную особу, которую без особого труда можно избавить от кругленькой суммы. Не удивлюсь, впрочем, если причина, заставившая Кейт нарядиться в шелестящие шелка, была совсем иного рода. В глубине души моей свободомыслящей подруге нравилось ощущать себя нарядной и женственной, однако она не желала в этом признаться, полагая, что шикарные платья несовместимы с идеалами феминизма. Так или иначе, повторюсь, выглядела она просто потрясающе. Джейкоб надел темный костюм, который он приобрел несколько лет назад, дабы делать в нем фоторепортажи с похорон выдающихся людей. Конечно, на фоне своей «жены» он заметно проигрывал, но, как известно, состоятельные люди зачастую не уделяют особого внимания одежде. Надо отдать должное Джейкобу, он сделал все, чтобы не испортить впечатления, и даже ухитрился отмыть пальцы от чернильных пятен.

Мне предстояло сыграть роль крестной матери мифического усопшего дитяти. Траурного платья у меня не было, но Кейт заверила, что темная учительская униформа вполне подойдет для такого случая. Пытаясь выглядеть более импозантно, я надела поверх платья короткий хлопчатобумажный жакет, но Кейт сочла, что он противоречит печальному образу, и заставила его снять. Вместо жакета она накинула мне на плечи черный газовый шарф и отошла на несколько шагов, любуясь эффектом.

— Я выгляжу как твоя бедная родственница, — заметила я, взглянув на себя в зеркало.

— Это именно то, что надо, Мина! — довольно воскликнула Кейт. — Всякому видно, ты изо всех сил пытаешься быть печальной, но тебе это плохо удается. Когда кожа у женщины нежная, словно лепестки белой розы, а глаза сияют, как два изумруда, ей трудно выглядеть воплощением скорби и уныния.

Гостиная Гаммлеров оказалась пышной и безвкусной. Мебель покрывали испанские шали, такие пестрые, что от них рябило в глазах. Мадам Гаммлер, женщина средних лет, явно злоупотребляла румянами и пудрой. Что касается ее супруга, то полное отсутствие волос у него на голове возмещалось избытком растительности на подбородке. Иными словами, он был лыс, как колено, однако носил пышные усы и длинную окладистую бороду — подобные бороды были в моде много лет назад, сразу после Крымской войны.

В центре комнаты стояла фотокамера на штативе, также покрытая испанской шалью. Едва мы переступили порог, как мадам Гаммлер заключила Кейт в объятия.

— О, моя дорогая, я так вам сочувствую! Ваше письмо тронула меня до слез! Страшно подумать, что вам пришлось пережить! Найти своего обожаемого малютку мертвым в колыбели! Смерть ребенка — это всегда трагедия. Но когда он покидает нас вот так, внезапно, и длительная его болезнь не дает нам времени подготовиться к утрате, такой удар особенно трудно пережить.

После этого мадам Гаммлер назвала нас с Джейкобом ангелами милосердия, которые, пользуясь ее собственным цветистым выражением, «поддерживают несчастную мать своими нежными крылами».

— О, в трудные минуты жизни начинаешь особенно ценить дружескую помощь и участие, — завершила мадам Гаммлер свою тираду и наконец предложила нам сесть.

Продолжая хранить скорбное молчание, мы уселись за стол. Мадам Гаммлер разлила по чашкам чай. Под блюдца она подстелила маленькие кружевные салфеточки, дабы предохранить от пятен лежавшую на столе разноцветную шаль.

— Прежде всего мы вызовем дух вашего дорогого малютки, — пообещала мадам Гаммлер. — А потом, когда между нами и духом возникнет прочная связь, мистер Гаммлер сделает фотографии. Без сомнения, вам известно, что мы достигли немалых успехов, воссоединяя живых и умерших. Вот свидетельства тому, — добавила она, указав рукой на стены.

Стены в гостиной были сплошь завешаны фотографиями каких-то людей, по виду живых и вполне здоровых, сидевших за столом в той самой комнате, в которой сейчас находились мы. Над головой каждого маячило облако-призрак. Не трудно было заметить, что облака эти различны по форме. Некоторые напоминали очертаниями самого клиента (мадам Гаммлер объяснила, что в этом случае камере удалось запечатлеть так называемое эфирное тело посетителя), другие не имели с клиентом ничего общего, будучи, по словам нашей радушной хозяйки, духами дорогих умерших, с которыми ее гость желал вступить в общение.

— Вот, посмотрите, это сэр Джозеф Лансбери и его покойная матушка, — указал на одну из фотографий Джефри Гаммлер.

Сэр Джозеф выглядел солидным мужчиной лет сорока; дух его матушки удалось запечатлеть так отчетливо, что можно было разглядеть кружевной воротничок на ее платье. Среди прочих духов было множество младенцев в длинных крестильных рубашках, утешающих своих покинутых родителей. Впрочем, далеко не всех клиентов привела сюда надежда встретиться со своими умершими родственниками, некоторые желали побеседовать с историческими личностями. По крайней мере, присмотревшись к некоторым туманным силуэтам, можно было заметить, что на них длинные античные одеяния. Разумеется, ангелов среди пришельцев из иного мира тоже было более чем достаточно. На многих снимках изображение было чрезвычайно размытым, что давало простор фантазии.

— Духи сами говорят нам, когда следует снимать, — пояснил Джефри. — Являясь по нашему вызову, они соединяют свою ауру с аурой того, кто жаждет встречи с ними. В результате возникает некая особая сфера, пропускающая световые лучи, которые, преломляясь, позволяют мне сделать снимок.

— О, значит, чудеса, которые здесь происходят, можно объяснить с научной точки зрения? — заинтересованно воскликнул Джейкоб.

— Да, но лишь отчасти. Как известно, наука порой бессильна перед тайнами бытия. Мы знаем, что лишь легчайшая завеса отделяет вас от вашего умершего малютки, мисс Рид. Выражаясь научным языком, эта завеса подобна тонкой мембране, сотканной из пара. Вы находитесь по одну сторону этой мембраны, ваш малыш — по другую. Кстати, как его звали?

Кейт, в которой явно погибла выдающаяся актриса, горестно вздохнула, опустила на стол чашку и прошептала одними губами:

— Саймон. Мы назвали его в честь дедушки.

Джейкоб, как выяснилось, тоже не был лишен драматического таланта, он наклонился и ласково коснулся руки своей «жены». Не пытаясь соперничать с ними, я довольствовалась доставшейся мне бессловесной ролью, попивая чай и стараясь придать своему лицу унылое выражение. Джефри встал и обошел комнату, зажигая повсюду свечи. Фитильки газовых ламп, горевших около камина, он, напротив, прикрутил.

— Саймон. Какое милое имя, — изрекла мадам Гаммлер. — Ну что ж, пожалуй, начнем.

— Нам следует соединить руки? — осведомился Джейкоб.

— Нет, во всей этой ерунде нет ни малейшей необходимости, — покачала головой мадам Гаммлер. В следующее мгновение она воздела руки к потолку и закатила глаза, словно устремив взгляд внутрь себя. Голос, срывавшийся с ее губ, казалось, исходил из самых глубин ее утробы и был на несколько октав ниже, чем тот, которым она только что вела беседу.

— О обитатели небесного свода, о милосердные ангелы, молю вас, отпустите на землю дух младенца по имени Саймон Рид! — протрубила она. — Саймон Рид, твоя мать зовет тебя! Если маленький Саймон ныне пребывает у престола Господня, прошу вас, милосердные ангелы, сжальтесь над горем несчастной матери и упросите Властителя отпустить его на короткое время. Позвольте нам насладиться его обществом лишь на несколько мгновений. О, святые покровители младенцев и маленьких детей, Михаил, Уриэль, Габриил, Африил, внемлите моей мольбе и ответьте мне!

Глаза мадам Гаммлер были плотно закрыты, в ожидании ответа из небесных сфер она медленно покачивалась из стороны в сторону. Я тем временем обвела комнату взглядом. Все прочие сидели с плотно опущенными веками. В мерцающем свете свечей лица, изображенные на фотографиях, казались загадочными и зловещими. Шла минута за минутой, однако ничего не происходило.

— Саймон Рид, твоя мать, твой отец и твоя крестная зовут тебя! — вновь подала голос мадам Гаммлер. — О, великая прародительница всех духов, прошу, позволь младенцу посетить нас. Обещаю, мы вернем его тебе, ибо ныне он принадлежит священной вечности и не может оставаться с нами.

Внезапно дыхание дамы-медиума стало тяжелым и прерывистым, словно у нее начался приступ астматического удушья.

— О! — воскликнула она и упала на спинку кресла, как будто получив сокрушительный удар.

Через несколько мгновений она открыла глаза и в упор взглянула на меня.

— Среди нас присутствует некий неизвестный дух, — изрекла она. — Есть в мире духов тот, кто близок и дорог вам?

Лицо ее дышало волнением и испугом. Если все это было представлением, то по части актерского мастерства Эллен Терри не годилась мадам Гаммлер в подметки. Она была так убедительна, что я почти поверила: ей открыто нечто недоступное всем прочим.

Не зная, что ответить, я в растерянности смотрела на медиума.

— Кто-нибудь из близких вам людей оставил этот мир? — настаивала мадам Гаммлер.

— Все до единого, — выдохнула я.

Джейкоб сдавленно фыркнул. Кейт подняла веки и сердито сверкнула глазами в мою сторону.

— Что ты несешь, Вильгельмина? Кажется, мы еще пребываем на этой земле! Или ты не считаешь нас с мужем близкими людьми?

— Конечно считаю, — пробормотала я. — Я только хотела сказать, что мои родители умерли. Возможно, моя мать пытается вступить со мной в контакт.

— Нет, — покачала головой мадам Гаммлер. — Вне всякого сомнения, это дух мужчины.

— Тогда я понятия не имею, кто это, — ответила я, понадеявшись про себя, что это не дух моего отца. При жизни он имел обыкновение грубо орать на меня и награждать тумаками, так что встречаться с ним у меня не было ни малейшего желания. Ворвавшись в мою новую жизнь, папаша мог наговорить про меня кучу неприятных вещей, которые, возможно, произвели бы удручающее впечатление на Кейт.

— Но, может, это мой маленький Саймон, — предположила Кейт.

— Да, конечно, маленький Саймон тоже здесь, — откликнулась мадам Гаммлер. — Я ощущаю его присутствие. Он такой милый и трогательный. Он хочет вам что-то сказать, мисс Рид.

Мадам Гаммлер вновь закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то. Потом она заговорила тоненьким писклявым голоском маленького ребенка:

— Я здесь, мама. Я никогда не покину тебя. Господь захотел взять меня к себе, но я всегда буду тебя любить.

— О! — только и смогла воскликнуть Кейт.

— Надо запечатлеть дух посетившего нас младенца, — сказал Джефри, вставая из-за стола.

Он подошел к камину, зажег две лампы, наполнившие комнату золотистым светом, в котором утонуло мерцание свечей.

— Для фотографии нужно яркое освещение, однако слишком яркий свет может спугнуть духа, — пояснил он. — Путем долгих проб я выбрал наиболее благоприятный уровень освещенности.

Подвинув к камину старинное кресло, он жестом пригласил Кейт сесть.

— Теперь, мадам Гаммлер, дело за вами.

Мадам Гаммлер поднялась, поправила спадающую с плеч шаль, подошла к фотокамере и положила на нее руку.

— Это убыстряет процесс, — сообщила она, поглаживая камеру, точно живую.

— Какую мне принять позу? — осведомилась Кейт.

— Раскройте объятия, словно хотите заключить в них своего малютку, — распорядился Джефри.

Кейт в точности исполнила его указание и замерла, давая фотографу возможность сделать снимок.

Мадам Гаммлер коснулась рукой груди и несколько раз тяжело вздохнула. Вид у нее был такой, словно она вот-вот лишится чувств.

— Некий дух хочет вступить с вами в общение, — произнесла она, повернувшись ко мне. — Он очень требователен и настойчив. Вы хотите сфотографироваться с ним, моя дорогая?

Я отчаянно помотала головой.

— Нельзя отвергать духов, которые явились к нам из потустороннего мира, — наставительно изрекла мадам Гаммлер. — Я приложила немало усилий, чтобы здесь, в моем доме, они ощущали себя желанными гостями. Прошу вас, не разрушайте своим скептицизмом той особой атмосферы, которая здесь царит.

— Дело тут вовсе не в скептицизме, — возразила я, пытаясь говорить как можно спокойнее. — Ваши услуги стоят денег, которых у меня нет.

— Не волнуйся, Вильгельмина, мы заплатим за фотографию, — подала голос Кейт. — Мы просто обязаны сделать это. Возможно, маленький Саймон хочет сфотографироваться со своей тетушкой Миной.

Даже в этой ситуации Кейт не смогла удержаться от того, чтобы немного меня подразнить. Принятый в нашей школе обычай, согласно которому девочки величали меня «тетушкой Миной», всегда служил излюбленной мишенью для ее шуток.

— Да, да, Вильгельмина, тебе просто необходимо сфотографироваться с малышом, — подхватил Джейкоб, как видно, решивший, что лишнее документальное свидетельство пойдет на пользу их расследованию.

— Но мистер Гаммлер уже унес камеру, — заметила я.

В самом деле, запечатлев Кейт, мистер Гаммлер вышел из комнаты, захватив камеру с собой.

— Я уже вернулся, — раздался голос за моей спиной. Обернувшись, я увидела, что фотограф стоит в дверях гостиной. — Я уходил, чтобы поместить использованную пластинку в темную комнату и заменить ее новой, — сообщил он, устанавливая камеру на треножник.

— Прошу вас, — обратился он ко мне и указал на старинное кресло, которое внезапно показалось мне похожим на орудие пытки. По-моему, именно в такие кресла средневековые инквизиторы усаживали еретиков, дабы допросить их с пристрастием.

Все пути к отступлению были отрезаны. Я покорно уселась в кресло и замерла с мрачным видом, позволяя себя сфотографировать.

— Мне доводилось слышать, что некоторым своим клиентам вы разрешаете присутствовать при процессе проявления фотографий, — сказал Джейкоб. — Можем мы воспользоваться подобной привилегией?

— Разумеется, если вы располагаете свободным временем, — кивнул Джефри.

Впятером мы протиснулись в тесную темную комнатушку, насквозь пропитанную запахом химикалий. Комнату освещала маленькая газовая лампа, затененная темно-красным стеклом.

— Негативы будут готовы через несколько минут, — сказал Джефри, смахивая с фотопластинки пыль при помощи щеточки из верблюжьей шерсти. — Фотографии с высокой степенью контрастности проявляются быстро. А в нашем случае контраст между живым человеком и духом обеспечивает чрезвычайно резкое распределение светотени.

Он поместил первый негатив в специальную ванночку и смешал в большой чашке раствор, издававший резкий запах аммиака. Потом он, словно повар, занятый приготовлением изысканного соуса, принялся перемешивать раствор стеклянной палочкой. Когда раствор был готов, Джефри залил им негатив и слегка покачал ванночку из стороны в сторону.

— Превосходно! — воскликнул он. — Мадам Гаммлер, посмотрите-ка, что у нас получилось!

Мадам Гаммлер склонилась над ванночкой.

— Разумеется, это маленький Саймон! — заявила она. — Милый крошка пришел повидаться со своей мамочкой.

Супруги Гаммлер отошли в сторону, давая нам возможность полюбоваться результатом их труда. Взглянув на пластинку, лежавшую в ванночке, я увидела на коленях Кейт некий сгусток тумана, напоминавший своими очертаниями младенца, завернутого в одеяло. Разумеется, разглядеть лицо ребенка было невозможно.

Кейт, рассмотрев негатив, перевела многозначительный взгляд на Джейкоба.

Мадам Гаммлер, издав сочувственный вздох, предложила Кейт сесть. После контакта со своими умершими детьми женщины нередко лишаются чувств, заметила она. Кейт покачала головой, давая понять, что отнюдь не собирается следовать примеру этих слабонервных особ.

— Мы сможем взять фотографии с собой прямо сейчас? — осведомилась она, не забыв добавить в голос страдальческой дрожи.

— Да, если вам будет угодно, — ответил Джефри. — Хотя я бы посоветовал вам оставить фотографии у нас на некоторое время, чтобы они могли просохнуть. Завтра мы непременно отошлем их по указанному вами адресу.

— Нет-нет, мы заберем снимки сейчас, — возразила Кейт. — Сегодня мы уезжаем в загородное имение своих родственников. Я хочу взять фотографии с собой.

Актерский талант Кейт, ни на шаг не выходившей из роли убитой горем матери, не переставал меня удивлять. Представив, какие физиономии скорчили бы супруги Гаммлер, узнай они об истинных целях этой печальной и изысканной дамы, я едва не фыркнула со смеху. Меж тем в тесной комнате, пропахшей химией и до отказу набитой людьми, стало невыносимо душно. Мадам Гаммлер предложила нам вернуться в гостиную и выпить чаю, ожидая, пока ее супруг проявит второй негатив и отпечатает фотографии.

— Вы, наверное, взволнованы, — обратилась мадам Гаммлер к Кейт, разливая чай.

— Вы даже не представляете, до какой степени, — ответила Кейт.

— Возможно, взглянув на фотографию, вы узнаете того, кто пожелал вступить с вами в контакт, моя дорогая, — повернулась хозяйка ко мне. — Порой духи держатся робко и неуверенно, но этот проявил удивительную настойчивость. Судя по всему, он обладает большой силой. Верьте мне, я ощущаю это сердцем, — добавила она, указав на свой пышный бюст.

По губам Кейт скользнула мимолетная усмешка. Я даже испугалась, что она позабудет о своей роли и выдаст всех нас. Но в следующее мгновение Кейт, скорбно поджав губы, опустила глаза в чашку с чаем. Полюбовавшись фотографией несуществующего сыночка Кейт и Джейкоба, все мы не сомневались, что имеем дело с ловкими мистификаторами. Тем не менее некий дух, по словам мадам Гаммлер, жаждущий встречи именно со мной, возбуждал мое любопытство. Мне хотелось подробнее расспросить даму-медиума об ощущениях, которые она испытала во время сеанса. Однако я понимала, что мой повышенный интерес к загадочному гостю может показаться Кейт подозрительным и позже мне не миновать допроса с пристрастием.

Джейкоб подошел к камину, не горевшему по случаю летнего времени, и уставился на него так пристально, словно там играли языки пламени. Кейт упорно хранила совершенно не свойственное ей молчание. Мадам Гаммлер сняла со спинки стула испанскую шаль и набросила ее на плечи Кейт.

— После контакта с потусторонним миром обычно пробирает дрожь, — заметила она. — Уж я-то это знаю, как никто другой.

Я бы тоже не отказалась закутаться во что-нибудь теплое. Мне казалось, в комнате разгуливает холодный ветер, то и дело касавшийся моего лица; как ни странно, все прочие никакого сквозняка не замечали. А я продолжала ежиться, словно за ворот моего платья высыпали целую чашку колотого льда. Напрасно я грела руки о чашку с горячим чаем и после прикладывала ладони к груди. Необъяснимый холод по-прежнему пробирал меня до костей, пальцы мои так дрожали, что мне пришлось опустить чашку на стол. Я сидела ни жива ни мертва, надеясь, что никто не замечает моего состояния.

Мадам Гаммлер собиралась предложить нам еще чаю, когда в комнату вошел ее супруг.

— Дорогая, мне необходима твоя помощь, — обратился он к жене.

Извинившись перед гостями, мадам Гаммлер поспешила в темную комнату. Кейт пристально взглянула на меня.

— Ты почему такая бледная, Мина? Можно подумать, ты до смерти напугана.

— Здесь прохладно, и меня слегка знобит, — пробормотала я.

— Потерпи немного. Скоро мы отсюда уйдем, — пообещала Кейт.

— Тише, дорогая, — вставил Джейкоб. — Не забывай, нас слушают духи.

После этого замечания Кейт и Джейкоб принялись сдавленно хихикать. Интересно, из каких соображений он называет ее «дорогая», подумала я. Продолжает играть роль нежного супруга, даже оставшись без зрителей? А может, они любовники, и Кейт скрывает от меня это обстоятельство?

Дверь медленно открылась. Супруги Гаммлер вошли в комнату с такими торжественными лицами, словно были участниками похоронной процессии. Каждый из них держал двумя пальцами влажную фотографию.

— У нас есть для вас сюрприз, — провозгласила мадам Гаммлер. Джефри хотел протянуть мне снимок, но супруга жестом остановила его. — Одну минуту, дорогой.

Она отдала Кейт фотографию, которую держала в руках. Мы с Джейкобом поднялись со своих мест, чтобы взглянуть на нее.

— Вот он, наш милый Саймон. Маленькому ангелу так уютно на коленях мамочки, — пропела мадам Гаммлер.

— Вы узнаете своего сыночка, мистер Рид? — обратилась она к Джейкобу, протягивая ему снимок.

— Узнаю я сыночка или нет, это не важно, — заявил Джейкоб, не трудясь придать своему голосу ни малейшего умиления. — Главное, мы получили именно то, на что рассчитывали.

— Получили то, на что рассчитывали? — переспросил Джефри, и глаза его подозрительно прищурились.

— Именно так, сэр, — кивнул Джейкоб. — Дело в том, что мы с мисс Рид журналисты и коллеги. Мы не состоим в браке, и ни у кого из нас нет детей — ни живых, ни мертвых.

— Прежде чем явиться к вам, мы послали вам письмо, в котором поведали душещипательную историю о безвременно скончавшемся младенце, — подхватила Кейт.

Тон ее вновь стал развязным, в глазах сверкали насмешливые огоньки. Убитая горем мать уступила место бойкой журналистке, не дающей спуску ни алчным домовладельцам, ни ловким мистификаторам.

— Насколько я понимаю, вы подготовились к нашему приходу и заранее подделали негатив. Надо отдать вам должное, свои фокусы вы проворачиваете умело. Но теперь вашим представлениям пришел конец. Мы разоблачим вас публично, и люди, которых вы обманули, поймут, что отдали свои деньги мошенникам.

В противоположность моим ожиданиям, тирада Кейт не произвела на мадам Гаммлер особого впечатления. На лице не мелькнуло ни тени растерянности или испуга.

— А, так вы журналисты? — невозмутимо процедила она. — Пришли сюда, чтобы разыграть перед нами комедию. Спрашивается, кто из нас больше заслуживает звания мошенников?

Джефри меж тем не сводил глаз с меня.

— Меня интересует только один вопрос: кто эта женщина? — бросил он.

— Вы обо мне? — спросила я, прижимая руки к груди и горько сожалея о том, что ввязалась в эту авантюру.

— Это наша помощница, — заявила Кейт.

— Слишком скромное звание для нее, — усмехнулась мадам Гаммлер. — Думаю, она скорее является пособницей дьявола. В этом доме побывали сотни людей, но ни с кем из них — включая меня саму — не желал встретиться могущественный и настойчивый дух. Молодая леди, откройте нам, кто вы на самом деле?

Она вручила мне снимок.

— Этот господин вам знаком?

Взглянув на фотографию, я увидела себя в старинном кресле. На лице моем застыло равнодушное, напряженное и слегка испуганное выражение. За спиной у меня маячило отнюдь не облако с размытыми очертаниями. На снимке с поразительной ясностью отпечаталось изображение мужчины в элегантном вечернем костюме. На нем были высокий цилиндр и шелковая накидка. В руках он держал трость с позолоченным набалдашником в виде головы дракона. Пронзительный взгляд глубоко посаженных глаз был устремлен прямо на меня. Длинные вьющиеся волосы рассыпались по плечам. Мне не надо было долго разглядывать снимок, чтобы узнать того, кто на нем изображен. По спине у меня вновь побежал холодок, ледяные тиски сжали сердце, окружающий мир залила темнота. Я попыталась опереться на спинку стула, но руки отказывались мне повиноваться. Колени мои подогнулись, и я без чувств рухнула на пол.

Едва я пришла в себя, до меня долетел шум голосов. Кейт требовала, чтобы мадам Гаммлер немедленно вызвала доктора, в то время как Джейкоб советовал отвезти меня домой. Едва ворочая языком, я присоединилась к мнению Джейкоба, и последний отправился на поиски кеба. Мадам Гаммлер хотела отдать мне фотографию, на которой был изображен мой таинственный спаситель, точнее, его дух, однако супруг ее заявил, что оставит снимок у себя, ибо он необходим ему для исследований.

— Мы заплатили за эту фотографию, и она принадлежит нам, — отрезала Кейт, вырывая у него снимок. Полагаю, она хотела иметь его у себя как вещественное доказательство. Супруги Гаммлер сочли за благо нам не перечить, и с трофеем в руках мы покинули их гостиную. По пути домой Джейкоб осведомился, с чего это я вздумала грохнуться в обморок. Мне пришлось придумать, что с утра я чувствовала себя не совсем здоровой и, возможно, поступила опрометчиво, приняв участие в такой волнующей экспедиции.

— Теперь механизм их обмана ясен нам как день, — сказала Кейт. — Несомненно, они подделывают все негативы без исключения. Тебе крупно повезло, Мина, — обратилась она ко мне. — Бьюсь об заклад, во всей Англии найдется немного женщин, владеющих фотографией, на которой они изображены в приятном обществе красавца духа. — Она вновь повернулась к Джейкобу. — Ты слишком рано открыл этим пройдохам, кто мы такие. Полагай они, что мы верим в их обман, наверняка угостили бы нас увлекательной историей о потустороннем обожателе Мины. Подобная сказочка очень пригодилась бы для нашей статьи.

— Честно говоря, мне надоело ломать комедию, — признался Джейкоб. — Мы с самого начала знали, что они мошенники, и они оправдали наши ожидания. В общем-то афера оказалась самой заурядной. Не уверен, что ее разоблачение вызовет столь уж сильный фурор.

Кейт, которая была инициатором визита к Гаммлерам, почувствовала себя задетой, столкнувшись с недостатком энтузиазма со стороны своего напарника. Она принялась с пылом убеждать Джейкоба, что публикация, напротив, произведет эффект разорвавшейся бомбы. К счастью, о моем странном обмороке они оба совершенно забыли.

Фотографию они оставили у себя, чему я была только рада. Не имея перед глазами документального свидетельства, мне было легче внушить себе, что никакого таинственного духа не существует и изображение на снимке — всего лишь результат технических ухищрений. А я восприняла искусную подделку в свете собственных подавленных страхов, о которых с таким знанием дела рассуждал Джонатан. Может быть, со временем я смогу поверить, что, встревоженная и подавленная недавними событиями, я сама придала неясному силуэту, созданному фотографом, черты своего неведомого спасителя. Этот пугающий случай отойдет в область воспоминаний, не властных над нынешним днем. Я выйду замуж за Джонатана, стану хранительницей собственного семейного очага, и все то странное и необъяснимое, что происходило со мной в прошлом, развеется как дым. Домашние хлопоты, заботы о детях, которые у нас непременно появятся, не оставят мне времени для контактов с потусторонними сферами. Много лет назад, поступив в школу мисс Хэдли, я забыла о своих сверхъестественных способностях и о мистическом опыте, пережитом в раннем детстве. Став замужней дамой, я окончательно избавлюсь от тягостной власти потустороннего мира.

Однако действительность опровергла все доводы разума, которыми я пыталась себя утешить. Первой же ночью после визита к Гаммлерам во сне со мной произошло нечто не поддающееся рациональному объяснению. Едва, забывшись дремой, я утратила контроль над своим сознанием, оно вышло на астральный уровень, где им овладели эфирные сущности. Во сне, который отличался от обычного видения поразительной отчетливостью, мужчина обнимал меня и овладевал мною, и я с готовностью принимала его ласки. Ногти мои впивались в его мускулистую спину, я стонала и извивалась, побуждая его входить в меня все глубже. Охватившее меня вожделение, словно неукротимая волна, смывало на своем пути все преграды. Бушевавшая во мне страсть жаждала насыщения, однако я чувствовала, что это насыщение невозможно. Желание мое было подобно лестнице, которая уводит все выше и выше, никогда не достигая вершины.

Внезапно упоительное видение оборвалось. Я очнулась, дрожащая от возбуждения, мокрая от пота, по-прежнему исполненная жажды наслаждения, которое мог мне подарить только мужчина. Я была в комнате одна и в то же время ощущала присутствие своего неведомого любовника, который, казалось, проник в потаенные глубины моего существа. Долгое время я лежала неподвижно, оглядывая комнату и пытаясь успокоиться при виде привычной обстановки — маленького комода, кресла с высокой прямой спинкой, умывальника, на котором стояли таз и кувшин, зеркала в овальной раме. Я вслух произносила названия окружавших меня предметов, словно ожидая, что они откликнутся и подтвердят — я действительно в своей комнате и более не сплю. Но соответствовало ли это истине? Я была одна, но, повторяю, чувствовала близость мужчины.

Несмотря на все мои усилия, странное чувство не проходило. Наконец я решилась коснуться того укромного места на своем теле, к которому никогда прежде не прикасалась. Приподняв ночную рубашку, я скользнула рукой вниз. Пальцы мои двигались осторожно, словно прикасались не к моей собственной плоти, а к чему-то опасному и непредсказуемому. Я ощутила впадину пупка, гладкую кожу живота, шелковую густоту волос; потом пальцы мои проникли в самый сокровенный уголок моего тела, нежный и влажный. О, этот уголок был для меня настоящей загадкой, большей загадкой, чем сердце и легкие, ибо эти органы я хотя бы видела на картинках.

Какой-то шум, раздавшийся за дверью, заставил меня отдернуть руку, но в следующую секунду я поняла, что это всего лишь скрип петель, потревоженных сквозняком. Больше всего на свете мне хотелось забыться сном и забыть о случившемся, но сознание постороннего присутствия не давало мне покоя. Кто-то вошел внутрь меня в самом буквальном смысле. Неужели какой-то дух явился сюда ночью, чтобы овладеть мною? Если это так, я с восторгом устремилась навстречу его желанию.

Рука моя вновь скользнула меж ног, раздвигая бедра. Средним пальцем я нащупала заветный вход и осторожно проникла внутрь. Там, внутри этой крошечной волшебной пещеры, все было невыразимо мягким и нежным; касаясь ее влажных сводов, я испытывала неведомое прежде удовольствие. Тесные своды сжались вокруг моего пальца, и меня охватил сладкий трепет, подобный тому, что я ощущала во сне. Где же он, таинственный любовник, подаривший мне невыразимое наслаждение, откуда он пришел и куда он скрылся?

Пальцы мои прикасались лишь к моей собственной плоти, горячей и возбужденной. Темная сторона моей души отчаянно хотела продлить эти упоительные минуты, однако разум твердил, что я поступаю дурно. Уступив его голосу, я извлекла палец из пещеры наслаждений и невольно поднесла к лицу, вдыхая терпкий солоноватый запах. В следующее мгновение я поняла, что томившее меня странное чувство развеялось. Тот, кто находился внутри моего тела, исчез.

На следующее утро я получила письмо от своей ближайшей подруги, Люси Вестенра, которая вместе с матерью проводила лето на морском курорте в Уитби. «Мне мучительно не хватает умной и деликатной собеседницы, которой я могла бы открыть свой ум и сердце. Иными словами, мне не хватает тебя, — писала Люси. — К тому же у меня есть весьма интересные новости о предмете, занимающем нас обеих». В конверт с письмом был вложен железнодорожный билет. Люси знала, что Джонатан в отъезде, а школа мисс Хэдли каждый год в августе закрывается на каникулы. Ученицы и учителя разъезжались по своим семьям, а директриса отправлялась в гости к сестре, живущей в Дербишире. Лишь одна я, не имея родственников, проводила месяц в полном одиночестве, заботясь о сохранности школьного имущества, а досуг посвящала чтению книг и прогулкам по Лондону. Я вынуждена была смириться с подобным положением вещей, что не мешало мне порой впадать в уныние и отчаянно тосковать по каникулам в кругу близких.

Джонатан отсутствовал уже несколько недель, однако я до сих пор не получила от него ни единого письма, и это обстоятельство служило для меня источником величайшего беспокойства. Все ли у него благополучно? Не позабыл ли он меня в разлуке? Пытаясь успокоить свою тревогу, я объясняла отсутствие писем недостатками в работе почты. В своем письме я сообщила Джонатану адрес Люси в Уитби и попросила писать туда.

Скажу откровенно, я с нетерпением ожидала встречи с Люси, понимая, что, в отличие от Кейт, она с участием отнесется к моим брачным планам. Я уже предвкушала, как мы во всех подробностях будем обсуждать моего жениха, нашу свадьбу и нашу будущую семейную жизнь. У самой Люси был весьма упорный поклонник, Артур Холмвуд, будущий лорд Годалминг, которого я видела всего несколько раз. Судя по тому, что Люси намеревалась сообщить мне некие интересные новости, Артур попросил ее руки. В том, что она ответила согласием, я не сомневалась. Люси никогда не была влюблена в Артура, однако давно смирилась с тем, что ей на роду написано выйти замуж за лорда. Я знала также, что Люси не будет втягивать меня в дискуссию о женских правах и свободах, о которых Кейт могла рассуждать с пеной у рта. Разговоры двух невест, взволнованных грядущими переменами своей участи, представлялись мне куда более увлекательными, и я была уверена, что в обществе Люси проведу время чрезвычайно приятно.

Часть вторая

УИТБИ, ЙОРКШИРСКОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ

Глава 3

1 августа 1890.

Поезд, направляющийся в Йорк, отошел от платформы пасмурным летним утром, еще до рассвета. Пока состав катился по Лондону и окрестностям, я сидела на скамье тихо как мышь. Мне трудно было избавиться от ощущения, что какая-то неведомая сила помешает моему отъезду и вернет меня назад, на душные городские улицы. Когда поезд наконец вырвался из клубов дымного утреннего тумана, окутывавшего город, я вздохнула с облегчением. Словно откликаясь на мою радость, первые солнечные лучи пробились сквозь плотную завесу туч, и поля, тянувшиеся по обеим сторонам железной дороги, внезапно превратились в изумрудные россыпи. Золотистые кипы сена, скатанные в огромные катушки, казались завитками чудесных волос Рапунцель. Лошади и коровы, пасущиеся на бескрайних лугах, поднимали головы к солнцу, наслаждаясь его теплом. Мальчишки в высоких сапогах расчищали землю от камней, а старый фермер следовал за ними с плугом. Солнце играло в лужах, оставленных недавним дождем, живительные его лучи проникали сквозь окна вагона и касались моего лица.

Теплый воздух, который я с таким наслаждением вдыхала, был пропитан копотью, летевшей из паровозной трубы, но меня это ничуть не беспокоило. Все прочие дамы, находившиеся в вагоне, закрыли свои лица носовыми платками. Лишь я бесстрашно сидела у открытого окна, позволяя свежему ветерку ласкать мою кожу.

Через несколько часов поезд прибыл в Йорк, где я пересела в дилижанс, который, преодолев мили болотистых пустошей, должен был доставить меня в Уитби. По мере приближения к городу равнинный пейзаж уступил место холмам; дорога то поднималась на вершину одного из них, то спускалась вниз, и от этого утомительного аттракциона меня стало слегка подташнивать. Солнце, мой постоянный спутник на протяжении всего путешествия, неожиданно скрылось за тучами. Огромная стая белых птиц, только что безмятежно разгуливавших по полю, взмыла в воздух и улетела прочь, как видно, в поисках укрытия от той стихии, которой грозило свинцовое небо. В Мэлтоне дилижанс сделал остановку, чтобы забрать новых пассажиров. Часы на башне показывали двенадцать. Поверить в то, что сейчас всего лишь полдень, было невозможно, и я осведомилась у кучера, правильно ли идут часы.

— Эти старинные часы остановились в полночь много лет назад, — сообщил он, покачав головой. — И во всей Англии не нашлось мастера, способного их починить.

На станции я немного подкрепилась, выпив чашку чаю и съев сэндвич с яйцом, и вскоре снова сидела в дилижансе. Путь опять потянулся через заболоченные равнины. Небо все сильнее хмурилось, тучи становились все мрачнее. Хотя было всего четыре часа пополудни, казалось, уже наступили сумерки. Выглянув в запыленное оконце кареты, я увидела, что небо вдали остается безоблачно голубым, словно тучи преследовали именно нас. Мысль, бесспорно, была глупая, но стоило ей посетить меня, сердце мое неприятно сжалось. Внезапно я поняла, что недавнее прошлое, которое я тщетно пыталась забыть, не оставит меня в покое и настигнет даже во время каникул на морском берегу.

Пытаясь отогнать тревожные раздумья, я принялась разглядывать росший вдоль дороги вереск, радовавший глаз глубоким лиловым оттенком. Однако вереск почти отцвел; по всей видимости, совсем недавно равнина была покрыта сплошным лиловым покрывалом, а сейчас небольшие цветущие островки перемежались участками сухой травы. На обочине дороги я увидела большой каменный крест, увитый высохшим плющом — несомненно, напоминание о смерти, постигшей здесь неведомого путешественника. Женщина, сидевшая напротив, перекрестилась и взглянула на меня, как видно, ожидая, что я последую ее примеру. Но я лишь отвернулась к окошку и принялась разглядывать унылый однообразный пейзаж, тянувшийся до самого горизонта.

Надвигавшаяся гроза была вполне обычным явлением для английского лета, но я никак не могла избавиться от зловещего предчувствия. Мне казалось, что-то — или, возможно, кто-то — преследует меня от самого Лондона, и избавиться от этого преследования я не смогу при всем желании. При виде моря я немного воспрянула духом, но, наблюдая за волнами, то набегавшими на берег, то отступавшими прочь, невольно содрогнулась: мне вдруг показалось, что волны хотят накрыть меня с головой и утащить в морскую пучину.

Так как в Уитби я прибыла вечером, матушка Люси наняла провожатого, который встретил меня на станции. Как видно, его снабдили подробным описанием моей наружности, так как он взял мой багаж, едва я вышла из дилижанса. Нервы мои были так расстроены, что я приняла его за грабителя и едва не разразилась оглушительным воплем. К счастью, в следующую секунду недоразумение разъяснилось; покраснев от смущения, я рассыпалась перед провожатым в извинениях, которые он принял с добродушным смехом.

Люси встретила меня в гостиной просторных апартаментов, которые они снимали в огромном отеле, расположенном на так называемом Восточном Утесе. Утес этот возвышался прямо над морем, из окон отеля открывался великолепный вид на красные городские крыши, гавань и два маяка, огни которых встречали входящие в бухту корабли.

Со дня нашей последней встречи дорогая моя подруга немного похудела, однако вид имела свежий и цветущий. Ее пышные золотистые волосы волнами рассыпались по плечам, шелковая розовая лента, которой Люси перехватила свои локоны, прекрасно соответствовала простому, но изящному платью. Кожа Люси, всегда бледная, немного загорела под лучами летнего солнца. Я даже заметила легкую россыпь веснушек у нее на носу и на щеках. За те тринадцать лет, что мы знакомы, я никогда не видела веснушек на ее лице.

— Представь себе, я научилась кататься на велосипеде! — воскликнула Люси, сразу заметив, что ее загар вызвал мое удивление. — Мама просто в ужасе. Говорит, я превратилась в кусок прокопченной ветчины. Но это такое удовольствие, от которого невозможно отказаться.

— Ты катаешься на велосипеде? — изумленно протянула я. — Словно девушка из простой семьи? Люси, я потрясена до глубины души.

На самом деле я ничуть не была удивлена. В школьные годы Люси, белокурая красотка с невинными голубыми глазами выглядела настоящим ангелочком; однако под ангельским обличьем скрывался бесенок, который таскал сладости из буфета мисс Хэдли и затевал самые отчаянные проказы, в которых никогда не был изобличен. Помню, как-то утром, когда мисс Хэдли повела нас на прогулку в парк, мы прошли мимо кондитерской лавки, в витрине которой были выставлены весьма соблазнительные лакомства. В парке Люси отвела меня и еще одну девочку в сторонку и открыла свой план, который состоял в том, что мы будем подходить к гуляющим и просить у них денег на содержание некоей слепой сироты. Все пожертвования добросердечных прохожих, естественно, должны были пойти на покупку шоколадных конфет.

План этот ошеломил меня своей смелостью, однако противоречить Люси я не решилась. Вместе с ней мы подходили к дамам в изысканных шляпках и к джентльменам с холеными усами. Люси рассказывала душещипательную историю о слепой сироте, а я ограничивалась тем, что горестно качала головой. Вскоре в нашем распоряжении оказалась целая пригоршня мелких монет; весьма довольные собой, мы присоединились к другим девочкам. Тут, на нашу беду, одна из пожилых леди, давших нам денег, решила подойти к мисс Хэдли и поздравить ее с тем, что она столь успешно развивает филантропические наклонности во вверенных ее попечениям юных душах. Мисс Хэдли внимательно выслушала восторженную даму и сердечно поблагодарила ее. Но, стоило леди отойти прочь, одна рука нашей воспитательницы вцепилась в ухо Люси, и другая схватила меня за косу; я уже готовилась к чистосердечному признанию, но моя подруга и тут сумела выйти сухой из воды.

Не сводя с мисс Хэдли ясных голубых глаз, она попросила прощения за самовольство и заверила, что деньги и в самом деле предназначались для слепых, которые вызывают у нее бесконечную жалость. По словам Люси, благотворительные дела, которыми занималась ее матушка, произвели на нее столь сильное впечатление, что она тоже решила по мере сил помочь несчастным.

Нежный голосок Люси звучал так убедительно, что гнев мисс Хэдли мгновенно улетучился. Она похвалила Люси за то, что та избрала столь достойный пример для подражания.

— Но поверь, дитя мое, сейчас тебе лучше помогать матушке, а от самостоятельных действий до поры до времени воздержаться, — изрекла она напоследок.

По настоянию мисс Хэдли мы отдали все деньги слепому нищему, собиравшему милостыню у входа в парк. На этом инцидент был исчерпан. Любая другая девочка вряд ли сумела бы избежать наказания, Люси, напротив, выросла в глазах воспитательницы, убедив ее в собственных выдающихся душевных качествах.

Повторяю, у нее был настоящий талант выходить сухой из воды. Благодаря этому таланту она неизменно делала все, что ей заблагорассудится.

— Мина, как это юное существо может быть таким старомодным! — расхохоталась Люси. — Я думала, сегодня только дамы преклонного возраста считают катание на велосипеде неподобающим занятием для истинных леди. Будь ты дочерью моей мамы, она была бы счастлива!

— Можешь сколько угодно потешаться над моей старомодностью, — заявила я. — Я знаю, что, взгромоздившись на эту штуковину, буду выглядеть настоящим чучелом. А уж о грации и говорить не приходится. К тому же у меня нет ни малейшего желания разбить себе нос или наставить синяков.

— Наверняка ты ни разу не видела современных велосипедов, — возразила Люси. — Можешь мне поверить, они очень удобны и абсолютно безопасны. В курортных городах велосипеды очень популярны. Внизу у них есть такая маленькая ступенька, благодаря которой ты можешь садиться на велосипед и слезать с него, не опасаясь зацепиться за колесо юбкой. В конце концов, мы, женщины, нуждаемся в свежем воздухе и движении точно так же, как и мужчины.

Огромные голубые глаза Люси возбужденно блестели, словно в воображении она уже мчалась на железном чуде современной техники.

— Это мистер Холмвуд привил тебе вкус к велосипедным прогулкам? — осведомилась я.

— Нет, нет, Артур не любитель подобных развлечений. На велосипеде меня научил кататься его друг, американец, с которым Артур вместе учился в Оксфорде. Зовут его Моррис Квинс. Когда Артур был в отъезде, его друг помогал мне скоротать время в разлуке.

Пресекая мои дальнейшие расспросы, Люси позвала горничную и приказала ей подать чаю и сэндвичей. Горничная, местная жительница по имени Хильда, сообщила, что миссис Вестенра уже легла, так как ее мучает жестокая головная боль.

— В последнее время мама постоянно хворает, — вздохнула Люси. — Она никогда не отличалась крепким здоровьем, а после смерти папы совсем сдала. Доктора полагают, морской воздух пойдет ей на пользу. Но боюсь, результат обманет наши ожидания.

На лицо Люси набежала печальная тень. Она была очень привязана к своему отцу, который умер около года назад.

— Не говори ерунды, — сказала я, погладив ее по руке. — Морской воздух никому повредить не может. Уверена, улучшения появятся в самом скором времени. Кстати, из твоего письма я поняла, что у тебя есть интересные новости, — сделала я попытку отвлечь подругу от тревожных мыслей.

Люси в ответ покачала головой.

— Нет, плутовка, давай-ка сначала выкладывай ты, что у тебя новенького. Я хочу знать все о твоем Джонатане.

Я достала из сумки альбом для рисования и открыла его на той странице, где изобразила себя в свадебном наряде.

— Как тебе этот фасон? — спросила я. — Я позаимствовала его в «Женском мире». Конечно, кое-что изменила, кое-что добавила. Думаю, заказать платье лучше в Экстере, это выйдет намного дешевле, чем шить его в Лондоне. Красивая фата, правда? Этот веночек из флердоранжа просто прелесть!

— Знаешь, Мина, по-моему, это вариация на тему твоих детских фантазий, — заметила Люси. — Когда тебе было лет тринадцать, ты обожала рисовать себя в свадебном платье. Делать это приходилось украдкой, по вечерам, перед тем как лечь спать. Помнишь, ты твердила, что будешь венчаться во всем белом, как королева?

Разумеется, я помнила свои детские рисунки, которые приходилось прятать под кровать, но фасоны платьев начисто стерлись из моей памяти.

— Это ведь самый что ни на есть последний фасон, — пожала я плечами. — Странно, что в детстве я изображала нечто подобное. Откуда мне было знать, что войдет в моду девять лет спустя?

— А может, ты провидица? — с улыбкой предположила Люси. — Не удивлюсь, если окажется, что ты обладаешь даром предвидения. Я всегда считала, что из нас троих ты самая умная. Только не говори об этом Кейт!

— Зачем я буду повторять всякие глупости, — усмехнулась я. — Кейт на деле доказала, что по части ума я не гожусь ей в подметки. Она пишет длинные содержательные статьи, которые читает весь Лондон. А я учу девочек прямо держать спину и грациозно разливать чай.

— Ладно, давай лучше поговорим о твоей свадьбе! — возбужденно блестя глазами, предложила Люси. — Насколько я понимаю, вы собираетесь устроить церемонию в Экстере.

— Да, — ответила я.

Возможность поговорить о грядущем судьбоносном событии с подругой, способной разделить мою радость, доставляла мне огромное удовольствие.

— Мистер Хавкинс и его сестра предложили устроить прием в их доме.

За несколько месяцев до этого я провела уик-энд в Экстере, в обществе Джонатана, его дядюшки и тетушки. Едва увидев величественный собор Святого Петра, я поняла, что хочу венчаться именно здесь. Грандиозные размеры этого собора, его устремленные ввысь стройные очертания, поблекшая от времени роспись фасада — все это привело меня в неизъяснимый восторг.

— А меня ты пригласишь? — с несвойственной ей застенчивостью осведомилась Люси.

— В первую очередь, моя дорогая подруга! — заверила я. — По обыкновению, в день свадьбы девушку окружают родные, но у меня нет другой семьи, кроме тебя, Кейт и мисс Хэдли, заменившей мне и мать, и отца. Думаю, ты будешь неотразима в серебристом платье. Такой оттенок очень подойдет к твоим голубым глазам. Кстати, не хочешь ли почитать весьма любопытную статью о свадьбах? — спросила я, вытаскивая из сумки несколько журнальных страниц.

Люси поспешно выхватила их из моих рук.

— Я вырвала из «Женского мира» эти страницы, прежде чем отдать журнал Кейт, и ничуть об этом не сожалею, — сообщила я. — Нашей дорогой феминистке вовсе ни к чему засорять мозги всякими буржуазными выкрутасами.

Последние слова я произнесла голосом Кейт, изобразив ее так похоже, что Люси прыснула со смеху.

— Что до меня, я полностью согласна со всем, что говорится в этой статье, — продолжала я. — После свадьбы жизнь женщины меняется целиком и полностью — у нее появляется новый дом, новое имя, новый круг обязанностей. Если мужчина берет женщину в жены, это означает, что он предпочитает ее всем прочим. Именно ее, эту женщину, он готов любить и оберегать всю жизнь. И женщина, на которой остановил свой выбор достойный мужчина, должна быть счастлива.

— Уверена, день свадьбы станет самым счастливым днем твоей жизни, — заявила Люси. — Иначе и быть не может, ведь ты выходишь замуж за человека, которого любишь. Ничто не омрачит твоей радости.

Она отвернулась, словно прислушиваясь к каким-то необычным звукам. Но из открытого окна долетал лишь шелест волн, разбивавшихся о прибрежные скалы. Мне уже доводилось слышать, что в Уитби вся жизнь проходит под шум прибоя, который слышен в любой точке города.

— А какими новостями порадуешь меня ты? — обратилась я к Люси. — Насколько я понимаю, на ближайшее время намечена не только моя свадьба?

— Мистер Холмвуд сделал мне предложение, и я ответила согласием, — бесстрастно сообщила Люси.

— Поздравляю, дорогая, поздравляю! — защебетала я, сжимая ее холодные руки и целуя ее горячие щеки. — Уверена, твой избранник будет замечательным мужем. А ты будешь самой красивой невестой, а потом — самой красивой хозяйкой самого красивого поместья.

Я уже знала, что Уиверли-Мэнор, семейное поместье мистера Холмвуда, расположенное в Сюррее, считается одной из самых живописных усадеб в южной Англии.

Улыбка, искривившая губы Люси, показалась мне ножевой раной, зияющей на ее хорошеньком личике.

— Да, размеры его земельных владений действительно впечатляют, — кивнула она. — К тому же Артур постоянно повторяет, что главная цель его жизни — сделать меня счастливой. Могу ли я желать большего?

Я вновь принялась заверять подругу в том, что лучшего выбора сделать невозможно, но Люси прервала поток моих излияний.

— Думаю, пора ложиться, — сказала она. — Мы с тобой будем спать в одной комнате. Здорово, правда? Последняя возможность поболтать друг с другом в постели, перед тем как мы станем почтенными замужними дамами.

Всякий раз, когда мне доводилось гостить в огромном доме Вестенра в Хэмпстеде, мне предоставляли отдельную комнату, где стояла невероятных размеров кровать с пуховой периной. Тем не менее почти каждую ночь Люси, украдкой выскользнув из собственной спальни, забиралась в мою постель, и мы болтали чуть ли не до рассвета. Я была немного разочарована тем, что первый наш вечер после долгой разлуки закончился так быстро, однако ничем не выразила своего разочарования. Мы с Люси направились в спальню, умылись и переоделись в ночные рубашки.

Из окон комнаты был виден церковный двор, где возвышались могильные памятники такой причудливой формы, словно то были не создания рук человеческих, а случайные нагромождения камней, возникшие под воздействием природных стихий. Вдалеке, на фоне ночного неба, темнели развалины аббатства Уитби. Прежде чем пробило десять, мы уже улеглись и погасили свет. Мерный шум моря, доносившийся из открытого окна, действовал убаюкивающе. До меня долетали голоса людей, идущих по Генриетта-стрит в сторону гавани. Как видно, за этот долгий день я устала куда сильнее, чем сознавала сама, потому что через несколько мгновений веки мои смежились и мною овладел крепкий сон без сновидений. Однако вскоре я проснулась, разбуженная каким-то шумом. Открыв глаза, я увидела, что Люси на цыпочках крадется к дверям.

— Люси? Что случилось? — спросила я.

— Ничего, дорогая, — покачала головой Люси. — Просто я хочу заглянуть к маме, проверить, приняла ли она предписанные доктором лекарства. Если мама захочет, я останусь с ней всю ночь. А ты спи.

Она послала мне воздушный поцелуй и выскользнула из комнаты. Сразу после этого я вновь погрузилась в сон.

На следующее утро, за завтраком, Люси получила записку от Морриса Квинса, американского друга Артура Холмвуда. В записке сообщалось, что Квинс намерен уехать на несколько дней. Миссис Вестенра во всеуслышание заявила, что не будет слишком расстроена, если мистер Квинс никогда больше не переступит порога ее гостиной.

— Семья Квинс пользуется чрезвычайно дурной репутацией, Мина, — изрекла она. — И этот их отпрыск доказывает, что подобная репутация заслуженна.

Люси в ответ лишь округлила глаза.

Мы знакомы с миссис Вестенра уже довольно длительное время, и я успела понять, что сплетни являются излюбленным занятием этой почтенной дамы. На этот раз она не изменила своему пристрастию и поведала мне множество шокирующих подробностей относительно печально знаменитого семейства Квинс.

— Спору нет, отец Морриса богат, — сообщила она, намазывая ломтик поджаренного хлеба сначала маслом, а потом черничным джемом. — Только всем известно, что свою карьеру он начинал в качестве циркового акробата. Когда в Америке разразилась гражданская война, он занялся контрабандой, а может быть, и шпионажем. По крайней мере, мне доводилось слышать, что он похищал военные планы обеих сторон и доставлял их противнику. Не знаю, так ли это, но одно несомненно — этот тип способен на любой бесчестный поступок. Поговаривают также, что он еврей. Думаю, это правда — иначе чем объяснить, что он так преуспел в банковском деле. Занявшись финансами, этот пройдоха, моя милая Мина, сумел нажить еще одно состояние.

В начале завтрака миссис Вестенра выглядела больной и бледной, но разговор о неблаговидном прошлом отца Морриса Квинса так взбодрил ее, что на щеках ее заиграл румянец. Люси, напротив, этот разговор явно тяготил. Я заметила, что вид у нее усталый, уголки глаз покраснели и под ними залегли легкие тени.

— То, что Квинс-старший содержит любовницу, какую-то танцовщицу из варьете, это общеизвестный факт, — продолжала свои обличения миссис Вестенра. — Но его супруга не возражает против подобного положения вещей, потому что…

Тут миссис Вестенра осеклась и выразительно посмотрела на меня.

— Мина, дорогая, прости, если мои слова оскорбят твою скромность. Но я чувствую себя обязанной открыть тебе глаза на происхождение этого человека. Он может попытаться тебя очаровать, и, зная, из какой ужасной семьи он происходит, ты будешь вооружена против всех его ухищрений. Так вот, миссис Квинс мирится с неверностью супруга, потому что относится к числу последовательниц Сафо.

Произнеся последнюю фразу, миссис Вестенра скорбно поджала губы. Затем взяла еще один тост и принялась намазывать его маслом, полностью сосредоточившись на этом занятии.

— Простите, миссис Вестенра, но я не совсем поняла, — заметила я. — Насколько я помню, Сафо — это древнегреческая поэтесса. Миссис Квинс тоже пишет стихи?

— Милая, милая Мина, до чего ты наивна и неиспорченна. Однако тебе следует познакомиться с некоторыми современными понятиями. Доктор Сивард большой специалист по научной части и мог бы прочесть тебе настоящую лекцию. Ты ведь еще не знакома с доктором Сивардом, моя девочка? Он буквально с ума сходил по Люси, но у бедняжки не было ни малейшего шанса. Кто в здравом уме поменяет лорда Годалминга на какого-то доктора, который с трудом сводит концы с концами?

Люси никогда не упоминала об этом докторе, который, как выяснилось, входил в число ее отвергнутых поклонников. Я вопросительно посмотрела на нее, но она лишь равнодушно пожала плечами и налила себе еще чаю.

— Так вот, когда я передала эту историю доктору Сиварду, он сказал мне, что в современной психиатрии есть даже такой термин — «сафизм». Его применяют к женщинам, которые… как бы это выразиться деликатнее… В общем, они питают к другим женщинам чувства, которые нормальные женщины испытывают к мужчинам.

— Мама, сделай одолжение, прекрати пугать нас страшными сказками, — подала голос Люси. — Стоит ли повторять досужие сплетни? После всех твоих рассказов Мина, встретившись с мистером Квинсом, будет смотреть на него, как на чудовище!

— Ну, это вряд ли, — покачала головой миссис Вестенра. — Надо отдать ему должное, он очень хорош собой. Поэтому я и хотела предостеречь нашу дорогую Мину. Не удивлюсь, если этот красавчик попытается поймать ее в свои сети и отбить у мистера Харкера.

— Мама!

Люси в досаде бросила на тарелку тост, от которого ни разу не откусила.

— Мина помолвлена и любит своего жениха. Она не из тех, кого можно поймать в какие-то там сети. Думаю, ее чувства выдержат любое испытание.

— Мои милые девочки, вы обе слишком наивны, — со снисходительной улыбкой протянула миссис Вестенра. — И мой долг открыть вам глаза на бессовестные методы, при помощи которых некоторые молодые люди завоевывают доверчивых девиц. Иначе вы, не дай бог, станете жертвами ловких проходимцев. Признаю, мистер Квинс, подобно большинству американцев, не лишен обаяния. Но девушке, которая окажется во власти этого обаяния, придется горько об этом пожалеть. Кстати, его увлечение живописью тоже свидетельствует о порочных наклонностях! Не сомневаюсь, живописью мужчины занимаются исключительно для того, чтобы иметь повод глазеть на обнаженных натурщиц!

Миссис Вестенра так разгорячилась, что над верхней губой у нее выступили бисеринки пота. Она промокнула губы салфеткой, потом схватила веер и принялась яростно обмахиваться.

— Уверена, Мина отнюдь не считает мои предостережения излишними, — заявила она. — У нее нет матери, а значит, ей приходится полагаться на советы взрослых опытных женщин, которые находятся рядом. Верно, Мина?

Мне оставалось лишь кивнуть в знак согласия, тем более что подобную фразу я частенько слышала из уст директрисы. О том, что все предостережения миссис Вестенра разожгли во мне желание как можно скорее увидеть порочного и обольстительного американца, я сочла за благо умолчать.

— Вы хорошо спали этой ночью? — осведомилась я, надеясь переменить тему разговора.

— Увы, детка, про крепкий сон я давно забыла, — вздохнула миссис Вестенра. — Эту ночь, как и все предыдущие, я до рассвета ворочалась в постели.

— Очень вам сочувствую, — сказала я. — Теперь я понимаю, почему Люси сегодня такая бледная. Наверное, ты тоже провела ночь без сна? — повернулась я к Люси, лицо которой точно окаменело.

— В полночь я заглянула в твою спальню, мама, — произнесла она, коснувшись руки миссис Вестенра. — Ты дремала, хотя очень беспокойно. Я долго сидела у твоей постели, но, полагаю, ты этого не помнишь.

— О, дорогая, ты не должна лишать себя сна! — воскликнула миссис Вестенра. — Если я больна, это не повод для того, чтобы ты повредила собственному здоровью. Надо поговорить с доктором Сивардом, возможно, он пропишет тебе какие-нибудь снотворные средства.

— Я не буду их принимать, — не терпящим возражений тоном заявила Люси. — Кто-то должен бодрствовать на случай, если тебе вдруг понадобится помощь!

— Бодрствовать по ночам? Но для этого есть слуги! Девочка моя, ты меня огорчаешь! Если бы твой отец был жив, он подтвердил бы, что следить за своим здоровьем чрезвычайно важно!

Миссис Вестенра так сильно затрясла головой, что дряблая кожа у нее на подбородке отвисла еще сильнее.

— Господи Боже, надеюсь, что Мина не станет свидетельницей одного из моих ужасающих приступов. Они всегда начинаются так внезапно! На обычное учащенное сердцебиение это совершенно не похоже. Доктора говорят, у меня грудная жаба, это очень опасный недуг. Бывает, я чувствую себя более или менее сносно, и вдруг грудь пронзает острой болью.

Миссис Вестенра указала рукой на область сердца и принялась поглаживать это место, стараясь дышать как можно глубже и медленнее.

— Ужасно сознавать, что твое сердце вот-вот разорвется, Мина, — пожаловалась она. — Во время приступов меня охватывает невыразимый страх, кожа становится холодной, как лед, а кровь словно замирает в венах. Мое бедное сердце судорожно колотится, пытаясь привести кровь в движение, но все его усилия напрасны. В такие минуты я чувствую, смерть совсем близко. О, как это печально, оставить этот мир! Правда, за его пределами меня ждет встреча с моим бедным обожаемым супругом!

Воспоминание о покойном мистере Вестенра заставило ее разразиться слезами.

Все то время, пока ее мать описывала свою болезнь, Люси сидела с отсутствующим выражением и попивала чай. Позднее, когда мы с ней остались вдвоем, я заметила:

— Если бы ты, подобно мне, выросла без матери, возможно, ты больше бы ценила материнские заботы.

Она взглянула на меня так, словно слова мои показались ей предательскими.

— Я всего лишь хотела сказать, что сейчас, когда детство осталось позади и я вступаю во взрослый мир, я особенно жалею, что у меня нет матери, наставления которой удержали бы меня от промахов и неверных шагов, — пояснила я.

— Не думаю, что твоя участь достойна сожаления, — покачала головой Люси. — Отправляясь в плавание по морю жизни, ты вольна сама выбирать курс. Не многие девушки имеют подобную возможность.

После завтрака Люси захотела вздремнуть, предоставив меня самой себе. Я ничего не имела против. День обещал быть нежарким, лучи солнца, пробивавшиеся сквозь кружевную завесу облаков, приятно согревали, но не палили. Я решила осмотреть окрестности и отыскать укромное местечко, где я смогу без помех писать свой дневник.

Мне доводилось слышать, что самый эффектный вид в Уитби открывается со старого кладбища — и город, и море, и гавань видны там как на ладони. Преодолев сто девяносто девять ступеней — считать их заставило меня местное суеверие, согласно которому всякий, преодолевший ступеньки без счета, может накликать на себя беду, — я оказалась у церкви Святой Марии. Прежде чем войти в церковный двор, я остановилась, любуясь древним кельтским крестом, который возвышался над входом.

В маленькой церкви царил полумрак, который рассеивали лишь разноцветные солнечные лучи, проникавшие сквозь витражные окна над алтарем. Стоявшее перед алтарем распятие находилось в самом центре пересечения этих лучей, в ярком световом круге, со всех сторон окруженном сумраком. Несколько женщин в темной одежде жарко молились перед распятием. Я поставила свечу в знак поминовения умерших, опустила монету в кружку для пожертвований и вышла из церкви.

Все скамьи во дворе были заняты, однако я не собиралась уходить, так и не записав ни строчки в свой дневник. Внимание мое привлек некий пожилой господин, в одиночестве сидевший на скамье, расположенной довольно далеко от выступа, с которого открывался наиболее живописный вид. Возможно, некогда он отличался высоким ростом и крепким сложением, однако с годами усох, превратившись в подобие сморщенного стручка. Одежда, которая была ему впору лет двадцать назад, теперь мешком висела на костлявом теле. Кожа старика, коричневая и сморщенная, точно дубовая кора, была густо усеяна темными пятнами и родинками.

— Вы не будете возражать, если я присяду рядом? — спросила я, подойдя к его скамье.

Старик, как и следовало ожидать, пригласил меня сесть. Говорил он с сильным йоркширским акцентом, который, несомненно, привел бы в ужас мисс Хэдли, окажись она рядом.

— Я не потревожу вашего уединения, — заверила я, открывая дневник и снимая с пера колпачок.

— Скоро моего уединения никто не сможет потревожить, — сказал на это старик, по принятому в данной местности обыкновению проглатывая гласные.

Я не поняла, что он имеет в виду, но старик развеял мое недоумение, кивнув в сторону могильных камней. В ответ я вежливо улыбнулась и устремила взгляд на море, пытаясь собраться с мыслями. Наконец перо мое вывело на бумаге первые строки. Однако старик, вероятно соскучившийся по обществу, принялся рассказывать мне истории о своей жизни. Поначалу я досадовала на помеху, мешавшую мне сосредоточиться, но потом рассказ старика заинтересовал меня.

Выяснилось, что собеседник мой был одним из немногих оставшихся в живых моряков, некогда занимавшихся китобойным промыслом.

— Корабли из Уитби не имели себе равных ни по мощи, ни по быстроходности, — заявил старый моряк.

По его словам, все великие мореплаватели прошлого, включая капитана Кука, предпочитали суда, построенные в доках Уитби.

— Вы представляете себе, какой яростный напор ветра приходится выдерживать кораблю, пустившемуся в морское плавание? — вопросил мой собеседник и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Такой корабль должен быть крепким, очень крепким. И его команда тоже. Во время каждого плавания моряки должны выдержать схватку с морем, с китом, а порой и друг с другом. Я был совсем зеленым юнцом, когда вступил на борт судна под названием «Эск». Поверьте мне, то был один из лучших кораблей, когда-либо выходивших на морские просторы.

Я поняла, что мне предстоит выслушать длинную историю, и, смирившись с неизбежностью, отложила перо.

— Мы возвращались домой с хорошей добычей, — испустив долгий вздох, приступил к повествованию старик. — Гавань была уже близко, милях в тридцати, не больше. Весь день дул встречный южный ветер, как вдруг, откуда ни возьмись, с востока налетел бешеный шквал. Паруса наши были свернуты, так что буря застигла нас врасплох. Мы не смогли противостоять ее натиску, и «Эск» оказался выброшенным на подветренный берег.

По мере того как картины прошлого оживали в памяти старого китобоя, он молодел на глазах. Дребезжащий его голос обрел силу и звучность, даже морщины, казалось, разгладились.

— Я почувствовал, что корабль налетел на рифы и сел на мель, — продолжал он. — Удар был таким сильным, что все мы полетели за борт, словно зерна из лопнувшего арбуза. В ту пору росту во мне, поверите ли, было шесть футов два дюйма, и силен я был, как вол. Благодаря своей молодости и силе я сумел долго продержаться на воде. Кроме меня, это удалось еще только двум морякам. Все остальные пошли ко дну.

После этого я решил завязать с китобойным промыслом и занялся ловлей селедки. Представляете, каково это: начать с охоты на громадное морское чудовище, а кончить ловлей жалкой маленькой рыбешки!

Я заметила, что он, вероятно, очень тяжело пережил потерю товарищей, с которыми повидал много опасностей и лишений.

— Все они лежат здесь, — сообщил он, махнув рукой в сторону кладбища. — Разумеется, те, чьи тела сумели найти. Я навещаю их каждый день, сообщаю все городские новости. Уверен, они этому рады.

— Откуда вы знаете? — не удержалась я от вопроса.

— Еще бы мне не знать, — пожал плечами старик. — Они ведь благодарят меня. Да будет вам известно, мертвые разговаривают с нами, но для того, чтобы их услышать, требуется терпение. Даже те, кого море поглотило навсегда, те, чьи тела сожрали рыбы, разговаривают с живыми. Правда, вместо слов они издают жуткие завывания. Кто их за это упрекнет? Всякому понятно, молодых людей, погибших во цвете лет, гложет тоска. Они были красивы и сильны, как молодые боги, но ветер бросил их в морскую пучину, где тела их стали добычей рыб. Тех самых рыб, что потом были пойманы в сети и оказались на наших столах. Как подумаешь, жуть берет. Благодаря рыбам мы превратились в каннибалов.

Подобный поворот темы отнюдь не привлекал меня, как, впрочем, и разговоры об общении с мертвецами. Я приехала в Уитби, надеясь скрыться здесь от обитателей потустороннего мира. Пытаясь направить беседу в иное русло, я представилась старику и осведомилась о его имени. Он сообщил, что известен в Уитби под прозвищем Китобой. Я уже собиралась пожелать своему новому знакомому всего наилучшего и распрощаться с ним, когда он предложил мне показать то самое место, где буря выбросила его на берег.

— Бывают дни, когда там можно услышать стоны погибших моряков, — прошептал он.

Подчинившись какому-то неясному импульсу, я вслед за ним спустилась по лестнице и двинулась вдоль берега.

Благодаря легкой пелене туч, скрывавшей солнце, день оставался нежарким. Несколько любителей морских купаний бродили вдоль кромки прибоя, однако войти в воду никто не решался. Оптимисты, взявшие напрокат зонтики и пляжные кресла в надежде на хорошую погоду, спасались от прохладного ветра, завернувшись в пледы. Море сегодня разбушевалось, пенные гребни волн беспрестанно разбивались о скалы и набегали на берег, заставляя загорающих отодвигать свои шезлонги на безопасное расстояние. Мы с китобоем благоразумно держались от воды подальше. Мне вовсе не хотелось замочить подол своего платья, единственного нарядного летнего платья в моем небогатом гардеробе. Запачкать подол песком тоже не входило в мои намерения, поэтому я поднимала его так высоко, как позволяли приличия. На пляже во множестве встречались палатки, где продавался чай, лимонад и пирожки. Внезапно мой спутник схватил меня за руку и заставил спрятаться за одну из таких палаток.

Проследив за направлением его взгляда, я увидала высокого мужчину крепкого телосложения, с рыжими волосами, выбивающимися из-под шляпы. Он быстро шагал по пляжу, широкие штанины его брюк обвивались вокруг коленей, открывая мускулистые лодыжки. Удивительным было то, что он, повернувшись к морю, то и дело испускал низкий утробный рык, словно пытался отпугнуть разгулявшиеся волны.

— Судя по всему, этот человек затеял с морем соревнование в ораторском искусстве, — заметила я, плотнее кутаясь в шаль.

— От этого типа лучше держаться подальше, — пробурчал мой спутник. — Когда-нибудь он точно сведет меня в могилу.

— Он пытался вас убить? — спросила я.

Рыжеволосый тип и в самом деле выглядел опасным безумцем. Человек в здравом уме вряд ли стал бы пугать море выкриками и при этом угрожающе размахивать руками.

— Убить меня? — рассмеялся китобой. — Нет, он действует по-другому: накачивает меня пивом и заставляет рассказывать истории. Стоит ему меня увидеть, обязательно затащит в какой-нибудь кабак и напоит в стельку.

От своего спутника я узнала, что рыжеволосый пишет пьесы и ставит их в театре. В Уитби он приехал, надеясь вдоволь наслушаться историй о духах и привидениях. Известный лондонский актер заказал ему пьесу мистического содержания, и рыжеволосый пустился на поиски вдохновения.

— Как его фамилия? — полюбопытствовала я.

— Кого, рыжего писаки?

— Нет, сэр, актера. Я живу в Лондоне, обожаю театр и пользуюсь любой возможностью, чтобы там побывать.

Увы, старик не смог удовлетворить моего любопытства. Он сказал лишь, что рыжеволосый сообщил ему имя актера с такой гордостью, словно тот был самым знаменитым человеком в мире. Но, так как Китобой слышал это имя впервые, оно тут же вылетело у него из головы.

— Память у меня теперь совсем не та, что прежде, — посетовал старик. — Но историй о духах и привидениях в моей голове хранится множество, а этот парень до них сам не свой. Представляете, он без конца твердит, что мои рассказы — это чистое золото, а платит за них самым обычным пивом. А как по-вашему, молодая леди, какой платы я заслуживаю?

Превратно истолковав его намек, я объяснила, что перед ним бедная школьная учительница, не имеющая лишних денег.

— Общество молодой красавицы служит лучшей наградой для такой старой развалины, как я, — заверил мой спутник. — Я буду развлекать вас своими байками до тех пор, пока вдоволь не нагляжусь на ваши чудные зеленые глаза и роскошные темные волосы.

Когда рыжеволосый драматург скрылся вдали, мы с китобоем продолжили наш путь. Он показал мне место, куда волны вынесли его после кораблекрушения, и бухту, где впоследствии были найдены тела его товарищей. Я молчала, не зная, что сказать. Мне вовсе не хотелось, чтобы старик счел меня бесчувственной. Однако пускаться в рассуждения о грустной участи погибших моряков у меня не было желания. Морской берег, недавно столь приветливый и живописный, теперь казался мне огромной могилой, скалы превратились в надгробные памятники. Про себя я подумала, что теперь не скоро захочу совершить одинокую прогулку вдоль моря.

Внезапно старик остановился, к чему-то прислушиваясь.

— Слышите? — спросил он.

До меня доносился лишь беспрестанный шум волн, и потому я отрицательно покачала головой.

— Неужели вы не слышите голоса Мирабель? — удивился старик. — О, она была красивой девушкой, красивой и очень доброй. Но, как это часто бывает с девушками, влюбилась и потеряла голову. Ее избранника смело можно было назвать дьяволом в человеческом обличье. По обыкновению, принятому у моряков, он взял у бедной девушки все, что она могла ему дать, а потом сообщил, что должен вернуться к жене и детям. Сказал, что детей у него целый выводок — семь человек.

Я уже собиралась вставить, что две печальные истории за один день — слишком много для моего душевного равновесия, как вдруг сквозь шелест волн до меня долетел звук, напоминающий женский голос. Ноги мои буквально приросли к земле.

Старик заметил мое изумление.

— Вы ее слышали, — довольно изрек он.

— Я слышала… какой-то странный звук, — возразила я. — Не уверена, что это голос девушки.

— Поверьте мне, молодая леди, это Мирабель. Выслушайте мою историю, тогда сами убедитесь, что это она. После того как любовник Мирабель ее оставил, бедняжка, сама не своя от тоски, каждый день приходила сюда. Надеялась, что вдали мелькнет парус его корабля. В глубине души она не сомневалась, что ее любовник не сможет без нее жить и непременно к ней вернется.

— Так и случилось? — спросила я, сердцем понимая, что счастливый конец невозможен.

— Разумеется, нет, — покачал головой старик. — Бедная Мирабель, приходя сюда и взывая к своему любовнику, сама того не зная, затеяла опасную игру. Слишком много моряков нашли свой конец в этих водах. Все они были молоды, сильны и не хотели умирать. Расставаясь с жизнью, они проклинали Бога, который поступил с ними так жестоко. Поэтому души их не знают покоя, они слоняются вдоль берега, надеясь заключить сделку с дьяволом, который вернет их к жизни.

— Духам известно, что кровь молодой женщины — самое надежное средство для того, кто хочет вернуться в этот мир, — со вздохом изрек старый китобой. — Так вот, как-то в сумерках к Мирабель приблизился дух пригожего молодого моряка, который не расставался с ней до самого утра. Он занялся с ней любовью и, покрывая ее нежное тело поцелуями, пил из нее кровь. Эта кровь наполнила его жизненной силой. Бедняжка чувствовала, что он ее губит, но не могла сопротивляться, ибо страсть лишает женщин воли и разума. Она полностью находилась в его власти, и его поцелуи, убивая ее, доставляли ей невыразимое блаженство.

Родители Мирабель держали таверну и, естественно, требовали, чтобы дочь помогала им в работе. Но скоро девушка так ослабела, что не могла удержать в руках веник. Она превратилась в собственную тень и буквально засыпала на ходу. Родители решили, что их дочь больна, и отвели ее к доктору. Но он оказался не в состоянии определить, какой недуг гложет Мирабель. Несмотря на свою слабость, каждую ночь она по-прежнему выскальзывала из дома и отправлялась к любовнику. После каждого свидания у него прибавлялось сил, а девушка, некогда такая же красивая и цветущая, как вы, бледнела, худела и наконец стала почти прозрачной. Она лишилась сна и отказывалась от пищи. Однажды утром ее нашли мертвой — она лежала на полу с веником в руках. Представьте себе, мать, стоя над бездыханным телом дочери, услышала громкий голос своего мужа, отца несчастной Мирабель. Тот радушно приветствовал нового посетителя, заглянувшего в таверну. Посетителем оказался молодой моряк, утонувший десять лет тому назад. За это время он не постарел ни на день.

Старый китобой прервал свой рассказ и многозначительно взглянул на меня.

— Можете мне поверить, мисс Мина, в этих местах в воздухе теснится целая толпа духов. Все они некогда были моряками и рыбаками, утонувшими в расцвете лет. Все они жаждут женской любви, ведь им слишком рано пришлось покинуть свои молодые крепкие тела, и они не успели в полной мере насладиться земными радостями. Пусть мой рассказ послужит вам предостережением. Если у девушки глаза напоминают изумруды, похищенные из ларца турецкого султана, волосы черны как смоль, а кожа белее сливок, ей следует всегда быть настороже. Мой вам совет, не гуляйте здесь в одиночестве. Держитесь подальше от незнакомцев и не прислушивайтесь к их болтовне. После смерти все моряки, даже те, кто при жизни двух слов связать не мог, обретают способность пленять девушек сладкими речами. Если вас позовет дух мертвеца, осените себя крестным знаменем, поплотнее закутайтесь в шаль и бегите прочь.

Глава 4

Уитби, 14 августа 1890.

— Судя по всему, у этого австрийского графа есть дочь, обладающая не только дивной красотой, но и впечатляющей родословной, а также богатым приданым. Не удивительно, что Джонатан влюбился в нее без памяти, — печально изрекла я, пристально глядя на себя в зеркало. Меж бровей у меня залегла глубокая складка, благодаря которой я выглядела старше своих лет.

— Оставь эти глупые фантазии, Мина, — откликнулась Люси. — Джонатан любит тебя, и никого больше.

В течение пяти недель, с тех пор, как мой жених уехал из Лондона, я не получала от него никаких вестей. Поначалу я опасалась, что он захворал или попал в беду; но, как известно, дурные новости приходят быстро, и в случае, если бы Джонатана постигло какое-то несчастье, я наверняка уже знала бы об этом. Теперь мое воображение рисовало иные пугающие картины: я боялась, что он встретил девушку, которую счел более подходящей для роли своей супруги. Любовь Джонатана всегда казалась мне незаслуженным подарком судьбы, волшебной сказкой, неожиданно ставшей явью. Бедная сирота, не имеющая других достоинств, кроме белой кожи и красивых глаз, и мечтать не могла о том, что молодой адвокат с блестящим будущим удостоит ее своего внимания. Возможно, в разлуке Джонатан осознал, что нежные чувства, которые он якобы питал ко мне, — это всего лишь мимолетное увлечение. Возможно, он оказался куда более амбициозным, чем я предполагала. Встретив девушку, чьи связи и положение в обществе помогут ему удовлетворить честолюбивые устремления, он с легкостью забыл обо мне.

— Знаешь, порой человек внушает себе, что влюблен, — вздохнула я. — А потом приходит настоящая любовь, и от прежней влюбленности не остается и следа. В романах часто описываются такие случаи. Да и в истории полно подобных примеров. До той поры, пока Гиневра не встретила Ланселота, ей казалось, что она любит Артура. Неужели ты думаешь, что это невозможно — любить человека до тех пор, пока не повстречаешь другого, того, чья душа рванется навстречу твоей?

Вместо ответа Люси взяла с туалетного столика веер и, хотя в комнате ничуть не было жарко, принялась обмахивать им лицо. За последние две недели она так похудела, что едва не выскальзывала из муарового платья цвета персика. Впрочем, на щеках ее по-прежнему играл нежный румянец, и она неизменно пребывала в превосходном расположении духа.

— Ты не отвечаешь, потому что сознаешь мою правоту, — сказала я. — Молчанию Джонатана можно найти два объяснения: или в разлуке его чувства ко мне угасли, или он встретил более достойную претендентку на должность своей супруги.

— Мина, ты глупеешь на глазах, — заявила Люси так беззаботно, что на несколько мгновений у меня отлегло от сердца. — Хватит попусту себя растравлять. Лучше вооружись своей очаровательной улыбкой и помоги мне принять мистера Холмвуда и его друзей.

Когда мы с Люси вошли в гостиную, Холмвуд и его университетские друзья, печально знаменитый Моррис Квинс и доктор Джон Сивард, уже сидели там. Миссис Вестенра так быстро пригласила всех в столовую, что я едва успела понять, кто есть кто. Только мы уселись за стол, как хозяйка принялась с удручающим многословием извиняться за скудость угощения и сервировки, сожалеть о том, что она не захватила с собой из Хэмпстеда фамильный фарфор и позволила кухарке взять отпуск, лишившись возможности пользоваться ее услугами на курорте.

— Всему виной мое пошатнувшееся здоровье, — со вздохом завершила она свой пространный монолог. — Я уже не могу вести дом так, как прежде.

Пока мы ели суп, миссис Вестенра по-прежнему главенствовала в разговоре, не давая никому и рта раскрыть. Но вскоре мистер Холмвуд, сидевший рядом с ней, решил положить конец этому словесному потоку.

— Мадам, если это доставит вам удовольствие, я пошлю в Хэмпстед слугу, который в целости и сохранности привезет сюда все содержимое ваших буфетов. Что до кухарки, мой посыльный отыщет ее, где бы эта особа ни проводила свой отпуск, и заставит вернуться к своим обязанностям.

После этого обещания миссис Вестенра прикусила язык, а я нашла, что мистер Холмвуд не лишен обаяния. Его никак нельзя было назвать красавцем, но при этом наружность его была проникнута своеобразной гармонией. Острый нос прекрасно соответствовал длинному угловатому лицу, расстояние между носом и губами тоже казалось идеально выверенным. Губы, не слишком полные, не были и по-змеиному тонкими, как это нередко случается у мужчин. Вся его фигура, довольно нескладная, дышала мужественностью, не оставляя сомнений в том, что он преуспевает в тех рискованных занятиях, которые изрядно скрашивают досуг джентльменов — верховой езде, охоте и парусном спорте. Я уже слышала, что всем этим благородным увлечениям мистер Холмвуд предается с истинной страстью. Несмотря на это, руки его поражали почти женским изяществом. Цвет лица был такой же превосходный, как и у Люси, но волосы имели более темный оттенок и были далеко не так густы. Можно было с уверенностью предсказать, что жидкие пряди, сохранившиеся на его голове, в самом скором времени ее покинут. Подобно Джонатану и многим молодым людям в Лондоне, мистер Холмвуд избавился от бороды и усов, более не отвечающих требованиям моды, а волосы стриг довольно коротко, так, что они едва доходили до середины ушей. В голубых его глазах мерцал настороженный огонек, не исчезавший, даже когда он улыбался.

К будущей теще он проявлял столько внимания и предупредительности, что она расцвела на глазах, позабыв о своих недугах. Что касается Морриса Квинса, предмета ее недавних обличений, миссис Вестенра делала вид, что не замечает его. Пресловутый мистер Квинс сидел рядом со мной, а доктор Джон Сивард напротив, причем последний почти не сводил с меня глаз. Трое друзей намеревались завтра отправиться на яхте в Скарборо, однако выяснилось, что мистер Квинс не сможет к ним присоединиться: нынешним утром он, совершая верховую прогулку вдоль берега, упал с лошади и повредил правую руку, которая теперь покоилась на перевязи.

— Лошадь споткнулась о камень, и я перелетел через ее голову, — сообщил он с сильным акцентом, которого мне никогда прежде не доводилось слышать. То был не обычный американский акцент, с которым я была знакома. Когда я спросила мистера Квинса, где именно в Америке он проживает, он бросил: «в Нью-Йорке», сопроводив свой ответ таким удивленным взглядом, словно само предположение, что он может жить в каком-то другом месте, представлялось ему недопустимым. Некоторые слова он произносил как чистокровный англичанин, и я даже предположила, что свой акцент он приобрел в Оксфорде. А может быть, все состоятельные люди в Америке разговаривали именно так. По словам мистера Квинса, он весьма сожалел о том, что не сможет принять участия в завтрашней морской прогулке, ибо поврежденная рука делает его бесполезным членом экипажа.

— Во время такого плавания лишний балласт совершенно ни к чему, — со вздохом изрек он.

Приглядевшись к нему внимательнее, я решила, что для описания его облика лучше всего подходит слово «стремительность». Легко было представить, как он во весь опор несется верхом по каменистому йоркширскому берегу, и волны лижут копыта его лошади. А вот поверить в то, что такой заядлый наездник позволит лошади выбросить себя из седла, было куда труднее. Роста Квинс был примерно такого же, как и его друг мистер Холмвуд, однако отличался более крепким сложением. Тугой крахмальный воротничок с трудом сходился на мощной шее. Его руки, крупные, но в то же время красивые, с длинными пальцами и овальными ногтями, буквально заворожили меня. Никогда прежде я не видела у мужчины таких ухоженных рук и тщательно подпиленных ногтей; тем не менее они свидетельствовали не об изнеженности, а о незаурядной силе. Когда Квинс брал стакан с вином, тот почти исчезал в его мощной ладони. Если мягкие пряди Артура Холмвуда обрамляли его лицо подобно жидкой бахроме шали, на голове Квинса красовалась роскошная копна густых волос прекрасного орехового цвета.

Улыбался он не часто, но, когда это случалось, его крупные ровные зубы поражали взгляд своей белизной. После всех предостережений миссис Вестенра я ожидала встретить наглого американского авантюриста, чей характер виден с первого взгляда. Однако Моррис Квинс принадлежал к людям совсем другого разбора. Он смотрел на мир с откровенным любопытством художника, но его большие карие глаза ни в малой степени не выдавали того, что творится у него на душе. Выражение лица его оставалось неизменным, глядел ли он на ростбиф, лежавший на тарелке, на вино в своем стакане или на Люси, отвечавшую на вопрос доктора Сиварда. Больше всего он — я имею в виду Квинса — разговаривал со своим другом Холмвудом, обсуждая возможные изменения в курсе ветра и влияние этих изменений на намеченную морскую прогулку.

Миссис Вестенра делала вид, что прислушивается к их разговору, но взгляд, без конца скользивший по столу, свидетельствовал, что на уме у нее иные заботы. По всей вероятности, она следила, с какой скоростью гости опустошают свои тарелки, полагая, что отменный аппетит едоков служит показателем высоких кулинарных качеств угощения.

Доктор Сивард, быстро покончив с едой, принялся, как я уже сказала, пожирать глазами мою скромную персону. Нисколько раз он пытался завязать со мной разговор, но я отделывалась односложными ответами. Сознание того, что человек этот находит меня привлекательной, пробуждало во мне застенчивость и робость. Когда нас представили друг другу, он крепко сжал мою руку и взглянул на меня так жадно, словно я была лакомым блюдом, для него куда более желанным, чем кушанья, которые подавались за столом.

Будучи врачом в частной клинике, доктор Сивард, в отличие от своих товарищей, не принадлежал к разряду состоятельных людей, во всем его облике ощущалась некоторая надменность. По всей видимости, он полагал, что имеет право свысока поглядывать на окружающих, ибо значительно превосходит их по уровню интеллекта. Свою фамилию он произнес с подчеркнутой отчетливостью, пояснив, что именно так ее произносят на севере Шотландии, откуда он ведет свой род.

В какое-то мгновение оживленная болтовня за столом затихла, и миссис Вестенра не преминула направить разговор в наиболее занимательное для нее русло.

— Доктор Сивард, я хотела бы посоветоваться с вами по поводу своей грудной жабы, — провозгласила она.

Артур Холмвуд принял в завязавшейся медицинской беседе самое заинтересованное участие, предоставив Люси и Моррису Квинсу в неловком молчании сидеть напротив друг друга. Люси перекатывала горошины по тарелке и наблюдала за их передвижениями так сосредоточенно, словно в жизни не видела ничего более любопытного. Зная, что обычно моя подруга за словом в карман не лезет, в особенности в обществе мужчин, я наблюдала за ней не без удивления. Причины, по которым она не считала нужным замечать существование мистера Квинса, представлялись мне неясными. Голос последнего, обращенный непосредственно ко мне, заставил меня отвлечься от размышлений.

— Мисс Люси сообщила нам, что вы обручены, мисс Мина, но сейчас ваш избранник в отъезде. Возможно, наш добрый друг и отличный врач Джон Сивард сумеет воспользоваться его отсутствием и завоевать ваше расположение?

— Мистер Квинс! — укоряюще воскликнула миссис Вестенра, сопроводив свои слова гримасой оскорбленного достоинства. Реакция доктора Сиварда, покрасневшего как вареный рак, была куда более искренней.

— Я понимаю, что должен просить извинения за свою бестактность, но, говоря откровенно, я ничуть о ней не сожалею, — заявил Квинс, и лицо его осветилось белозубой улыбкой, блеснувшей, как солнечный луч. — Я привык называть вещи своими именами — так принято в городе, где я родился и вырос, — и я не вижу в этом ничего плохого. Джон мой лучший друг, а с мистером Харкером я не имею удовольствия быть знакомым. И мне хотелось бы знать, мисс Мина, достоин ли он вас?

— Придержи язык, Квинс! — поднимаясь со своего места, рявкнул Артур. — Неужели все мои наставления по части хороших манер прошли для тебя даром? Мисс Мюррей, заклинаю вас, простите этого американского невежу, другом которого я имею несчастье быть.

Произошедший инцидент, судя по всему, чрезвычайно позабавил Люси, которая отвлеклась наконец от созерцания горошин на своей тарелке.

— Мина вовсе не так беззащитна, как можно подумать, — произнесла она, и в глазах ее впервые за весь вечер заплясали живые огоньки. — Можете себе представить, она в одиночку управляется с двумя десятками непоседливых девчонок, по сравнению с которыми мистер Квинс просто образчик благовоспитанности.

Я собралась с духом и повернулась к Квинсу.

— В ответ на ваш вопрос должна сообщить вам, что мистер Харкер являет собой воплощение всех мыслимых достоинств, — отчеканила я и скромно опустила глаза.

Согласно наставлениям мисс Хэдли, потупленный взгляд в наибольшей степени пристал молодой леди, находящейся в обществе мужчин.

Вскоре Артур напомнил друзьям, что на следующий день им предстоит встать рано утром, и, следовательно, настало время уходить.

— Ты не надумал к нам присоединиться? — обратился он к Квинсу, который вместо ответа поднял свою поврежденную руку.

— Ну что ж, тогда сиди на берегу, — бросил Артур.

Доктор Сивард осторожно взял меня за локоть и отвел в сторону. Взгляд его огромных влажных глаз был исполнен неподдельной печали.

— Мне бесконечно жаль, что я послужил невольной причиной вашего смущения, мисс Мина, — пробормотал он. — Могу ли я надеяться, что вы не держите на меня обиды?

Про себя я отметила, что доктор весьма недурен собой. Голос его, мягкий и вкрадчивый, наверняка с первых же минут пробуждал в пациентах доверие. Глубокое, мужественное звучание этого голоса странно контрастировало с хрупким сложением его обладателя и потому производило особенно сильный эффект. В серых глазах доктора Сиварда светился живой ум. Бьюсь об заклад, сейчас все его интеллектуальные усилия были направлены на то, чтобы проникнуть в мои мысли. А может, поставить мне диагноз.

— Вам не за что себя укорять, доктор Сивард, — ответила я. — Шутка вашего друга ничуть меня не обидела, а даже, напротив, позабавила.

С этими словами я вновь опустила глаза, надеясь, что разговор исчерпал себя.

— Счастлив слышать это, — сказал доктор Сивард и, сжав мою руку несколько крепче, чем это позволяли приличия, выпустил ее.

После этого гости начали прощаться. Я заметила, что Артур, обращаясь к миссис Вестенра, произнес «до свидания» с особой сердечностью.

Оставшись наконец наедине с Люси и со мной, миссис Вестенра первым делом заявила:

— Вижу, Мина, ты пленила нашего милого доктора Сиварда. В свое время он с ума сходил по Люси. Но не настолько, чтобы не понимать — он не может рассчитывать на руку девушки ее круга и с ее состоянием. А вот для тебя, не будь ты обручена, он стал бы прекрасной партией.

Я не сочла возможным принимать эти слова как оскорбление, ибо понимала, что они всецело соответствуют истине. Признаюсь, образ доктора Сиварда витал пред моим мысленным взором, пока я готовилась ко сну. Если Джонатан разлюбил меня, не попытаться ли мне полюбить кого-нибудь другого?

После того как мы с Люси улеглись в постель, я попыталась завязать с ней разговор. Однако моя подруга заявила, что умирает от усталости, и, не дослушав меня, закрыла глаза. Разочарованная и несколько обиженная, я перевернулась на бок и вскоре уснула.

Я лежала на диване в незнакомой гостиной. Моррис Квинс, Артур Холмвуд и миссис Вестенра стояли надо мной с мрачным выражением на лицах и наблюдали, как доктор Сивард давит обеими руками мне на живот. Глаза доктора были закрыты, ладони ощупывали выемку у меня под ребрами. Я была без корсета, лишь в тонкой ночной рубашке. Проворные пальцы доктора скользили все ниже, приводя мои нервы в напряжение. Кровь прилила к моим щекам, и я отвернулась к стене, чтобы не видеть устремленных на меня любопытных взглядов. Мы с доктором Сивардом дышали одинаково тяжело, и лишь звук нашего слившегося в унисон дыхания нарушал напряженную тишину в комнате. Я умирала от стыда и в то же время отчаянно хотела, чтобы пальцы его опустились еще ниже, туда, где плоть моя напряглась в ожидании мужского прикосновения. Против воли я начала слегка двигать бедрами; я ощущала на себе осуждающие взгляды, но не могла остановиться. Отчаянно борясь с охватившим меня желанием, я пыталась держать в узде собственное тело, но оно более не желало мне подчиняться. Ноги мои раздвинулись сами собой. Охваченная ужасом, я обливалась холодным потом, извиваясь под мужскими руками, гладившими мой живот. С содроганием я заметила, что это вовсе не изящные руки доктора. Меня ласкали огромные, мужественные, мощные ладони Морриса Квинса. Я выгнулась дугой, подставляя свое тело этим сладостным прикосновениям, и, более не заботясь о мнении соглядатаев, всецело отдалась охватившему меня потоку наслаждения.

Я застонала так громко, что проснулась и обнаружила, что лежу в постели одна. Люси опять исчезла. Подушка на ее стороне успела остыть. Догадавшись, что моя подруга вышла из комнаты уже давно, я вздохнула с облегчением. Мне вовсе не хотелось, чтобы Люси видела, как во сне я извиваюсь и испускаю сладострастные стоны. По всей вероятности, Люси вновь решила провести ночь в комнате матери. Я босиком подбежала к дверям и выглянула в коридор, чтобы посмотреть на висевшие там часы. Они показывали три тридцать ночи. Тут до меня донесся скрип входной двери и вслед за тем — легкие шаги, похоже, направлявшиеся к нашей комнате. Неужели это какой-то злоумышленник? Я вспомнила, что гостей, прибывающих в этот курортный городок, предупреждают о необходимости держать двери на запоре, ибо местные воры нередко используют в собственных целях царящую здесь беззаботную атмосферу. Я юркнула назад в спальню, приготовившись в случае необходимости перебудить визгом всех соседей. Однако через несколько мгновений любопытство одержало верх над страхом, и я снова выглянула в коридор.

По коридору, одной рукой придерживая юбку, а в другой сжимая туфли, на цыпочках кралась Люси. Ее волосы, вьющиеся от влажного морского воздуха, в беспорядке рассыпались по плечам. Я пулей отскочила от двери и прыгнула в кровать. Но прежде чем я успела укрыться одеялом и притвориться спящей, Люси вошла в комнату. Она сразу поняла, что я не сплю, и принялась обшаривать комнату глазами, словно рассчитывала застать здесь кого-нибудь еще. Убедившись, что в спальне больше никого нет, Люси вперилась в меня пронзительным взором Медузы Горгоны.

— Зачем ты шпионишь за мной? — прошипела она. — Тебя попросила мама?

— Полагаю, в сложившейся ситуации тебе не стоит задавать вопросы, — отрезала я. — Лучше объясни, в чем дело. Я и не думала за тобой шпионить. Мне приснился дурной сон, я проснулась несколько минут назад и увидела, что тебя в комнате нет.

Люси обессиленно рухнула на постель. Выступающие ключицы подчеркивали, как она похудела. Она выглядела уставшей и в то же время словно светилась изнутри.

— Неужели ты ни о чем не догадалась? — удивленно спросила она. — А я думала, по моему лицу можно читать как по книге. Ох, Мина, когда ты влюблена, это невозможно скрыть. Любовь просто распирает меня изнутри. Мне кажется, она сочится из пор моей кожи. Любовь не хочет скрываться, она хочет заявить о себе всему миру. И от тебя, своей лучшей подруги, я больше не в силах таиться.

— Любовь? — недоуменно повторила я. За обедом мне отнюдь не показалась, что Люси охвачена страстью к своему жениху. — Так ты ходила сейчас на свидание с мистером Холмвудом?

— Господи боже, конечно нет! Глаза бы мои его не видели! Хотя я должна быть ему благодарна: ведь если бы не он, я никогда бы не встретила настоящую любовь. Да, да, я ему бесконечно признательна. Но только за то, что он познакомил меня со своим другом. Слушай, неужели нам удалось тебя обмануть? Это же просто здорово! Значит, мама и все остальные ни о чем не догадываются.

— Нет, Люси, только не это… — пробормотала я.

Перед мысленным моим взором встали сильные мужские руки, ласкавшие меня во сне. Я знала, именно эти руки вынули шпильки из волос Люси, именно эти пальцы перебирали ее шелковистые пряди.

— Мина, ты знаешь, что такое любовь? Знаешь, что она творит с человеком? Знаешь, что испытывает женщина в объятиях любимого?

Люси села и в упор уставилась на меня.

— Я была в его студии, — сообщила она. — Он втайне пишет мой портрет, и я позирую ему обнаженной. Одно это должно тебе сказать, как велика моя любовь. Я готова сидеть без движения всю ночь напролет, если он того хочет. О, какое это блаженство, когда он раздевает меня, берет мягкую кисточку и щекочет мое тело! Я хохочу до умопомрачения, а потом начинаю просить пощады!

Я слушала ее, ушам своим не веря. Казалось, моя Люси сошла с ума. Припомнив, как холодно и отчужденно они с Моррисом Квинсом держались за обедом, я подивилась их актерскому искусству.

— Но как он мог тебя рисовать, если у него повреждена рука!

— О, это всего лишь хитрость, ловкая выдумка, благодаря которой Артур завтра отправится в плавание без него!

— Люси! — только и могла воскликнуть я.

Легкость, с которой эти двое дурачили окружающих, покоробила меня до глубины души.

Люси обняла меня за плечи.

— Мина, если ради своего Джонатана ты не готова на любые хитрости и безумства, значит, тебе не стоит выходить за него замуж. Все, что нам с детства вбивали в головы, все эти рассуждения о том, что брак — это разумное соглашение между двумя людьми, чистой воды ложь. А правда заключается в том, что… — Люси замешкалась, подбирая нужные слова. — Любовь прекрасна и пленительна, как опера! — выпалила она.

— Героини опер обычно плохо кончают, — напомнила я.

— Ох, зря я пустилась с тобой в откровенности, — с досадой бросила Люси. — Ты повторяешь скучные доводы здравого смысла, а я пытаюсь поделиться с тобой музыкой своей души.

Голос ее прозвучал слишком громко.

— Прошу тебя, говори потише, — взмолилась я. — Ты разбудишь свою мать.

— Нет, она не проснется. Я подмешала ей в питье снотворное.

— Люси! Ты же не доктор! Ты можешь дать ей слишком большую дозу, которая причинит вред ее здоровью.

Люси растянулась на кровати. Взгляд ее, устремленный на меня, был полон разочарования.

— Я не сержусь на тебя, Мина, — вздохнула она. — Если бы кто-то попытался объяснить мне, что такое любовь, прежде чем я испытала ее сама, я бы, наверное, тоже твердила в ответ прописные истины. Но ведь ты обручена и собираешься замуж. Неужели прикосновения твоего жениха никогда не заставляли тебя дрожать от восторга? Неужели ты такая ледышка, Мина?

Люси задумчиво сдвинула брови.

— Может быть, добропорядочные женщины вроде тебя никогда не испытывают подобных чувств, — продолжала она. — Скажи мне, Мина, разве тебе не скучно быть такой правильной?

— Я тоже не без греха, — призналась я.

Сама не знаю, как эти слова сорвались с моих губ. Так или иначе, поправить что-нибудь было уже поздно. Как и Люси, я давно изнывала от желания поделиться с кем-нибудь своей тайной. Стоило Люси услышать мое признание, досадливая складка меж ее бровями разгладилась. Она села на кровати, вся превратившись в слух.

— Мне иногда снятся сны… странные сны, — начала я. — В этих снах ко мне приходит мужчина… незнакомый мужчина. Но чувства, которые я испытываю во сне, так остры и отчетливы, будто все происходит наяву.

Я рассказала о голосе, который проник в мой сон и заставил меня встать и покинуть дом, о страшной ночи, когда, проснувшись, я обнаружила себя в объятиях насильника с кровавыми глазами, безумца, испускавшего тошнотворный запах. Разумеется, поведала я и о своем прекрасном избавителе, который внушал мне не только благодарность, но и неизъяснимый страх. Я открыла Люси, что за первым сном последовали другие, и в этих снах я сама совершала кошмарные вещи, предаваясь запретным для порядочной девушки удовольствиям. Лишь об одном, последнем сне, в котором доктор Сивард ласкал меня руками Морриса Квинса, я сочла за благо умолчать. То был первый сон, когда мои сладострастные мучители были мне знакомы, и это делало признание невозможным.

— Я знаю, в моей душе есть нечто темное и непознаваемое, — завершила я свой рассказ. — Причина всех этих безумных видений таится во мне самой. Но я не способна контролировать свое подсознание.

Люси ласково погладила мою руку, словно я была ребенком.

— Мина, на свете много людей, которые ходят во сне, — сказала она. — Мой покойный отец страдал тем же недугом, и, как это ни печально, он довел его до смерти. Как-то зимой, в холодную сырую ночь, бедный папа вышел во сне из дома и подхватил воспаление легких. Поправиться от этой болезни он уже не смог. Так что ты должна быть осторожна, очень осторожна.

Глаза Люси подернулись дымкой печали, как случалось всегда, когда она говорила о своем отце.

Прежде я не знала, какие обстоятельства послужили причиной тяжкой болезни, сведшей отца Люси в могилу. По телу моему пробежала дрожь. Я отдавала себе отчет, что мои ночные путешествия чреваты бесчисленными опасностями, но простая мысль о том, что я могу простудиться и заболеть, не приходила мне в голову.

— Мина, дорогая, у тебя нет никаких оснований считать себя вместилищем всех мыслимых пороков, — донесся до меня голос Люси. — Ты просто красивая девушка, которая имеет несчастье страдать лунатизмом и при этом жить в Лондоне. Мерзавец, который на тебя напал, наверняка принял тебя за продажную женщину. О, когда я думаю о том, какую легкую добычу ты представляла для этой похотливой скотины, у меня кровь стынет в жилах! А твой загадочный спаситель вряд ли явился из иных миров. Скорее всего, это джентльмен, который под утро возвращался из клуба, и, увидав твое отчаянное положение, не смог остаться в стороне!

Неужели все так просто, спрашивала я себя. Мне бы хотелось принять на веру слова Люси, которая, как только речь зашла обо мне, сразу взяла на вооружение доводы разума, недавно с презрением отвергаемые. Но интуиция упорно твердила мне, что все случившееся выходит за рамки рационально постигаемой реальности.

— Джонатан говорит, согласно последним исследованиям психологов, сны — это отражение наших подавленных страхов, — сообщила я. — Он уверен, причина моих ночных видений кроется в том, что мы с Кейт побывали в лондонских трущобах.

— Надо поговорить с доктором Сивардом, — предложила Люси. — Не сомневаюсь, он очень заинтересуется твоими снами и даст им научное объяснение.

В глазах Люси заплясали лукавые огоньки.

— Я не могу говорить с доктором Сивардом о подобных вещах, — отрезала я. — По-моему, это совершенно неприлично.

— Узнаю мою милую Мину, которая больше всего на свете печется о приличиях, — усмехнулась Люси. — Наверное, теперь ты презираешь свою легкомысленную Люси, которая нарушила приличия самым недопустимым образом?

— Как я могу тебя презирать? — покачала я головой. — Я боюсь за тебя, Люси. Какое будущее тебя ожидает? Ты любишь одного, а собираешься замуж за другого.

— У Морриса есть план. Он говорит, что скорее умрет, чем позволит мне выйти замуж за Артура или любого другого мужчину.

— Но почему бы тебе не заявить открыто о своем желании выйти замуж за Морриса? Сейчас не Средние века, и речь идет не об объединении двух королевств. Если ты любишь другого, зачем ты приняла предложение Артура?

— Если Моррис Квинс пожелает, я завтра же стану его женой, — заявила Люси. — Но у него на этот счет есть свои соображения. Видишь ли, отец лишил его наследства, потому что Моррис не пожелал заниматься семейным бизнесом, предпочтя ему живопись. Моим состоянием, как ты знаешь, распоряжается мама. Она ненавидит Морриса, а от Артура просто без ума. Я каждый день твержу Моррису, что готова убежать с ним. Когда у меня есть его любовь, мне не нужны деньги. Но он со мной не согласен. Говорит, я заслуживаю лучшего удела, чем прозябание в бедности.

— И он совершенно прав, — с жаром подхватила я. — Ты не привыкла к лишениям, и они могут тебя сломать. В такой ситуации женщине следует быть осмотрительной, Люси, очень осмотрительной. Ты уверена, что мистер Квинс… полностью разделяет твои чувства? — решилась я наконец задать вопрос, который давно вертелся у меня на языке.

— А как же иначе, Мина! — вскинулась Люси. — Неужели ты думаешь, что он со мной играет? Мне казалось, ты лучше разбираешься в людях! Теперь я понимаю, что зря открылась перед тобой. Чего доброго, утром ты отправишься к маме, выложишь ей все и доведешь ее до сердечного приступа!

Я уверила Люси в том, что буду свято хранить тайну, и попросила ее быть столь же сдержанной в отношении моих секретов.

— Разумеется, если ты того хочешь, я буду нема как рыба, — кивнула она. — Но, по-моему, сны, пусть даже очень волнующие, не стоит сравнивать со страстным чувством, которое превратило реальную жизнь в сказку.

Я помогла Люси снять платье и корсет, заметив при этом, что на коже ее остались следы поцелуев, багровые отметины, подобные розам. Вслух я ничего не стала об этом говорить. Мы поцеловались, пожелали друг другу спокойной ночи и улеглись. Однако я не могла отделаться от ощущения, что Люси испытывает по отношению ко мне чувство превосходства. То было не моральное превосходство, но, если можно так выразиться, полная его противоположность: превосходство человека, отвергнувшего все доводы морали под натиском страсти, в свете которой померкли все его прежние жизненные ценности.

Хотя аббатство Уитби располагалось рядом с церковным кладбищем, которое я впервые посетила сразу после приезда, несколько ступенек, отделявшие церковный двор от стен аббатства, оказались для меня непреодолимым препятствием. Темный силуэт, вырисовывавшийся на фоне серого пасмурного неба, внушал мне трепет. Я с удовольствием прогуливалась по кладбищу, разглядывала древние могильные памятники, читала полустершиеся надписи на них, но, стоило мне поднять голову и взглянуть на величественные руины, у меня тоскливо сжималось сердце. В те дни, когда я томилась дурными предчувствиями, не имея вестей от Джонатана, зловещие развалины аббатства Уитби, неизменно окутанные дымкой тумана, казались мне памятником моим собственным рухнувшим надеждам.

Но сегодня день выдался ясным, солнечные лучи играли на стенах аббатства, и для того, чтобы представить их во всем блеске былого великолепия, не требовалось чрезмерно напрягать воображение. Я устроилась на своей излюбленной скамье в церковном дворе и раскрыла дневник. Кстати, я записала туда несколько историй, рассказанных старым китобоем, надеясь позабавить ими Джонатана, когда он наконец вернется. Недавно я почерпнула из путеводителей и брошюр несколько любопытных фактов из истории аббатства и теперь решила записать их.

«Аббатство Уитби, ныне представляющее собой колоссальные руины, некогда служило обителью процветающего ордена бенедиктинцев, — писала я. — Во времена Генриха VIII, решившего избавить страну от католиков и монастырей, монахи были изгнаны из аббатства. Теперь оно превратилось в огромную груду камней, и лишь стены его по-прежнему стоят, выдерживая натиск времени и непогоды. Возведенное во времена рыцарей и крестовых походов, аббатство обладало весьма обширными земельными владениями. Но за протекшие века море отвоевало себе изрядный участок суши, и мыс, на котором возвышается аббатство, существенно уменьшился в размерах. Быть может, в будущем море поглотит мыс без остатка, и стены, украшенные устремленными в небеса готическими арками, навсегда исчезнут под водой».

— Вижу, мисс, вы не сидите без дела. Вас никак не назовешь беззаботной стрекозой.

Подняв голову, я увидела старого китобоя, взиравшего на меня с добродушной улыбкой. Глаза его, каким-то непостижимым образом избежавшие влияния времени, радостно сияли. Лицо старика бороздили морщины, такие же глубокие и извивистые, как расщелины на скалах Уитби, но глаза сохраняли голубизну и прозрачность морской воды. Этот человек так долго жил среди моря и скал, что многое от них перенял, подумала я. По словам старого китобоя, он прожил на этом свете без малого девяносто лет, хотя сам в точности не знал, каков его возраст, ибо церковные книги с записью о его рождении сгорели во время пожара. Какой именно день в году считается днем его рождения, он давно забыл, как и его дочь, которой скоро должно было исполниться семьдесят.

— Память моя слабеет с каждым днем, — жаловался старик. — Она хранит лишь истории, которые мне так часто приходится рассказывать.

Тем не менее он весьма бодро передвигался на своих перекореженных артритом ногах и выглядел куда более живым и энергичным, чем мои нынешние сожительницы, Люси и ее матушка, целыми днями дремавшие в своих комнатах.

— Вы никогда не спите днем, сэр? — спросила я.

— Отосплюсь, когда буду лежать в могиле, — ответил он, усаживаясь на скамью рядом со мной. — Тогда меня будут окружать другие мертвецы, с которыми у меня нет никакого желания беседовать. А сейчас, пока есть возможность, я хочу насладиться обществом очаровательной девушки с теплыми руками и блестящими глазами.

Я сообщила ему, что пытаюсь записать в дневник краткую историю аббатства Уитби, дабы впоследствии мой жених мог с ней познакомиться. Надеясь польстить самолюбию старика, я рассказала и о том, что уже доверила бумаге некоторые его рассказы.

— Скажите, уж историю святой Хильды вы наверняка слышали? — осведомился он.

Я кивнула головой. Провести в Уитби хотя бы день и не услышать историю святой Хильды было невозможно. Я вкратце поведала старому китобою известную мне версию, согласно которой святая Хильда жила в древние времена, когда королем был Осви Норфумбрия, и служила аббатисой в монастыре, руины которого высились сейчас перед нами. В ту пору в обители подвизались и мужчины, и женщины. Все они посвятили себя Богу и проводили свои дни в молитвах и в размышлениях о греховности мира, а святую Хильду почитали как первейшую наставницу на путях спасения.

Старик выслушал меня и предложил прогуляться до аббатства, пообещав открыть у древних стен множество любопытных подробностей.

— Только, умоляю, не бегите, как горная козочка, — попросил он. — Помните, с вами идет развалина, лишь немногим менее древняя, чем та, что маячит впереди.

Мы пересекли лужайку, где любители пикников, пользуясь погожим солнечным днем, столь редким в Уитби, расстелили разноцветные пледы и с аппетитом поглощали жареных цыплят, сыр, булочки, домашние пирожки и фрукты, запивая всю эту снедь вином и пивом.

Я успела проголодаться и бросила на еду завистливый взгляд, который не ускользнул от внимания моего спутника.

— Придется вам набраться терпения, мисс, — сказал он. — Может быть, сегодня я рассказываю эту историю в последний раз и не собираюсь торопиться.

Он несколько раз со свистом вдохнул свежий морской воздух и приступил к рассказу:

— Да будет вам известно, Хильда происходила из королевского рода. Она была принцессой и со временем должна была стать королевой. При ее неописуемой красоте и обширных владениях любой король с радостью взял бы ее в жены. Среди родственников Хильды был один благочестивый правитель, который принес Богу обет: если войска его одержат победу в войне с нечестивыми язычниками, он сделает свою новорожденную дочь служительницей Господа. В то же самое время Хильда стала свидетельницей злобного упорства язычников, не желающих признавать Единого Господа. Тогда она решила посвятить свою жизнь тому, чтобы просвещать затемненные язычеством души светом истинной веры. После того как король одержал победу, Хильда оставила все свои владения, взяла маленькую принцессу, которой предстояло стать Христовой невестой, и удалилась на морской берег, где и основала этот монастырь. Говорят, сюда стремились и мужчины, и женщины, до которых дошла весть о мудрости и могуществе Хильды. Даже английские епископы признали этот монастырь местом особой святости. Здесь они устраивали встречи, когда им требовалось поговорить о церковных делах.

Прищурив глаза от яркого солнца, старый китобой взглянул на обшарпанные стены, и на лице его мелькнуло загадочное выражение.

— Святая Хильда умерла много столетий назад, но дух ее по-прежнему обретается здесь, — провозгласил он и с усилием воздел руки вверх, словно призывая небо в свидетели.

— Вижу, вы мне не верите, — заметил он, пристально глядя на меня. — Напрасно, мисс, напрасно. Неужели вы думаете, что старик, которому вскоре предстоит предстать пред Творцом, будет угощать вас небылицами? Как-то раз Люцифер, надеясь победить святую Хильду и свести на нет все ее добрые дела, наслал на эту землю множество ядовитых змей, укус которых был смертелен для человека. Сатана вовсе не хотел выпускать из своих нечестивых лап йоркширское побережье. Посмотрите только вокруг, — добавил старик. — Конечно, никто добровольно не даст согласия расстаться с такой красотой.

Но святая Хильда была не из тех, кто пасует перед ухищрениями дьявола, — продолжил китобой свой рассказ. — Она знала, ей нечего бояться, ведь она может рассчитывать на помощь Господа. Она подошла к самому краю обрыва, а змеи, не в силах противиться ее власти, следовали за ней. Тогда святая Хильда взяла хлыст и принялась хлестать мерзких тварей, вынуждая их броситься в море. А тем змеям, которые противились, святая Хильда отсекала головы рукояткой своего хлыста. Или же превращала их в камни.

— Очень красивая легенда, — вежливо заметила я.

— Дитя мое, это не легенда, а правда. И не надо смотреть на меня как на выжившего из ума идиота. Знаю, что вы, молодежь, не слишком доверяете старикам, но я не привык бросать слова на ветер. Да будет вам известно, я сам видел камни, в которые превратились эти змеи. Да и не только я один. Может, когда-нибудь, когда я уже буду лежать в могиле, вы, прогуливаясь вдоль берега, наткнетесь на камень, похожий на змею. Тогда, глядя в злобные глаза мерзкой твари, которые давно уже ничего не видят, на ее ядовитое жало, лишившееся возможности убивать, вы вспомните о своем старом друге.

— Для того чтобы вспомнить о вас, мне не нужно находить каменных змей, — заявила я, к большому удовольствию старого китобоя.

Он рассмеялся, и я заметила, что, несмотря на отсутствие передних зубов, задние его зубы по-прежнему крепки. Несомненно, в его возрасте это можно было счесть большой редкостью.

— Если вы придете сюда лунной ночью и заглянете в окно аббатства, очень может быть, вы увидите святую Хильду, которая обходит свои владения, — сказал старик. — Эту землю она не покинет во веки вечные, Бог свидетель, не покинет.

Солнце припекало все сильнее, я чувствовала, как под моим корсетом текут струйки пота. Зонтика у меня с собой не было, и мне оставалось лишь плавиться под солнечными лучами. Меж тем мой престарелый спутник не выказывал ни малейших признаков усталости. Мне пришлось попросить у него извинения и признаться в том, что силы мои на исходе.

— Но я еще не закончил свой рассказ, — произнес он, понизив голос до таинственного шепота. — Помимо святой Хильды, в этом аббатстве обитает еще один дух — дух зла. Между ним и Хильдой идет постоянная борьба. Неужели вы не хотите о нем узнать?

Меньше всего на свете мне хотелось обижать старика, однако жаркое солнце вынудило меня пожелать ему всего наилучшего и вернуться в гостиницу. Люси и ее мать все еще спали. Я проверила корзинку, куда горничная (кстати, ее, как и многих уроженок Уитби, звали Хильда) складывала полученную почту. Писем от Джонатана по-прежнему не было. Донельзя расстроенная, я ослабила шнуровку корсета, растянулась на кровати рядом с Люси и провалилась в сон без сновидений.

20 августа 1890.

Ясная погода сменилась ненастьем, которое продолжалось несколько дней. С утра до вечера дождь упорно барабанил по красным черепичным крышам Уитби, потоки воды стекали по узким улочкам, превращая их в бурные реки и вынуждая нас сидеть дома. Ухудшение погоды вызвало и ухудшение здоровья миссис Вестенра. Нервические сердцебиения досаждали ей все сильнее, вынуждая увеличивать дозы лекарств. Однако же эти лекарства, вместо того чтобы успокоить больную, оказывали противоположное действие, приводя ее в беспокойство. Целые дни миссис Вестенра, а с нею и мы с Люси проводили, глядя из окна на затянутое дождевыми тучами небо, грозившее городу потопом. Порывы ветра, порождаемые морем, налетали на остров с таким бешенством, что дождевые струи становились косыми, превращаясь в тысячи ножей, разрезающих воздух. По ночам непрестанный рокот бушующих волн, без устали набегающих на скалы, нередко заглушали громовые раскаты.

Не знаю, что тревожило меня больше — грозный рев моря или неистовый грохот, доносившийся с неба. Наверное, все-таки последний, ибо при каждом новом раскате грома сердце мое испуганно сжималось. Вечерами я нередко сидела допоздна, пытаясь читать при свете лампы, и воображала, что до меня доносятся звуки великой битвы, идущей на небесах между богами и титанами или какими-либо другими могущественными соперниками.

Ненастье положило конец ночным свиданиям Люси и ее любовника. Моррису Квинсу оставалось лишь под вымышленными именами посылать ей письма, которые, когда Люси читала их, заставляли ее щеки полыхать румянцем. Уныние, порождаемое разлукой, проявлялось в нервической суетливости, сквозившей в каждом движении Люси, а главное, в полной потере аппетита, вследствие которой моя подруга превратилась в ходячую тень. За столом она тщетно пыталась сделать вид, что ест, дабы отделаться от докучливых уговоров матери, умолявшей дочь не морить себя голодом. Я вторила миссис Вестенра, упрашивая Люси съесть хотя бы яблоко или сэндвич, но все наши усилия оставались напрасными.

— Сразу видно, ты никогда не была влюблена, — заявила она, наблюдая, как я уплетаю второй кусок пирога со сливками. — Ты не имеешь никаких вестей от мистера Харкера и при этом ешь, как гусыня. Невесте в разлуке с женихом не подобает так вести себя, Мина. А ты еще упрекаешь в непристойном поведении меня.

— Ты полагаешь, если я буду морить себя голодом, Джонатан скорее мне напишет? — осведомилась я. — Как бы то ни было, я надеюсь, причина его молчания кроется в том, что он не получил моего письма, где я сообщаю о своем переезде в Уитби. Скорее всего, вернувшись в Лондон, я найду у себя целую пачку писем.

На самом деле я отнюдь не ощущала подобной уверенности, но старалась внушить себе, что дело обстоит именно так.

Вечером в субботу, 23 августа, после очередного дождливого дня, незадолго до того часа, когда солнцу следует закатиться, лучи его прорвались сквозь плотную завесу туч, согрев пропитанный влагой воздух. Обрадовавшись солнцу, словно короткому визиту доброго старого друга, мы с Люси немедленно решили совершить прогулку, чтобы полюбоваться закатом с какой-нибудь возвышенности. К нашему великому удивлению, миссис Вестенра решила к нам присоединиться. Стоя на скале, обдуваемой свежим теплым ветерком, мы, затаив дыхание, наблюдали, как багровый огненный шар касается сверкающей водной глади. Закат, это дивное представление, устраиваемое природой каждый вечер, неизменно пленяет меня, заставляя вновь и вновь восхищаться красотой мира.

Возвращаясь в гостиницу, мы поразились царившему в городе оживлению. Казалось, все жители высыпали на улицу, чтобы послушать оркестр, исполняющий популярные мелодии. Когда мы проходили мимо помоста, на котором стояли музыканты, один из них, играющий на красиво изогнутой медной трубе, улыбнулся и подмигнул мне. Я невольно улыбнулась в ответ и, тут же устыдившись подобной вольности, поспешно отвела глаза. Вместе с моими спутницами мы уселись за столик поодаль от сцены и заказали мороженое; здесь мы могли спокойно слушать музыку, не опасаясь, что шумные любители пива и их жены, громко выражавшие желание потанцевать, нарушат наше уединение.

Люси молча разглядывала толпу, по всей вероятности, надеясь увидеть в ней своего возлюбленного. Миссис Вестенра, всецело поглощенная музыкой, слегка притопывала ногой в такт. Я предалась течению собственных мыслей, не забывая поглядывать по сторонам. Казалось, никто не остался равнодушным к магическому воздействию внезапно прояснившейся погоды и жизнерадостной музыки. Танцующих пар становилось все больше, движения дам и кавалеров были исполнены грации. Некоторые молодые отцы вальсировали, подхватив на руки своих маленьких дочерей. Одно почтенное семейство — отец, мать, сын и две дочки — взявшись за руки, образовало подобие хоровода. Они кружились все быстрее и быстрее, до тех пор, пока маленький мальчик, зацепившись за юбку матери, не упал на землю и расплакался. Несколько зрителей наградили незадачливого танцора аплодисментами, которые заставили его вспыхнуть от гордости и смущения. Отец, сияя улыбкой, повел свое потомство к прилавку, где продавался лимонад. Я представила, как через несколько лет мы с Джонатаном тоже будем танцевать в окружении наших детей, и всякий, взглянувший на нас, поймет, что жизнь нашей семьи проникнута любовью и счастьем.

Внезапно я заметила рыжеволосого писателя, скользнувшего по мне взглядом. Он прогуливался под руку с дамой, которая, согласно моим предположениям, приходилась ему женой. Эта темноволосая леди отличалась редкой красотой, льняное платье с кружевами, из тех, что лондонские модницы носят на курортах, выгодно подчеркивало достоинства ее стройной фигуры. Рядом с супругами бежал вприпрыжку белокурый мальчик в накрахмаленном матросском костюмчике — такие обычно покупают внукам обожающие их бабушки. Мать, указав изящной рукой на маяк, по всей вероятности, объясняла сыну его предназначение. Я невольно залюбовалась ее горделивой осанкой, по-королевски прямой спиной и лебединой шеей, выступающей из белой пены кружев. Если бы девочки, вверенные моим попечениям, усвоили хоть малую толику подобной величественной грации, я сочла бы свою педагогическую миссию успешно выполненной.

Приглядевшись к рыжеволосому, я заметила, что на лбу у него красуется здоровенная шишка, нечто вроде нароста или опухоли. Если бы не этот досадный изъян, наружность писателя вполне можно было бы счесть привлекательной. Лицо его обрамляла ухоженная борода, несколько более светлого оттенка, чем волосы, которые он зачесывал на одну сторону. Имбирная шевелюра, кстати, уже начала заметно редеть, и слева над высоким лбом писателя появилась залысина. Тем не менее, благодаря своему высокому росту и внушительному сложению, выглядел он весьма импозантно.

Как видно, он решил, что мы с Люси достойны его мужского внимания, так как взгляд пронзительных серых глаз беспрестанно перебегал с меня на мою подругу. Несомненно, мы являли собой довольно эффектное зрелище: хрупкая изящная блондинка, нежная и воздушная в своем легком платье цвета персика, и белокожая брюнетка с яркими зелеными глазами. В тот вечер на мне было мое любимое платье, льняное, светло-зеленое, по заверениям окружающих удивительно шедшее к моим глазам, и коротенький жакет-болеро. В тот вечер я решила, что писатель глазеет на нас лишь потому, что молодые красивые женщины притягивают взор всякого мужчины, в особенности в момент, когда жена его, занимаясь ребенком, смотрит в сторону. Со временем, однако, выяснилось, что пристальное его внимание имеет иную, куда менее безобидную подоплеку.

Оркестр заиграл французскую песенку о цикадах, слова которой были мне известны. Пытаясь скрыть смущение, в которое привел меня неотрывный взгляд писателя, я принялась вполголоса напевать.

«Les cigales, les cigalons, chanient mieux que les violins».

— Какая милая песенка, — заметила миссис Вестенра. — О чем она?

Я пересказала содержание песенки по-английски. Смысл ее заключительного куплета был вовсе не таким веселым, как можно было предположить по беззаботной мелодии.

— Теперь все вокруг поглотила смерть, все звуки стихли, и лишь цикады, охваченные безумием, порхают в пространстве меж ангелами.

— Довольно странные стихи, — пожала плечами миссис Вестенра.

— Мина знает пропасть всякой чепухи, — впервые за весь вечер подала голос Люси. — И все это ей приходится вбивать в головы своим ученицам.

Я оглянулась, чтобы узнать, по-прежнему ли рыжеволосый писатель смотрит в нашу сторону. Встретив мой взгляд, он поспешно отвернулся и вместе с женой и сыном принялся разглядывать освещенное последними закатными отблесками море.

Внезапно в воздухе повеяло прохладой. Можно было подумать, погода, воспользовавшись тем, что все мы зачарованы музыкой, решила сыграть с нами злую шутку. Ветер, только что ласковый и теплый, в течение нескольких минут стал резким и пронзительным, полотняные тенты над прилавками с мороженым и лимонадом хлопали под его резкими порывами. Со столов полетели сначала бумажные салфетки, а потом и стаканы. Дамы испуганно воздевали руки к головам, пытаясь сохранить прически.

— Какой жуткий холод! — жалобно воскликнула миссис Вестенра. — И когда только я запомню, что здесь нельзя выходить из дома, не взяв с собой шаль. Лучше бы мы поехали в Италию. Твой отец всегда хотел там побывать. Теперь, когда его нет рядом, я все делаю не так, как нужно!

— Мама, но сейчас не так уж холодно, — прервала поток ее сетований Люси. — Если ты замерзла, Мина одолжит тебе свой жакет.

Я принялась снимать болеро, но миссис Вестенра сделала протестующий жест.

— Не надо, не надо, моя девочка. Эта крохотулька, которую вы называете жакетом, все равно на мне не сойдется. Идемте лучше домой.

— Посидим еще немного, — взмолилась Люси. — Оркестр по-прежнему играет, и никто не спешит расходиться.

В следующее мгновение небо сотрясли два грозовых раската, последовавших один за другим. Оркестр смолк, оборвав мелодию на половине. Музыканты, повскакав со своих мест, озабоченно переговаривались, вероятно решая, что делать. Люди, сидевшие за соседними столиками, начали вставать, родители тащили за руки упирающихся детей, уверяя их, что вот-вот разразится гроза.

— Нет, папа, никакой грозы не будет! — хныкал неподалеку от нас какой-то маленький мальчик.

Люси присоединила свой голос к хору огорченной детворы.

— Уверена, буря пронесется мимо, — заявила она. — Вот увидите, скоро небо снова будет ясным.

Словно для того, чтобы опровергнуть это безосновательное утверждение, со стороны моря к городу устремились свинцовые грозовые тучи.

Я поискала глазами рыжеволосого писателя с женой и сыном, но пришедшая в движение толпа мешала мне разглядеть, стоят ли они по-прежнему на набережной. Люди неотрывно смотрели в море, переговариваясь и оживленно жестикулируя.

— Пойду посмотрю, что там происходит, — сказала я.

— Нет, нет, Мина, пойдем лучше домой. Иначе мы все простудимся насмерть, — возразила миссис Вестенра, явно не на шутку перепуганная. Люси, не обращая на мать внимания, стреляла глазами по сторонам.

— Мама, Мина скоро вернется, — бросила она, не прерывая своего занятия. — Мы подождем ее здесь.

— В этом нет никакой необходимости, — заверила я. — Вы можете идти домой, не дожидаясь меня. А я посмотрю, что там за суматоха, и догоню вас.

— Только прошу тебя, Мина, не задерживайся. Если ты промокнешь до нитки, это может плохо кончиться, — простонала миссис Вестенра.

Люси вновь принялась убеждать мать в том, что гроза пронесется мимо. Предоставив им продолжать дискуссию, я присоединилась к толпе зевак, которые, стоя на цыпочках, вытягивали головы в сторону моря. Офицеры из береговой охраны, вклинившись в толпу, проталкивались в ее первые ряды. Посмотрев туда, куда были устремлены все взоры, я увидела легкое парусное судно, которое качалось на разбушевавшихся волнах далеко за пределами гавани. Бесцеремонно работая локтями, я протиснулась между зеваками и оказалась так близко от офицеров, что могла слышать их разговор.

— Корабль, того и гляди, швырнет на скалы, — сказал один из них.

— Но почему капитан не пытается войти в гавань? — донесся до меня голос рыжеволосого писателя.

Несмотря на волнение, я отметила про себя, что говорит он с ирландским акцентом. Правда, за годы, проведенные в Лондоне, акцент этот почти стерся, и я распознала его лишь потому, что сама была родом из Ирландии.

— Ему мешает встречный ветер, — заметил один из офицеров. — Непонятно, откуда взялся такой ураган.

— Вырвался из преисподней, откуда же еще, — вставил кто-то из зрителей. — Наверняка капитан крутит штурвал без всякого толку.

Я увидала, что жена рыжеволосого, взяв сына за руку, тащит его прочь из толпы. Что касается отца семейства, он не сводил глаз со злополучного корабля, который неумолимые волны швыряли из стороны в сторону, как щепку. Сгущавшуюся над морем темноту разрезал луч маяка, и толпа одобрительно загудела.

— Теперь корабль сможет войти в гавань, — сказал один из офицеров.

— Только если сумеет обойти скалы, — заметил другой.

Луч света, точно живой, извивался на взметавшихся к небу гребнях волн. Я не сводила глаз с корабля, который теперь был виден особенно отчетливо. Внезапно огромная волна, перелетев через мол, заставила толпу попятиться назад. От неожиданности я потеряла равновесие и неминуемо упала бы, не подхвати меня чьи-то сильные руки.

— Мисс Мина?

Обернувшись, я увидела Морриса Квинса.

— Давайте уйдем отсюда, — предложил он, поддерживая меня за локоть. — Бури не миновать.

Я ничуть не удивилась, встретив его здесь. Интуиция недаром подсказывала Люси, что ее возлюбленный где-то рядом; весь вечер она только и делала, что выглядывала его в толпе.

— Нет, я никуда не пойду, — возразила я. — Хочу узнать, чем это кончится.

С этими словами я повернулась в сторону моря, где злополучный корабль продолжал борьбу со стихией. Зеваки в большинстве своем тоже не расходились, несмотря на то, что очередной вал в любую минуту мог накрыть их с головой. Я стояла как завороженная, хотя прежде зрелище чужого несчастья ничуть не привлекало меня. В Лондоне я готова сделать изрядный крюк, свернув с улицы, где только что перевернулась карета или же столкнулись две повозки. Для подобных зрелищ у меня слишком слабые нервы. Тем не менее сейчас я, одержимая желанием увидеть лица матросов и пассажиров судна, избежавших смертельной опасности, готова была стоять на набережной сколько угодно, пусть даже рискуя при этом вымочить до нитки свое любимое платье.

— Мисс Мина, прошу вас, не упрямьтесь, — не отставал Квинс. — Иначе мне придется взвалить вас на плечо и унести отсюда силой. Вы знаете, мы, американцы, в таких ситуациях не церемонимся. Не случайно здесь, в Европе, нас называют дикарями.

Я не сомневалась в том, что здоровенный Квинс способен привести свою угрозу в исполнение, хотя ироничное его замечание в адрес собственной нации заставило меня улыбнуться. Этот человек внушал мне антипатию, ибо я была уверена, что, завлекая Люси в свои сети, он ставит под сомнение ее будущее. Но остаться совершенно равнодушной к его обаянию я не могла.

— Вы уже видели Люси и миссис Вестенра? — спросила я.

— Да, я нанял им провожатого, который под зонтиком проводит их в гостиницу. Они ждут нас в сухом и теплом месте.

Очередная волна, перевалившись через мол, намочила башмаки тех, кто стоял в первых рядах толпы. До нас долетели лишь соленые брызги. Моррис расхохотался, словно мальчишка, участвующий в какой-то занимательной игре и сумевший обойти соперника. Луч маяка скользнул по головам теснившихся на набережной людей и снова отыскал корабль, который был сейчас намного ближе к берегу. Теперь можно было рассмотреть, что два его паруса порваны и висят, как тряпки. Уцелевший парус, надуваемый ветром, увлекал судно прямо туда, где маячили смертоносные скалы. Волны, налетавшие на корабль подобно разъяренным хищникам, терзавшим добычу, заставляли его крениться на бок, едва не черпая бортом воду. Судя по всему, печальный исход был неизбежен. В свете прожектора я сумела прочесть название, выведенное на борту корабля, — «Валькирия».

— Это торговое судно из Роттердама, оно уже не раз доставляло сюда грузы, — сообщил один из офицеров береговой охраны. — Капитан у него опытный и, конечно, хорошо знает, как войти в гавань. Не понимаю, почему сегодня он позволил своему кораблю стать игрушкой для волн!

Луч прожектора точно выхватывал из темноты вход в гавань, но капитан, казалось, ослеп. Судно, послушное лишь воле волн, стремительно неслось к берегу, туда, где маячили грозные силуэты скал. Я вспомнила рассказ старого китобоя о катастрофе, случившейся более семидесяти лет назад. Сейчас подобная трагедия разыгрывалась на моих глазах.

Очередная волна, подобная длани беспощадного Посейдона, нанесла кораблю сокрушительный удар, заставив его накрениться еще сильнее.

— Похоже, судно налетело на рифы, — пронесся по толпе тревожный ропот.

— Великие боги! — пробормотал Моррис, совершенно позабывший о своем намерении уйти.

Не сводя глаз с тонущего корабля, он снял с себя плащ и набросил мне на плечи. Я хотела было воспротивиться, однако плащ так хорошо защищал меня от пронзительного ветра и дождя, что я решила воспользоваться любезностью мистера Квинса. Разрезавшие небо вспышки молний, сопровождаемые грозными раскатами грома, заставляли меня втягивать голову в плечи. Инстинктивно я подвинулась ближе к Моррису. Сознание того, что я, подобно завзятой кокетке дурного толка, ищу у мужчины защиты и поддержки, вызывало у меня досаду, но желание до конца досмотреть душераздирающее, но величественное зрелище пересиливало все прочие чувства.

Ветер, не ведающий ни сострадания, ни усталости, вздымал все новые и новые волны, приближая трагическую развязку. Стихия, только что посадившая корабль на рифы, с легкостью освободила его и вновь погнала к берегу. Судно полностью прекратило сопротивление и отдалось на волю своего могущественного соперника. Пенные гребни, бурлившие вокруг, казались изогнутыми губами кровожадного чудовища, предвкушающего пир. Бездонная утроба этого чудовища готовилась принять новую жертву.

Вдруг, словно утратив аппетит, чудовище сменило гнев на милость, позволило кораблю выровняться и вместо того, чтобы поглотить его, погнало в сторону гавани. По толпе пронесся радостный гул. Но радость оказалась преждевременной. Через несколько минут стоявшие на берегу осознали, что корабль мчится прямо на них и в самом скором времени неминуемо разобьется о каменное основание набережной.

Я сочла, что настало время спасаться бегством, но зеваки, толпившиеся за нашими спинами, перекрыли нам путь к отступлению. Завороженные жутким представлением, они словно приросли к месту. Моррис, полностью поглощенный происходящим, крепко сжимал мою руку. Развязка приближалась с каждой секундой. Но в последнее мгновение Нептун, подчиняясь капризам собственного настроения, решил, что сегодня дело обойдется без человеческих жертв. Подхваченный очередной волной, корабль уткнулся носом в узкую песчаную полосу, пролегающую меж скалами.

Зрители бросились к ступенькам, ведущим с набережной на берег, торопясь прийти на помощь матросам, поздравить их с невероятным везением, а возможно, поглазеть на погибших, которые вполне могли оказаться на борту. Луч маяка скользил по палубе судна, а спасательная команда, хорошо знакомая с тем, как следует действовать в подобных обстоятельствах, бросала на борт сходни, дабы дать экипажу корабля возможность выбраться на берег.

Все с нетерпением ожидали, когда же появятся первые счастливцы, однако на судне не замечалось никакого движения. Луч прожектора внезапно замер, наткнувшись на человека у руля, возможно капитана корабля. Он не двигался, уронив голову на штурвал. Люди, взорам которых открылась эта печальная картина, стояли затаив дыхание. Даже раскаты грома не нарушали жуткой тишины, воцарившейся на берегу. Несколько мгновений никто не мог проронить ни слова. Время будто остановилось, пораженное исходом смертельной схватки между человеком и стихией.

Казалось, мрачное оцепенение, охватившее толпу, будет длиться вечно. Все взгляды были прикованы к телу, скорчившемуся у штурвала. Испускаемый прожектором луч яркого света позволял рассмотреть, что руки капитана прикручены к рукоятям штурвала веревкой, достаточно длинной для того, чтобы он мог вращать тяжелое колесо. По шее мертвеца струились темные ручейки крови. Создавалось впечатление, что он распят на штурвале, как на кресте.

— Храни нас все святые, капитан привязан к штурвалу! — в ужасе воскликнул рыжеволосый писатель.

Один из членов спасательной команды, не поворачиваясь, кивнул, подтверждая страшную догадку.

— Похоже, кораблем управлял покойник, — бросил он.

— Кораблем управлял покойник, — эхом пронеслось по толпе.

Люди, словно не веря своим ушам, качали головами или же воздевали взоры к небесам, мысленно вопрошая Всевышнего, как Он допустил такое.

— Черт побери, — пробормотал себе под нос Моррис Квинс.

Очередной раскат грома вывел толпу из забытья. Вспомнив о своих обязанностях, члены спасательной команды двинулись по сходням на борт «Валькирии». Тот из них, кто шел первым, резко подался в сторону и едва не упал в воду, когда навстречу ему метнулась собака невероятных размеров. Гигантский зверь, чья шерсть в луче прожектора отсвечивала серебром, метнулся, как молния, спрыгнул на берег и, не обращая ни малейшего внимания на теснившихся на берегу людей, помчался вверх по Восточной Скале, в сторону кладбища. Со стороны можно было подумать, пес прекрасно знает, куда и зачем бежит.

Глава 5

В тот же вечер, позднее.

— Скажи честно, Мина, хотя бы раз в жизни тебе приходилось встречать такого красивого и обаятельного мужчину, как Моррис?

Мы с Люси готовились ко сну. Точнее, готовилась я, а Люси беспрестанно сыпала вопросами. Ее совершенно не интересовали ни крушение корабля, ни загадочная гибель капитана. Впечатление, произведенное на меня Моррисом, — вот что возбуждало ее жгучее любопытство. От необходимости описывать каждый жест Морриса и повторять каждое его слово я была избавлена лишь в те несколько минут, пока чистила зубы. Закрывая тюбик зубной пасты, я твердо решила положить восторгам Люси конец. В качестве ближайшей подруги я была обязана напомнить ей о печальных последствиях столь безрассудной страсти.

— Люси, Моррис — лучший друг Артура. Тебе не кажется, что он ведет себя, мягко говоря, не по-дружески?

— О, на самом деле Артур вовсе не питает к Моррису дружеских чувств. Он считает, если у него будет приятель из богатой американской семьи со скандальной репутацией, это придаст ему оригинальности. Он только и знает, что за спиной Морриса пытается его опорочить.

— Не исключено, он просто говорит о Моррисе правду. Люси, умоляю тебя, будь осмотрительнее.

— Мина, я всегда считала тебя лучшей подругой! — обиженно протянула Люси. — Мне больно видеть, что ты даже не пытаешься меня понять!

— А мне больно смотреть на тебя! — отрезала я. — Иди-ка сюда!

С этими словами я схватила Люси за руку и подтащила к большому овальному зеркалу. Она послушно уставилась на собственное отражение.

— Погляди, во что ты превратилась! — с укором произнесла я. — От тебя остались кожа да кости. Ты не ешь, не спишь, целыми днями бродишь по комнатам, точно мартовская кошка. От твоего прежнего веселого нрава не осталось и следа. Когда ты говоришь о своем возлюбленном, ты становишься похожа на Лиззи Корнуэлл, обезумевшую от опиума и мечтающую лишь о новой дозе.

— Да, его любовь стала для меня опиумом, — с вызовом заявила Люси. — Я страстно желаю одного — быть рядом с Моррисом, и это желание вытеснило все прочие.

Стоило Люси произнести имя своего любовника, взгляд ее сразу же подергивался туманной поволокой.

— Сегодня он ухитрился передать мне вот это, — сказала она, вытаскивая из лифа платья записку. — Он назначает мне свидание!

— Люси! На улице настоящая буря!

Люси подошла к окну и распахнула ставни.

— Посмотри! — торжествующе воскликнула она. — Никакой бури нет и в помине. Небо прояснилось. Сам Бог помогает нашей любви.

Подойдя к окну, я убедилась в том, что дождь прекратился и холодный ветер развеял клочья тумана. На ясном темном небе я разглядела семь звезд, образующих созвездие Большой Медведицы. Сверкающий небесный ковш висел так близко, что казалось, до него можно дотянуться рукой. На память мне пришло, как отец, взяв меня на руки, показывает мне звездное небо. То было единственное доброе воспоминание, связанное с ним.

— Моррис никогда бы не допустил, чтобы я промокла под дождем, — сказала Люси, сунув записку мне в руки.

Мне ничего не оставалось, кроме как прочесть послание.

Если погода прояснится, встретимся после полуночи. Если же дождь по-прежнему будет идти, прошу тебя, любимая, не рискуй своим здоровьем, ибо в моей жизни нет большей ценности. О, знала бы ты, какая это мука — быть так близко от тебя и не иметь возможности к тебе прикоснуться.

Скоро, очень скоро, любовь моя, мы будем вместе навсегда.

М.

— Люси, это всего лишь слова, — скептически покачала головой я. — Любой мужчина может вывести на бумаге сколько угодно заверений в любви.

— Только не Джонатан Харкер, — парировала Люси. — Он давненько не давал себе труда написать тебе хоть несколько строк.

— Люси, это жестоко!

Удар попал точно в цель. Слова Люси оживили в моей душе все тревоги и опасения, которые я тщетно старалась заглушить. Джонатан разлюбил меня. Джонатан встретил девушку, более подходящую для роли его супруги. А мне предстоит участь старой девы, которая до конца дней своих будет преподавать хорошие манеры чужим дочерям. Несколько дней назад я, доведенная своими страхами до крайности, решилась написать мистеру Хавкинсу и спросить, получал ли он вести от своего племянника. Ответа пока не было.

Люси, тут же пожалев о свой жестокости, сжала мои руки своими, холодными как лед. Кожа ее, прежде нежная и бархатистая, стала сухой и тонкой, как бумага. На левом плече выступала паутинка голубых вен, сухожилия у основания шеи натянулись, как веревки.

— Прости меня, Мина, прости, — со слезами на глазах прошептала Люси. — Давай забудем все обиды и вновь станем добрыми подругами — такими, как были в детстве. Мы обе влюблены, и нас обеих ждет счастье. Когда ты выйдешь замуж за Джонатана, вы приедете в Америку, в гости к нам с Моррисом.

— В Америку?

— Да, он собирается поехать к отцу и вымолить у него прощение. После того как отец вернет ему право наследства, мы поженимся и поселимся в Нью-Йорке.

— Похоже, вы оба даже не задумываетесь о том, какую душевную рану нанесете Артуру!

— О какой душевной ране ты говоришь? Артур прекрасно знает, что я его не люблю. Кстати, добиться моего расположения он даже не пытался. Целый год он потратил на то, чтобы задурить голову моей матери, и ему это удалось. Мама без ума от него и настаивает на нашем браке. Без ее ведома я не могу распоряжаться своим состоянием и потому всецело нахожусь в ее власти. Артур сумел использовать это обстоятельство к собственной выгоде. По-моему, настоящий джентльмен никогда не станет действовать подобным образом.

Я хотела заметить, что человек, соблазнивший невесту друга, тоже вряд ли заслуживает звания настоящего джентльмена, однако, взглянув на бледное лицо Люси, сочла за благо промолчать. Слова мои все равно не дошли бы до ее помраченного страстью рассудка.

Через некоторое время, решив, что мать ее непременно успела уснуть, Люси заботливо укрыла меня одеялом, точно я была маленьким ребенком, и в очередной раз потребовала клятвы хранить ее похождения в тайне. После того как обещания были ей даны, она погасила лампу, выскользнула из комнаты и устремилась в ночь, где ждал ее возлюбленный. Оставшись в одиночестве, я долго ворочалась с боку на бок, размышляя о трагической ошибке, которую совершает моя подруга. Наконец усталость взяла свое, и я забылась сном.

Мне снилось, будто я оказалась в некоем теплом, уютном и надежном укрытии, подобном материнской утробе. Словно нерожденный младенец, я плавала в какой-то мутной жидкости. Внезапно покой и безмятежность сменились полным хаосом. Казалось, я взорвалась изнутри, существо мое разлетелось на множество частей, я находилась повсюду и в то же время нигде. С меня будто содрали кожу, позволив когтям какого-то неведомого чудовища впиваться в мою беззащитную плоть. Тело мое было напряжено как струна, ноги и шея вытягивались в противоположных направлениях. Пытаясь спастись от всепроникающей щекотки, я перекатывалась с боку на бок и вдруг оказалась на траве, мягкой и шелковистой. Тогда я встала на четвереньки, словно превратившись в животное, и побежала вперед.

К моему удивлению, передвигаться на четырех конечностях оказалось чрезвычайно удобно, с каждым новым шагом я обретала силу и уверенность в себе. Взглянув на свои руки, я увидела, что они изменились до неузнаваемости, превратившись в лапы, поросшие светлой шерстью и снабженные пятью острыми когтями. Темные перепонки меж пальцами поразили меня сильнее всего. Я растопырила когти, с наслаждением ощущая, что могу схватить ими любую добычу, будь то птичка или мелкий грызун. Желание ощутить под когтями живую мягкую плоть овладело мною. Я была хищницей, и я хотела охотиться.

Лавина новых неведомых ощущений, хлынув в мое сознание, заставила меня забыть все прежние мысли, идеи и понятия. Я более не понимала слов и не могла их произносить, изо рта моего вырвались лишь нечленораздельные звуки и рычание. Зрение мое стало более острым и одновременно более ограниченным. Все цвета, за исключением черного, коричневого и серого, исчезли, но очертания предметов стали более отчетливыми. Несмотря на то, что вокруг стояла ночь, я могла разглядеть в темноте каждый листик и каждую травинку.

Слух тоже обострился, уши приобрели способность настороженно двигаться. Прежде я и не подозревала, что мир до такой степени полон ароматами, но теперь ноздри улавливали тончайшие оттенки разнообразных запахов. Не в состоянии противиться охватившему меня желанию, я принялась кататься по земле, вдыхая запах покрытой росой травы и влажной земли. Каждый цветок, каждая пылинка поражали меня своим неповторимым благоуханием. Сладкий аромат красного клевера показался мне особенно упоительным. Запах проник внутрь моего существа, словно я ощущала его не только носом, но и глазами, ушами, хвостом. Соблазнительные запахи полевых мышей, скрывающихся в подземных норах, кроликов, притаившихся в кустах, птиц, порхающих на ветвях, заставляли мои внутренности сжиматься от голода.

Недавно прошел дождь, листва и трава были мокрыми. Сознание мое словно разделилось надвое, одна его часть с напряженным вниманием следила за тем, что происходит в воздухе, другая — за тем, что творится на земле. Миазмы, испускаемые землей, пропитанной испарениями всевозможных тварей, и ночные ароматы, носившиеся в воздухе, кружились в моей голове, соединяясь с какофонией звуков, которые с каждой минутой становились все громче и громче. Приглушенный звук собственных мягких лап, легко касавшихся земли, эхом отдавался в моих ушах.

Тело мое получило возможность воспринимать ту легчайшую вибрацию, которую придают земле большие и малые животные, передвигающиеся по ней. Звуки, которых я прежде не замечала, — легчайший шепот листьев, свист, производимый крыльями летящей птицы, треск сучка, которого коснулась лапа мыши, — теперь изумляли меня своей пронзительностью. Органы чувств полностью подчинили себе все мое существо. Я превратилась в подобие живой машины, обрабатывающей звуки, запахи и зрительные образы.

«Повинуйся».

Приказ пришел неизвестно откуда, словно какая-то загадочная сила вложила его мне в голову. В растерянности я огляделась по сторонам и принюхалась, подняв в воздух заостренную морду. В следующее мгновение некто, подкравшийся ко мне неслышно и незаметно, налетел на меня и повалил на землю. Он был намного больше и сильнее, поэтому с легкостью перевернул меня на спину и навалился сверху. Он не причинял мне боли, лишь терся о мою шкуру своей, гладкой и шелковистой. Я узнала запах, бьющий мне в ноздри, солоноватый запах его собственной крови, смешанный с терпким запахом крови недавней добычи, приправленный бесчисленными лесными испарениями. Знакомый запах пробудил страх, пережитый прежде, и я принялась судорожно извиваться. Но огромный мягкий язык, принявшийся лизать мой живот, заставил меня замереть от наслаждения. Я распласталась на земле, которая казалась такой холодной по сравнению с языком, который, поднимаясь все выше, подбирался к моей шее, длинной волчьей шее. Тот, кто ласкал меня, терся об эту шею своим влажным бархатистым носом.

«Да. Я вернулся к тебе».

Слова прозвучали в моей голове отчетливо и ясно, на мгновение вытеснив упоительные ночные запахи и заглушив стоны наслаждения, испускаемые неведомым созданием, пленницей которого я являлась.

«Ты помнишь, кто ты?»

Голос, глубокий мужской голос, явно принадлежал человеку, но совсем близко от своего лица я видела хищную пасть животного. Пасть эта осклабилась в подобии ухмылки. Четыре длинных острых клыка готовы были вспороть мне живот, два ряда крепких желтых зубов — перемолоть мою плоть на мелкие кусочки. Длинный красный язык, только что подаривший мне невыразимое удовольствие, извивался, словно предвкушая вкус моей горячей крови. Я перевернулась на бок, пытаясь сбросить хищника с себя, но огромный зверь зарычал так грозно, что члены мои сковал ужас.

Мне оставалось лишь подчиниться своей участи. Мир вокруг меня затопила непроглядная тьма. Впав в оцепенение, я ожидала кошмарного мига, когда неумолимые клыки вонзятся в мой живот. Страх вытеснил все остальные чувства, все звуки и запахи исчезли из мира. Мгновения томительного ожидания казались мне вечностью. Однако ничего не происходило. Осознав, что пленивший меня хищник исчез, я вдруг ощутила острую тоску, еще более томительную, чем предвкушение мучительной смерти.

«Ты помнишь, Мина? Ты помнишь?»

Очнувшись, я с изумлением осознала, что я по-прежнему Мина, а не волчица, лисица, собака или в кого я там превратилась в своем диковинном видении. Тело мое не претерпело никаких изменений, но все чувства обострились. Конечно, мой слух, обоняние и зрение не остались такими пронзительными, как во сне, однако же, когда я ложилась в постель, они были куда слабее.

Но сейчас я была вовсе не в постели. Оглядевшись по сторонам, я с содроганием обнаружила, что сижу на траве перед залитыми лунным светом развалинами аббатства Уитби. К тому же я была не одна. Поначалу, заглянув в иссиня-черные глаза того, кто сидел рядом, я решила, что все еще нахожусь во власти забытья. Он смотрел на меня, не мигая, и не делая ни малейшего движения в мою сторону. Удивительно, но он вовсе не казался мне опасным, несмотря на свои устрашающие размеры и густую гриву, вздымавшуюся вокруг его настороженных ушей. В свете луны шкура его отливала серебром. Когтистые лапы были невероятно широки и сильны. Если он был волком, то размерами, полагаю, значительно превосходил всех своих собратьев. Впрочем, прежде мне никогда не доводилось видеть волков. Соскочив с борта потерпевшего крушение корабля, он перепугал всех зевак, но сейчас я разглядывала его без всякого трепета.

Каким бы грозным ни выглядел сидевший передо мной зверь, я не могла его бояться, ибо в его глазах светились человеческие чувства. Он смотрел на меня в точности так, как мужчина смотрит на женщину. Взгляд его одновременно был исполнен восхищения, желания, благоговения, презрения и растерянности. Можно было подумать, он уже давно, давно меня знает. Вся фигура гигантского зверя дышала достоинством, почти величием, словно в жилах его текла королевская кровь. Словно в другой жизни он был королем.

Да, я без труда могла представить, как он восседает на троне и отдает приказы подданным. Серебристая его шкура блестела, как рыцарские доспехи. Теперь я понимала, почему, спрыгнув с борта корабля на берег, он показался мне серебристой молнией. Глядя на этого зверя, трудно было поверить, что он провел несколько месяцев в море. Он выглядел как живущий в холе и неге баловень заботливого хозяина или же как властелин лесов, которому все прочие лесные обитатели служат верой и правдой. Густой шелковистый мех и крепкие мускулы говорили о том, что он никогда не знал нехватки ни в пище, ни в моционе. Возможно, решила я, он был любимцем капитана, который по каким-то таинственным причинам встретил свой смертный час привязанным к штурвалу. Но тот, кто так жестоко расправился с человеком, по каким-то причинам пощадил зверя.

Не этим ли зверем я только что воображала себя во сне? Вероятно, потрясение, которое я пережила, увидев, что единственным уцелевшим пассажиром разбитого корабля является гигантское животное, было так велико, что во сне я отождествила себя с могучим хищником. А может, мне грезилось, что зверь ласкает меня, намереваясь растерзать. Очнувшись, я по чистой случайности встретила его наяву. Что, если его грозные челюсти окажутся в непосредственной близости от моей шеи, но теперь уже в реальности, а не в видении? Для того чтобы избежать опасности на этот раз, мне будет недостаточно просто открыть глаза.

На несколько мгновений у меня перехватило дыхание от ужаса. Однако взглянув в безмятежные, лишенные малейших проблесков злобы глаза зверя, я воспрянула духом. Вспомнив о том, как сладко замирало все у меня внутри, когда мягкий мех прикасался к моей коже, я протянула руку и прикоснулась к серебристой шкуре. Судя по его одобрительному взгляду, он отнюдь не счел мое прикосновение непозволительной дерзостью. Тем не менее я опасалась совершать лишние движения и сидела неподвижно, не решаясь даже отряхнуть подол и рукава от приставших к ним травы и листьев.

Зверь сам приблизился ко мне. Я чувствовала, как под его человеческим взором тают остатки моего страха и напряжения. Он понюхал мою руку, потом ткнулся косматой головой мне в грудь. Шелковистый мех ласкал мою шею, меня обволакивал знакомый запах, запах из недавнего сна. Я упивалась этим запахом, как вдруг зверь по непонятной причине оставил меня и помчался прочь. Глядя ему вслед, я заметила, что лапы его отрываются от земли с почти сверхъестественной плавностью и он почти летит по воздуху; никогда прежде я не видела, чтобы человек или животное передвигались с такой быстротой. Казалось, огромный пес одержим какой-то неведомой силой, ускорявшей его аллюр. С невероятной легкостью он перепрыгнул через груду камней, валявшихся у главной башни аббатства, вскочил в одно из нижних окон и исчез внутри.

Я по-прежнему сидела на земле, оторопев от изумления. Я точно знала, где нахожусь, ибо развалины аббатства Уитби невозможно было спутать с каким-либо иным местом. А вот вопрос о том, кто я, вызвал у меня серьезные сомнения. Пытаясь убедиться в реальности собственного существования, я обхватила себя за плечи.

Туман, развеявшийся к ночи, вновь окутал мыс. Создавалось впечатление, что с каждой минутой дымка тумана становится все гуще. Откуда-то из-за стен аббатства до меня долетел низкий протяжный стон. Это всего лишь ветер, сказала я себе. Мне следует незамедлительно вернуться в отель, в свою спальню. Но теперь, оставшись без своего четвероногого компаньона, я чувствовала себя одинокой и беззащитной.

Мне отчаянно хотелось последовать за диковинным зверем. Но аббатство внушало мне трепет даже при свете дня, мысль же о том, чтобы войти туда ночью, представлялась невероятной. Арочные окна зияли, словно пасти гигантских чудовищ, готовые изрыгнуть страшные тайны прошлого, загадки, которым лучше остаться неразгаданными.

Но ведь это же святое место, напомнила я себе. Прежде здесь был монастырь, а не средневековая камера пыток, где духи замученных, до сих пор не обретя покоя, мечтают отомстить живущим на земле за свою страшную кончину. Нет, здесь, в этих стенах находили приют люди, желающие служить Богу, и самый воздух насквозь пропитался благодатью. У меня нет причин бояться. Тем более ничего необъяснимого со мной не произошло. Мне приснился странный сон, не более того. Находясь во власти забытья, я встала, как уже бывало со мной прежде, добрела до стен аббатства и встретила здесь огромную собаку, соскочившую с потерпевшего крушение корабля. Все просто и ясно.

Не сводя глаз с аббатства, я медленно поднялась на ноги. Попробую заглянуть в одно из окон, вдруг сразу увижу зверя, сказала я себе. Но прежде, чем я успела сделать первый шаг, в окне башни мелькнула тень, странная белая тень, и колени мои невольно подогнулись. В следующее мгновение до слуха моего донесся утробный вой — так холодными зимними вечерами порой завывал ветер в трубах пансиона мисс Хэдли. Пес-волк, скрытый от меня аббатскими стенами, посылал в ночную темноту заливистые рулады. Что, если он тоже видел белый призрак? Я могла бы поклясться, что тень имела очертания женской фигуры, но может быть, виной всему была рассказанная старым китобоем история о святой аббатисе, в течение веков не покидающей своей обители? Наверное, легенда произвела на меня столь сильное впечатление, что глаза сыграли со мной злую шутку. Как и всякий человек, только что очнувшийся от лунатического забытья, я пребывала в расстроенных чувствах и вполне могла увидеть то, чего не было в действительности. Темнота и туман способствовали обману зрения. А пес-волк, издававший жуткие завывания, всего лишь вторил ветру. Несмотря на все мои попытки воззвать к голосу разума, спокойствие, которое я ощущала рядом с удивительным зверем, бесследно улетучилось. Все мои нервы были напряжены до предела.

Ночь становилась все более холодной и темной, свет луны не пробивался сквозь плотную завесу тумана. Я понимала, что должна двигаться, но никак не могла стряхнуть с себя оцепенение. Наконец холод и сырость, исходящие от земли, на которой я сидела, заставили меня встать. Я повернулась к церковному двору и тут же замерла на месте, пораженная открывшимся мне зрелищем.

Открыв рот, я хватала им воздух, однако он не проникал в легкие. Колени мои беспомощно подогнулись. Я не понимала, кто стоит передо мной, человек или призрак. Теперь на нем не было изысканного вечернего костюма, но я узнала его с первого взгляда. То был мой спаситель, избавивший меня от насильника на берегу реки, мужчина, которого я видела на фотографии, сделанной в доме Гаммлеров. Как он сумел отыскать меня здесь, на йоркширском побережье, посреди ночи? Казалось, он светится, подобно фигуре из цветного стекла. То был не свет луны, но сияние, испускаемое его безупречной белой кожей. Благодаря этому сиянию окружавшая его мгла превратилась в подобие нимба. Подавшись назад, я споткнулась о камень. Он не сделал ни шага в мою сторону.

— Кем бы вы ни были, прошу, уходите, — взмолилась я.

Дрожащий мой голос был слаб и жалок. Не удивительно, что незнакомец не внял моей просьбе. Он по-прежнему хранил молчание. Приглядевшись к нему, я заметила, что он отнюдь не прозрачен, как это пристало духу, но плотен и крепок. На нем был длинный приталенный сюртук, из тех, что джентльмены носят во время загородных прогулок.

— Зачем вы преследуете меня? — пролепетала я.

«Ты знаешь».

Он не разомкнул губ, но голос его отчетливо прозвучал в моем сознании. Тот самый глубокий и звучный голос, который я слышала во сне. Несмотря на легкий акцент, произношение его было вполне аристократическим. Каждый слог, каждую букву он выговаривал с поразительной отчетливостью. Тон его был неколебимо спокоен и исполнен властности. Я не знала, что ответить, не знала даже, ждет ли он от меня ответа. Сердце мое колотилось под ребрами, точно пойманная птица.

До тех пор пока я не буду двигаться, он тоже не двинется с места и не причинит мне вреда, пронеслось у меня в голове. Сама не знаю, на каком основании я сделала подобный вывод, столь чуждый законам логики. Не в силах более выносить его пронзительный взгляд, я закрыла лицо руками.

— Чего вы хотите от меня? Почему не оставляете меня в покое?

«Ты знаешь».

— Нет, не знаю! Ничего я не знаю!

Я разразилась рыданиями, такими бурными, что вскоре руки мои промокли от слез. Наконец я подняла голову и увидела, что мой таинственный преследователь исчез. Несколько секунд я тщетно вглядывалась в темноту, потом начала убеждать себя, что он был всего лишь видением. Когда мне удалось немного успокоиться, он вновь возник передо мной, неподвижный как статуя.

— Кто вы? Кто вы? — закричала я, содрогаясь от звуков собственного голоса. Мною овладел приступ безудержного гнева. Был ли стоявший передо мной человеком или призраком, он не имел права дразнить и мучить меня.

«Твой слуга и повелитель», — последовал беззвучный ответ.

— Прошу, оставьте меня.

Я пыталась придать своему голосу непререкаемые нотки, сознавая в глубине души, что поступлю разумнее, воззвав к состраданию незнакомца. Один раз он уже спас мне жизнь и, возможно, сейчас, вняв моим мольбам, не станет причинять мне вреда.

«В твоей власти распоряжаться мною, Мина. Я прихожу лишь тогда, когда ты сама меня зовешь. Когда ты испытываешь желание».

— Прекратите меня преследовать, — бросила я, повернулась и прошла прочь. Собрав свою волю в кулак, я двинулась по направлению к кладбищу. Однако некий неодолимый импульс заставил меня оглянуться. Незнакомец исчез, растворился в тумане, оставив меня в одиночестве. Тело мое била дрожь, лицо и руки все еще были мокры от слез.

Для того чтобы убедиться в его исчезновении, мне не требовались глаза: я ощущала его отсутствие каждой клеточкой своего тела. Меня окатила холодная волна разочарования. Где он сейчас? Увижу ли я его вновь? Теперь я была готова на все, лишь бы отыскать его, выследить его так, как он выследил меня, и потребовать наконец внятных объяснений. Собственная смелость поразила меня. Мне казалось, я словно разделилась надвое. Новая Мина, отважная и решительная, питала отвращение к слабой и робкой особе, которой я была прежде. Она хотела избавиться от этой трусихи, выкинуть ее прочь и в одиночку распоряжаться моим телом.

— Вернись, — потребовала я.

Но тот, кого я ждала, не подчинился моему приказу.

Сердце мое билось уже не так судорожно, дыхание стало ровнее. Ветер, проникая сквозь мою промокшую одежду, до костей пробирал меня холодом. Я так замерзла и устала, что у меня осталось одно лишь желание — оказаться побыстрее в тепле.

Внезапно из тумана возникло нечто, окутавшее меня, подобно кокону. Я не видела этого кокона, не могла к нему прикоснуться, он был соткан из прозрачной энергии, легчайшей вибрации, но в нем я чувствовала себя защищенной.

«Ты замерзла. Зайди внутрь».

Единственным сооружением, внутрь которого я могла войти, были развалины аббатства.

«Ты пойдешь со мной?»

Мне не было нужды отвечать. Мое тело все решило за меня. Ноги сами собой понесли меня вперед, хотя я не представляла, куда иду. Вокруг царила непроглядная темнота, а может быть, я плотно закрыла глаза. Я чувствовала себя птицей, парящей над незнакомой местностью, меня увлекала некая таинственная сила, которой я безраздельно доверяла. Во мраке под моими плотно сжатыми веками вспыхивали огненные всполохи.

Открыв наконец глаза, я обнаружила, что лежу на кровати, покрытой богатым покрывалом. Комната была освещена мерцающим светом свечей, закрепленных на стенах в огромных металлических канделябрах. В очаге плясал огонь. В высокие стрельчатые окна, которые я прежде видела лишь снаружи, заглядывала темнота. Теперь окна были застеклены, и сквозь подернутые морозом стекла я смогла разглядеть ясное небо, усыпанное мириадами звезд.

Я догадалась, что мне удалось преодолеть не только пространство, но и время. Крыша и стены аббатства были целы, в комнате царило блаженное тепло, и рядом со мной лежал он.

«Прошлое никуда не исчезает, Мина, — донесся до меня его беззвучный голос. — Все пережитые когда-то мысли, чувства и воспоминания по-прежнему здесь».

Рассмотрев незнакомца в свете свечей, я поразилась его красоте. Он был даже более красив, чем представлялось моему воображению. Гладкая, как мрамор, кожа казалась еще светлее моей и испускала сияние, темные волосы походили на волны ночного моря. Удлиненное его лицо восхищало благородством черт и заставляло вспомнить портреты рыцарей времен короля Артура. Глаза, бездонные волчьи глаза цвета полуночного неба, притягивали меня неодолимо.

— Кто вы? — едва слышно выдохнула я.

«У меня, так же как и у тебя, множество имен. Не важно, как мы будем называть друг друга. Важно только то, что ты помнишь. Ты помнишь, Мина?»

Губы его не двигались, тем не менее я слышала каждое произнесенное им слово. В голове моей теснились тысячи вопросов, но он протянул руку и коснулся моих губ длинным изящным пальцем. Глядя мне прямо в глаза, он спустил с моих плеч ночную рубашку. Сладостная дрожь пробежала у меня по телу, когда его пальцы коснулись моих ушей, слегка погладили подбородок и скользнули в выемку под ключицами. Раньше я и думать не могла, что прикосновения мужских рук могут привести меня в такой экстаз.

«Я вижу, ты помнишь…»

Сердце мое колотилось все быстрее, но я не испытывала ни малейшего страха. Я чувствовала, этот человек мне знаком, давно знаком, и у меня нет причины его бояться. На берегу Темзы, где он расправился с насильником, я видела, что он бывает жесток и беспощаден. Но я не сомневалась, со мной он никогда не будет таким.

— Да, да, я помню, — с жаром подхватила я.

Я была готова сказать все, что угодно, лишь бы эти руки по-прежнему прикасались ко мне, заряжая дикой энергией, лишь бы эти глаза, пленительные темные глаза, по-прежнему смотрели в мои. Я не осмеливалась просить вслух, но каждая клеточка моего тела умоляла его не прекращать эти упоительные ласки.

«Чего ты хочешь?»

Услыхав этот безмолвный вопрос, я поняла, что ему открыты все мои мысли и ощущения. Мы не сводили друг с друга глаз, наши души стремились друг к другу. Нет, мы не слились воедино, но между нами возникла гармония, словно мы оба были аккордами, слагающими дивную мелодию. Медленно, очень медленно руки его двинулись вниз, они мягко сжали мои груди, лаская соски. Я застонала, охваченная неведомым прежде восторгом. Электрические разряды страсти пробегали по моему телу, заставляя трепетать каждый нерв. Я превратилась в музыкальный инструмент, на котором умел играть один лишь он, мой слуга и повелитель. Казалось, кровь, струящаяся по моим венам, вот-вот забурлит. Мне не хватало воздуха, и это лишь усиливало мое возбуждение. Не представляю, сколько времени продолжался этот восхитительный транс. Возможно, прошло несколько часов, возможно, всего лишь несколько минут. Я хотела одного — безраздельно отдаться во власть горячей волны желания, накрывавшей меня с головой.

«Ты снова стала моей, Мина. Я так долго ждал тебя. Я наблюдал за тобой с той поры, когда ты была маленькой девочкой. Ты помнишь те времена?»

Он более не ласкал меня. Он насквозь прожигал меня взглядом, требуя ответа. Но мысли мои устремились в ином направлении. Так, значит, передо мной тот самый призрак, что с детских лет не давал мне покоя. Быть может, именно он виноват в том, что отец проникся ко мне ненавистью, а мать сочла за благо от меня избавиться? Возбуждение медленно уступило место гневу. Зачем он увлек меня сюда, неужели лишь для того, чтобы сделать игрушкой собственной похоти? Он вновь прочел мои невысказанные мысли.

«Я пришел, чтобы помочь тебе, Мина. Ты в опасности. Я тебе нужен».

Я вновь обрела дар речи.

— Ты спрашиваешь, помню ли я те времена? — донесся до меня собственный дрожащий голос. — О да, я помню все. Я помню, что родители с ранних лет относились ко мне с неприязнью и опаской, ибо я была до крайности странным ребенком. Помню, что мне удалось многого добиться своими силами, и теперь я стою на пороге той жизни, о которой всегда мечтала, — спокойной обеспеченной жизни, где нет места загадкам и тайнам. Я собираюсь выйти замуж за достойного человека, который меня любит.

Я знала, он ждет от меня совсем иных слов, совсем иных воспоминаний. Знала, что, противореча его желаниям, безвозвратно разрушаю волшебство, которому с упоением отдавалась всего несколько минут назад. Мысль о том, что я никогда более не испытаю наслаждения, которое подарил мне незнакомец, заставила меня содрогнуться. Но точно так же, как прежде я была не в состоянии противиться его власти, ныне я не могла противиться охватившей меня враждебности. Он сам пробудил эту враждебность, заставляя меня вспомнить то, что я всю жизнь пыталась забыть.

«Ты хочешь, чтобы я ушел, Мина?»

— Да, уходи! — во весь голос выкрикнула я. — Оставь меня в покое! Я не хочу, чтобы ты вновь поломал мне жизнь.

Обессиленная собственной вспышкой, я сжалась в комочек и разразилась рыданиями. Печаль, жгучая, неизбывная печаль пронзила мое сердце. Я плакала до тех пор, пока не исчерпала запасы слез, отпущенные мне природой. Лишь тогда я почувствовала, как сквозь мою одежду проникает холод. Открыв глаза, я увидела, что вновь лежу на траве за стенами аббатства, а над моей головой сияет звездами ночное небо.

Я выбралась наружу, воспользовавшись одним из нижних окон, и двинулась к церковному двору, где перед некоторыми надгробиями тускло горели фонари. Ночные кладбища внушают многим суеверный ужас, но после диковинных событий, которые я только что пережила, кладбище казалось мне почти уютным. Я остановилась около могилы, где был похоронен маленький ребенок, оперлась одной рукой на крыло каменного ангела, а другой принялась стряхивать мелкие камешки, приставшие к моим босым подошвам и доставлявшие боль при ходьбе.

Внезапно на той самой скамье, где днем я сидела в обществе старого китобоя, я заметила две человеческие фигуры. Грива волнистых волос, спадающая на плечи одной из них, вне всякого сомнения, была мне знакома. Другая фигура, зарывшаяся в эти волосы лицом, бесспорно, принадлежала мужчине.

В следующее мгновение мужчина стал покрывать жадными поцелуями шею, грудь и плечи женщины, в изнеможении откинувшейся на спинку скамьи. Я понимала, мне следует со всех ног бежать прочь, но не могла оторвать глаз от соблазнительной сцены, свидетельницей которой невольно стала. Мужчина расстегнул на женщине блузку, ослабил корсет и извлек наружу одну из ее круглых крепких грудей. Затем, усадив женщину себе на колени, он схватил ее сосок губами, слегка его покусывая.

Я находилась так близко, что видела, как его язык ласкает белую гладкую кожу. Зрелище это возбудило меня, и внутри моего существа вновь начала подниматься волна желания. С поразительной отчетливостью я воображала себя на месте Люси, представляла, как Моррис Квинс ласкает мои соски своими чувственными губами и прикасается к моему телу своими большими сильными руками. Отдавшись блаженному ощущению, я словно приросла к месту.

Неожиданно Моррис поднял голову и увидел меня. Вздрогнув, он что-то сказал на ухо Люси, которая резко вскинула голову.

— Мина! — воскликнула она звенящим от досады голосом, соскочила с колен Морриса и побежала ко мне. Руки ее были сжаты в кулаки, которыми она размахивала, точно деревянный солдатик.

— Зачем ты шпионишь за мной?

Блузка ее по-прежнему была расстегнута, оставляя на виду груди, упругие полные груди, которые казались слишком крупными для ее исхудавшего тела. К побледневшим отметинам, которые я заметила прежде, прибавились свежие.

— Я в-вовсе за тобой не шпионила, — с запинкой пробормотала я.

Ночной холод, недавняя встреча с моим таинственным преследователем, шок, который я пережила, увидав Люси в объятиях любовника, — всего этого было более чем достаточно, чтобы язык плохо мне повиновался.

— Я сама н-не знаю, как здесь очутилась. Н-на-верное, я пришла сюда во сне.

— Мина?

Моррис снял с себя куртку и набросил мне на плечи. Полагаю, он сделал так потому, что мое тело, просвечивающее сквозь ночную рубашку, приводило его в смущение.

— Вы насквозь промокли, Мина! К тому же вы босиком! Вам надо немедленно вернуться домой.

Люси и Моррис в удивлении воззрились на мои босые ноги. Я цеплялась за землю пальцами, словно боялась упасть.

— Я не могу позволить, чтобы леди расхаживала босиком, — заявил Моррис и огляделся по сторонам, словно ожидая, что на какой-нибудь могиле чудесным образом появится пара башмаков. Потом перевел растерянный взгляд на хранившую напряженное молчание Люси.

— Придется мне нести Мину на руках, — сказал он.

Недовольное выражение, мелькнувшее на лице Люси, свидетельствовало о том, что она не в восторге от этой идеи.

— Если тебя кто-нибудь увидит с подобной ношей, это привлечет к нам ненужное внимание, — проронила она.

— Я вполне могу идти босиком, — поспешила вставить я. — Во время своих ночных блужданий я делала это множество раз.

Мне отчаянно хотелось, по примеру своего преследователя, растаять в воздухе.

— Но у вас совершенно больной вид, Мина, — возразил Моррис. — Вы вся дрожите. Глядя на вас, можно подумать, вы только что повстречались с призраком.

— Я… Мне снился кошмарный сон, — ответила я, удивленная его прозорливостью.

Доброта и участие, проявленные Моррисом, заставили меня немного приободриться. Но взгляд стоявшей поодаль Люси обдавал меня ледяным холодом, заставляя держаться настороже.

— Нам надо идти, — изрекла Люси и добавила, кивнув на куртку Морриса, по-прежнему укрывавшую мои плечи: — Это тебе придется снять.

— Но как она пойдет в одной рубашке? — вопросил Моррис.

— Явиться домой в мужской куртке она не может, — непререкаемым тоном заявила Люси, снимая с моих плеч куртку и возвращая ее Моррису. — Если в таком виде ее увидит мама, катастрофы не миновать. Я дам ей свой шарф.

Она развязала шарф, обвязанный вокруг талии, и набросила на меня.

— Нам лучше расстаться прямо здесь, — вновь обратилась она к своему любовнику и потянула меня за руку. Моррис с тоскою глядел нам вслед.

Некоторое время Люси хранила молчание, потом обняла меня за плечи и притянула к себе.

— Господи, Мина, ты холодная как ледышка! — удивленно воскликнула она.

Я, не отвечая, прижалась к ней так тесно, что ощутила ее ребра, выступающие сквозь жакет. Несмотря на свою худобу, Люси, еще не успевшая остыть после любовных объятий, испускала тепло, которого я так вожделела.

— Ты затеяла очень опасную игру, Люси, — заметила я. — Этой ночью половина города наверняка не спит. Люди так возбудились, став свидетелями кораблекрушения, что долго не смогут угомониться.

— Моррис уже провожал меня домой, когда нам вдруг захотелось подняться сюда, полюбоваться видом на море, — сообщила Люси. — Я понимаю, нам следует быть осмотрительнее. Но знала бы ты, как любовь кружит голову, заставляя забыть об осторожности.

По небу быстро проносились рваные серые тучи, звезды постепенно начали гаснуть, и лишь одна из них горела по-прежнему ярко. Мы миновали несколько городских кварталов и свернули за угол. Неожиданно Люси словно приросла к месту, рука ее соскользнула с моего плеча.

— Нет, нет, не убирай руку, мне холодно… — начала было я.

Люси прервала меня, молча указав рукой на возвышавшийся перед нами отель. В четырех окнах большой гостиной горел свет, словно миссис Вестенра посреди ночи принимала гостей.

— Она обнаружила, что меня нет в комнате!

Люси прижала руки к животу и согнулась пополам, словно испытав приступ невыносимой боли. Ее побледневшие губы с усилием хватали воздух. Я испугалась, что ее вырвет прямо на тротуар.

— Если я сейчас войду в дом, мама все поймет! — в ужасе воскликнула она.

— Возможно, свет в гостиной горит потому, что твоя матушка захворала, — предположила я. Это была первая мысль, пришедшая мне в голову. — Наверное, Хильда или кто-нибудь из соседей вызвал доктора.

— В том, что маме сейчас очень плохо, можно не сомневаться, — простонала Люси, вцепившись пальцами в свои белокурые локоны. — Бедная, бедная мама, я доведу ее до могилы!

Вдруг во взгляде Люси мелькнуло исступленное выражение, которое я замечала уже не в первый раз. Она крепко сжала мою руку в своих.

— Мина, я дрянь, последняя дрянь, и сама об этом знаю. Моя мать, возможно, умирает, а я тревожусь о том, что мои похождения будут раскрыты! Моя лучшая подруга в лунатическом сне забрела неведомо куда, а я думала лишь о том, что она помешала моему свиданию с возлюбленным!

Отчаяние затуманило глаза Люси, на впалых щеках пламенели пятна. Я дрожала от холода и больше всего на свете хотела оказаться в тепле, понимая при этом, что на сон в уютной постели рассчитывать не приходится. Освещенные окна красноречиво говорили о том, что нас ожидает еще один акт бурной драмы.

— Так или иначе, нам надо войти, — сказала я. — Может, все еще обойдется.

Люси со вздохом оправила подол и проверила, все ли пуговицы на блузке застегнуты. Тонкие ее руки трепетали, словно крылья попавшей в западню птицы.

— Я выгляжу прилично? — спросила она.

— Более чем, — заверила я. — Особенно в сравнении со мной. Ты, по крайней мере, полностью одета. Но вот следы поцелуев на шее лучше бы спрятать. Мистер Квинс поступил до крайности неосторожно, наградив тебя подобными украшениями.

Люси взяла у меня шарф и обернула им шею.

— Как бы нас ни встретили, какие бы вопросы нам ни задавали, молчи и предоставь говорить мне, — распорядилась она решительным тоном.

Глядя на нее, трудно было поверить, что еще несколько мгновений назад она была готова в отчаянии рвать на себе волосы.

Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Про себя я надеялась, что умение выходить сухой из воды не изменит Люси и на этот раз. Еще в школе моя подруга, благодаря своему невинному взгляду и ловко подвешенному языку, вертела учителями, как ей заблагорассудится. Кейт обожала строить из себя бунтарку, однако за удовольствие, которое она получала, открыто выказывая неповиновение, ей всегда приходилось платить. Наказания сыпались на нее градом, а бунт неизменно оказывался безрезультатным. Напротив, Люси делала все, что душе угодно, сохраняя за собой репутацию кроткой и послушной ученицы. Уж конечно, девочка, ухитрившаяся насобирать денег на конфеты под видом помощи слепым, сумеет усыпить бдительность своей любящей матери, решила я.

В молчании мы поднялись по лестнице. Люси набрала в грудь побольше воздуха и распахнула дверь. На маленьком столике был сервирован чай, но гостиная пустовала. Ярко освещенная комната казалась театральной сценой, ожидающей появления актеров. Мы с Люси недоуменно переглянулись. Тут из коридора донеслись голоса, и в комнату вихрем ворвалась миссис Вестенра, в кружевном ночном чепчике. По пятам за ней следовал офицер полиции.

— Милосердное небо, они живы! — воскликнула матушка Люси, увидев нас.

— Да, и к тому же, насколько я могу судить, целы и невредимы! — подхватил офицер. — Я говорил вам, сударыня, что оснований для тревоги нет. Молодые леди всего-навсего захотели прогуляться погожей летней ночью. Это ведь не преступление, верно?

— Не преступление? — простонала миссис Вестенра. — Да я чуть не умерла от ужаса, обнаружив, что их комната пуста. Похоже, вы обе с ума сошли! Люси, ты что, решила уморить свою бедную мать? А от тебя, Мина, я никак такого не ожидала!

Полицейский отошел в сторону, скромно потупившись. Полагаю, опустить глаза его заставил мой наряд, состоявший из прозрачной ночной рубашки.

Миссис Вестенра поспешно схватила с дивана плед и закутала меня.

— Что это значит, Мина? С чего тебе вздумалось разгуливать по ночам в столь неподобающем виде?

Люси, не дав мне времени ответить, перешла к активной обороне:

— Мама, прошу тебя, успокойся. Нам с Миной и так пришлось пережить этой ночью настоящий кошмар. Скажи лучше, почему ты решила вызвать полицию.

— Почему? — взвизгнула пожилая леди, в растерянности глядя на офицера. Присмотревшись к нему получше, я заметила, что он совсем молод. На щегольски приталенном мундире сверкали серебряные пуговицы, с которыми соперничали в блеске начищенные сапоги. По всей видимости, он рассчитывал, что форма придаст его мальчишескому облику недостающую импозантность. Про себя я пожалела юнца, которому пришлось иметь дело с истеричной дамой средних лет, пребывающей в донельзя расстроенных чувствах.

— Ты спрашиваешь, почему я вызвала полицию? — скорбным голосом изрекла миссис Вестенра. — А как, по-твоему, я должна была поступить? Представь себе, я проснулась посреди ночи от жуткого сердцебиения и поплелась в вашу комнату, надеясь, что ты, Люси, окажешь своей матери помощь, в которой она так нуждается. Я едва не лишилась чувств, увидав пустую кровать! В два-то часа ночи! Я металась по дому как безумная, и рядом не было никого, даже горничной. Как назло, сегодня Хильда отправилась ночевать к себе домой. Не знаю, как мое бедное сердце не разорвалось. Оно колотилось так сильно, что мне казалось, я вот-вот умру. В полном отчаянии я подбежала к открытому окну и закричала, призывая на помощь. Наверное, прохожие сочли, что я сошла с ума. Какой-то добрый джентльмен сообщил констеблю, что в нашем отеле творится неладное, и констебль прислал сюда патрульного — вот этого любезного молодого человека. Он сделал все, чтобы меня успокоить. Если бы не он, сильнейший приступ грудной жабы наверняка положил бы конец моим тревогам. Молодой человек был так добр, что даже накапал мне в рюмку капель. И справился с этим превосходно, — добавила она, наградив молодого офицера обворожительной улыбкой.

— Счастлив, что мог оказаться вам полезным, сударыня, — пробормотал полицейский, застегивая ремешок форменной каски под своими крепким квадратным подбородком.

Люси быстро оценила ситуацию.

— Сэр, я не нахожу слов для выражения своей благодарности, — обратилась она к молодому человеку. — Простите, если мама доставила вам слишком много хлопот. Слабое здоровье делает ее чересчур неуравновешенной и склонной к приступам паники.

Миссис Вестенра сделала протестующий жест, но Люси не дала ей вставить ни слова.

— На самом деле у нашей ночной прогулки есть весьма простое объяснение, — продолжала она. — Бедняжка Мина страдает лунатизмом, той самой болезнью, которой страдал папа. Она тоже встает по ночам и расхаживает в забытье, не имея понятия о том, что с ней происходит. В Лондоне этот недуг стал причиной того, что Мина попала в весьма опасную ситуацию. Она рассказала мне об этом кошмарном случае, едва приехав сюда.

Люси выжидающе взглянула на меня. Я кивнула в знак подтверждения, но продолжала хранить молчание, предоставив говорить своей сообразительной подруге.

— Так вот, этой ночью я проснулась и обнаружила, что Мины рядом нет, — сообщила Люси. — Я сразу догадалась, что произошло. Мина рассказывала, что во время своих ночных блужданий может забрести очень далеко, поэтому я сразу поспешила на поиски. Конечно, мама, я должна была оставить тебе записку. Прости, что я этого не сделала. Но я так боялась, что Мина попадет в беду, что не хотела терять ни минуты.

— Надеюсь, с вами все обошлось благополучно, мисс? — повернулся ко мне офицер. — Вы и в самом деле ушли далеко от дома?

— Да, я добрела до церковного кладбища, — ответила я. — С тех пор как я сюда приехала, я ходила туда почти каждый день, чтобы полюбоваться дивным видом. Не удивительно, что ноги сами понесли меня знакомой дорогой.

— Вы дошли до кладбища, так и не проснувшись?

В голосе молодого офицера послышалось легкое недоверие.

— Лунатики могут целую ночь расхаживать не просыпаясь, — не дав мне ответить, вставила миссис Вестенра. — Я-то это хорошо знаю. Мой покойный муж тоже страдал от этой болезни. Иногда мы находили его очень далеко от дома, в самых неожиданных местах. Однажды он лег спать в нашем поместье, а обнаружили его на пустоши неподалеку от Лондона.

— Чего только не бывает на свете, сударыня, — сочувственно вздохнул молодой офицер. — Мне доводилось слышать о подобных вещах. Моя бабушка говаривала, что, когда мы спим, нас зовут духи, и некоторые из нас откликаются на этот зов.

Слова свои он сопроводил растерянной улыбкой, словно сам не знал, стоит ли относиться к подобным предположениям серьезно.

— Вашей бабушке надо как-нибудь заглянуть к нам на чашку чая и побеседовать с нашим добрым другом доктором Сивардом. Он большой специалист по части сновидений. — На лице миссис Вестенра мелькнуло многозначительное выражение, которое она неизменно принимала, беседуя с Джоном Сивардом о медицинских вопросах. — Доктор утверждает, что всякого рода пугающие образы рождает та часть сознания, которая неподвластна нашему контролю. Все это, конечно, очень сложно. Если вы хотите ознакомиться с этой проблемой ближе, вам следует прочесть научные труды современных психиатров.

— Я непременно сделаю это, сударыня, — любезно откликнулся офицер, но, стоило ему перевести взгляд на Люси, на губах его мелькнула едва заметная улыбка. Легкомыслие молодости толкало его на то, чтобы произвести хорошее впечатление в первую очередь на дочь, а не на мать.

— Быть может, мы больше не будем задерживать этого милого джентльмена и воспользуемся остатком ночи для того, чтобы немного поспать? — предложила Люси.

Про себя я с облегчением отметила, что моя подруга одержала очередную победу. Ей удалось обвести вокруг пальца и собственную мать, и офицера полиции, развеяв все их подозрения.

Молодой человек без особой охоты двинулся к дверям.

— Люси, дорогая, будь добра, возьми лампу и посвети нашему гостю, — попросила миссис Вестенра. — На лестнице очень темно.

— В этом нет необходимости, сударыня, — воспротивился офицер.

Но Люси уже схватила лампу. Повернувшись, она сделала неосторожное движение, и шарф слетел с ее плеч, открыв многочисленные следы поцелуев, темнеющие на сливочно-белой коже. В ярком свете лампы эти розы любви были видны особенно отчетливо. С замиранием сердца я заметила на шее Люси отпечатки зубов, которые показались мне насмешливыми глазами чудовища.

Офицер уставился на эти отметины, открыв рот.

— Мисс, вы подверглись нападению? — наконец выдавил он из себя.

Люси поспешно опустила лампу, но миссис Вестенра тут же схватила ее и поднесла к самому лицу дочери. Взор ее был неотрывно устремлен на синяки, эти неопровержимые свидетельства мужской страсти.

Ситуация была столь неприятной, что Люси изменила ее обычная самоуверенность.

— На меня никто не нападал, — растерянно пробормотала она, закрывая шею руками.

— Но тогда откуда вот это? — спросила миссис Вестенра, протянув дрожащую руку к груди дочери.

— Мисс, если кто-то пытался причинить вам вред, вы поступаете до крайности неразумно, пытаясь его выгородить, — отчеканил молодой офицер, сразу ощутивший себя представителем власти. — У нас здесь мирный уголок, и мы вовсе не хотим, чтобы Уитби, подобно Лондону, превратился в рассадник преступности. Уверяю вас, мы сумеем найти злоумышленника и подвергнуть его наказанию. Нельзя допустить, чтобы он разгуливал по улицам, подстерегая новые жертвы. Подумайте об этом.

— Люси, объясни наконец, что случилось!

В голосе миссис Вестенра вновь послышались истерические нотки. Мне оставалось лишь радоваться тому, что Люси взяла с меня обещание молчать. Поджилки у меня тряслись от страха, но, несмотря на это, я с любопытством ожидала, как она вывернется из затруднительного положения.

Люси не обманула моих ожиданий. Вместо того чтобы вспыхнуть от стыда, она приняла горделивую позу оскорбленной добродетели, высоко вскинула голову и открыла всеобщим взорам покрытую синяками шею. Бросив на мать исполненный сожаления взгляд, она знаком попросила ее сесть.

— Мама, я хотела скрыть от тебя весь этот ужас, но, увы, мне это не удалось, — проронила она, коснувшись плеча матери. — Я боялась, потрясение будет слишком сильным и вызовет у тебя сердечный приступ. Прошу тебя, мама, призови на помощь все свое спокойствие.

Я сочла за благо отступить в тень, дабы никто не заметил поблескивающих в моих глазах огоньков любопытства. Люси приступила к рассказу. Через несколько мгновений я поняла, что душераздирающая история, которой она потчует своих слушателей, в точности воспроизводит жуткое приключение, пережитое мною на берегу Темзы. Только роль жертвы, естественно, досталась самой Люси. Она в красках описала внешность насильника, используя те самые слова и выражения, которые использовала я.

— Глаза его были налиты кровью, как у монстра! — воскликнула она, рассказывая, как насильник, возникший неведомо откуда, набросился на нее в церковном дворе.

— Я так и не поняла, человек то был или демон! — добавила она дрогнувшим голосом.

Люси рассказывала так мастерски, что по спине моей невольно бегали мурашки, когда я слушала, как беспощадный монстр, обдавая ее зловонным дыханием, принялся кусать ее грудь и шею.

Полицейский достал из кармана маленький блокнот и принялся что-то старательно записывать. Иногда он даже позволял себе прервать Люси, чтобы уточнить какую-нибудь деталь.

— Вы говорите, от него несло алкоголем? — спросил он.

— Да, наверное, — пожала плечами Люси. — Запах от него исходил такой мерзкий, что я подумала, на меня напал поднявшийся из могилы мертвец.

Глаза Люси вдохновенно блестели в свете лампы. Полицейский устроился на диване, положив блокнот на маленький столик, что позволило ему писать быстрее. От усердия он слегка покусывал пухлую верхнюю губу, над которой золотились светлые волоски, слишком редкие для того, чтобы счесть их усами. Он почти не поднимал головы от своих записей, лишь изредка позволяя себе бросить сочувственный взгляд на Люси. Чем дальше Люси углублялась в свой рассказ, тем убедительные он звучал. Похоже, она так увлеклась собственным повествованием, что сама принимала его за чистую монету.

Миссис Вестенра внимала дочери молча, словно впав в ступор. По моему разумению, любая другая мать, даже не столь нервная и впечатлительная, давно уже разразилась бы горестными восклицаниями и засыпала дочь вопросами. Однако миссис Вестенра приняла рассказ Люси с отнюдь не свойственным ей хладнокровием.

— Как же тебе удалось избавиться от этого чудовища? — довольно равнодушно осведомилась она.

— Меня спасла Мина, — ответила Люси и сделала эффектный жест в мою сторону, словно я была актрисой, дожидавшейся своей реплики.

Все взоры устремились на меня. До сей поры я скромно стояла в тени, опираясь на каминную полку, кутаясь в плед и радуясь тому, что в сегодняшнем представлении мне досталась роль почти без слов. Теперь, когда настал мой черед выступать перед публикой, я почувствовала, что язык у меня присох к небу.

Люси устремилась мне на помощь.

— Прежде чем этот маньяк успел… ну, скажем так, осуществить свое намерение, Мина забрела на кладбище и увидела нас. Она завизжала так пронзительно, что он испугался и дал деру!

Молодой офицер задал Люси еще несколько вопросов, на которые она ответила весьма невнятно, пояснив, что пережитый шок помешал ей как следует разглядеть злоумышленника. Полицейский вынужден был убрать блокнот, предупредив, однако, что в случае, если констебль не будет удовлетворен его докладом, ему придется еще раз побеседовать с жертвой преступления.

— Мы сделаем все возможное, чтобы поймать негодяя и передать его в руки правосудия, — заверил он на прощание.

Когда полицейский ушел, миссис Вестенра посоветовала мне умыться и немедленно ложиться в постель. Точнее сказать, она приказала мне сделать это, и резкий ее тон свидетельствовал о том, что приказу лучше не перечить.

— Люси вскоре присоединится к тебе, Мина, — бросила миссис Вестенра в ответ на мой недоуменный взгляд.

Я послушно отправилась в нашу спальню, вымыла лицо, руки и ноги, и, плотно задернув занавеси, дабы защитить комнату от лучей рассветного солнца, растянулась на холодных простынях. Мне казалось, я усну, едва коснувшись головой подушки, однако доносившиеся из гостиной возбужденные голоса Люси и ее матушки мешали мне забыться.

— Мама, я сказала чистую правду, — заявила Люси.

В ответ миссис Вестенра испустила сдавленный стон.

— Можешь морочить голову кому-нибудь другому, а я, слава богу, много лет была замужем! — заявила она. — И почему только молодые всегда считают себя первооткрывателями в науке страсти? Да будет тебе известно, твой отец был замечательным любовником!

Даже сквозь стену я могла различить, что в голосе миссис Вестенра звучит торжество.

Теперь настал черед Люси испустить сдавленный стон.

— Я иду спать, — заявила она, не найдя другого ответа. Заслышав в коридоре ее шаги, я повернулась к дверям спиной и притворилась спящей.

Глава 6

25 и 26 августа 1890.

«Маньяк, монстр или убийца?»

Люси взмахнула ежедневной газетой, на первой странице которой красовался этот заголовок, и продолжила чтение.

«Миссис Люси Вестенра, приехавшая в Уитби из Лондона, подверглась нападению некоего загадочного преступника, наружность которого, равно как и распространяемый им запах, были так отвратительны, что испуганная молодая леди приняла его за ожившего мертвеца, восставшего из могилы. Отметим, что преступление было совершено на кладбище церкви Святой Марии, которое, согласно бытующим в Уитби легендам, является излюбленным обиталищем всякого рода привидений и призраков. Насильник оставил на шее и плечах молодой леди многочисленные синяки. Причинить своей жертве более серьезный вред злоумышленнику помешала мисс Мина Мюррей, школьная учительница из Лондона, случайно оказавшаяся на кладбище».

В завершение своей статьи автор настоятельно советовал дамам не выходить из своих домов без сопровождающих.

«Желая и впредь наслаждаться спокойной и безмятежной атмосферой нашего приморского городка, мы обращаемся к нашим уважаемым читателям со словами предостережения. Помните, что Уайтчепельский мясник, в прошлом наводивший ужас на столицу, так и не был схвачен. Если, по несчастному стечению обстоятельств, это чудовище появится в наших краях, ему в самом скором времени придется выяснить, что женщины с дурной репутацией, с которыми он обычно имел дело, здесь практически отсутствуют. По этой причине жертвами преступных намерений маньяка могут стать дамы, подобно мисс Вестенра, принадлежащие к высшим кругам. Мы надеемся, что жители и гости нашего города проявят должную бдительность и осторожность».

— Интересно, кто сообщил об этом случае в газету? — спросила Люси, глядя на меня так пристально, словно у нее существовали подозрения на мой счет.

— Кейт говорит, у всех журналистов непременно есть связи в полиции, — пожала плечами я.

— Только газетной шумихи нам не хватало! — раздраженно бросила Люси. — Теперь Артур Холмвуд бросит все дела и помчится сюда. А он — последний из всех людей, кого мне хотелось бы видеть!

Понедельник прошел без всяких приключений, а во вторник утром, когда мы с Люси сидели в гостиной, в дверь постучали. Люси, каждую минуту ожидавшая прибытия своего жениха, так и подпрыгнула на стуле.

Однако то был вовсе не Холмвуд, а доктор Джон Сивард с медицинским чемоданчиком в руках. Миссис Вестенра, услышав его голос, вихрем ворвалась в гостиную.

— Я прибыл так быстро, как только смог, — заявил доктор в ответ на приветствие миссис Вестенра, встретившую его с нескрываемой радостью.

— Доктор Сивард, посмотрите только на мою девочку! — воскликнула она, хватая Люси за руку и подводя к доктору поближе. — Никогда раньше она не была такой худой и бледной. А эти синяки, на них же больно смотреть. Они успели немного побледнеть, но всякий раз, когда я их вижу, у меня сжимается сердце.

Сивард, осторожно приподняв подбородок Люси, принялся разглядывать ее шею.

— Спору нет, синяки выглядят ужасно, но я полагаю, мисс Люси пострадала не столько физически, сколько психически, — изрек он. — Так происходит со всеми жертвами насильников.

— Я не стала жертвой насильника в полном смысле слова, — напомнила Люси.

— Это не меняет дела, — покачал головой доктор. — Так или иначе, вы подверглись жестокому нападению. Теперь вы живете с ощущением нависшей над вами опасности и, сами того не желая, видите насильника в каждом мужчине. Но не волнуйтесь, я сумею вам помочь. Ваша добрая матушка уже послала телеграмму Артуру в Скарборо. Он, в свою очередь, отправил телеграмму вашему покорному слуге, настояв на том, чтобы я немедленно отправился сюда. Сам он прибудет в самом скором времени. — Доктор растянул губы в широкой улыбке. — Так что не сомневайтесь, все будет хорошо! А теперь, мисс Люси, не будете ли вы любезны прилечь на диван, чтобы я мог вас осмотреть.

Люси выглядела до крайности раздосадованной.

— В этом нет ни малейшей необходимости, так как я совершенно здорова, — непререкаемым тоном заявила она. — Не стоит тратить на меня свое драгоценное время, доктор Сивард! Полагаю, несчастные психопаты, которых вы оставили в Лондоне, с нетерпением ждут вашего возвращения.

— Люси! — прошипела миссис Вестенра. — Доктор Сивард проделал ради тебя длительный путь! Своими капризами ты обижаешь не только его, но и Артура!

Доктор Сивард вскинул руку, тактично призывая миссис Вестенра к молчанию.

— Милая мисс Люси, я прекрасно понимаю вас, — невозмутимым тоном произнес он, обернувшись к Люси. — Истерические состояния подобного рода чрезвычайно часто встречаются у женщин, переживших потрясения, сходные с тем, что пережили вы. И теперь наша главная задача — успокоить ваши нервы.

С этими словами он открыл свой саквояж, откуда вырвался лекарственный запах, такой пронзительный и едкий, что я невольно отвернулась, и принялся извлекать оттуда бутылочки с микстурами.

— Мои нервы в полном порядке! — заявила Люси, но ее дрожащий голос свидетельствовал об обратном.

Доктор Сивард, пропустив ее слова мимо ушей, попросил Хильду принести ложку и стакан.

— Джон, — обратилась к нему Люси, произнеся его имя с особой проникновенностью. — Вы знаете, за мной водится склонность к преувеличениям. Какой-то старый пьянчуга набросился на меня, когда я искала Мину, а мое буйное воображение превратило его в монстра и ожившего мертвеца. Если я и пережила легкий шок, то вполне от него оправилась. И вы поступите чрезвычайно разумно, если направите ваши заботы на мою матушку, которая и в самом деле серьезно больна.

— Не сомневайтесь, я не оставлю вашу матушку без медицинской помощи, — заверил доктор Сивард. — Несомненно, неприятное приключение, произошедшее с вами, самым удручающим образом сказалось на ее состоянии. Но я сделаю все, чтобы устранить неприятные последствия как в вашем, так и в ее случае.

Сосредоточенно сдвинув брови, доктор вылил две полные ложки какого-то лекарства в стакан, который Хильда поставила на стол, добавил воды из кувшина и размешал.

— Будьте хорошей девочкой и примите лекарство, — сказал он, вручая стакан Люси. — А потом я осмотрю вас, чтобы составить полное представление о состоянии вашего здоровья.

— Я совершенно здорова и не нуждаюсь в лечении, — отрезала Люси, выглядевшая до крайности раздосадованной. — Мне нужно лишь одно — чтобы меня оставили в покое. Прошу тебя, Мина, объясни доктору и маме, что они напрасно делают из меня истеричку.

Миссис Вестенра несколько раз упоминала, что доктор Сивард был страстно увлечен Люси, припомнила я. Иметь влюбленного мужчину в качестве лечащего врача ей совершенно ни к чему.

— Я полагаю, Люси и в самом деле оправилась после пережитого, — пришла я на помощь подруге. — Этой ночью она хорошо спала и вчера не выказывала никаких признаков нервного расстройства.

— Мина, ты что, изучала медицину? — вопросила миссис Вестенра. В голосе ее звучала откровенная враждебность.

— Разумеется, нет, — ответила я. — Но для того, чтобы понять, в каком состоянии находятся нервы близкого мне человека, не требуется специального образования.

— Если ты не доктор, сделай милость, позволь делать медицинские заключения доктору Сиварду, — заявила миссис Вестенра. — Возможно, доктор, Мину тоже будет не лишним осмотреть, — обратилась она к Джону. — Лунатизм, которым она страдает, может привести к чрезвычайно опасным последствиям. Именно простуда, полученная во время ночных блужданий, стала причиной смерти моего обожаемого супруга.

Я похолодела при мысли о том, что Джон Сивард, совсем недавно смотревший на меня с таким восхищением, станет осматривать мое обнаженное тело. Но видя, что горячие протесты Люси не возымели действия, я решила действовать иначе.

— Ценю ваше беспокойство, миссис Вестенра, но полагаю, что мой недуг не относится к числу опасных для жизни, — невозмутимо произнесла я. — Тем более подобные случаи происходили со мной всего дважды. Вернувшись в Лондон, я непременно проконсультируюсь с доктором Фармером, добрым знакомым мисс Хэдли, который наблюдает меня с детства.

На самом деле я отнюдь не была уверена, что старенький доктор Фармер до сих пор жив, но рассчитывала, что упоминание имени коллеги заставит Сиварда оставить меня в покое.

— Мисс Мина, вы, как и мисс Люси, обладаете хрупким сложением, — не унимался Сивард. — Это делает вас обеих особенно уязвимыми для всякого рода нервных расстройств. Спору нет, дюжая работница с фабрики перенесла бы инцидент, подобный тому, что выпал на долю мисс Люси, что называется, и глазом не моргнув. Что касается лунатизма, то этому недугу представители низших классов вообще не подвержены. Но для вас, нежных молодых леди, наделенных тонкой душевной организацией, подобные случаи не проходят даром.

— Люсинда, в качестве твой матери и опекуна я несу за тебя моральную ответственность, — торжественно изрекла миссис Вестенра. — Если ты действительно совершенно здорова, как утверждаешь, позволь доктору подтвердить это и успокоить мое несчастное сердце.

— Вы должны сделать это ради вашей матушки, мисс Люси, — подхватил Сивард. — Разумеется, вы не хотите, чтобы тревога о вашем здоровье вызвала у нее новый приступ грудной жабы.

— Хорошо, хорошо, если вам так необходимо осматривать и пичкать снадобьями здорового человека, я подчиняюсь! — махнула рукой Люси, схватила со стола стакан с микстурой и залпом осушила его. При этом она эффектно запрокинула голову, так что белокурые локоны рассыпались по спине. Глядя на Люси, я невольно вспомнила театральную афишу, на которой была изображена актриса, играющая леди Макбет.

— Мина, будь любезна, помоги мне раздеться и надеть халат, — ровным голосом произнесла Люси, повернувшись ко мне.

Вслед за ней я отправилась в спальню. Закрыв за собой дверь, Люси гибким движением хищницы прыгнула на кровать.

— Ты должна сходить к Моррису и сообщить ему обо всем, — одними губами прошептала она. — Скажи ему, что сегодня ночью я буду ждать его там, где он сам назначит. По-моему, время для побега настало.

— Люси, ты с ума сошла! — выдохнула я, опускаясь на кровать рядом с ней и сжимая ее руку. — Неужели ты хочешь вверить свое будущее Моррису Квинсу? Отныне вся твоя жизнь будет зависеть от него, а мужчины, как известно, непостоянны в своих чувствах.

— Мина, твои старомодные взгляды на любовь мне хорошо известны, и сейчас у меня нет ни малейшего желания их выслушивать, — бросила Люси.

Прежде чем я успела ответить, с улицы донеслись мужские голоса. Люси вскочила и подбежала к окну, я последовала его примеру. Внизу, на тротуаре, доктор Сивард оживленно спорил с рыжеволосым писателем, которого я видела в вечер кораблекрушения. Рыжеволосый сжимал в руках выпуск «Уитби Газетт» и требовал, чтобы ему позволили побеседовать с Люси.

— Это драматург и театральный режиссер из Лондона, — сообщила я.

— И что ему от меня надо? — пожала плечами Люси.

Я приложила палец к губам, призывая ее к молчанию, так как хотела расслышать происходивший внизу разговор.

— Нет, нет, к сожалению, вы никак не можете ее увидеть, — любезным, но непререкаемым тоном заявил Сивард. — Я врач и несу ответственность за здоровье своей пациентки, которая еще не оправилась от шока.

С нашего наблюдательного пункта волосы рыжего напоминали растрепанные куриные перья. Говорил он негромко, к тому же стоял к нам спиной, так что разобрать его слова нам никак не удавалось. До нас долетел лишь ответ Сиварда:

— Да, да, разумеется, мне известно, что театр ваш пользуется успехом у публики, — сказал он. — Но к состоянию моей пациентки это не имеет ни малейшего отношения. Она только что приняла успокоительное и сейчас нуждается в отдыхе.

Рыжеволосый попытался что-то возразить, но ветер отнес его слова прочь, в отличие от ответа Сиварда, который мы вновь хорошо расслышали.

— Поймите, сэр, сейчас молодой леди не до посетителей. Неужели вы действительно верите, что на нее напал восставший из гроба мертвец? Оснований для того, чтобы считать насильника Джеком Потрошителем, у нас тоже не имеется. Уверяю вас, все это не более чем домыслы газетчиков. Не сомневаюсь, вы лучше меня разбираетесь в подобных журналистских приемах, при помощи которых возбуждается интерес публики.

Рыжеволосый драматург пожал плечами. В ответ на его очередную реплику доктор Сивард достал из кармана визитную карточку и протянул своему собеседнику.

— Буду счастлив помочь вам в ваших изысканиях, — заявил он, протягивая рыжеволосому руку, которую тот горячо пожал. — Свяжитесь со мной по указанному здесь адресу, и я с удовольствием познакомлю вас с клиникой, в которой имею счастье служить.

Люси, понурив плечи, отошла от окна.

— Этот человек меня пугает, Мина, — пробормотала она. — Сразу видно, он из тех, кто привык совать свой нос во все дыры. Что, если он докопается до истины и выведет меня на чистую воду?

Люси вновь растянулась на кровати, взгляд ее затуманился поволокой. Судя по всему, лекарство начало оказывать свое действие.

— Я знаю человека, который хорошо знаком с этим рыжим, — сообщила я. — Думаю, у него я смогу выведать сведения, которые тебя успокоят. А ты должна отдохнуть, Люси. Давай я помогу тебе раздеться. После того как доктор Сивард тебя осмотрит, стоит хорошенько поспать.

— Прошу тебя, Мина, немедленно отправляйся к Моррису, — взмолилась Люси. — Скажи ему, медлить больше нельзя и сегодня ночью мы должны убежать. Скажи, что они считают меня истеричкой. А я вовсе не истеричка! Я — женщина, которая любит и не может быть рядом с любимым. Вот единственная причина того, что нервы мои действительно расстроены.

Я помогла Люси переодеться в атласный халат Цвета розового шампанского, с перламутровыми пуговицами и широким кружевным воротником. Год назад, когда я гостила у Люси, она тоже носила этот халат. Помню, как выгодно розовый атлас подчеркивал свежий румянец, игравший на ее щеках, делая сияющую кожу еще более ослепительной. Теперь эффект был обратным — в сравнении с яркой тканью щеки Люси казались еще более бледными, а багровые синяки на шее приобрели особенно зловещий вид. Взгляд ее под действием лекарства становился все более сонным, веки опускались сами собой. Она приложила руку к груди, словно желая удостовериться, что сердце ее все еще бьется. Мне не хотелось покидать подругу в столь беспомощном состоянии, но рядом были любящая мать и опытный врач, готовые окружить ее заботами.

— Постарайся как следует отдохнуть, Люси, — сказала я. — Когда ты проснешься, мир предстанет перед тобой в более радужном свете.

Жилище старого китобоя оказалось в точности таким, как можно было ожидать по наружности хозяина. Небольшой каменный домик, за долгие годы изрядно потрепанный непогодой, я отыскала без особого труда. От неприветливого каменистого берега дом отгораживала низкая стена, которая выглядела так, словно камни, ее составлявшие, сами прикатились сюда и сами улеглись один на другой. Сначала я постучала в дверь, затем, не дождавшись ответа, постучала в окно, облупившаяся рама которого была сплошь изъедена древесным жучком.

Дверь открыла пожилая женщина. Я догадалась, что передо мной дочь китобоя. Время согнуло ее сильнее, чем отца, так что сгорбленная ее спина напоминала вязальный крючок. Голова ее слегка дрожала, морщинистая шея напоминала шею черепахи. Я объяснила ей, что познакомилась с ее отцом во дворе старой церкви, и сегодня, напрасно прождав его там, решила узнать, в чем причина его отсутствия.

— Но он как раз там, в церковном дворе, — сказала старуха, и губы ее тронула невеселая улыбка, обнажившая редкие темные зубы. — На кладбище, которое он уже никогда не покинет. Надгробного камня пока еще нет, но мы установим его завтра.

— Мне так жаль, — пробормотала я, невольно поеживаясь под ее пристальным взглядом. — Как он умер?

— Ох, молодая леди, для такого древнего старика умереть — самое нехитрое дело, — протянула она. — Ему ведь не хватило всего десятка лет, чтобы дотянуть до столетия. Он давно ждал, когда же Господь призовет его к себе, и тот наконец о нем вспомнил. Помер он аккурат в тот вечер, когда случилось кораблекрушение. Кораблекрушений на своем веку отец повидал немало, а вот на это посмотреть не успел.

— Да, в тот вечер я вспоминала вашего отца и историю гибели судна «Эск», которую он мне рассказал, — сообщила я. — Так, значит, он уже не видел, как море играло с несчастным судном?

— Нет, в тот вечер у него было дело поважнее, чем шататься в гавани, — покачала головой старуха. — Случись кораблекрушение на день раньше, отец непременно был бы среди зевак, и можете мне поверить, он орал бы громче всех, на чем свет стоит ругая неумеху капитана.

Дочь китобоя пригласила меня войти. Оказавшись внутри, я не сразу смогла рассмотреть убогую обстановку, ибо глазам моим потребовалось время, чтобы привыкнуть к царившему в комнате полумраку. Старуха указала мне на расшатанный стул, стоявший около грубого соснового стола.

— Садитесь сюда. Здесь обычно сидел отец, — сообщила она, разливая по чашкам жидкий чай и придвигая мне блюдце, на котором лежал остывший тост, смазанный медом. — Ему было бы приятно увидеть, что вы сидите на его стуле. Он часто вспоминал вас, без конца твердил о ваших глазах, зеленых, как изумруды, и черных как смоль волосах. Говорил, скинуть бы ему несколько десятков лет, он влюбился бы в вас до беспамятства.

В ответ я лишь молча улыбнулась.

— Только теперь, увидав вас собственными глазами, я понимаю, что ему и в молодости ничего не светило бы, — продолжала старуха. — Сразу видно, вы настоящая леди, привыкли к деликатному обращению. А от отца всю жизнь разило рыбой, даже тогда, когда щеки его были гладкими, а мускулы крепкими.

Я заметила на каминной полке трубку старого китобоя, и глаза мои невольно увлажнились слезами. Мысль о том, что я никогда больше не увижу старика, доставила мне пронзительную боль.

— Надеюсь, перед смертью он не страдал, — со вздохом сказала я.

— В тот день он улегся в постель сразу после завтрака и не захотел вставать даже к обеду, — сообщила дочь китобоя. — Но когда разыгрался шторм, он сразу шмыгнул на улицу. Я пошла за ним и увидела, что он стоит у ограды, любуется на волны и что-то бормочет себе под нос. А когда я попыталась уговорить его вернуться в дом, он сказал, что друзья, погибшие в морской пучине, зовут его на тот свет. Видно, ему и в самом деле слышались их голоса, потому что он называл их по именам.

— Да, судя по его рассказам, он часто воображал подобные вещи, — заметила я.

— Воображал? Воображение тут ни при чем, мисс. Море и в самом деле приносит нам голоса умерших. Если бы вам хоть раз довелось их услышать, вы бы поняли, они так же реальны, как этот стол.

Старуха с размаху стукнула ладонью по столу, так что чашки жалобно задребезжали.

— Сразу видно, вы приезжая и не знаете, что творится в этом городе! — заявила дочь китобоя. — Еще когда я была совсем маленькой, отец по ночам водил меня в аббатство, и мы слышали плач Констанции. Конечно, моей матери, упокой Господь ее душу, такие прогулки не слишком нравились.

— Плач Констанции? — удивленно переспросила я. — Ваш отец никогда не упоминал о ней. Он рассказывал мне только о святой Хильде.

Я вспомнила солнечный день, когда жара помешала мне дослушать историю старого китобоя.

Старуха некоторое время хранила молчание, вертя в руках чашку. Ее короткие искривленные пальцы с бугристыми суставами напоминали когти хищной птицы.

— Констанция из Беверли была недостойной монахиней, которая, уступив дьявольскому искушению, нарушила обет, принесенный Богу, — наконец произнесла она. — Какой-то французский рыцарь, повеса, погубивший многих женщин, ввел ее в грех. В наказание Констанцию живой закопали в землю у монастырских стен. Иногда по ночам можно услышать, как она стонет и рыдает, пытаясь освободиться. Но святая Хильда не позволяет ей сделать этого, дабы женщины, которых манит путь греха, знали, что их ожидает печальный конец.

Я невольно вздрогнула, вспомнив удивительную встречу, которую мне самой довелось пережить в аббатстве Уитби.

— Среди приезжих из Лондона не вы одна любили слушать истории моего отца, — с нескрываемой гордостью сообщила старуха.

— Правда? — только и спросила я, вспомнив наставления Кейт. Не надо перебивать человека, и он сам выложит внимательному слушателю все, что тому требуется узнать, часто повторяла моя подруга-журналистка.

— Да, один джентльмен, который заправляет в каком-то знаменитом лондонском театре, частенько сиживал вот в этой комнате и слушал отца как зачарованный.

Весьма довольная тем, что мне не пришлось самой заводить разговор о рыжеволосом драматурге, я произнесла как можно равнодушнее:

— Как-то раз ваш отец показал мне этого лондонского джентльмена. Кстати, вы не помните его имени?

— Отец называл его, но, как он сам частенько говорил, у меня в одно ухо влетает, в другое вылетает, — покачала головой дочь китобоя. — Я помню только, мисс, что он писатель или вроде того. А к нам в Уитби приехал за всякими занятными историями. У нас ведь здесь обитает великое множество духов, готовых открыться каждому, кто способен их увидеть. Так вот, этот писатель часто повторял, что в Лондоне все до сих пор трясутся, вспоминая Джека Потрошителя. Он хотел сочинить пьесу, герой которой был бы таким же жутким чудовищем, и даже еще ужаснее. Говорил, будет здорово соединить в одном лице Джека Потрошителя и Джека Попрыгунчика. В конце концов, твердил он, тот, кто разделался с этими несчастными женщинами в Уайтчепеле, был скорее монстром, чем человеком.

Мне не раз доводилось заставать своих учениц за чтением страшных сказок о Джеке Попрыгунчике, чудовище, которое прикидывалось человеком, но при этом имело крылья летучей мыши, остроконечные уши, кроваво-красные глаза, а также было наделено способностью совершать невероятно большие прыжки. В каждом классе неизменно оказывалась девочка, получившая книжку об этом пугале в подарок от старшего брата и при свете свечи читавшая ее своим младшим товаркам, которым после снились кошмары. Поступив в школу, я и сама прошла через этот ритуал. В один из длинных зимних вечеров ученица старшего класса показала мне картинку, изображавшую Попрыгунчика во всей красе, и пообещала, что ночью он непременно придет за мной, обхватит своими крыльями, утащит в свое логово и сожрет.

— А сейчас такое чудовище, похоже, завелось здесь у нас, — донесся до меня голос моей собеседницы. — Словно нам мало было своих призраков.

Она схватила со стола номер «Уитби Газетт» и помахала им перед моим носом.

— Вы и в самом деле видели этого урода своими глазами?

— Видела, — кивнула я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы разговор свернул в подобное русло, поэтому я поднялась и задала вопрос, который давно вертелся у меня на языке:

— Вы уверены, что этот рыжеволосый джентльмен занимается только театром и не имеет отношения к газетам?

— Откуда ж мне знать? — пожала плечами старуха. — Когда он бывал здесь, у нас, говорил, что собирает истории о призраках, чтобы поставить их на сцене. Книги он, ясное дело, тоже пишет. Написал уже две, да только читать их никто не хотел. Как я поняла, он надеется, что сейчас, после того как лондонский мясник навел на всех страху, люди накинутся на истории о монстрах-убийцах, как на горячие пирожки. Здесь, у нас, в Уитби, он хотел поближе познакомиться с повадками привидений и духов.

Я попрощалась с хозяйкой и покинула осиротевший дом старого китобоя. В мыслях у меня царил полный сумбур. Поручение, которое мне предстояло выполнить по просьбе Люси, было мне отнюдь не по душе. Разумеется, я понимала, что моя подруга вправе сама определять собственное будущее, и все же мне вовсе не хотелось становиться пособницей ее падения и своими руками толкать ее в объятия Морриса Квинса. В том, что этот человек, вдоволь натешившись с Люси, бросит ее на произвол судьбы, я не сомневалась. Люси ожидала печальная участь Лиззи Корнуэлл, и я ничего не могла тут поделать. В том, что моя ослепленная страстью подруга глуха к доводам разума, я уже убедилась. Мне оставалось лишь выполнить ее просьбу и отойти в сторону.

Отыскав дом, где располагалась студия Морриса Квинса, я позвонила в дверной колокольчик. Дверь мне открыла пожилая женщина в белоснежном чепчике, из-под которого выбивались завитки седых волос.

— Скажите, здесь живет мистер Моррис Квинс, художник из Америки? — вежливо осведомилась я.

Женщина разглядывала меня с откровенной подозрительностью. Несомненно, она много раз видела в квартире Морриса Люси и теперь приняла меня за его новую пассию.

— Вы опоздали, — проронила она, и в глазах ее мелькнули злорадные огоньки.

— То есть как опоздала, сударыня? — спросила я, по-прежнему источая любезность.

— Вчера он уехал. Быстренько собрал свои вещи и был таков. Сказал, что возвращается домой, в Америку. В результате в разгар сезона у меня пустуют комнаты, а искать новых жильцов уже поздно.

Известие привело меня в шок, и, полагаю, это отразилось на моем лице.

— Вижу, вы тоже удивлены, — усмехнулась хозяйка. — Должна сказать, вы не единственная молодая леди, навещавшая мистера Квинса. Но, на мой вкус, из всех его знакомых вы самая хорошенькая, если только это послужит вам утешением. Последняя его подружка была тощей, как бродячая кошка. Правда, судя по всему, и темперамент у нее был такой же бурный. Смешно было смотреть, как она вешается ему на шею.

Я с содроганием догадалась, что речь идет о Люси.

— Скажите, он ничего не оставил для мисс Вестенра? Скажем, записки со своим адресом? Или, может быть, просил что-нибудь передать на словах?

— Он ничего не оставил, кроме засаленных простыней, грязи на полу и пары пустых холстов, — отрезала хозяйка и захлопнула дверь перед моим носом.

Начался моросящий дождь, но я не спешила домой, где мне предстояло передать убийственную новость Люси, которая, возможно, еще спала под действием успокоительного лекарства. Теперь, в конце лета, темнело довольно рано, к тому же огромная свинцовая туча, по форме напоминающая утюг, закрыла солнце, ускорив наступление сумерек. В прохладном воздухе чувствовалось приближение осени.

С тяжелым сердцем я поднялась по ступенькам, ведущим к церковному кладбищу. Дождь усиливался, так что мне пришлось поднять капюшон накидки и раскрыть зонтик. Мисс Хэдли подарила мне этот зонтик на двадцать первый день рождения. Она знала, что я обожаю цветы, и потому выбрала зонтик, на куполе которого были изображены длинные зеленые стебли, усыпанные фиолетовыми колокольчиками.

— В самую скверную погоду этот зонтик поднимет тебе настроение, — сказала мисс Хэдли, вручая мне подарок.

Подобно всем сиротам, я была подвержена приступам меланхолии, к которым моя наставница относилась с неизменным сочувствием.

Я вошла в кладбищенские ворота и двинулась по тропинке меж надгробий, рассчитывая отыскать могилу старого китобоя. Однако дождь припустил еще сильнее, и мне пришлось оставить свои попытки. Подобно дождевым струям, из глаз моих хлынули невольные слезы. Мысль о том, что все хорошее в этой жизни неизбежно кончается, разрывала мне сердце. Люси была так счастлива в объятиях своего любовника. Она ни на минуту не усомнилась ни в нем, ни в его любви. Я тоже верила в любовь Джонатана и в наше счастливое будущее. Понурив голову, я побрела к скамье, на которой старый китобой рассказывал мне свои истории.

Если Моррис Квинс бросил Люси, это отнюдь не означает, что Джонатан бросит меня, твердила я себе, пытаясь обрести душевное равновесие. Однако перед мысленным моим взором упорно стояла печальная картина: я возвращаюсь в школу, в свою маленькую комнату, и не нахожу там ни единого письма.

Но, может быть, если Джонатан бросит меня, я всего лишь получу по заслугам? Разве девушка, уступившая зову призрачного соблазнителя, достойна стать супругой респектабельного джентльмена? Разве наслаждение, которое я чувствовала в объятиях своего таинственного преследователя, не свидетельствует о порочности моей натуры? Правда, я сама не знаю, во сне или наяву испытала это наслаждение. Впрочем, какая разница. Даже если это сон, такие сны пристало видеть развратным женщинам, а не истинным леди.

Прислушиваясь к мерному стуку дождевых струй по куполу зонтика, я смотрела на огромного грифа, парившего над берегом, невзирая на непогоду. Птица, широко раскинув гигантские крылья, кружилась в небе над моей головой, поднимаясь то выше, то ниже. Я наблюдала за ней как зачарованная. Быть может, своим зорким взглядом гриф высмотрел поблизости добычу, какое-нибудь маленькое животное, и теперь примеривался, как лучше схватить его когтями. Но, вероятно, добыча ускользнула, потому что хищная птица, совершив последний круг, растаяла в небесах.

Я подошла к самому обрыву, откуда открывался эффектный вид — гавань, пирс, красные черепичные крыши городских домов, изрезанная линия скалистого берега. Разбитый бурей корабль, «Валькирия», с опустошенными трюмами и спущенными парусами, по-прежнему лежал на песке. Согласно сообщениям газет, загадочная смерть капитана до сих пор оставалась нераскрытой. Сотрудники береговой охраны, обнаружившие тело, сообщили, что кто-то привязал капитана к штурвалу. Предположение о том, что капитан сделал это сам, дабы не позволить волнам и ветру сбросить себя в море, они отмели как совершенно невероятное. Бывалые моряки тоже утверждали, что человек не способен связать собственные руки такими сложными узлами. После соответствующего осмотра коронер графства пришел к выводу, что причиной смерти капитана послужила рана на шее. Все это подталкивало к единственно возможному, но неправдоподобному выводу: некий злоумышленник привязал капитана к штурвалу, перерезал ему горло и спрыгнул за борт, в бушующее море. Местные жители в один голос утверждали — не сомневаюсь, будь старый китобой жив, он присоединился бы к их хору, — что все это происки матросов, давным-давно утонувших у берегов Уитби.

Насчет дальнейшей судьбы судна тоже разгорелись жаркие споры. Некоторые полагали, что корабль следует отремонтировать, другие считали, что его лучше отправить на слом. Если верить газетам, в Роттердаме судно было зафрахтовано неким лицом, пожелавшим остаться неизвестным. Предполагалось, что сей аноним совершит путешествие на борту судна, однако ни сам он, ни его тело до сих пор не были найдены. Груз, состоявший из пятидесяти больших ящиков, являлся собственностью фрахтователя и был доставлен по месту назначения еще до шторма. Что касается сбежавшей собаки, то королевское общество защиты животных вело ее активные поиски.

Покинутое судно, уныло лежавшее на берегу, напоминало арестанта, ожидающего вынесения приговора. Слово «покинутый» упорно вертелось у меня в голове, и я никак не могла от него избавиться. Дождь не прекращался, и я поняла, что тянуть время дальше бессмысленно. Я должна вернуться в город и выполнить свою печальную миссию, сообщив Люси о предательском бегстве ее возлюбленного. По пути к лестнице я споткнулась о камень и потеряла равновесие. К счастью, мне удалось устоять на ногах. Я нагнулась и подняла камень, едва не ставший причиной моего падения. Выглядел он довольно необычно, ибо отметины на нем напоминали закрученный хвост морского конька или туго переплетенную лентой косичку маленькой девочки. Перевернув камень, я с изумлением увидела перед собой змеиную голову с раздвоенным жалом и двумя ядовитыми зубами. Вне всякого сомнения, передо мной была одна из тех окаменевших змей, о которых рассказывал старый китобой.

Глава 7

Вечером того же дня.

Вернувшись, я обнаружила, что дом погружен в тишину. Миссис Вестенра все еще почивала, хотя обычно к этому часу ее послеобеденный отдых уже заканчивался. Люси тоже спала, ее белокурые волосы разметались по подушке. Рот ее был приоткрыт, с уголка его стекала тоненькая струйка слюны. Я попыталась прикрыть дверь спальни как можно тише, но, как видно, все-таки потревожила покой Люси. Она зашевелилась, приподняла веки и прошептала мое имя.

В комнате было темно, и я, чиркнув спичкой, зажгла стоявшую у кровати лампу. Люси недовольно поморщилась и прикрыла глаза ладонью. Я опустилась на кровать рядом с ней, так, чтобы защитить ее от яркого света.

— Ох, у меня во всем теле такая слабость, — простонала она, потягиваясь и вновь закрывая глаза. Мне показалось, дремота вот-вот завладеет ею опять, предоставив мне небольшую отсрочку. Но через мгновение глаза Люси широко открылись. Сонная истома сменилась в них тревогой.

— Ну, что? — нетерпеливо спросила она. — Ты говорила с ним?

Несмотря на охватившую Люси телесную вялость, взгляд ее был пронзительным, как у хищницы, высматривающей добычу.

— Люси, дорогая, я чувствую себя ужасно жестокой, и все же я должна сообщить тебе неприятную новость, — пробормотала я и коснулась ее руки, которую Люси резко отдернула.

Мне оставалось лишь открыть ей горькую правду: поговорить с Моррисом Квинсом я не смогла, так как он уехал в Америку. Против всех моих ожиданий, Люси, выслушав меня, не разразилась потоком слез и горестных возгласов. Не произнеся ни слова, она вскочила с постели, сбросила халат и натянула платье, которое я оставила на спинке стула.

— Я тебе не верю, — бросила она, встретив мой недоуменный взгляд.

— Что ты задумала? — в растерянности спросила я. — И прошу тебя, не шуми. Твоя мать еще спит, и ты ее разбудишь.

— Я пойду к нему сама, — отрезала Люси. — Мина, раньше ты была моей подругой, а теперь стала сообщницей моей матери. Я слишком поздно поняла, что вы с ней в сговоре, и совершила роковую ошибку, доверившись тебе.

Она сунула ноги в ботинки и, не потрудившись зашнуровать их, бросилась к входной двери. Однако тут ее ожидала еще одна неприятная неожиданность. На пороге стояли доктор Сивард и Артур Холмвуд, причем последний как раз поднял руку, чтобы позвонить.

— Вот и она! — воскликнул он, привлекая к себе Люси и целуя ее в лоб.

Друзья вошли в гостиную. Я заметила, что Сивард держит в руках свой докторский саквояж.

— Мисс Люси, вам не следовало вставать с постели, — заявил он. — Наверняка ваши силы еще не успели восстановиться.

Привлеченная мужскими голосами, в гостиную торопливо вошла миссис Вестенра.

— Как мило с вашей стороны, что вы поспешили нам на помощь! — провозгласила она.

Гости сняли шляпы. Все смущенно переглядывались, не зная, что сказать. Миссис Вестенра вышла из неловкого положения, позвав Хильду и приказав ей подать чай.

Выдержка, которую проявила Люси, только что получившая сокрушительный удар, поразила меня. На лице ее играла приветливая улыбка. Я догадывалась, что улыбка эта стоит ей невероятных усилий, однако мужчины приняли ее оживление за чистую монету. Как и положено радушной хозяйке, она предложила гостям садиться и мило прощебетала:

— Надеюсь, мистер Холмвуд, вы прервали свою поездку в Скарборо не из-за меня, потому что я чувствую себя превосходно.

— Судя по вашему цветущему виду, мисс Люси, — это чистая правда, — любезно откликнулся он. — Но, полагаю, мы поступим разумно, если предоставим судить о состоянии вашего здоровья нашему доброму доктору.

— Разумеется, — согласилась Люси и обвела комнату глазами, словно рассчитывая увидеть еще одного гостя. — Но почему вас только двое, тогда как обычно вы всюду бываете втроем? Где ваш друг мистер Квинс?

Голос ее звучал так спокойно и невинно, что я с трудом верила своим ушам. На лицо миссис Вестенра набежала тень.

— Понятию не имею, где сейчас этот негодник, — покачал головой Холмвуд. — Мы с ним договаривались встретиться в Скарборо, однако он и не подумал туда приехать.

В голосе его слышалась та теплота, с которой мужчины обычно говорят о своих закадычных друзьях.

— Скажи, Джон, тебе известно что-нибудь о Квинсе? — повернулся он к доктору.

Сивард в ответ пожал плечами.

— Хотя Моррис нам и друг, надо признать, что человек он до крайности необязательный, — заметил он. — Впрочем, таковы все американцы.

— Да, американцы — чрезвычайно занятный народ, — медленно, словно взвешивая каждое слово, изрек Холмвуд. — Но им не хватает нашей английской старомодной порядочности. В отличие от нас, они вовсе не считают, что джентльмену следует свято держать данное слово. Стоит Моррису увлечься каким-нибудь новым приключением, он забывает обо всех своих прежних обязательствах. Уверен, сейчас он расставляет сети для какой-нибудь прелестной молодой леди, — с усмешкой заключил Холмвуд и подмигнул Сиварду.

— Мисс Люси, ваша бледность меня несколько тревожит, — заметил Сивард, переведя взгляд на Люси. — Думаю, мне следует проверить ваш пульс.

Но Люси уже исчерпала отпущенный ей запас самообладания.

— Я не больна! — резко заявила она, и голос ее едва не сорвался на визг. — Говорят вам, я совершенно здорова!

Люси вскочила, взмахнула руками, точно пойманная птица крыльями, и провела ладонями вдоль своего тела, как будто хотела привлечь внимание к его цветущему состоянию.

— Я даже слишком здорова! — бросила она. — А теперь прошу меня извинить.

С этими словами она опустила голову и стремглав бросилась прочь из комнаты.

— Прошу вас, господа, извините мою дочь, — пролепетала миссис Вестенра. — После этого кошмарного случая она сама не своя.

— Для женщины, подвергшейся нападению насильника, такое поведение более чем естественно, — заявил доктор Сивард. — Вам нет ни малейшей необходимости извиняться.

Мистер Холмвуд хранил молчание, и по его непроницаемому лицу трудно было понять, как он воспринял выходку Люси.

— Пожалуй, я пойду посмотрю, как там она, — сказала я и встала, направляясь в спальню. Холмвуд остановил меня. Теперь, когда он был совсем рядом, я заметила, что меж бровей у него залегла тревожная складка.

— Мисс Мина, не будете ли вы так любезны передать мисс Люси несколько слов? — спросил он.

Миссис Вестенра поспешно подошла к нему и коснулась рукой его рукава.

— Артур, умоляю вас, не придавайте значения этому неприятному эпизоду, — затараторила она. — Люси сейчас очень расстроена, но вскоре она совершенно поправится и станет прежней, такой, какой вы ее полюбили.

Холмвуд с недоумением взглянул на пожилую леди.

— Мадам, вы неверно меня поняли, — произнес он. — Я никогда не оставлю Люси, и уж тем более в трудный час.

Голос его дрогнул, словно само предположение представлялось ему оскорбительным. Он вновь повернулся ко мне.

— Мисс Мина, прошу вас, передайте Люси, что я буду любить ее всегда, и никакие несчастные обстоятельства не заставят меня любить ее меньше. На самом деле я… я…

Он осекся от волнения и уставился на Сиварда, словно в поисках поддержки.

— На самом деле я приехал сюда, намереваясь определить точный день нашей свадьбы. Скажите ей, у меня есть одно лишь желание — соединиться с ней и заботиться о ней так, как мужу подобает заботиться о жене. Если бы это зависело от меня, я устроил бы свадьбу немедленно.

— Ах, какое сердце, какое золотое сердце! — пропела миссис Вестенра и уставилась на Артура с таким восторгом, словно сама собиралась за него замуж.

— Не сомневаюсь, Люси воспрянет духом, узнав о ваших благородных намерениях, — вежливо заметила я, хотя была убеждена в обратном.

Провожаемая тремя парами глаз, я вышла из гостиной и направилась в нашу спальню. Люси сидела перед зеркалом и расчесывала волосы. Взгляд ее был неотрывно устремлен на собственное отражение.

— Мина, я знаю, ты считаешь меня сумасшедшей, — не поворачивая головы, проронила она. — Но я убеждена, Моррис никогда не уступил бы меня Артуру по своей собственной воле.

— Люси, давай хоть на минуту позабудем о Моррисе Квинсе… — начала я.

Она не дала мне договорить, выставив вперед щетку для волос, словно щит.

— Я никогда не забуду Морриса Квинса, — отчеканила она. — Если бы ты знала, что такое любовь, ты не дала бы мне подобного совета.

Отправляясь в спальню, я намеревалась произнести целую речь, содержательную и логически безупречную, надеялась достучаться наконец до разума Люси и объяснить ей, что у нее есть один только путь к счастливому будущему — выйти замуж за Артура Холмвуда и стать хозяйкой Уиверли-Мэнор. Однако легкий стук в дверь помешал мне осуществить свое намерение.

— Мисс Мюррей? — донесся до меня голос Хильды.

Когда я открыла дверь, Хильда протянула мне письмо.

— Посыльный только что принес это и просил передать вам, — сообщила она.

— Спасибо, Хильда, — ответила я, с удивлением рассматривая конверт из дорогой бумаги, снабженный печатью с драконом.

Из надписи на конверте, выведенной весьма изящным остроугольным почерком, следовало, что письмо адресовано мисс Мине Мюррей. Я разорвала конверт и торопливо прочла следующие строки.

«Вы найдете мистера Джонатана Харкера в больнице сестер милосердия ордена Святого Винсента, в городе Гратце. Можете быть уверены, эти сведения соответствуют истине, ибо их предоставил вам тот, кто искренне о вас заботится. Если вы решите отправиться к мистеру Харкеру, во время путешествия вам будет обеспечена надежная защита.

Остаюсь Вашим слугой и повелителем».

Дрожащими руками я сунула письмо в карман. Перед глазами у меня все плыло. Даже от поглощенной собственными переживаниями Люси не ускользнуло, что я нахожусь в состоянии шока.

— Что случилось? — спросила она.

— Джонатан нашелся, — только и могла ответить я.

Рассказать о том, кто сообщил мне об этом, не представлялось возможным. К тому же мне было неизвестно, каким образом загадочный незнакомец, называющий себя моим слугой и повелителем, узнал о местонахождении Джонатана и отыскал меня в Уитби.

Через два дня в ответ на телеграмму, которую я послала в больницу по совету Джона Сиварда, пришло письмо, сообщавшее, что Джонатан Харкер находится среди пациентов этой больницы. Из письма следовало, что в настоящий момент Джонатан поправляется после тяжелой мозговой лихорадки и присутствие рядом близкого человека было бы для больного весьма желательно. Сивард, переводивший это письмо, написанное по-немецки, заверил меня, что австрийский город Гратц славится своими превосходными клиниками, отвечающими последним достижениям медицины.

— Иногда бывает полезно иметь ученого приятеля, который, вместо того чтобы тратить время на спорт и гулянки, дал себе труд окончить университет, — изрек Артур Холмвуд.

Оба молодых человека целые дни проводили в нашем отеле, чрезвычайно докучая этим Люси. Дабы избежать их общества, подруга моя, ссылаясь на головную боль, почти не вставала с постели. Все ее помыслы по-прежнему были поглощены Моррисом Квинсом, весточки от которого она ожидала каждую минуту.

Сивард улыбнулся в ответ на шутливое замечание друга, однако в глазах его плескалась тревога.

— Под названием мозговой лихорадки могут скрываться самые различные заболевания, мисс Мина, — сообщил он. — Когда вы вернетесь в Англию, я попрошу доктора фон Хельсингера осмотреть вашего жениха — разумеется, если вы сочтете, что в этом есть необходимость. Доктор Хельсингер был моим наставником во время учебы в Германии, а теперь, к моему великому счастью, является моим коллегой по клинике. В научных кругах его теории о взаимовлиянии крови, мозга и психического здоровья признаны чрезмерно радикальными, но я уверен, этот человек намного опередил свое время.

— Полагаю, мистер Харкер не упустит случая познакомиться с вашим коллегой. Он поклонник всякого рода радикальных теорий, — заметила я, желая подчеркнуть, что жених мой является приверженцем передовых взглядов.

Дядюшке Джонатана, мистеру Хавкинсу, я послала телеграмму, сообщавшую, что племянник его болен и находится в Гратце, куда я немедленно выезжаю. В ответной телеграмме он принес извинения за то, что нездоровье мешает ему сопровождать меня, а также выразил готовность оплатить все мои дорожные расходы и издержки на лечение Джонатана.

Прежде я никогда не бывала за границей, тем более в одиночестве. Между Сивардом и Холмвудом происходили долгие совещания, посвященные тому, как организовать мое путешествие наиболее разумным образом, выбрав самый короткий и безопасный путь. В эти дебаты я предпочитала не вмешиваться, ибо не имела даже отдаленного понятия о возможных дорожных затруднениях. Директрисе школы я послала письмо с разъяснением причин, не позволяющих мне приступить к своим обязанностям в начале учебного года. Джон Сивард, знавший немецкий, а также несколько славянских языков, имеющих хождение в графстве Стайрия, заставил меня заучить несколько фраз, могущих оказаться полезными во время путешествия. Артур Холмвуд, пустив в ход семейные связи, добился того, что паспорт был мне выдан в кратчайшие сроки.

Прощаясь со мной на стоянке дилижансов в Уитби, доктор Сивард разразился следующей тирадой:

— Сколь бы тяжелой ни была болезнь мистера Харкера, я ему завидую, ибо прекраснейшая из женщин готова преодолеть пол-Европы, спеша к нему на помощь.

При этом он бросил быстрый взгляд на Люси, укрепив меня в убеждении, что чувство к моей подруге не остыло в его груди, и, столь лестно отзываясь обо мне, он рассчитывал возбудить ее ревность.

Отведя Люси в сторону, я крепко сжала ее руки в своих и расцеловала ее в обе щеки.

— Умоляю тебя, Люси, будь благоразумна, — шепнула я ей на ухо. — Твое счастливое будущее зависит только от тебя.

В ответ Люси рассеянно кивнула, однако, взглянув в ее лицо, я поняла, что совет мой пропадет втуне.

Охваченная щемящим чувством, в котором беспокойство за подругу соединялось с дорожным волнением, я попрощалась с Холмвудом и Сивардом, со всей возможной сердечностью поблагодарив их за бесчисленные хлопоты. Мысли мои устремились к предстоящему путешествию. Вечером я должна была прибыть в Халл, морем добраться до Роттердама, там сесть на поезд, следующий до Вены, откуда до Гратца ходили дилижансы.

Часть третья

ГРАТЦ, ГРАФСТВО СТАЙРИЯ

Глава 8

5 сентября 1890.

Когда я приехала в Гратц, шел дождь, такой сильный, что наши английские ливни не шли с ним ни в какое сравнение. Запасы воды, извергаемой серыми небесами, казались неисчерпаемыми. Хотя день был в разгаре, благодаря висевшим над городом свинцовым тучам создавалось впечатление, что близится вечер. Листва на деревьях уже начала изменять свой цвет, и среди зелени часто встречались золотистые, желтые и оранжевые вкрапления.

Для того чтобы отыскать нужную больницу, у меня ушло не меньше часа. После длительного путешествия нервы мои были напряжены до крайности, и всякий раз, когда очередной прохожий в ответ на мой вопрос равнодушно пожимал плечами, я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Речь здешних жителей, лающая, резкая и непонятная, царапала мне слух, дождь упорно барабанил по капюшону моей накидки, промочив его насквозь. Напрасно я озиралась по сторонам в поисках кафе, где я могла бы отдохнуть в тепле, выпить чашку чаю и выяснить наконец, в каком направлении мне следует двигаться. Доведись мне сейчас услышать английскую речь, она наверняка показалась бы мне сладчайшей в мире музыкой. Лишь очутившись вне привычной обстановки, мы понимаем, каким великим благом она для нас являлась.

Клочья тумана, висевшие над городом, напоминали призрачных часовых. Одно из этих косматых созданий, похоже, следовало за мной, ибо всякий раз, подняв голову, я замечала в небе это облако весьма причудливой формы. Мне невольно пришли на память размытые очертания духов, которые я видела на фотографиях, сделанных супругами Гаммлер. Тревожное ощущение того, что я более не одна, не оставляло меня. Возможно, тот, кто сообщил мне о местонахождении Джонатана, последовал сюда, как он следовал за мной повсюду.

Порой, мой терпеливый читатель, в жизнь нашу входит тайна, которую невозможно разгадать, и нам остается лишь смириться с этим. До того как мой неведомый слуга и повелитель прислал мне письмо, я пыталась убедить себя, что загадочный незнакомец является порождением моей фантазии, хотя интуиция убеждала меня в обратном. Но теперь, когда в руках у меня было неопровержимое вещественное доказательство его существования, мне пришлось убедиться в его реальности.

Да, он был реален, он умел читать мои мысли, и ему не составляло труда следовать за мной, куда бы я ни направлялась. Я более не могла отрицать, что он всеведущ и вездесущ. Не могла я отрицать также, что, несмотря на весь страх, который он мне внушает, меня неодолимо влечет к нему. И вот теперь, испытав в объятиях незнакомца невыразимое блаженство, я должна была встретиться со своим дорогим женихом, который лежал больной в казенной больнице, в чужой стране.

Чуть живая от усталости, я брела по набережной реки Мур, протекающей через город, и смотрела на клочья пены, белеющие в ее мутных водах. В самом центре города возвышался Шлоссбург, холм, на котором сохранились красные кирпичные развалины средневековой крепости и башня с часами. Хотя я понятия не имела о том, где нахожусь, река, крепость и высокие шпили многочисленных церквей служили мне ориентирами.

Всех, кто попадался мне навстречу, я спрашивала, как пройти в больницу ордена Святого Винсента. Вне всякого сомнения, произношение мое, несмотря на уроки доктора Сиварда, было ужасающим, к тому же прохожие останавливались под проливным дождем с большой неохотой и стремились поскорее отделаться от меня. Какой-то господин направил меня по улице, которая закончилась тупиком, дама, к которой я обратилась, заявила, что мне надо идти в противоположном направлении. Отчаяние уже готовилось окончательно овладеть мною, когда какой-то добросердечный джентльмен взял на себя труд проводить меня до самых ворот больницы. Благодаря тому, что больница (как я выяснила потом, подобно многим зданиям в Гратце) была снабжена внутренним двором в итальянском стиле, заметить ее с улицы было чрезвычайно затруднительно.

Сестра милосердия в белоснежном головном уборе, напоминающем парус, и в таком же белоснежном фартуке поверх длинного черного платья, встретила меня в вестибюле. Держалась она так сурово, что все немецкие слова, которым учил меня доктор Сивард, вылетели у меня из головы. Пробормотав нечто нечленораздельное, я вытащила из кармана телеграмму и протянула монахине. Она прочла ее, медленно шевеля губами, кивнула и сделала мне знак следовать за ней. Мы миновали несколько длинных коридоров, где сестры в таких же одеяниях, как моя провожатая, подобно кораблям, проплывали под белыми парусами своих чепцов. Наконец мы оказались в небольшой палате, где кровати были отделены друг от друга плотными занавесками из небеленого холста. По пути я пыталась узнать, в каком состоянии находится Джонатан, но сестра отвечала мне по-немецки, так что я ничего не поняла.

Она отдернула занавеску, и я увидела лежавшего на кровати изможденного человека с блуждающим взглядом. В каштановых его волосах посверкивала седая прядь, напоминающая вспышку молнии на ночном небе. Я узнала своего жениха лишь после того, как сестра назвала его по имени.

— Мина! Неужели это ты?

Больной подался вперед, но, стоило мне подойти к кровати, вновь откинулся на подушку.

— Или, может быть, какой-то призрак явился, чтобы посмеяться надо мной? — недоверчиво спросил он.

Не желая смутить эту измученную тень прежнего Джонатана своей нежданной близостью, я уселась в изножье кровати. Джонатан немедленно подтянул ноги к груди. Он беспрестанно что-то бормотал, причем по-немецки. Глаза его, оттенок которых всегда был так переменчив, теперь казались почти черными из-за расширенных зрачков.

— Джонатан, милый, это я, твоя Мина, — ласково произнесла я. — Я приехала, чтобы забрать тебя домой.

Сестра, задернув занавеску и оставив меня наедине с больным, удалилась. До меня донесся затихающий звук ее шагов. Безумец, вселившийся в тело Джонатана и состаривший его за минувшие два месяца по крайней мере лет на десять, внушал мне страх. Судя по его настороженному взгляду, он испытывал сходные чувства.

— Это правда ты, Мина? Подвинься поближе, чтобы я мог коснуться твоей руки и заглянуть тебе в глаза.

Голос, произнесший эти слова, напоминал голос прежнего Джонатана, и я немного приободрилась. Подвинувшись, я слегка коснулась его руки ладонью, так осторожно, словно передо мной была незнакомая собака. Он сжал мою руку своими обжигающе горячими пальцами.

— Прости меня, Мина, но я должен быть осторожен, — доверительно сказал он. — Очень осторожен.

Я объяснила ему, что проделала многодневное путешествие от йоркширского побережья до Гратца, чтобы быть с ним рядом и помочь ему как можно скорее оправиться от недуга. Недоверчивые огоньки, горевшие в его глазах, так и не погасли. Когда я смолкла, он поманил меня пальцем и прошептал мне на ухо:

— Женщины — великие обманщицы. Они часто меняются до неузнаваемости.

Я растерянно посмотрела на него, пытаясь понять, откуда в его несчастной голове взялись подобные идеи.

— Но я ничуть не изменилась, Джонатан. Я в точности такая же, какой была в тот день, когда мы расстались.

— Я должен быть уверен, что ты не одна из них, — заявил больной. — Они всегда прикидываются милыми и добрыми. В точности как ты сейчас.

— Но о ком ты говоришь, дорогой? Вспомни, мы с тобой договорились, что не будем иметь друг от друга секретов. Пожалуйста, расскажи мне, что с тобой произошло.

— Они сумели меня обмануть, — вздохнул Джонатан. — Но больше я не поддамся на их уловки. Если ты действительно моя Мина, ты поможешь мне выбраться отсюда.

Я горячо заверила больного в том, что непременно увезу его в Лондон, и вновь попыталась навести разговор на причину одолевавших его страхов. Однако Джонатан был не в состоянии связно объяснить хоть что-нибудь. Я поняла, что мне необходимо поговорить с доктором. Возможно, мания преследования и чрезмерная подозрительность, так поразившие меня, являлись симптомами мозговой лихорадки. Мне оставалось лишь пожалеть, что перед отъездом я подробно не проконсультировалась с доктором Сивардом относительно этого заболевания. Но мне так хотелось как можно скорее увидеть Джонатана. Теперь, сидя у его постели, я понимала, что медицинские сведения были бы в этой ситуации далеко не лишними.

Я поцеловала Джонатана в щеку, что не вызвало у него возражений, и сказала ему, что иду поговорить с доктором и узнать у него, скоро ли мы сможем поехать домой. Увы, мне не удалось найти доктора либо другого осведомленного человека, говорившего по-английски. Наконец ко мне вышла монахиня, говорившая по-французски, уроженка Эльзаса, сестра Мария Анцилла. Я попросила ее говорить как можно медленнее, ибо опыта общения с французами, имеющими обыкновение сыпать словами, у меня не имелось.

Сестра, проявив поистине ангельское терпение, объяснила мне, что Джонатан был найден в сельской местности графства Стайрия, где он бродил в состоянии полной невменяемости. Как-то утром крестьянки, работавшие на поле, увидели странного человека, который вышел из ближайшего леса и побрел вдоль опушки, выкрикивая какие-то имена. Когда они попытались узнать у него, кто он и откуда, он не сумел дать им ответ. Его сотрясала дрожь, причиной которой был то ли утренний холод, то ли пережитой испуг. Одна из добросердечных крестьянок напоила его отваром трав, составленным по ее собственному рецепту, и попросила фермера, собиравшегося на рынок в Гратц, посадить безумца в свою повозку и доставить его в больницу. Здешние доктора, осмотрев его, поставили диагноз «воспаление мозга». В ход были пущены сильные успокоительные средства, под действием которых больной, терзаемый жаром и бредом, спал несколько дней подряд. Наконец Джонатан очнулся, начал есть, пить и принимать лекарства. Но прошла еще целая неделя, прежде чем он вспомнил свое собственное имя.

— Скажите, он не упоминал о Мине? — спросила я.

— Нет, — покачала головой монахиня. — Такого имени он не называл.

По ее словам, бормотание Джонатана было таким невнятным, что никто к нему особенно не прислушивался. Поначалу сестры думали, что он молится, однако вскоре догадались, что он разговаривает с фантомами, предстающими ему в бредовых видениях. Некоторые признаки телесного свойства позволяли предположить, что это видения весьма непристойного характера. Монахини горячо молились за своего пациента, ибо не сомневались, что душа его изнывает в тенетах дьявола. В последние несколько дней, сообщила сестра, больной успокоился и впал в апатию.

Не слишком полагаясь на свой французский, я попыталась уточнить у сестры, какое значение она придает слову «непристойный». Монахиня в ответ лишь перекрестилась, подтверждая, что я поняла ее совершенно правильно.

— А что вы имели в виду, говоря о «некоторых признаках телесного свойства»? — спросила я, ожидая в ответ услышать какой-нибудь суеверный вздор. Но моя собеседница обошлась без всяких двусмысленностей.

— Я выросла на ферме, — заявила она, глядя мне прямо в глаза. — С ним происходило в точности то же самое, что происходит с быком, когда он приближается к корове.

Мне оставалось лишь понимающе кивнуть. Но кто привел моего жениха в состояние такого возбуждения? Все ревнивые опасения, пережитые прежде, мгновенно ожили в моей душе.

— Вы говорите, меня он не звал, — сказала я. — Но может, он звал кого-то другого?

Моя собеседница лишь пожала плечами. Возможно, она полагала, что, ответив на мой вопрос, нарушит врачебную тайну.

— Порой мужчин преследуют ужасные фантазии, — уклончиво заметила она. — А когда душа поражена болезнью, дьяволу особенно просто посеять в ней свои злые семена.

В голове у меня теснилось целое сонмище вопросов, однако моя собеседница явно не обнаруживала желания продолжать разговор. Поблагодарив сестру, я попросила ее отыскать доктора, лечившего Джонатана, и узнать, можно ли увезти больного домой.

Я вернулась в палату, где за время моего отсутствия появились другие посетители. Из-за холщовых занавесей доносились разговоры на непонятном мне языке. Прежде чем отдернуть полотнище, отделявшее меня от кровати Джонатана, я некоторое время постояла рядом. За занавеской было тихо. Стараясь не производить ни малейшего шума, я проскользнула внутрь. Больной мирно дремал, щеки его горели лихорадочным румянцем, рот слегка приоткрылся. Если бы не седая прядь, белевшая в его волосах, сейчас он выглядел совсем как прежний Джонатан, которого я любила.

Вдруг лоб его нахмурился, дыхание ускорилось, и он принялся так яростно метаться на подушке, что я испугалась, как бы он не сломал себе шею. С пересохших губ сорвался жалобный стон, словно он испытывал сильнейшую боль. Внезапно Джонатан вцепился в края кровати, бедра его напряглись. Тонкое одеяло не могло скрыть того, что мужское его достоинство пришло в боевую готовность.

Растерянная и смущенная донельзя, я буквально приросла к полу. Взгляд мой был неотрывно устремлен на Джонатана, одержимого каким-то соблазнительным видением. Разговоры и смех, доносившиеся с соседних кроватей, заглушали его сладострастные стоны. Я как можно плотнее задернула занавеску, надеясь, что никто не зайдет сюда и не станет свидетелем того, как мой жених изменяет мне у меня на глазах. Наконец охвативший Джонатана экстаз пошел на убыль, он вновь застонал, то ли от наслаждения, то ли от разочарования, и в полном изнеможении растянулся на постели.

Не желая будить его, я тихонько уселась в ногах кровати. Через несколько минут глаза больного открылись. Увидев меня, он испуганно обхватил себя за плечи.

— Они здесь, — едва слышно пробормотал он. — Они вернулись.

— Тебе всего-навсего приснился дурной сон, — заметила я, успокаивая его, хотя разговор с сестрой и сцена, свидетельницей которой я стала только что, убедили меня в обратном. — Виной всему лихорадка, которая скоро пройдет.

Я коснулась рукой его лба, проверяя, есть ли жар. На ощупь кожа Джонатана оказалась неожиданно прохладной.

— Да, лихорадка уже идет на спад, — сказала я. — Пройдет совсем немного времени, и я увезу тебя домой.

— Ах, Мина, я уж боялся, что останусь здесь навсегда, — вздохнул Джонатан. — Слава богу, ты приехала.

Он раскрыл объятия, и я приникла к нему всем телом.

Появление доктора заставило нас отпрянуть друг от друга. Он оказался совсем молодым человеком, примерно такого же возраста, как и доктор Сивард. Темные волосы, зачесанные назад и смазанные каким-то маслом, открывали высокий лоб; пушистые холеные усы и наглухо застегнутый черный сюртук придавали доктору солидный вид. Манеры его были довольно сухи и официальны, а по-английски он изъяснялся если не свободно, то по крайней мере понятно. Прежде всего он сообщил мне, что не может позволить лицу, не состоящему с пациентом в родстве, забрать его из больницы.

— Но я должен вернуться домой, — горячо возразил Джонатан. — Мина, я больше не могу здесь оставаться. Если мы не уедем отсюда немедленно, может произойти нечто ужасное.

— В нашей больнице вы в полной безопасности, мистер Харкер, — заверил доктор. — Разве за вами здесь плохо ухаживают? — Он повернулся ко мне. — Мисс Мюррей, будет намного разумнее, если вы проведете в Гратце еще несколько недель — до тех пор, пока мы полностью завершим лечение мистера Харкера.

Прежде чем я успела ответить, Джонатан заговорил вновь.

— Мина, мы должны пожениться прямо здесь, в Гратце, — заявил он. — Тогда я смогу отсюда уехать.

Мы с доктором удивленно взглянули сначала на больного, потом друг на друга.

— Разве я не прав, доктор? — продолжал Джонатан. — Если Мина станет моей женой, вы не сможете воспрепятствовать ее намерению увезти меня отсюда.

Перемена, произошедшая с Джонатаном, поразила меня. Несколько минут назад передо мной был безумец, страдающий от тяжелого мозгового расстройства. Теперь, закрыв глаза, я могла бы подумать, что слушаю выступающего на суде адвоката.

— Да, если мисс Мюррей станет вашей женой, она будет вправе забрать вас из больницы, — подтвердил доктор. — Но, надеюсь, вы послушаете моего совета и не станете торопить события.

— Может быть, нам и в самом деле стоит послушать доктора, Джонатан, — несмело предложила я. — Почему бы нам не подождать, пока ты полностью поправишься.

Джонатан так сильно сжал мою руку в своей, что я невольно сморщилась от боли.

— Прошу тебя, Мина, — взмолился он. — Если ты меня любишь и хочешь мне помочь, давай как можно быстрее поженимся и уедем отсюда. Здесь я не поправлюсь никогда.

Несколькими часами позже я оставила Джонатана, намереваясь найти в городе гостиницу, где можно было бы отдохнуть и подкрепиться. Когда я пересекала внутренний двор, кто-то окликнул меня:

— Фрейлейн!

Обернувшись, я увидела монахиню, которая встретила меня в вестибюле больницы.

— Идемте со мной, — сказала она, хватая меня за руку.

— Почему вы скрыли, что говорите по-английски? — удивленно спросила я, с обидой вспоминая, с каким презрительным недоумением сестра прислушивалась к моим косноязычным попыткам объясняться по-немецки. Оказывается, она легко могла прийти мне на помощь, но не пожелала этого сделать.

— Сначала я не хотела с вами разговаривать, — сообщила она. — А потом сходила в часовню, спросила совета у Господа и поняла, что должна открыть вам правду. Это мой долг.

Монахиня сообщила мне, что зовут ее сестра Гертруда и родилась она в небольшой деревеньке южнее Гратца. У ее отца, винодела, был целый выводок дочерей.

— К тому времени, как мне исполнилось десять, шестеро моих старших сестер уже вышли замуж, и у родителей не оставалось денег на приданое. Тогда они решили отдать меня в монастырь. Я хорошо знаю и эту местность, и людей, которые здесь живут. Знаю, здесь происходит много такого, о чем люди предпочитают молчать.

Мы миновали внутренний двор и двинулись по широкой улице. За то время, что я провела в больнице, дождь кончился и небо успело полностью проясниться. Теперь город казался мне приветливым и жизнерадостным, фасады зданий поражали глаз разнообразием архитектурных украшений. Фамильные гербы, статуи античных богинь, позолоченные медальоны встречались едва ли не на каждом доме, в воротах красовались ажурные решетки. Мы свернули в узкий переулок, залитый светом закатного солнца, и, пройдя по нему, оказались напротив величественного готического собора.

— Давайте войдем в дом Господа нашего, — предложила монахиня.

Томившее меня любопытство было так сильно, что я не стала возражать. Внутри взгляд мой привлекла гробница одного из императоров Священной Римской империи, окруженная ангелами, державшими в руках лавровые венки. На память мне пришло, что лавровые венки символизируют победу. Странно было видеть подобный символ перед входом в гробницу, напоминавшую о том, что никто, даже сильные мира сего, не в состоянии одержать победу над смертью.

Монахиня увлекла меня дальше, в глубь прохладного нефа, освещенного лишь тусклым мерцанием свечей да двумя лампами, стоявшими у алтаря. Сестра Гертруда опустила пальцы в мраморную чашу со святой водой, истово перекрестилась, преклонила перед алтарем колена и несколько минут шептала молитвы. Поднявшись, она сделала мне знак следовать за собой и направилась к одной из скамей.

— Слушайте меня внимательно, — сказала сестра Гертруда, когда я опустилась рядом с ней на жесткое деревянное сиденье. — Я говорю сейчас, как перед лицом самого Господа. Участь бессмертной моей души зависит от того, открою ли я сейчас правду.

Торжественный тон монахини заставил меня замереть, изнывая от зловещих предчувствий.

— Я родилась в деревне, затерянной среди холмов, неподалеку от того места, где был найден герр Харкер, — продолжала она. — Мне хорошо известно, в этих краях обитают не только люди, но и существа совсем иной породы. Кто-то из этих дьявольских созданий вдоволь натешился с герром Харкером, это ясно как день. Для того чтобы он поправился, вам придется приложить немало забот. Не только тело вашего жениха, но и его душа нуждается в самом тщательном уходе. Прежде всего, вы должны молиться: молиться за него и вместе с ним.

— Вы говорите, в тех краях обитают существа нечеловеческой породы. Но кто они такие? — спросила я.

— О, в тех холмах нередко встречаются женщины, заключившие сделку с сатаной. Он научил их многим ловким ухваткам, благодаря которым они могут толкнуть на путь греха даже праведника. Могут излечить человека от тяжкой болезни или сделать его богатым — ведь Князь Тьмы наделил их немалой силой. Дитя мое, эти женщины способны посреди зимы усеять луг цветами. Старикам они обещают вернуть молодость, тщеславным юнцам — успех и процветание.

— А почему вы решили, что Джонатан оказался во власти одной из таких женщин?

— Он не первый и не последний, кто не избежал подобной участи. Крестьянки, которые его нашли, рассказывали, что он звал свою возлюбленную, рыдая от отчаяния. Прежде всем нам не раз доводилось видеть несчастных, попавших в сети этих тварей, от матерей и бабушек мы слышали множество историй о молодых людях, соблазненных ведьмами. В течение нескольких веков святая церковь пыталась очистить наши края от этих подружек дьявола, но справиться с ними не просто. Дьявол помогает им выйти невредимыми даже из огня. Они восстают из пепла и отправляются в холмы на поиски новых жертв.

— Я не верю, что мистер Харкер заболел, потому что на него положила глаз ведьма, — отрезала я.

И почему только пожилые люди так любят страшные сказки, в которые не станет верить даже ребенок, пронеслось у меня в голове.

— Моего жениха осмотрели доктора. Они поставили ему диагноз — мозговая лихорадка. И я буду вам очень благодарна, если вы прекратите пугать меня пустыми домыслами.

С этими словами я встала, намереваясь уйти. Но сестра Гертруда схватила меня за рукав, заставив вновь сесть на скамью.

— Ни в одной медицинской книге вы не найдете объяснения тому, что произошло с герром Харкером, — заявила она. — Я знаю, вам, образованной молодой леди, мои слова кажутся дикостью, однако в этом мире есть немало вещей, которые находятся за пределами человеческого понимания. Надеюсь, святое таинство брака поможет герру Харкеру исцелиться. Но вы должны положиться на волю Бога и проявить терпение. Я тоже буду молиться Господу и святой Гертруде о спасении его и вашей души.

Монахиня встала, перекрестилась, направилась к алтарю и вновь преклонила колени. Затем, даже не взглянув в мою сторону, она вышла из собора.

Я в каком-то оцепенении продолжала сидеть на скамье. В Лондоне я никогда не заходила в католические храмы. Говоря откровенно, по рождению я принадлежу к католической церкви и в свое время была крещена по католическому обряду. Однако прежде чем оставить меня в Лондоне, мать посоветовала мне принять англиканскую веру и никогда не упоминать о своих католических корнях.

— Ты избавишь себя от многих сложностей, если перестанешь быть католичкой, — сказала она.

Помню, я попыталась выяснить, что мне следует делать, чтобы принять новую веру.

— Бог един, Мина, — ответила на это мать. — Просто в разных церквях ему молятся немного по-разному. Тебе достаточно молча шевелить губами и благочестиво опускать глаза.

Пытаясь отвлечься от пугающего рассказа монахини, я скользила взглядом по сторонам. Надо признать, величественная красота собора поразила меня. Мерцание многочисленных свечей, позолоченные статуи святых и херувимов, мраморный барельеф Святой Девы над алтарем — все это действовало завораживающим образом. Я ощутила, как душу мою охватил благоговейный трепет, соединенный с глубоким умилением. Сердце мое жаждало успокоения, и мне казалось, что ангелы, парящие под сводами собора, готовы прийти мне на помощь. Один из святых поднял руку, посылая мне благословение. Я долго смотрела в его бородатое лицо, дышавшее миром и благожелательностью, словно надеялась получить ответы на мучившие меня вопросы. Но вскоре я поняла, что этот безмятежный праведник никогда не снизойдет до моих терзаний, и покинула собор.

Я вышла на паперть и остановилась, чтобы рассмотреть фрески, написанные в период, когда город страдал под гнетом трех жесточайших бедствий — эпидемии чумы, получившей название Черная Смерть, турецких завоевателей и нашествия саранчи, уничтожившей урожай. Внизу были изображены горожане, уцелевшие в эту тяжкую годину. С искаженными горем лицами они смотрели на черные дроги, увозившие тела тех, кого они любили. Наверху, на троне, восседал папа в окружении священников. По всей видимости, художник хотел показать, что молитвы этих людей, претендующих на особенную близость с Богом, способны спасти страждущий город.

О, как было бы хорошо, если бы некая высшая сила вмешалась в дела этого мира и спасла бы всех его обитателей, изнывающих в юдоли скорбей и печалей! О, если бы я могла положиться на волю всемогущего существа, которому известны причины и цели всего, что творится на этой земле. Мне отчаянно хотелось вырваться из мрака неведения, понять, куда ведет цепочка странных событий, начавшихся этим летом. Пока что я знала лишь одно: Джонатан, за которого я цеплялась, как за якорь спасения, тоже оказался участником страшной мистерии и ныне сам нуждался в помощи.

Пройдя несколько кварталов, я увидела свадебный кортеж, остановившийся около какого-то муниципального учреждения, на фронтоне которого возвышалась статуя богини Правосудия. Платье невесты показалось мне слишком незамысловатым, но взгляд ее, устремленный на молодого и красивого жениха, светился от счастья. Новобрачные держали в руках бокалы с красным вином, собираясь выпить за свое счастливое будущее.

Я быстро прошла мимо, с горечью думая о том, что моим мечтам о роскошной свадьбе в Экстере не суждено сбыться. Если мы с Джонатаном поженимся прямо сейчас, церемония будет самой скромной. Исполненная жалости к себе, я решила подняться на холм, осмотреть руины и отвлечься от грустных мыслей.

Восхождение по каменным ступеням Шлоссбурга заняло минут двадцать, а то и все тридцать. Я запыхалась, ноги мои ныли от напряжения, но физические усилия помогли на время забыть о тревогах. Оказавшись на вершине, я окинула взглядом панораму города, скопление черепичных крыш и остроконечных шпилей, за которыми виднелись холмы, напоминавшие спящих великанов.

Какой-то пожилой джентльмен в котелке и малиновом шарфе кивнул мне, проходя мимо. Он напомнил мне старого китобоя, однако я не стала отвечать на его приветствие. Сегодня я выслушала достаточно чужих историй и не желала слушать новые. Отыскав свободную скамейку, я опустилась на нее, несмотря на то, что дождь начал накрапывать вновь. Желудок мой болезненно сжался, словно предвещая приступ тошноты. К горлу подкатил ком, в носу защипало, и неожиданно для самой себя я разразилась слезами.

Что делать со всеми этими пугающими загадками, которые окружили меня со всех сторон, в отчаянии спрашивала я себя. Да, мне удалось отыскать Джонатана, и он выразил желание немедленно жениться на мне. Но ведь найти его мне помог мой неведомый покровитель, а состояние, в котором мой жених пребывает ныне, внушает самые серьезные опасения. Вместо того чтобы вырваться из плена тайны, я еще безнадежнее запуталась в ее сетях.

— Это несправедливо, — прошептала я, подняв глаза к небесам. — За что мне посылаются новые испытания? Я видела в жизни так мало радостей. Я приложила столько стараний, чтобы обеспечить себе счастливое будущее.

Я сама не понимала, к кому обращаю свои упреки. Неужели я и в самом деле верила, что мне внимает Бог? Неужели осмелилась обвинять Его? Впрочем, если нам следует благодарить Господа за все Его благодеяния, почему мы лишены права упрекать Его, пережив крах своих надежд и упований?

Несмотря на свинцовые тучи, вновь затянувшие небо, дождь так и не разошелся. Вскоре сквозь плотную серую завесу пробился луч солнца, напоминающий лезвие отточенного ножа. Я не сводила глаз с неба, где каждую секунду что-то изменялось. Казалось, облака превратились в податливую глину в руках умелого скульптора. Несколько мгновений — и они приняли форму диковинного создания с крыльями и длинным хвостом. Гигантский дракон парил надо мною, словно защищая меня от всех невзгод и напастей.

Внезапно я ощутила, как тревоги мои улеглись, уступив место удивительному спокойствию. Какими бы печальными ни были мои нынешние обстоятельства, я чувствовала уверенность в том, что сумею их преодолеть. Надо действовать не спеша, шаг за шагом, сказала я себе. Сначала я выйду замуж за Джонатана, потом мы вернемся в Лондон, где я помогу ему полностью восстановить здоровье и вернуться к работе. Постепенно все неприятности останутся позади, и перед нами распахнутся двери безоблачной жизни, о которой мы мечтали вдвоем.

Снова закапал дождь, легкий, моросящий. Разыгравшийся ветер шумел в кронах деревьев и гнал по дорожкам сухие листья. Могучий дракон, паривший над моей головой, исчез, превратившись в бесформенное скопище дождевых облаков. Я накинула на голову шаль и двинулась по ступенькам вниз.

Глава 9

11 сентября 1890.

Больница, в которой лежал Джонатан, располагалась в особняке, который давным-давно выстроил для себя какой-то венецианский купец. К особняку примыкала маленькая домовая церковь, по сей день используемая монахинями для ежедневных богослужений. Именно в этой церкви сестры любезно предложили нам обвенчаться. Предъявив паспорта, удостоверяющие наши личности, мы без всяких затруднений получили разрешение на брак.

И вот, через неделю после моего прибытия в Гратц, мечта о замужестве, которую я так долго лелеяла, осуществилась. Правда, церемония проходила в чужой стране, велась на непонятной мне латыни, на мне было платье, которое я носила уже три года, а голову мою, вместо изысканной фаты, покрывало дешевое кружевное покрывало. Свидетельницами таинства были две монахини в черных одеяниях, и я с горечью думала, что никогда не увижу нарядную, веселую Люси в роли подружки невесты на своей свадьбе.

Джонатану разрешили покинуть больницу, и первую брачную ночь мы провели в гостинице. После скромного ужина, прошедшего почти в полном молчании, мы поднялись в свою комнату. Замирая от тревожных предчувствий, я переоделась в ночную рубашку и улеглась в постель рядом с Джонатаном. В комнате стоял полумрак, мерцающий свет свечи отбрасывал на стену причудливые тени.

Я ожидала, что Джонатан снимет с меня рубашку, ибо мне доводилось слышать, что мужчины поступают именно так. Признаюсь откровенно, уже давно я жадно ловила любые крохи знаний, относящиеся к той стороне супружеской жизни, которую не принято обсуждать с девушками. Я хотела угодить своему мужу, хотела, чтобы с самого начала у нас все шло как положено.

В ту пору, когда Джонатан был моим женихом, каждое его прикосновение доставляло мне удовольствие, и я видела в этом залог невыразимого блаженства супружеской близости. Я понимала, что он болен, но все же рассчитывала, что наедине со своей молодой женой он ощутит прилив желания, свойственного всем новобрачным. Мне пришло в голову, что он медлит, щадя мою природную скромность, ибо его сдерживает горевший в комнате свет, и я предложила задуть свечу.

— Нет, нет, — поспешно возразил Джонатан. — Я не хочу оставаться в темноте.

Возможно, перенесенная болезнь подорвала его мужскую силу и сделала его несостоятельным в подобной ситуации, решила я. Однако во сне, увлекаемый моей невидимой соперницей, он вел себя, как охваченный любовным вожделением мужчина. Как бы то ни было, необходимо сохранять терпение, сказала я себе. Джонатан перенес множество страданий, природа которых до сих пор остается для меня тайной. Когда он полностью поправится, все будет иначе.

— Дорогой, я хочу, чтобы ты знал — я тебя люблю, — сказала я, погладив его руку. — Дома, в привычной обстановке, ты быстро поправишься, и мы станем самой счастливой парой в Англии.

Я коснулась губами его щеки и провела по ней пальцами. Чувствовать тепло его кожи было приятно, и я положила руку ему на грудь, наслаждаясь этим ощущением.

Джонатан повернулся, сжал меня в объятиях и привлек к себе. Нежные поцелуи, которыми он покрывал мое лицо, становились все более страстными. Я раскрыла губы и, содрогаясь всем телом, ощутила, как язык его проник в мой рот, лаская небо. Джонатан наваливался на меня все тяжелее, дыхание его стало быстрым и прерывистым. Я обвила его бедра ногами так естественно, словно делала это не в первый раз. Горячая волна, захлестнувшая меня, унесла прочь все разочарования этого дня.

Пусть моя свадьба не имела ничего общего с пленительными картинами, которые я рисовала себе в воображении, я наконец стала замужней женщиной. Сейчас мой муж совершит то, что упрочит меня в этом звании. К своему удивлению, я обнаружила, что не только не испытываю страха, но, напротив, с нетерпением ожидаю дальнейшего развития событий. Руки Джонатана скользнули под мою рубашку, пробежали по бедрам и животу, сжали груди. Я тихонько застонала, охваченная сладким трепетом. И вдруг Джонатан отпрянул в сторону и повернулся ко мне спиной.

— Все без толку, — пробормотал он.

— Джонатан, что случилось? — в недоумении спрашивала я.

— Я ждал этого момента с того самого дня, как увидел тебя впервые. Мечтал о том, как ты будешь моей, жил этой мечтой. А теперь все пошло прахом, и виной тому я сам и моя проклятая слабость. Я виноват перед тобой, Мина, очень виноват. Но я должен открыть тебе мои грехи, иначе они сожрут меня заживо или окончательно сведут с ума!

Все это Джонатан произнес, глядя в стену, словно ему было стыдно взглянуть мне в лицо.

Опасения относительно неверности Джонатана зародились у меня еще в Уитби, когда я напрасно ждала от него вестей. Сейчас я догадывалась, что признания, которые мне предстоит услышать, облегчат душу Джонатана, но тяжким бременем лягут на мою. Догадывалась, что всю свою жизнь буду тщетно пытаться вытравить эти признания из памяти. Я уже хотела сказать Джонатану, что предпочитаю оставаться в неведении. Но когда он наконец повернулся ко мне, я взглянула в его измученные глаза и поняла, что покаяние является необходимым условием излечения.

— Теперь мы с тобой — муж и жена, — ровным голосом произнесла я. — У нас не должно быть секретов друг от друга.

Джонатан несколько раз прерывисто сглотнул, сдерживая подступившие слезы. Свой рассказ он начал с того самого дня, как прибыл в замок графа, расположенный в Каринтских горах. Радушие оказанного ему приема, пышность и великолепие замка до глубины души поразили привыкшего к непритязательной обстановке Джонатана.

— Прежде я даже не представлял, что человек способен до такой степени не знать счета деньгам, — признался он. — Представь себе, граф выписывал вина из Италии и Франции, пряности с Востока, а хрусталь и фарфор заказывал на лучших фабриках Европы. Меня он принял как самого дорогого гостя, предоставив мне возможность купаться в роскоши наравне с ним самим и его домочадцами.

В течение нескольких недель Джонатан с графом занимались решением проблем, связанных с лондонской недвижимостью. Потом граф заявил, что ему необходимо на некоторое время уехать за границу, где его ожидают неотложные дела.

— Мне он предложил остаться до его возвращения в замке — разумеется, если это отвечает моим желаниям, — сообщил Джонатан. — Да, я не сказал, что вместе с графом жили его племянницы, молодые леди, в обществе которых я проводил вечера. Все эти девицы превосходно пели, танцевали и играли на музыкальных инструментах, благодаря чему умели делать наш досуг чрезвычайно занимательным. К великому своему стыду, должен признаться, что я попал во власть их очарования. Особенно привлекательной мне казалась одна из них, та, что с первого дня проявляла ко мне повышенное внимание.

Да, Мина, чужеземные сирены пленили меня, и я ничего не мог с этим поделать, — продолжал он. — Поверь, у меня и мысли не было отказаться от тебя. Но как-то раз, уже после отъезда графа, после изысканного ужина с вином эти женщины вздумали развлечь меня каким-то экзотическим танцем. Их стройные гибкие тела образовывали причудливые фигуры, и зрелище это так распалило меня, что я не смог воспротивиться искушению. Мина, я очень сожалею о том, что произошло. Но поверь, в такой ситуации не устоял бы любой мужчина.

Наверное, стремление оправдывать себя, предаваясь самому искреннему раскаянию, неотъемлемо присуще мужской природе, мысленно отметила я. На память мне пришел рассказ сестры Гертруды, и я едва сдержала невесёлую усмешку. Суеверная монахиня полагала, что моего жениха соблазнили ведьмы, в то время как он, подобно самому заурядному волоките, купился на чары ловких кокеток.

— Я не слишком хорошо знакома с мужской психологией, но, по-моему, все мужчины, давая волю своей похоти, утверждают, что их соблазнили, а то и приворожили, — заметила я. — Твердят о каком-то дурмане, который заставил их позабыть обо всем на свете. Удивительно, что представители сильного пола до такой степени не владеют собственными чувствами.

Я села, подтянув к груди одеяло.

— Итак, ты не устоял перед прелестями графской племянницы. Что же случилось дальше? Насколько я понимаю, ты покинул замок. Неужели твоя нимфа так быстро тебе надоела?

Джонатан, понурившись, медленно покачал головой.

— Я не знаю, что случилось дальше, — едва слышно произнес он.

Мне пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не сорваться на визг.

— То есть как не знаешь? У тебя что, и в самом деле отшибло память?

— Я помню только, что отдался во власть испепелявшего меня вожделения, — по-прежнему не поднимая головы, произнес Джонатан. — Помню, что испытал восторг и муку. А потом… потом все потонуло во мраке. Очнувшись, я обнаружил, что в полном одиночестве бреду по полю в какой-то незнакомой местности. Из вещей со мной был лишь небольшой рюкзак. Эти женщины решили от меня отделаться, а может быть, я сам от них убежал. Теперь об этом можно лишь догадываться. В рюкзаке лежал паспорт и бумажник с деньгами, но все, произошедшее после моего грехопадения, совершенно изгладилось из моей памяти. Не представляю, как долго я бродил по полям и лесам, безумный и неприкаянный. Мне казалось, я иду по какому-то бесконечному лабиринту, из которого никак не могу выбраться.

Долина, в которой я блуждал, представлялась моему воспаленному мозгу каким-то заколдованным царством. Помню, свет там был такой мягкий и приглушенный, словно кто-то накрыл небеса вуалью. Как-то раз я долго стоял у пруда, вглядывался в собственное отражение и не мог понять, кто передо мной. Да, я не знал, кто я, где я и куда я иду. Я брел, не разбирая дороги, и наконец наткнулся на крестьянок, собиравших урожай в поле. Помню, я долго смотрел, как они ловко разрезают спелые тыквы, извлекая из них семена, как по их заскорузлым пальцам стекает желтоватый сок. Внезапно это зрелище показалось мне отвратительным, и я принялся кричать. Возможно, в моих воплях был какой-то смысл, возможно, то был всего лишь бессвязный бред. Так или иначе, добросердечные женщины отвели меня в деревню, и одна из них напоила меня каким-то снадобьем, от которого я впал в забытье. Когда я проснулся вновь, выяснилось, что я лежу на больничной кровати и сестра милосердия задает мне вопросы по-немецки.

Джонатан, изнуренный собственными признаниями, откинулся на подушку. Губы у него пересохли, и он беспрестанно их облизывал. Взгляд потемневших глаз блуждал по комнате, словно не зная, на чем остановиться.

— Джонатан, говоря о соблазнивших тебя женщинах, ты все время употребляешь множественное число, — заметила я. — Ты что, перепробовал их всех по очереди?

Он уставился в пустоту, избегая встречаться со мной взглядом.

— Мне очень стыдно, Мина, но это так. Точнее будет сказать, они все по очереди перепробовали меня.

По спине у меня пробежал холодок. Когда Джонатан наконец осмелился посмотреть мне в лицо, я увидела, что при одном воспоминании о пережитых наслаждениях в глазах его вспыхнул дикий огонь.

— Ты должна меня понять, Мина, — процедил он. — Желаниям этих женщин невозможно противиться. Все принципы человеческой морали для них — пустой звук. Я сознаю, как низко пал в твоих глазах, и поверь, сердце мое разрывается от раскаяния. Но поступить иначе я был не в состоянии. Они полностью подчинили себе мою волю и разум. До встречи с ними я был чист, как младенец. Они сделали меня порочнейшим из людей.

Джонатан обессиленно уронил голову на руки. Что могла я сказать в ответ? Лишь одно — я предпочла бы никогда не слышать его признаний. Услышанное не укладывалось у меня в голове. Мой Джонатан, которого я так любила, которому так доверяла, человек, с которым я связывала все свои надежды и упования, стал участником оргии каких-то разнузданных красоток.

— Я недостоин тебя, Мина, — прошептал он. — После того, что случилось, я никогда не смогу смотреть тебе в глаза.

Джонатан снова повернулся ко мне спиной. Я лежала с открытыми глазами, наблюдая за причудливой игрой теней на стене до тех пор, пока свеча не догорела дотла. Вскоре до меня донеслось тихое похрапывание Джонатана. Признавшись мне во всем, он успокоил свою совесть до такой степени, что смог забыться сном. Возможно, впрочем, свою роль сыграли тут и успокоительные лекарства, которые он продолжал принимать по настоянию доктора.

Что до меня, я не сомневалась, что проведу ночь без сна, вновь и вновь прокручивая в голове откровения Джонатана. Подобная перспектива отнюдь меня не привлекала, и потому я тихонько соскользнула с кровати и открыла небольшой кожаный саквояж, в котором Джонатан хранил свои лекарства. Я налила в стакан немного успокоительной микстуры, добавила воды из графина, стоявшего на ночном столике, и залпом выпила горькую жидкость. После этого я снова юркнула в постель и быстро уснула, убаюканная мерным похрапыванием Джонатана. Напоследок в гаснущем моем сознании мелькнула горькая мысль о том, что мечты о веселой и пышной свадьбе, так долго скрашивавшие мою жизнь, уже никогда не осуществятся и что первая брачная ночь принесла мне еще более сильное разочарование, чем убогая свадебная церемония.

Я лежала на огромном мягком ворохе опавших листьев, которые тихо шуршали, стоило мне повернуться. Воздух дышал прохладой, но мой неведомый покровитель был рядом, и его близость согревала меня. Да, он был близок мне, как мое собственное дыхание, но всякий раз, ощущая на своем теле его руки, я понимала, что ко мне прикасается не просто человек. Тело его было невесомым, но власть — неодолимой, и я безропотно подчинялась этой власти. Я глубоко вдыхала в себя его аромат, аромат, в котором соединялись запахи кожи, дерева и пряностей. Все это были земные запахи, противоречившие его неземной сущности.

Открыв глаза, я увидела, что мы лежим в роще, под золотыми кронами деревьев, меж ветвями которых темнеет бездонное небо, усыпанное невероятно яркими звездами. Ветер подхватил один-единственный багряный листок и принялся играть с ним, заставляя танцевать в воздухе затейливый танец. Я наблюдала за этим танцем, ощущая, как каждая клеточка моего тела жаждет полного слияния с моим возлюбленным. Наконец листок, покружившись над нами, упал на землю.

— Где мы? — спросила я.

— Везде и нигде, Мина. Мы вместе плывем по реке времени. Воды ее устремляются то вперед, то назад, и мы послушны ее течению. Мы можем встретиться в любой момент, если таково твое желание.

— Сегодня моя первая брачная ночь. Я должна принадлежать своему мужу.

— Для того чтобы заключить брак, не нужен обряд венчания. Мы с тобой принадлежали друг другу множество раз.

— Но теперь я — жена Джонатана.

— Лишь на короткий промежуток времени, ничтожный в сравнении с вечностью. Твой супруг в вечности — я. Я следую за тобой в течение столетий, тщетно пытаясь забыть твой запах, забыть сладость твоего тела. Ты можешь сказать, кто ты? Для этого тебе не нужно смотреть в зеркало или перебирать свои воспоминания. Разве ты не знаешь, что нам суждено быть вместе до скончания времен?

Его глубокий бархатный голос был полон обещания. Да, он обещал осуществить мои тайные желания, и я трепетала в предвкушении этого. Хотя он лишь слегка касался моей кожи, близость его словно заряжала меня электричеством. Тела наши оставались раздельными, но души, увлекаемые взаимным притяжением, слились в экстазе.

— Кто я, скажи? — задала я давно мучивший меня вопрос.

— Ты — женщина с изумрудными глазами. У простых смертных не бывает глаз такого пленительного оттенка. Подобных глаз я не встречал на протяжении столетий. Ты готова стать моей, Мина? Я так долго ждал, когда же ты будешь готова. Сегодня — твоя первая брачная ночь. Отдайся же своему истинному супругу.

Он принялся покрывать мое тело поцелуями, и я отдалась на волю его вожделения.

— Да, я готова, — откликнулась я, испытывая лишь одно желание — исполнить все, что он хочет.

Меж поцелуями он принялся шептать строчки какого-то загадочного стихотворения, вдыхая их в мои приоткрытые губы:

Хищные зубы разрывают плоть,

Поцелуи расцветают дивным цветом,

Покусанные губы сливаются друг с другом

До тех пор, пока пена не обретет вкуса крови.

— Кровь — это истинное любовное зелье. Ты помнишь об этом?

Он намотал на руку прядь моих длинных темных волос и уткнулся лицом в выемку меж моих ключиц. Губы его касались моего уха.

— Отступать уже поздно, Мина, — шептал он. — Ты звала меня, и я откликнулся на твой зов.

— Я не хочу отступать, — выдохнула я.

Я знала, что произойдет сейчас, потому что он множество раз делал это. Мое тело помнило об изведанном наслаждении, каждый мой нерв напрягся в ожидании. Я знала также, что предстоящее мне наслаждение чревато опасностью. Но пути назад не было.

— Какова я на вкус? — спросила я.

— Сладкая и нежная, — ответил он, не отрывая губ от моей шеи. — Ты подобна белой лилии.

С неистовством волка, настигшего вожделенную добычу, он принялся исследовать губами все мое тело. Зубы его слегка прикусывали мою кожу в поисках подходящего места. Я замерла в ожидании, охваченная желанием и страхом.

— Ты уверена, что хочешь этого, Мина?

— Уверена. Прошу тебя, сделай это.

Я повторила свою просьбу множество раз. Он молчал, словно решив меня подразнить. Наконец в голосе моем послышалась мольба. Тогда он вновь припал к моей шее и прокусил тонкую кожу своими острыми зубами. Я застонала от сладостной боли. Ощущение того, что я питаю возлюбленного своей кровью, своей жизненной силой, доставляло мне невыразимое блаженство. В эти мгновения для меня не было более желанного удела, чем служить ему, делать его сильнее, сливаясь с ним воедино.

Но то было лишь начало. Он сильнее натянул прядь моих волос, приблизив к себе мое ухо.

— Мина, твоя кровь пьянит меня и делает ненасытным, — прошептал он. — Я хочу выпить ее до последней капли. Хочу опустошить этот дивный сосуд, который зовется твоим телом.

Он выпустил мои волосы. Теперь я была свободна, но мне хотелось, чтобы сладостный плен продолжался. Он прочел мои мысли и ответил мне так, как умел только он — беззвучно.

— Я еще не закончил.

Взяв мою руку, он слегка покусывал ее от локтя до запястья. Мгновение спустя губы его уже смаковали мое тело, пробовали на вкус живот, спускаясь к паху. Внутри у меня все замирало, а потом взрывалось экстатическим восторгом. Он заставил меня повернуться на живот. Я уткнулась лицом в сухие листья, вдыхая их горьковатый аромат, а он тем временем прокусил кожу под моими коленями. Я закричала, но он не обратил на мой крик никакого внимания и впился зубами в мои лодыжки. Подхваченная горячей волной наслаждения, я застонала и выгнулась дугой.

— Биение крови в твоих жилах звучит для меня дивной музыкой, Мина, — донесся до меня его голос. — Тело твое словно поет. Ты слышишь эту музыку?

Я ничего не слышала, ибо в эти мгновения во всем мире для меня существовал один лишь он. Я принадлежала ему безраздельно, позволяя ему впитывать мои жизненные соки. Мысль о том, что кровь моя станет частью его существа, доставляла мне неописуемую радость. Он опустился на колени и вновь потянул меня за волосы, привлекая к себе. Теперь зубы его впились в мою шею сзади. Я готова была расстаться с жизнью, лишь бы продлить эти блаженные мгновения.

— Я умираю, — заплетающимся языком пролепетала я.

— Ты умираешь, но умираешь во мне, — последовал ответ. — Умираешь во мне снова и снова. А это означает, ты будешь жить вечно. Ты хочешь жить вечно?

— Да, любовь моя. Я хочу вечно быть с тобой.

— И ты больше никогда не покинешь меня? Больше не заставишь меня томиться в ожидании твоего нового земного воплощения? Мне больше не придется напоминать тебе, кто ты?

— Нет, любовь моя. Отныне я принадлежу тебе всецело.

— Мы с тобой муж и жена, Мина. Все остальное не имеет значения.

Внезапно я почувствовала, что сознание мое раздвоилось. Все вокруг заволокла темнота, показавшаяся мне темнотой небытия. Потом яркая вспышка развеяла эту темноту, и я увидела, как дух мой парит над моим собственным телом, обнаженным телом, распростертым на куче опавших листьев. Я видела, как бесчисленные струйки крови стекают по белоснежной коже, и не испытывала при этом ни ужаса, ни сожаления.

На следующее утро меня разбудило воркование голубей, устроившихся на окне гостиницы. Как видно, внизу топился камин, поскольку ноздри мои щекотал легкий запах дыма. Сквозь кружевные занавески пробивался солнечный свет, на стенах играли веселые блики. С замиранием сердца я повернула голову, ожидая увидеть рядом не мужа, а своего таинственного любовника. Но рядом лежал Джонатан. В ореховых его глазах метнулось недоумение, словно он тоже ожидал увидеть вместо меня кого-то другого.

Боясь встретиться взглядами, мы оделись, собрали свои пожитки и пешком пошли на станцию. Еще вчера Джонатан в ответ на мое предложение провести несколько дней в гостинице, где он мог бы восстановить силы, заявил, что хочет незамедлительно вернуться в Лондон.

Стоило нам выйти на улицу, настроение его заметно улучшилось. На бледных щеках заиграл румянец, в походке появились уверенность и сила, два дорожных саквояжа, свой и мой, он нес так легко, словно они ничего не весили. Со мной Джонатан был чрезвычайно любезен, предупредительно открывал передо мной двери, поддерживал под локоть, помогая войти в поезд. Возможно, оказывая мне все эти знаки внимания, он хотел заслужить прощение за свою неверность.

Что до меня, я все еще находилась во власти удивительного сна, приснившегося мне минувшей ночью. Я пыталась вырваться из плена сладостных воспоминаний, но они прочно овладели моей памятью и казались мне реальнее всякой яви. Представляя упоительные картины недавнего свидания, я невольно заливалась румянцем, так, что мне приходилось отворачиваться от моего мужа.

Холмы, меж которых катился наш поезд, были сплошь покрыты правильными квадратами фруктовых садов, виноградников и кукурузных полей. Холмы перемежались лесистыми участками, где деревья стояли, печально опустив ветви, подобно жрецам-друидам в одеяниях с длинными рукавами.

Джонатан указал мне на дорогу, извивавшуюся между холмов и долин.

— Представь себе, Мина, эту дорогу построили древние римляне! — сказал он. — Поразительно, как много цивилизаций сменилось на этих землях — кельтская, римская, норманнская, монгольская, галльская. Кто знает, какой народ придет сюда в будущем?

Он улыбнулся мне, но я отвернулась, не ответив на его улыбку. Мысль о том, что уроки по истории страны Джонатану преподали его австрийские любовницы, кольнула меня в сердце. Быть может, странный мой сон был спровоцирован его шокирующими признаниями, спрашивала я себя.

— Знаешь, с души моей свалится большая тяжесть, если мы сумеем посмотреть друг другу в глаза, — донесся до меня голос Джонатана. Он взял меня за подбородок и заставил повернуть голову. — Я хочу, чтобы ты знала, Мина, — я тебя люблю, — произнес он дрогнувшим голосом. — И какие бы отвратительные проступки я ни совершил, моя любовь к тебе не стала меньше. Я виноват перед тобой, очень виноват, но прошу, дай мне шанс искупить свою вину, и я стану самым верным и заботливым мужем на свете. Жизнь мужчины полна искушений, Мина. Именно поэтому каждому из нас необходима любовь достойной женщины. Тому, кто лишен этого дара, грозит гибель в пучине разврата.

Я молча отвернулась и уставилась в окно, за которым тянулась ровная линия холмов. Люди способны на самые возвышенные чувства, думала я, но их поведение, как правило, этим чувствам далеко не соответствует. Быть может, удел любой супружеской пары — бесконечная чреда взаимных предательств?

На память мне пришла Люси, и я мысленно понадеялась, что у нее хватило рассудительности не признаваться в своих прегрешениях Артуру. Судя по всему, моя подруга пала жертвой той же самой неистовой страсти, что довела до умопомрачения Джонатана, заставив его в беспамятстве бродить по полям и лесам. Неужели именно это безумие люди называют любовью?

А я, разве я не безумна? Некий таинственный незнакомец явился ко мне в мою первую брачную ночь, и я с готовностью отдалась ему, наслаждаясь его дикими и противоестественными ласками. И теперь, пробудившись ото сна, я вновь и вновь переживаю наяву его пленительные мгновения.

Мистер Дарвин доказал, что все мы, и мужчины и женщины, являемся потомками диких животных. Поэтому женщины, которые в глазах мужчин являются хранительницами высоких моральных норм, столь же часто оказываются во власти низменных инстинктов, как и представители сильной половины человечества. Если верить Джонатану, некие искушенные развратницы соблазнили его, пустив в ход все ухищрения, которыми наградила их природа.

Да, женщины нередко пускают в ход свое умение соблазнять. Этого не происходило бы, будь они спустившимися на землю ангелами. Нет, так же как и мужчины, они ведут свое происхождение от диких зверей. Однако же, в отличие от мужчин, они вынуждены держать в узде свои природные инстинкты.

Если бы все женщины давали себе волю так, как сделала я во сне, что стало бы с человеческим обществом? Миром завладел бы хаос. А я хочу, чтобы в мире царил порядок. Законные браки между мужчинами и женщинами, такие браки, как наш, призваны хранить порядок, благословенный порядок, противостоящий хаосу разнузданных инстинктов.

— Джонатан, ты должен дать мне время, — не поворачиваясь, проронила я. — Надеюсь, что рано или поздно сумею тебя простить. В конце концов, ты мой муж.

Время. А что такое время? Время — это река, воды которой способны течь вспять, эхом прозвучало у меня в голове. Но разве подобное возможно?

Джонатан взял меня за руку.

— Я не смел и надеяться на такой великодушный ответ, Мина. Мне тоже нужно время для того, чтобы стать достойным тебя. Для того, чтобы вернуть утраченную чистоту.

Мы должны помочь друг другу вернуть чистоту, хотела сказать я, но промолчала, понимая, что эта фраза повлечет за собой множество тягостных объяснений.

Часть четвертая

ЛОНДОН

Глава 10

«6 сентября 1890.

Дорогая Мина!

Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас была здесь, рядом со мной. Полагаю, тебе приятно будет узнать, что в последние недели твой рассудительный голос без конца звучит у меня в ушах. В отличие от тебя, я не была примерной ученицей мисс Хэдли и постоянно пренебрегала как ее мудрыми наставлениями, так и твоими добрыми советами, о моя благоразумная подруга. Теперь мне остается лишь сожалеть о собственном легкомыслии. Но, к счастью, судьба настолько милосердна ко мне, что посылает возможность исправить совершенное зло.

Тебе известно, что по отношению к мистеру Холмвуду я вела себя как последняя дрянь. Вскоре после того, как ты покинула Уитби, он получил известие о кончине своего отца. Артур немедленно отправился домой, дабы устроить дела, а когда в начале этого месяца мы встретились в Лондоне, он уже носил титул лорда Годалминга. Согласись, звучит неплохо. И этого человека я ни во что не ставила, его искренней привязанностью я пренебрегала, ослепленная дикой и бессмысленной страстью.

Нанеся нам первый визит в нашем доме в Хэмпстеде, он привез маме очень милый подарок, а мне — изысканный букет орхидей. Когда мы остались наедине в саду, он преподнес мне великолепное кольцо с бриллиантами, фамильную драгоценность, прежде принадлежавшую его бабушке. Признаюсь, я в жизни не видела кольца красивее. Опустившись на одно колено, Артур просил меня сделать его счастливейшим мужчиной в Англии. После этого он вручил мне чрезвычайно любезное письмо своей матушки, в котором она выражала надежду, что мы безотлагательно назначим дату нашей свадьбы.

„Я буду счастлива назвать вас своей дочерью и помочь вам должным образом выполнять все обязанности, связанные с титулом леди Годалминг, а также с положением хозяйки Уиверли-Мэнор“, — говорилось в письме.

Любая нормальная девушка, оказавшись на моем месте, прыгала бы от восторга. Но я не проявила ни малейшей радости. Более того, я без обиняков заявила Артуру, что люблю Морриса Квинса и жду от него вестей. В ответ Артур улыбнулся грустной, понимающей улыбкой. Поначалу я решила, что он потешается надо мной. Но он взял мою руку и тихо произнес: „Мисс Люси, увы, вы далеко не первая жертва этого человека. Ему удалось соблазнить множество очаровательных девушек, непорочных и чистых. По непонятным причинам, быть может, желая доказать превосходство американцев во всех жизненных сферах, он всегда выбирает женщин, возбудивших у меня нежные чувства. Поверьте, я далек от того, чтобы обратить к вам хоть малую толику упрека. Но если вы намерены ждать вестей от Морриса Квинса, вам придется смириться с тем, что в этих бесплодных ожиданиях пройдет вся ваша жизнь“.

Мина, он сказал все это с такой нежностью, с таким неподдельным сочувствием, что сердце мое дрогнуло. Да, ты была права: Моррис играл со мной, а я была настолько глупа, что принимала его обещания за чистую монету. Артур признался мне, что перед своим отъездом из Англии Моррис имел наглость явиться к нему и издевательским хохотом сообщить о нашей связи. Как велико было мое ослепление! Ты видела этого проходимца насквозь и пыталась меня предостеречь, но я, подобно безмозглой мухе, все сильнее запутывалась в сплетенной хищным пауком паутине. Ради любви Морриса я была готова поставить на карту свое будущее и едва не сделала это. Страшно подумать, на какие безрассудства бываем способны мы, женщины!

Но небеса оказалась ко мне не по заслугам благосклонны. В отличие от бедной Лиззи Корнуэлл, выброшенной на городские улицы, я сохраню положение в обществе и даже стану леди Годалминг. Наша свадьба состоится в самом скором времени. О, как бы мне хотелось, чтобы ты на ней присутствовала, ведь мы всегда мечтали об этом. Но я понимаю, ты не можешь оставить Джонатана. Я не люблю Артура, точнее, пока не люблю, но мама утверждает, что женщина способна проникнуться любовью к своему мужу, если он к ней добр и внимателен. Не сомневаюсь, Артур сумеет заслужить мою любовь!

Спасибо тебе за все твои заботы, Мина, за то, что ты с поистине ангельским терпением пыталась наставить меня на путь истинный. Твои попечения не пропали втуне. Теперь я твердо знаю, что любовь подобна стихийному бедствию. Признаюсь откровенно, я все еще тоскую по Моррису и его ласкам, но уверена, с помощью Артура я сумею преодолеть это наваждение».

Навеки твоя преданная подруга Люси.

«P. S. Мне бы вовсе не хотелось, чтобы после свадьбы ты обращалась ко мне „леди Годалминг“».

Экстер, 20 сентября 1890.

Письмо Люси я получила в Экстере, куда переслала мне его мисс Хэдли. Мы с Джонатаном поселились в доме мистера Хавкинса, и я известила директрису школы, что более не вернусь к своим обязанностям, так как сочеталась в Гратце законным браком. Сообщила я также, что поспешность этого шага была вызвана тяжелым недугом Джонатана, и ныне, вследствие своего болезненного состояния, мой муж нуждается в постоянном уходе. Понимая, что, покинув школу, я доставляю мисс Хэдли множество хлопот, я приносила ей самые горячие извинения. Лишившись одной из учительниц, она была вынуждена вернуться к преподаванию, что в ее годы было весьма утомительно. Но я не могла поступить иначе.

На протяжении нескольких недель, прошедших с моего отъезда из Уитби, я не переставала тревожиться об участи Люси и теперь была счастлива узнать, что моя подруга решила соединить свою жизнь с Артуром. К тому времени, как письмо попало в мои руки, они, вероятно, уже успели пожениться и теперь совершали свадебное путешествие. Я решила как можно скорее послать Люси письмо с поздравлением и сообщением о своем замужестве. Правда, выбрать для этого время мне было совсем не просто.

С момента возвращения в Англию все мои заботы были отданы Джонатану, который пережил опасный рецидив болезни. Состояние здоровья его дядюшки, мистера Хавкинса, тоже было весьма удручающим. В течение нескольких лет пожилой джентльмен страдал от катара желудка, и теперь недуг принял особенно тяжелое течение. Мистер Хавкинс постоянно жаловался на горький привкус во рту и рези в животе, лишавшие его аппетита. Приступы рвоты, случавшиеся с ним почти после каждого приема пищи, привели к тому, что он значительно потерял в весе. Доктор беспокоился, что у него разовьется неврастения, часто сопровождающая желудочные заболевания и усугубляющая страдания больного.

В результате я не покладая рук ухаживала за дядей и племянником. Единственной моей помощницей была Сэди, старая экономка мистера Хавкинса. Но и она, вследствие своего преклонного возраста, зачастую полагалась на мою силу и выносливость. Обязанности между нами распределились следующим образом: Сэди стряпала, а я ходила за покупками на рынок.

Джонатан и мистер Хавкинс постоянно требовали моего внимания, и я носилась из спальни в спальню с лекарствами, отварами, чаями и компрессами. Мистеру Хавкинсу, чтобы унять боли в желудке, требовалось каждые два часа принимать пятнадцать капель мышьяка. При этом я должна была ставить припарку больному на живот и развлекать его необременительным разговором. Джонатан постоянно был голоден и жаловался, что его плохо кормят. При этом он то и дело просил у меня прощения за то, что доставляет столько хлопот.

Я упорно внушала дяде и племяннику, что оба они вполне в состоянии раз в день оставить постели и пообедать в столовой. Это дало бы мне возможность и самой спокойно поесть в прекрасно обставленной комнате, вместо того чтобы, примостившись на краешке кухонного стола, поспешно утолять голод в обществе Сэди. К тому же я полагала, что Джонатан и мистер Хавкинс способны благотворно повлиять друг на друга.

Надо сказать, что мистер Хавкинс, полагавший, что визит в Австрию в значительной степени поспособствует карьерному росту и процветанию Джонатана, был потрясен до глубины души, узнав, что единственным результатом поездки стала тяжелая болезнь племянника. Быть может, пережитое разочарование, а не собственный опасный недуг, было главной причиной полного упадка духа у пожилого джентльмена.

Джонатан тоже был угнетен болезнью дядюшки, считая себя ее невольным виновником. В результате я вынуждена была проводить дни в обществе двух неврастеников, погруженных в черную меланхолию. Что касается ночей, я спала в одиночестве, на диване в библиотеке.

Немного развеяться мне помогали лишь ежедневные прогулки по городу. Едва выйдя за порог, я глубоко вдыхала осенний воздух, прохладный и свежий, и на душе у меня становилось легче. Я неспешно шла по улице, глядя на холмы, по склонам которых теснились дома с красными черепичными крышами, на деревья, кроны которых успели пожелтеть. Мне нравилось проходить мимо старой мельницы, над запрудой которой с пронзительными криками кружили чайки, мимо потемневших от времени стен древней крепости, на которых неизменно сидели голуби. Обычный мой маршрут пролегал мимо городской пивоварни, устроенной в одной из арок широкого средневекового моста.

Миновав этот мост, я попадала на главную улицу, где находилась адвокатская контора мистера Хавкинса. Я заходила в лавки и на рынок, покупая все необходимое, а потом возвращалась домой, что называется, по собственным следам. Позволить себе погулять подольше я не могла, ибо в пять часов дня мои пациенты обычно пробуждались от дневного сна, потревоженные звоном колокола на городской башне.

Прогулки очень скрашивали мое однообразное существование, хотя сердце мое тоскливо сжималось всякий раз, когда я проходила мимо великолепного собора, в котором мечтала обвенчаться. Горечь несбывшихся надежд все еще отравляла мою душу. С приходом осени я поняла, что скучаю по школе, по веселым, непоседливым девочкам, с таким интересом внимавшим моим урокам. Странно было подумать, что прежде я только и мечтала, как избавиться от школьной рутины. Увы, нам не дано ценить счастье, которое мы имеем. Как правило, мы пренебрегаем скромными благами судьбы, полагая, что достойны большего.

После нескольких недель изнурительной болезни мистер Хавкинс скончался. Произошло это в понедельник, перед самым рассветом. Хотя я была искренне привязана к пожилому джентльмену, я не могла печалиться о его кончине, избавившей его от тяжких страданий. Свой дом и свой бизнес он завещал Джонатану, а деньги разделил поровну между племянником и сестрой.

Внезапно мы оказались причисленными к обществу состоятельных людей. Во время похорон друзья и клиенты мистера Хавкинса, выражая Джонатану соболезнования, заверяли его в том, что продолжат сотрудничество с адвокатской конторой, владельцем которой он отныне являлся. Когда мы, оставшись наедине, пили чай в саду, Джонатан неожиданно сказал, глядя в низкое осеннее небо:

— Мина, перед нами открывается безоблачное будущее. Но порой мне кажется, что моя жизнь уже близится к концу.

— Дорогой, у тебя нет никаких причин предаваться грустным мыслям, — возразила я. — Здоровье твое полностью восстановилось, и теперь, когда у нас появились деньги, мы можем осуществить все те мечты, которым предавались в гостиной мисс Хэдли.

— Я постараюсь стать для тебя достойным мужем, Мина. Это мой долг. Ты — истинный ангел милосердия и всепрощения. Но иногда я боюсь, что того мужчины, который мечтал связать с тобой свою жизнь, более не существует. Его место занял отвратительный монстр, который для меня самого остается загадкой, негодяй, способный на самые низкие поступки. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Но разве человек, не знающий, кто он на самом деле, способен сделать счастливой любимую женщину? Может быть, если ты по-прежнему будешь проявлять чудеса долготерпения, я сумею разобраться в самом себе? Я знаю, что не заслуживаю твоей доброты, и все же прошу тебя потерпеть еще немного. Если ты откажешься, я не буду тебя упрекать.

Я заверила Джонатана, что у меня и мысли нет покидать его. Да, он предал меня, но страдания, которые он перенес, искупили его вину. Иногда мне приходило в голову, что к участию в оргиях, столь отвратительных его природе, Джонатана подтолкнули болезненные процессы, которые к тому времени уже начались в его мозгу. Проверить свою догадку, поговорив с доктором, я не могла, ибо у меня не было желания обсуждать с кем бы то ни было неверность моего мужа. Помимо всего прочего я любила его и всей душой надеялась, что прежний Джонатан когда-нибудь вернется. Всякий раз, когда я замечала на лице мужа тень прежней улыбки, надежды оживали в моей душе.

Осень вступала в свои права, погода становилась все холоднее. Целыми днями Джонатан пропадал в конторе, занимаясь делами, а вечерами погружался в неодолимую апатию. Он мог часами сидеть в кресле, глядя на пляшущие в камине языки пламени, и вид у него при этом был одинокий и потерянный.

Как-то раз, примерно через неделю после похорон мистера Хавкинса, Джонатан добавил себе в бренди несколько капель успокоительного лекарства и отправился спать раньше обычного. Я же по-прежнему сидела в гостиной и смотрела в огонь, словно рассчитывала получить у него ответы на томившие меня вопросы. Прежде чем угли догорели дотла, я задремала, прикорнув на диване.

Проснулась я рано утром, укрытая одеялом, которое, как видно, принесла Сэди. В то злосчастное утро я получила два письма, одно из которых было надписано торопливыми каракулями Кейт, а другое — изящным почерком мисс Хэдли. В обоих письмах содержалась одна и та же новость, новость, на время вытеснившая из моего сердца тревоги о Джонатане и кардинально изменившая направление нашей жизни.

Люси отнюдь не наслаждалась прелестями свадебного путешествия и не осваивала роль хозяйки Уиверли-Мэнор. И моя подруга, и ее мать были мертвы.

Лондон, 10 октября 1890.

Моросящий дождь, извергаемый свинцово-серыми небесами, барабанил по черным зонтам участников похоронной процессии, толпившихся у ворот кладбища Хайгейт. Мы вышли из черной кареты, следовавшей за пышным катафалком, увитым траурными гирляндами и приводимым в движение упряжью из шести лошадей в черных попонах. Над катафалком возвышался балдахин, украшенный черными страусовыми перьями и позолоченными гербами. На запятках стояли несколько маленьких пажей в траурных одеяниях.

Заглянув в окно катафалка, я увидела гроб Люси, обитый темным бархатом. Несколько мужчин в черных перчатках — из них мне был знаком только Джон Сивард — бережно сняли гроб с катафалка. Я никак не могла поверить, что внутри этого черного бархатного ящика находится моя подруга.

— Гроб такой роскошный, словно в нем лежит принцесса, — заметила одна из дам и, приподняв вуаль, промокнула глаза носовым платком.

— Уверяю вас, мэм, так оно и есть, — ответил Артур Холмвуд и поспешил вперед, дабы занять свое место во главе процессии, провожавшей Люси к месту последнего упокоения.

Я открыла свой зонтик, нарядный веселый зонтик, разрисованный пунцовыми цветами. Быть может, он не соответствовал ситуации и казался до неприличия пестрым на фоне черных зонтов и одежд, но я знала, Люси любила яркие жизнерадостные цвета.

Черное шелковое платье, отделанное крепом, было таким длинным, что несколько раз я едва не упала, запнувшись о собственный подол. Дело в том, что сестра мистера Хавкинса заказала мне траурный гардероб у своей портнихи, и та сшила платье, воспользовавшись мерками пожилой леди, значительно превосходившей меня и ростом, и габаритами. Переделать платье я не успела, и теперь была вынуждена путаться в его пышной юбке.

Вслед за гробом Люси мы прошли по кладбищенской дорожке, усыпанной опавшими листьями и ведущей к фамильному склепу Вестенра. Прочие участники процессии — музыканты, слуги и профессиональные плакальщики, сопровождавшие гроб от самой церкви, вытянулись в длинную линию. Рядом со мной, опираясь на руку Джейкоба, шла Кейт, в том самом роскошном траурном наряде, который она приобрела для визита к спиритам-мистификаторам.

Мне бы тоже хотелось, чтобы рядом был мужчина, на руку которого я могла бы опереться, ослабев от уныния и печали. Джонатан предложил меня сопровождать, но в конторе у него накопилось множество дел, запущенных во время болезни мистера Хавкинса. К тому же я опасалась, что путешествие и переживания, связанные с похоронами, спровоцируют рецидив болезни. После того как мы получили страшное известие о смерти Люси, мой муж сделал все, чтобы утешить и успокоить меня, попытавшись забыть на время о собственной меланхолии. И все же я видела, что у него нет ни малейшего желания участвовать в похоронах. Прощаясь со мной на вокзале в Экстере, он поблагодарил меня за то, что я избавила его от этой тягостной необходимости.

— Я не заслуживаю подобной доброты и снисходительности, — сказал он.

Облаченная в траур, я отправилась в Лондон в одиночестве. Кейт и Джейкоб встретили меня на вокзале, мы наняли кеб и поехали в церковь, где должна была состояться заупокойная служба. По пути я попыталась подробнее расспросить об обстоятельствах смерти Люси и ее матери.

— Миссис Вестенра скончалась от разрыва сердца через несколько дней после свадьбы дочери, — сообщила Кейт. — Так что у бедняжки Люси не было никакой возможности повеселиться в свой медовый месяц.

После окончания школы Кейт и Люси встречались довольно редко, однако у них имелись общие знакомые, благодаря которым Кейт располагала сведениями о бывшей однокашнице.

— После того как в газетах появились сообщения о кончине матушки Люси, я послала ей письмо с соболезнованиями, но она мне не ответила, — продолжала Кейт. — Похороны миссис Вестенра прошли очень скромно. Возможно, Люси в них не участвовала, потому что не успела вернуться из свадебного путешествия.

— Не могу поверить, что Люси мертва! Я рассталась с ней всего шесть недель назад.

— По словам ее мужа, причиной смерти Люси явилось острое малокровие, вызванное меланхолией и отказом принимать пищу, — со вздохом произнесла Кейт. — Она умерла в частной клинике. Как видно, недуг ее зашел так далеко, что медицина оказалась бессильна.

— Но всего месяц назад я получила письмо, в котором она сообщала о своем скором замужестве, — возразила я. — Судя по этому письму, Люси была счастлива и с надеждой смотрела в будущее. Что заставило ее впасть в меланхолию?

— Понятия не имею, — пожала плечами Кейт. — Знаю только, что молодой лорд Годалминг вне себя от печали.

Тут кеб остановился перед церковью, и мы вышли.

— Видела бы ты, что вчера творилось в доме Вестенра, Мина, — сказала Кейт по пути к церковным дверям. — Артур приказал зажечь во всех комнатах сотни свечей и увить все двери белыми розами и гардениями. Когда я вошла туда, мне показалось, я попала в иной мир. Жаль, что ты не видела Люси в гробу. До чего она была хороша в своем белом тюлевом платье, расшитом жемчугом, просто загляденье. В жизни не видела ничего красивее, кроме…

Кейт внезапно запнулась и договорила дрогнувшим голосом:

— …Кроме живой Люси, с блестящими глазами и улыбкой на губах.

Не в силах больше произнести ни слова, она разрыдалась. Джейкоб привлек ее к себе и, баюкая ее в своих объятиях, шептал ей на ухо какие-то утешения. В эти мгновения я со всей отчетливостью поняла, что передо мной любовники. Подумать только, всего несколько месяцев назад я, невеста многообещающего молодого адвоката, испытывала чувство превосходства по отношению к своей неустроенной подруге. Теперь все изменилось. Рядом с Кейт был сильный мужчина, способный о ней позаботиться, а мой муж, разбитый морально и физически, сам нуждался в заботах.

Артур Холмвуд, стоявший рядом со своей облаченной в глубокий траур матерью, заметив нас, подошел и отвел меня в сторону.

— Мина, вы не представляете себе, какой ужас мы пережили! — прошептал он осипшим от слез голосом. — Люси, моя бедная Люси! Мне следовало бы похоронить ее в траурном платье. Она так тосковала по своей матери! Но я не мог допустить, чтобы этот ангел отправился в лучший мир в темном одеянии! Вы считаете, что я не прав, матушка? — спросил он, обернувшись к своей матери.

Я тоже повернулась к пожилой леди, но не смогла разглядеть ее лица, скрытого густой вуалью. За последние месяцы она пережила уже вторую потерю, ведь муж ее скончался незадолго до свадьбы Люси. Она сжала руку сына и произнесла усталым голосом:

— Иди, Артур, помоги дамам выйти из карет.

— Люси следовало похоронить в нашем семейном склепе, — пробормотал Артур. — Я совершил ошибку, не настояв на этом.

— Мы поступили совершенно верно, решив похоронить бедную девочку рядом с родителями, — возразила его мать. — Ведь именно с ними она провела большую часть своей жизни.

Во время заупокойной службы я стояла в каком-то оцепенении, не сводя глаз с гроба и думая о рухнувших надеждах — своих, Люси, Джонатана. О, как быстро жизнь отказалась от всех своих пленительных обещаний, повернувшись к нам своей суровой стороной!

На память мне пришел Моррис Квинс. Его не было среди тех, кто пришел проводить Люси в последний путь, но именно он был виновником ее смерти. Если бы этот проходимец не встретился на ее пути, она, выйдя замуж за Артура, в самом скором времени привязалась бы к своему мужу, как это происходит с большинством женщин. Но Квинс отравил ее кровь ядом безумной страсти. О, как бы мне хотелось, чтобы этот негодяй поплатился за содеянное! Думая о том, что он преспокойно вернулся к себе в Америку и вероятно, уже совращает там очередную наивную девушку, я едва не скрипела зубами от досады.

После службы я поспешно вернулась в карету и на всем пути до кладбища не проронила ни слова. На душе у меня было слишком тяжело, чтобы обмениваться с кем-либо избитыми сентенциями, принятыми на похоронах.

Все мы медленно брели по узкой дорожке, сопровождаемые заунывными звуками похоронного оркестра, заказанного Артуром. Взгляд мой невольно скользил по мраморным надгробиям, на которых возвышались кресты и скорбящие ангелы. Пышные кроны каштанов и кленов закрывали небо. Деревьев вокруг было так много, словно мы оказались в лесу, а не на кладбище.

Фамильный склеп Вестенра находился в так называемом Ливанском круге, получившем свое название благодаря столетнему кедру, вокруг которого располагались могилы. Мы вошли в арку с колоннами, выдержанную в египетском стиле и украшенную двумя обелисками. За ней начиналась тропа, ведущая к нужному нам склепу.

Процессия остановилась перед входом. Я вновь увидела гроб, и руки мои задрожали. Ощущая себя бесконечно одинокой, я огляделась по сторонам. Взгляд мой встретился с взглядом Джона Сиварда. Не могу передать, какую странную гамму чувств я увидела в его глубоко посаженных глазах — смесь страха, печали и горечи. Несомненно, он нуждался в поддержке не меньше моего. Кейт успела мне рассказать, что Люси умерла именно в той психиатрической клинике, где работал Сивард. Хотя сам доктор и его коллеги сделали все возможное, чтобы спасти больную, ныне он чувствовал вину за ее смерть.

Священник принялся читать молитвы, и все склонили головы. Согласно плану, составленному Кейт, после молитвы мне предстояло продекламировать одно стихотворение, которое Люси очень любила в те дни, когда мы, три подружки, были без ума от поэзии Кристины Розетти. Мисс Хэдли не одобряла подобное увлечение, полагая, что сентиментальная литература вредна молодым леди, ибо лишает их природной веселости. Естественно, запретный плод казался нам еще более сладким. Каждый вечер Кейт и Люси доставали книгу, припрятанную в нашем дортуаре, и трагическим шепотом читали стихи при лунном свете.

— Помнишь, Мина, Люси особенно любила одно стихотворение, — сказала мне Кейт при встрече. — Она часто повторяла, что хотела бы услышать его на своих похоронах. Будет весьма уместно, если ты его прочтешь.

С этими словами Кейт вручила мне листок бумаги со стихотворением.

— Думаю, ты сделаешь это лучше, чем я, — заявила она. — Мисс Хэдли недаром превозносила до небес твое произношение.

— Когда Люси увлекалась этими стихами, ей было пятнадцать лет, — возразила я. — За прошедшие годы она наверняка к ним охладела.

— Нет, нет, — покачала головой Кейт. — Мне кажется, она предчувствовала свою раннюю смерть.

— А мне кажется, разоблачая медиумов, ты многое у них переняла, — заметила я. — К тому же ты сама можешь прочесть стихотворение, если считаешь это необходимым.

— Я же сказала, у тебя дикция лучше и голос приятнее. Ты же учила девчонок правильному произношению. По сравнению с твоим мое чтение покажется вороньим карканьем. К тому же Люси всегда была более близка с тобой, чем со мной.

Я не могла не признать, что все это соответствует истине. Между Кейт и Люси никогда не было особой душевной близости. И голос мой, в отличие от резковатого голоса Кейт, был мягок и мелодичен.

Когда я поделилась своим намерением с Артуром Холмвудом, он выразил свое горячее одобрение.

— О, если Люси этого хотела, мы должны выполнить ее желание, — заявил он.

Священник смолк, и до меня донесся голос Артура:

— Теперь мисс Мина Мюррей — о, простите, миссис Джонатан Харкер, прочтет стихотворение, которое Люси любила в школьные годы, когда они с миссис Харкер были неразлучны.

Взгляды всех собравшихся устремились на меня. Сердце мое колотилось как бешеное. Я растянула губы в печальной улыбке, соответствующей ситуации, и на трясущихся ногах вышла вперед, к гробу. Руки у меня тоже дрожали, к тому же были затянуты в перчатки, так что мне не сразу удалось извлечь из кармана листок со стихотворением. Артур ободряюще улыбнулся и взял у меня зонтик, намереваясь держать его над моей головой.

Когда я заговорила, выяснилось, что голос мой дрожит еще сильнее, чем руки. В искусстве декламации я практиковалась в течение многих лет, так как мисс Хэдли частенько приглашала меня в гостиную и заставляла читать стихи перед родителями потенциальных учениц. Сделав над собой усилие, я ощутила, как внутри меня оживает прежняя Мина, с блеском исполнявшая эту обязанность.

Мысленно я приказала себе говорить внятно и неспешно, ибо нервическая торопливость говорящего, не позволяющая слушателям вникнуть в смысл его слов, является самой большой погрешностью против правил ведения беседы.

— Много лет назад, когда мы были маленькими девочками и учились в школе, Люси пришла в восторг, прочтя это стихотворение. Она даже пожелала, чтобы оно прозвучало на ее похоронах. В ту безоблачную пору я надеялась, что мне не придется выполнять столь печальную обязанность. А если это и случится, думала я, я буду тогда древней старухой. Кто бы мог представить, что моя обожаемая подруга, которая могла еще долгие годы служить украшением этого мира, оставит его так рано. Люси, я знаю, ты сейчас слышишь меня.

Земля, сомкни ее глаза плотней,

Печатью будь для взора утомленного;

Укрой ее, чтоб не были слышны

Ни грубый смех, ни вздохов тихий шелест;

Нет у нее вопросов и ответов нет;

Все смерть благословенная решила,

Все, что мучительно ее терзало

С момента появления на свет;

Теперь блаженство райское вкусила;

Тьма приняла ее в объятия нежней,

Чем яркий полдень жизни,

И тишина звенит мелодией чудесной,

Милее песен, что она знавала;

Вся трепетная суть ее затихла;

До возрожденья в Вечности

Покой ее ничто не потревожит;

В момент же пробужденья

Ей смерти сон покажется мгновеньем.

Полагаю, я справилась со своей нелегкой задачей довольно успешно. Несколько раз, когда перед мысленным моим взором вставала юная Люси, с воодушевлением восклицавшая: «Представь, невзгоды исчезают там!», на губах моих мелькала легкая улыбка.

Но вот настал черед последнего прощания. Мы молча наблюдали, как гроб внесли под своды склепа, где уже покоились родители Люси.

Джон Сивард, который вместе с другими мужчинами заносил гроб в склеп, встретился со мной взглядом, выйдя наружу. Когда он подошел, мы оба долго переминались с ноги на ногу, не в состоянии найти нужных слов. Глаза его, полные тоски и тревоги, были выжидающе устремлены на меня. Дождь прекратился, и это дало доктору возможность сказать: «Давайте я понесу это» и взять мой зонтик.

После этого мы вновь погрузились в молчание. Обоим хотелось облегчить душу, и оба не знали, с чего начать. Неожиданно Сивард сжал мою руку и поцеловал ее.

— Если вы не возражаете, я провожу вас до кареты, — предложил он, ободренный тем, что я приняла этот поступок как должное.

Рука об руку мы направились к кладбищенским воротам.

— Мы с вами не встречались с тех пор, как вы покинули Уитби, — заметил Сивард. — Надеюсь, мистер Харкер полностью поправился?

Я уже собиралась дать на этот вопрос вежливый и сдержанный ответ, как вдруг язык мой прилип к небу, ибо я увидела знакомую блестящую карету, запряженную парой вороных коней. Незнакомец стоял рядом, в прекрасно сшитом драповом костюме, темно-зеленом жилете и черной рубашке. Шелковый шейный платок его был заколот серебряной булавкой в виде дракона. Я разглядела даже, что у этого дракона изумрудные глаза, и глаза эти неотрывно устремлены на меня, так же, как и глаза его владельца. Он распахнул дверцу кареты и беззвучно произнес:

— Садись, Мина. Тебе больше нечего здесь делать.

Доктор Сивард, похоже, не видел ни моего преследователя, ни блестящей черной кареты с распахнутой дверцей. Он продолжал говорить как ни в чем не бывало. Смысл его слов не доходил до меня, ибо все мое внимание поглощал тот, кто звал себя моим слугой и повелителем.

— Тебе больше нечего здесь делать, Мина, — беззвучно повторил он. — Поедем со мной.

С усилием отведя от него глаза и оглядевшись по сторонам, я убедилась, что никто, кроме меня, не замечает его присутствия. Это обстоятельство несказанно удивило меня, ибо мне казалось, что он должен приковывать к себе все взоры. Но, может быть, все участники похорон слишком поглощены своей скорбью? Или же я стала грезить наяву? Мне отчаянно хотелось броситься к своему преследователю и, коснувшись его руки, убедиться в его реальности. Но доктор Сивард уже подвел меня к одной из карет траурного кортежа.

— Судя по всему, в вашей жизни не все безоблачно, — заметил он, помогая мне подняться на подножку. — Вы должны поделиться со мной своими невзгодами.

Изумленная его проницательностью, я молча опустилась на сиденье. Доктор Сивард устроился рядом. Его водянистые серые глаза были полны участия.

— Так что же вас тревожит? — спросил он.

Карета двинулась. Я продолжала молча смотреть в окно. Мой таинственный преследователь стоял на тротуаре, глядя мне вслед.

Когда он скрылся из виду, я повернулась и встретила вопрошающий взгляд доктора Сиварда.

— Вы правы, в жизни моей далеко не все безоблачно, — медленно произнесла я. — Но мне трудно об этом говорить.

— Не забывайте, перед вами врач.

— Вы спрашивали, как здоровье моего мужа. Полагаю, ему необходима помощь, — сказала я, и внутренний мой голос тут же добавил, что в еще большей степени помощь необходима мне самой.

Я открыла доктору Сиварду все, что считала возможным. Признаваться в том, что Джонатан был мне неверен, я не стала, сообщила лишь, что болезнь его была спровоцирована сильным потрясением. Выслушав меня, доктор настоятельно посоветовал поместить Джонатана в клинику, где он и его коллеги смогут обследовать больного и назначить эффективное лечение. По словам Сиварда, доктор фон Хельсингер, его коллега и наставник, не знал себе равных в постижении загадок человеческого сознания. Если кто-то и способен избавить Джонатана от меланхолии, это доктор фон Хельсингер, заверил меня мой собеседник.

Я не могла сказать с определенностью, двигало ли Сивардом искреннее желание помочь моему мужу или же он искал повод для того, чтобы наши с ним встречи стали более частыми. Я знала лишь, что мне необходимо действовать. Джонатан должен полностью поправиться, должен забыть о том, что произошло в Стайрии, и стать мне настоящим мужем.

Да, мой дорогой читатель, я всей душой надеялась, что став замужней женщиной фактически, а не только номинально, позабуду обо всех своих диковинных снах, видениях и мечтаниях. Прошу тебя, не считай меня наивной, я просто — как бы это выразиться точнее? — плохо представляла, с какой неодолимой силой столкнулась. Теперь, по прошествии времени, я сама удивляюсь тому, что была до такой степени лишена проницательности.

Ночь я провела в пансионе мисс Хэдли, в своей прежней комнате. Добрая моя наставница предупредила меня, что комнате недолго осталось пустовать — через два дня должна была прибыть новая учительница.

— Разумеется, Вильгельмина, тебя никто не сможет заменить, — со вздохом изрекла пожилая леди. — Но я слишком стара и уже не могу держать в узде тридцать непосед и болтушек. Девочки теперь совсем не те, что были прежде, — дома родители позволяют им любые шалости, и по части озорства они не уступают мальчишкам. А когда родители понимают, что дочь их стала совершенно неуправляемой, они посылают ее в школу, рассчитывая, что здесь из нее сделают настоящую леди. Да, современные родители просто губят своих детей, потакая их дурным наклонностям. Если так пойдет дальше, количество старых дев возрастет неимоверно — ведь никто не захочет жениться на шумливых, распущенных и ленивых девицах.

Мисс Хэдли недавно исполнилось шестьдесят. Ее отливавшие серебром седые волосы неизменно были убраны в так называемый французский узел, что придавало директрисе еще более изысканный вид. В отличие от владельцев других частных школ, вступивших на путь экономии и державших воспитанниц, что называется, в черном теле, мисс Хэдли предоставляла своим пансионеркам прекрасный стол и отличные условия. Соответственно, стоимость пребывания в пансионе была достаточно высокой, и мисс Хэдли заранее предупреждала родителей, что в случае неуплаты незамедлительно отошлет их дочь домой. Подобную суровость она объясняла тем, что никоим образом не желает урезать расходы на содержание тех учениц, родители которых вносят плату исправно.

Мы сидели в гостиной, где мне был знаком каждый предмет, и пили чай. Хотя в комнате нас было только двое, мы, как и положено истинным леди, ни на секунду не забывали об изящных позах и безупречных манерах. Наблюдая, с какой грацией мисс Хэдли подносит ко рту чашку, я думала, что выбрала превосходный образец для подражания.

— Скажи мне, Вильгельмина, почему вы с мистером Харкером поженились в такой спешке? — осведомилась мисс Хэдли. — Мне казалось, ты была твердо намерена устроить свадьбу в Экстере.

Я передала ей откорректированную и сокращенную версию событий, которую сообщала всем.

— Находясь в Австрии, Джонатан заболел мозговой лихорадкой и попал в больницу. Узнав об этом, я поехала туда, чтобы быть с ним рядом. Перед возвращением в Лондон Джонатан решил, что нам не следует пускаться в совместное путешествие, не будучи женатыми.

— Что ж, он рассудил весьма разумно, — одобрительно кивнула головой директриса и погладила меня по руке.

Вполне удовлетворившись моими объяснениями, она встала, подошла к комоду, извлекла оттуда два конверта и протянула мне. Сердце у меня сжалось, когда я узнала почерк Люси.

— Эти письма пришли, когда я подыскивала тебе замену, и у меня буквально голова шла кругом, — сообщила мисс Хэдли. — Каюсь, я позабыла переслать их тебе и только сегодня обнаружила под кипой бумаг. Конечно, теперь, когда мы потеряли нашу милую Люси, эти письма вряд ли послужат тебе утешением. Но, с другой стороны, тебе будет приятно иметь что-нибудь на память о ней.

Дрожащими руками я прижала письма к груди. Мисс Хэдли, поцеловав меня в лоб, удалилась в свою комнату, а я осталась сидеть в гостиной. В камине догорали последние угольки, но в комнате было прохладно, и я закуталась в шаль мисс Хэдли, висевшую на спинке кресла. От шали исходил запах розовой воды, которой пожилая леди обычно пользовалась после ванны. Я глубоко вдыхала этот нежный аромат, действовавший на меня успокоительно. Стараясь не думать об одиночестве, из замкнутого круга которого мне никак не удавалось вырваться, я начала читать.

«20 сентября 1890.

Моя дорогая Мина!

Есть ли еще на этом свете человек, судьба которого совершала бы столь же головокружительные повороты, как моя? Я попытаюсь во всех подробностях доверить произошедшее бумаге, так как моя преданная Хильда, которую мы с мамой привезли с собой в Лондон, обещала непременно вынести это письмо из дома и доставить на почту. Я адресую письмо мисс Хэдли, ибо уверена, она во что бы то ни стало перешлет его тебе, где бы ты ни находилась. От всей души надеюсь, что вы с Джонатаном уже исполнили свою давнюю мечту и арендовали один из коттеджей в Пимлико. Если это так, ты, получив это послание, незамедлительно примчишься на выручку к своей злополучной Люси.

Мина, я стала пленницей в своем собственном доме, и тот, кто должен служить мне защитой и опорой, превратился в моего тюремщика. Три дня спустя после того, как мы с Артуром поженились в Уиверли-Мэнор, известие о кончине моей бедной мамы прервало наши сборы в свадебное путешествие. Она умерла от очередного приступа грудной жабы, ночью, в полном одиночестве, пытаясь дотянуться до колокольчика и позвать прислугу. О, как горько я сожалею о том, что скептически относилась к ее болезни, в глубине души считая, что мама преувеличивает собственные страдания. Потеря любимого существа всегда является потрясением, но для меня удар стал особенно тяжким — в семье я была единственным ребенком и теперь, лишившись обоих родителей, вообще не имею родственников. Но самое большое потрясение ожидало меня впереди. После похорон мамы, когда мы с Артуром посетили адвоката, огласившего ее завещание, выяснилось, что незадолго до смерти она изменила свою волю.

Согласно новым условиям завещания, большая часть состояния, оставшегося после моего отца, переходит в полное распоряжение моего супруга, то есть Артура. Столь странное решение мама объясняет тем, что ее дочь обладает слишком легкомысленным и непостоянным характером (именно такая формулировка включена в документ) и не способна распоряжаться столь значительными денежными средствами без здравомыслящего руководства лорда Годалминга. В завещании мама также сообщала, что, стоя на краю могилы, она покидает этот мир спокойно, ибо сознает, что полностью выполнила родительский долг, выдав дочь замуж за достойного во всех отношениях человека. Напоследок она выражала надежду, что первую свою дочь мы назовем в ее честь.

Ты будешь возмущена не менее моего, когда узнаешь всю подоплеку этой сокрушительной новости. Во время своего недолгого пребывания в Уиверли-Мэнор я успела выяснить кое-что весьма любопытное. Артур унаследовал от отца титул и земли, что же касается состояния, то оно является мифом. Иными словами, для того, чтобы сохранять привычный стиль жизни и поддерживать в достойном состоянии фамильный особняк, который не видел ремонта почти целое столетие, ему требуются мои деньги.

Прежде чем адвокат дочитал последние строки завещания, я догадалась, что между мамой и Артуром, вне всякого сомнения, существовал сговор. Вне себя от гнева, я повернулась к своему мужу и открыто обвинила его в том, что он женился на деньгах.

— Именно поэтому вы заверяли меня в своей любви, даже узнав, что сердце мое принадлежит другому, — бросила я ему в лицо. — На самом деле единственным предметом вашей нежной страсти всегда служили мои деньги!

— Люси, не устраивайте скандала! — только и нашелся сказать Артур.

Но мне было не до светских приличий. Я обратилась к мистеру Лаймону, адвокату, с вопросом о том, в какое именно время моя мать изменила завещание.

— Сразу после возвращения из Уитби, — последовал ответ.

— Так, значит, вы поставили изменение завещания обязательным условием вашей женитьбы на мне? — спросила я у Артура.

Не ответив, он попытался меня обнять и начал объяснять адвокату, что в Уитби я пережила нападение насильника, после которого длительное время страдала нервическим расстройством. Новый удар, связанный с потерей обожаемой матери, нарушил мое хрупкое душевное равновесие, так что в данный момент я не отдаю отчета в собственных словах и поступках, заявил этот отъявленный лжец. Я умоляла мистера Лаймона, старого друга моего покойного отца, помочь мне.

— Мой отец перевернулся бы в гробу, узнай он об этом! — кричала я, уцепившись за край стола и не давая Артуру вывести меня прочь. — Он вовсе не хотел, чтобы моими деньгами распоряжался бы какой-то обнищавший аристократ.

Вне всякого сомнения, со стороны я казалась умалишенной. Но, повторяю, в том состоянии, в каком я находилась, мне было не до приличий.

— Прошу вас, успокойтесь, — только и мог пробормотать мистер Лаймон, с сожалением глядя на меня. — Позвольте лорду Годалмингу о вас позаботиться.

Судя по всему, он всецело принял объяснения Артура на веру и теперь хотел лишь одного — чтобы сумасшедшую женщину увели наконец из его кабинета.

— Ваш супруг желает вам только добра, — твердил он.

Я вспомнила о Моррисе, о том пронзительном чувстве любви, которое он мне внушил, и о том, что более мне не суждено испытать подобное чувство. Мой муж женился на мне из-за денег, он добился того, что капитал мой оказался в его руках, и ныне у него не было нужды сохранять мое расположение.

Наблюдая, с каким подобострастием обращается к Артуру мистер Лаймон, я догадалась, что четыре буквы л-о-р-д, которые он теперь прибавляет к своему имени, имеют магическую силу, делая его непогрешимым в глазах окружающих. Все мои заверения ничто против слова лорда Годалминга. Если я хочу добиться справедливости, мне надо избрать другую тактику.

Я позволила Артуру отвезти меня в Хэмпстед, дом, который прежде я считала своим и который ныне стал его собственностью. Немного остыв, я предложила ему заключить со мной соглашение, по которому он предоставит мне денежное содержание и право в одиночестве проживать в доме моего отца.

— Надеюсь, ваше поведение будет соответствовать вашему громкому титулу, — сказала я. — Я полностью завишу от вашей воли, но уповаю на ваше благородство. Мы с вами оба прекрасно сознаем, что вы меня не любите и никогда не любили. Я прошу у вас лишь малую толику тех средств, которых вы меня лишили. Со своей стороны, обещаю избавить вас от каких-либо иных притязаний. Все, что мне нужно, — независимость.

Мое предложение привело Артура в дикую ярость, на которую, прежде я полагала, он неспособен.

— Вы действительно целиком и полностью зависите от моей воли, и я рад, что вы это сознаете, — заявил он дрожащим от злобы голосом. — Довожу до вашего сведения, что намерен добиться от вас беспрекословного повиновения, с которым жене следует относиться к мужу. Ради достижения этой благой цели я готов прибегнуть к самым крайним мерам.

Я не представляла, что этот мерзавец имеет в виду под „крайними мерами“, и не осмелилась спросить. Не сказав мне более ни слова, он послал за Джоном Сивардом, который незамедлительно прибыл со своим зловещим черным саквояжем. Доктор предложил мне какое-то успокоительное снадобье, от которого я сначала отказалась, но потом, чувствуя, что не в силах более изнывать под гнетом тоски, обиды и разочарования, все-таки согласилась выпить. Вскоре после этого я уснула.

Когда я проснулась, первым, кого я увидела, был Джон Сивард. По всей видимости, мой муж предоставил ему полную власть надо мной, и властью этой доктор пользовался с нескрываемым удовольствием. Причина злорадства, то и дело мелькавшего в его взгляде, была мне вполне понятна. Несколько месяцев назад, когда доктор открыл мне свои чувства, я рассказала о них маме, и та объяснилась с ним в довольно оскорбительных тонах. Насколько я понимаю, она спросила Сиварда, каким образом он, человек, не имеющий состояния и положения в обществе, рассчитывает покорить сердце богатой красавицы, каковой является ее дочь. В ответ Джон заявил, что отнюдь не беден и, будучи одним из ведущих врачей частной клиники, получает приличное жалованье. Тогда мама язвительно осведомилась, не думает ли он всерьез, что она выдаст свою единственную дочь замуж за человека, постоянно проживающего в сумасшедшем доме. Естественно, гордость Сиварда была уязвлена до крайности. Теперь мне предстояло расплачиваться за собственную холодность и мамину заносчивость.

Итак, бывший мой поклонник и нынешний властелин принялся усиленно пичкать меня лекарствами. Целыми днями он составляет для меня какие-то отвратительные микстуры, которые мне приходится принимать. Правда, я придумала одну хитрость: задерживаю микстуру во рту, а, оставшись наедине, выплевываю ее в горшки с цветами. Тем не менее какая-то часть снадобий попадает мне в организм, приводя меня в состояние полной апатии.

Большую часть времени я провожу в постели, а Сивард сидит рядом и, пользуясь привилегией лечащего врача, задает мне вопросы самого интимного характера. Представь себе, Мина, он спросил даже, с какой периодичностью у меня наступают женские недомогания! Когда я, чуть живая от стыда, пролепетала, что недомогания мои нерегулярны и бывают месяцы, когда они не наступают вовсе, он чрезвычайно встревожился — или же изобразил тревогу.

— Именно этого я и боялся больше всего, ваша милость, — заявил он.

Кстати, теперь Сивард обращается ко мне исключительно „ваша милость“ или „леди Годалминг“, причем в голосе его при этом звучит едва уловимый оттенок насмешки, который невозможно передать словами. Он словно намекает, что, несмотря на мой звучный титул, соотношение сил между нами изменилось и теперь я нахожусь от него в полной зависимости.

По его настоянию Артур нанял сиделку, которая самым тщательным образом изучила мою менструальную кровь и сообщила доктору результаты своих исследований. Я не имею даже отдаленного понятия, зачем Сиварду все это и какое отношение мои менструации имеют к моему психическому здоровью. Знаю одно: чем настойчивее я заверяю моего мучителя в том, что совершенно здорова, тем упорнее он твердит, что отказ признавать свою болезнь является одним из симптомов истерии.

Сивард предлагает Артуру поместить меня в Линденвуд, психиатрическую клинику, где я буду находиться под наблюдением его коллеги из Германии, доктора фон Хельсингера. Разумеется, я заявила, что не претендую на внимание этого выдающегося ученого мужа, столь необходимое пациентам, действительно страдающим от душевных болезней.

Но в ответ на любую мою попытку настоять на своем Сивард и Артур начинают убеждать меня, что причина подобного упрямства — мое истерическое состояние. По их словам, лишь в клинике я смогу получить необходимое лечение. Я начинаю склоняться к выводу, что мне стоит уступить их требованию. Быть может, пресловутый фон Хельсингер разрушит заговор этих закадычных друзей и признает меня здоровой.

Я понимаю, что письмо мое тебя огорчит и расстроит. Сейчас ты и твой Джонатан наверняка упиваетесь первыми радостями семейной жизни, и сознание того, что я нарушаю ваше блаженство, доставляет мне горечь. Но, Мина, иного выхода у меня нет. Возможно, мистер Харкер, как адвокат, сумеет придумать выход, благодаря которому я получу независимость от Артура, не лишившись при этом средств к существованию.

С нетерпением жду вестей от тебя. Мина, на тебя вся моя надежда».

Твоя одинокая и несчастная Люси.

Сердце мое разрывалось от печали и безысходности. Люси, моя любимая подруга, напрасно ждала от меня помощи, а я, поглощенная собственными заботами, даже не знала, в каком отчаянном положении она находится. А теперь она лежит в могиле, и я ничего не могу для нее сделать. Я медленно открыла второй конверт, сознавая, что содержание последнего письма Люси будет еще более мрачным. Ведь трагический финал ее истории был мне уже известен.

«4 октября 1890.

Дорогая Мина!

Пишу тебе из Линденвуда, клиники, где работает Джон Сивард. Моя верная Хильда сумела утащить из его кабинета немного бумаги и перо. Нам, пациентам, не полагается иметь при себе ни того ни другого, ибо доктора убеждены, что с помощью подобных предметов мы можем причинить себе вред. Признаюсь тебе, подобные подозрения небезосновательны: будь я только уверена, что подобная попытка окажется успешной, я непременно проколола бы пером какую-нибудь из своих артерий и избавилась бы от кошмара, в который превратилась моя жизнь.

Постараюсь быть краткой, так как, если меня застанут за письмом, так называемое лечение станет еще более жестоким и меня снова прикрутят к кровати. Прочтя эти строки, ты вряд ли поверишь своим глазам, однако они соответствуют действительности. Твою Люси, которую ты всегда считала вполне вменяемой, связывали по рукам и ногам и прикручивали к кровати веревками, дабы предотвратить „приступы буйства“. Но я не хочу останавливаться на жутких подробностях своего пребывания в этом аду, хотя мысль о том, что хоть одна живая душа узнает о пытках, которым меня подвергли здесь, служит мне некоторым утешением.

Вопреки моим надеждам, доктор фон Хельсингер, осмотрев меня, не только не признал меня здоровой, но и прописал лечение, которое, не сомневаюсь, повлечет за собой один лишь результат — мою смерть. Никогда прежде я не встречала такого отталкивающего человека, как этот Хельсингер, которого Джон Сивард почитает величайшим научным светилом, способным разгадать все тайны человеческой психики. По его убеждению, рискованные эксперименты Хельсингера более чем оправданны, ибо в самом скором времени принесут щедрые научные плоды. Артур вполне разделяет восхищение своего друга, так что искать защиты мне не у кого.

Доктор фон Хельсингер объяснил мне, что в последнее время ставит опыты над своими пациентками, переливая женщинам кровь мужчин, которые, вне всякого сомнения, превосходят слабый пол по части физической силы, выносливости, разума и даже нравственных качеств. Мина, видела бы ты, каким диким огнем полыхали глаза этого человека, когда он говорил! Если в этой клинике и есть настоящий безумец, так это ее главный врач! Сивард и Артур внимали каждому его слову, благоговейно затаив дыхание. Я же, напротив, обмирала от ужаса, но это никого не волновало.

Поверь, Мина, то, что мне довелось испытать здесь, не поддается никаким описаниям. Не вдаваясь в детали, скажу только, что ледяные ванны и насильственное кормление относятся к числу наиболее мягких методов, применяемых в этой лечебнице. Страдания мои дошли до последнего предела, тело мое изнурено до крайности, а сознание замутнено лекарствами. Той Люси, которую ты знала когда-то, больше нет, и лишь жалкая ее тень бродит в этих угрюмых стенах, ожидая неизбежного конца. Как только я утрачу слабую надежду каким-то чудом вырваться отсюда, тлеющая во мне искра жизни сразу угаснет.

Наверное, сейчас ты думаешь, что диагнозы докторов соответствуют истине и я действительно утратила рассудок. Но, увы, то, что я пишу сейчас — отнюдь не бред больного воображения. Артур и Джон Сивард по очереди отдают мне изрядные порции своей крови. Перед переливанием меня накачивают успокоительными средствами, лишая возможности сопротивляться. Ожидая, пока лекарство подействует, фон Хельсингер ведет со мной беседы. Обычно он интересуется, прониклась ли я хоть малой толикой нежного чувства к молодым людям, жертвующим для меня свою кровь. Очередной донор, будь то Артур или Сивард, следуя наставлениям доктора, ласкает меня и покрывает мое тело поцелуями.

— Вам ведь это нравится, не правда ли, деточка? — бормочет при этом Хельсингер. — О да, вам это нравится. Вы ведь у нас лакомка, верно, Люси? Когда Моррис прикасался к вашему телу, вы буквально таяли от наслаждения!

Представь себе, Артур рассказал ему обо всем! Как я проклинаю себя за свою глупую откровенность!

Хельсингер с превеликим удовольствием наблюдает за издевательствами, которым меня подвергают, и дает моим мучителям указания.

— Она должна втрескаться в вас, как кошка, иначе ее тело не примет вашу кровь! — заявляет он.

Мина, безумный огонь, вспыхивающий в его глазах всякий раз, когда он начинает объяснять, как лучше возбудить мою чувственность, приводит меня в ужас. Артуру и Сиварду, разумеется, и в голову не приходит, что перед ними опасный маньяк. Они послушно выполняют все его указания, с застывшими от напряжения лицами целуют и ласкают меня. При этом оба не произносят ни слова, и лишь их тяжелое дыхание нарушает жуткую тишину, которая стоит в комнате. Не могу тебе передать, как велико унижение, которое я испытываю во время подобных сеансов. Собственное тело, ставшее предметом мерзких ласк, внушает мне отвращение.

Вдоволь натешившись этим гнусным зрелищем, фон Хельсингер берет мою обнаженную руку, делает на коже разрез и вставляет туда стеклянную трубку, присоединенную к резиновому баллону, посредством которого происходит перекачивание крови. Затем он закатывает рукав одному из доноров, перетягивает ему предплечье жгутом, и заставляет его крепко сжать кулак, так, чтобы выступили вены. Найдя нужную вену, фон Хельсингер делает надрез и вставляет туда еще одну трубку, также присоединенную к резиновому баллону.

Через эту мучительную процедуру я проходила уже дважды. Всякий раз после ее окончания я чувствую, что силы мои убывают. Зрение мое ослабело, аппетит отсутствует полностью, и я едва таскаю ноги. И сейчас мне приходится прилагать отчаянные усилия, чтобы удержать в пальцах перо.

Мина, моя милая Мина, я попала в западню! Артур, мой супруг и опекун, волен распоряжаться моей жизнью. Если он сумеет убедить докторов, что я лишилась рассудка, я останусь здесь до конца своих дней. Сивард и Хельсингер видят во мне подходящий материал для своих научных экспериментов, и их желание продолжать свои опыты надо мной вполне совпадает с желанием Артура избавиться от ненужной ему жены и без помех распоряжаться деньгами ее отца. Моими деньгами.

Если так пойдет дальше, мучения мои не продлятся долго. О, как мне жаль, что я не могу послать весточку Моррису. Мина, я знаю, ты была о нем невысокого мнения. Но сердце твердит мне, что, несмотря на свой скоропалительный отъезд, этот человек любил меня. Не сомневаюсь, узнай он только, в каком отчаянном положении я нахожусь, он примчался бы мне на помощь.

Умоляю тебя, покажи мое письмо своему мужу. Быть может, он придумает способ вызволить меня из этого кошмарного места. Поверь, это ад, настоящий ад! Меня окружают духи несчастных, которые здесь умерли. По ночам я слышу их стоны. Прошу тебя, поспеши. Я слабею с каждым днем, не могу есть и дрожу от лихорадки».

Твоя несчастная Люси.

Испачканные чернилами пальцы Кейт так крепко сжимали письмо, что суставы побелели от напряжения. На ней была свободная блуза, которую она предпочитала всем прочим нарядам, но я видела, как грудь ее тяжело вздымается от волнения.

Мы сидели в «Чеширском сыре», кафе на Флит-стрит, знаменитом тем, что доктор Джонсон когда-то побывал здесь собственной персоной. Завсегдатаи кафе, артисты, художники, журналисты и прочие представители лондонской богемы до сих пор сражались за право занять столик, за которым когда-то обедал этот выдающийся деятель.

Кейт бывала здесь так часто, что официант успел хорошо изучить ее гастрономические пристрастия, и, не дожидаясь заказа, поставил перед нами две тарелки с дымящимися отбивными. Но никто из нас не прикоснулся к еде.

— Что ты об этом думаешь, Кейт? — нарушила я тяжелое молчание. — Судя по всему, эти негодяи убили Люси! Может, нам следует обратиться в полицию?

Минувшей ночью я не сомкнула глаз, и сейчас веки мои горели, виски ломило, а мозг готов был взорваться, распираемый тягостными размышлениями, которым я предавалась во время бессонницы.

— А что мы предоставим в качестве доказательства? — пожала плечами Кейт. — Письма пациентки сумасшедшего дома? Маловато для того, чтобы обвинить лорда Годалминга. Нет, Мина, о полиции нечего и думать. Поставь себя на место полицейского следователя, и ты сразу поймешь, что тут нет оснований для возбуждения уголовного дела. Это письмо ровным счетом ничего не доказывает. Многие доктора используют переливание крови для лечения своих пациентов, и некоторые достигают при этом положительных результатов. Я слышала даже, что порой безнадежные больные идут на поправку после того, как им переливают кровь новорожденных ягнят. Всем известно, что Люси обладала буйной фантазией. Ты сама рассказывала, она вообразила себе, что какой-то американец влюблен в нее до беспамятства.

— Ну, знаешь ли, этот джентльмен давал ее воображению богатую пищу, без конца заверяя ее в своей любви.

— Тем не менее она была фантазеркой, с этим ты не можешь не согласиться. Вспомни только, она считала, что все мальчишки вокруг только и мечтают ее поцеловать.

— И при этом была не слишком далека от истины, — подхватила я.

Про себя я с грустью отметила, что даже сейчас, когда Люси оставила этот мир, Кейт не способна подавить остатки зависти, которую некогда возбуждала в ней красивая и обворожительная подруга.

— Когда я прочла эти письма, Кейт, у меня мурашки побежали по коже, — сказала я. — Неужели мы будем сидеть сложа руки? По вине этих людей Люси лишилась жизни. Я прекрасно знаю, она была совершенно здорова, и уж конечно не было никакой необходимости помещать ее в психиатрическую лечебницу.

— Ты не можешь утверждать с уверенностью, была она здорова или нет, — возразила Кейт и, взяв со стола нож, принялась разрезать мясо. — Сама говоришь, в последнее время она очень похудела и выглядела не лучшим образом. По этому самому Моррису Квинсу она буквально сходила с ума, а его внезапный отъезд сделал ее совершенно невменяемой. Очень может быть, в то время, когда Люси писала эти письма, она действительно лишилась рассудка. — Кейт взмахнула вилкой, словно подтверждая свои слова. — С другой стороны, даже если женщина безумна, это еще не повод, чтобы под видом лечения подвергать ее пыткам. Бедная, бедная Люси. И что ей мешало выйти замуж за своего лорда и сохранить при этом любовника?

— После похорон Люси я разговорилась с Джоном Сивардом, и он убедил меня поместить Джонатана в свою клинику, — призналась я. — Боюсь, я заключила соглашение с дьяволом.

Рука Кейт, сжимавшая вилку, замерла, так и не донеся до рта кусочек отбивной.

— У Джонатана что, тоже с головой не все в порядке? — изумленно спросила она.

Я по возможности кратко объяснила ей, что Джонатан так и не оправился полностью после мозговой лихорадки, перенесенной в Стайрии, и что доктор Сивард, которому я описала болезненное состояние своего мужа, посоветовал поместить его в лечебницу, где его подвергнут всестороннему медицинскому обследованию. Естественно, о причинах болезни Джонатана я сочла за благо умолчать, равно как и о том, что мое собственное психическое здоровье вызывает у меня серьезные опасения.

— Разумеется, я ни за что не позволю, чтобы Джонатана лечили такими же методами, как и бедную Люси! — заявила я. — Но в том, что ему необходима серьезная медицинская помощь, у меня нет никаких сомнений.

Кейт выслушала меня, задумчиво пережевывая отбивную. Проглотив последний кусок, она несколько раз взмахнула в воздухе вилкой.

— Мина, а что, если мне провести небольшое расследование и выяснить, какие методы лечения используются в частных психиатрических клиниках? — спросила она. — Подобный материал мог бы стать настоящей газетной бомбой! Мне не раз доводилось слышать, что доктора измываются над своими сумасшедшими пациентами самым варварским образом. Процедуры, подобные той, что описала Люси, и даже более кошмарные, наверняка осуществляются повсеместно. И все это выдается за последние достижения медицины. О, из этого можно сделать такую статью, что читатели будут вырывать газету из рук друг у друга!

Я слушала ее, ушам своим не веря. Неужели она тоже сошла с ума?

— Кейт Рид, ты слишком долго работала в газете, — наконец отрезала я. — Похоже, это не прошло для тебя даром. Но в успехе твоего расследования сомневаться не приходится. Наверняка ты сможешь проникнуть в психиатрическую клинику в качестве пациентки. Для того чтобы убедить Джона Сиварда в твоем безумии, не понадобится особого труда.

— Мина, саркастический тон тебе совершенно не идет, — буркнула Кейт.

Судя по ее обиженному выражению, мне удалось задеть ее за живое.

— Да, я журналист, и я никогда не забываю о своей работе. Мой долг — разоблачать тех, кто своей деятельностью наносит вред другим людям. А если жертвами ученых варваров становятся женщины, — в случае, который нас интересует, это именно так, — я готова на все, чтобы вывести их на чистую воду.

— Прости, если я тебя обидела. Но сейчас мы прежде всего должны думать о Люси и Джонатане, а не о каких-то там газетных бомбах.

— Одно не исключает другого, Мина. Надеюсь, ты не считаешь, что мне наплевать на Люси и твоего мужа. Но меня волнует и участь прочих пациентов частных клиник, которые находятся в полной власти докторов, заразившихся от них сумасшествием. Конечно, некоторые из этих клиник — всего лишь тихие и комфортабельные пристанища для богачей, которые нуждаются в восстановлении сил после бурно проведенного сезона. В таких заведениях с удовольствием проводят время взбалмошные дамочки вроде миссис Вестенра. Забавная была особа, правда? Конечно, когда вспоминаешь об умерших, полагается ограничиться восклицанием «Упокой Господь ее душу», но я ненавижу ханжество!

— Кейт!

— Мина, неужели тебе никогда не надоедает изображать из себя благонравную молодую леди? — огрызнулась Кейт. — Ладно, вернемся к нашему разговору. Насколько мне известно, иногда психиатрическая клиника становится для человека местом пожизненного заключения. Подобная участь хуже рабства на галерах. Мне давно хотелось об этом написать, да Джейкоб отговаривал. Говорил, такая статья сыграет на руку церкви, ведь попы в течение столетий пытались запретить медикам использовать для своих исследований трупы. По его мнению, мы не должны ставить палки в колеса научному прогрессу, какими бы жестокими средствами он ни достигался.

— Кейт, газетные разоблачения меня не волнуют. Я хочу одного — помочь своему мужу и выяснить, что послужило истинной причиной смерти Люси.

Вокруг нас люди, сидя за столиками, смеялись, болтали и с аппетитом поглощали содержимое своих тарелок. Некоторые ловко орудовали ножами и вилками, другие, вцепившись пальцами в косточку, объедали с нее сочное мясо. Почему-то, глядя на это, я вспомнила об оскорбительных ласках, которым подвергалось обнаженное тело Люси. Глаза мои затуманились слезами.

— Если в память о Люси мы сумеем разоблачить тех, кто виноват в ее смерти, это будет воистину благое дело, — донесся до меня голос Кейт.

— Надеюсь, ты не ожидаешь, что ради твоего расследования я позволю подвергнуть Джонатана процедурам вроде той, что описала Люси, — пробормотала я, глядя в сторону.

— О, с мужчиной они не станут делать ничего подобного, — возразила Кейт. — По крайней мере, без его согласия. К тому же ты всегда будешь рядом, и если доктора зайдут слишком далеко, сумеешь им помешать.

Глаза Кейт полыхали огнем воодушевления. Новая идея захватила ее полностью. Пока я доедала свое мясо, она тараторила без умолку, так, словно я уже была согласна со всеми ее планами.

— У нас, женщин-журналистов, есть одно важное преимущество, — заявила она. — Никто не принимает нас всерьез, ибо на каждой женщине от рождения лежит клеймо безмозглого создания. Если в разговорах с представителями своего пола мужчины, как правило, бывают крайне осмотрительны, с нами у них развязываются языки! Женщине любезнейший доктор Сивард с легкостью выложит всю правду о смерти Люси. Особенно если этой женщиной будешь ты, моя неотразимая Мина. Стоит тебе пустить в ход свое обаяние, наш эскулап точно расколется. Кстати, светские дамы обожают посещать лечебницы для душевнобольных. Тебе всего лишь придется убедить доктора Сиварда, что ты тоже хочешь помочь страждущим.

Кейт перевела дух и с улыбкой взглянула на меня.

— Мина, я знаю, ты готова мне помочь. Признайся, ты даже хочешь этого.

Говоря откровенно, та часть моего существа, которая прежде толкала меня к участию в журналистских авантюрах Кейт, ныне не могла противиться исходившему от нее энтузиазму.

— Что ж, признаюсь, я на многое готова, чтобы выяснить, как прошли последние дни Люси. Но обещать, что обеспечу тебя материалами для статьи, я не могу!

— Тем не менее, Мина, именно благодаря тебе нужные материалы попадут мне в руки. На этот счет у меня нет никаких сомнений. Ты вечно делаешь вид, что мои слова приводят тебя в шок, но на самом деле у нас с тобой много общего!

Приняв мое молчание за одобрение, Кейт промокнула губы салфеткой и продолжала:

— Будь спокойна, искусству сбора информации я тебя обучу за пять минут. В том, что ты окажешься способной ученицей, я абсолютно уверена. Главное — отказаться от милой женской привычки заполнять любую паузу в разговоре бессмысленной болтовней. Говорить — дело наших невольных осведомителей, а твоя задача — ничего не упустить.

— Не представляю, как ты сама справляешься с подобной задачей, Кейт! Разве ты способна держать язык за зубами? — не преминула я слегка поддразнить подругу. — По-моему, когда ты берешь интервью, ты говоришь намного больше своего собеседника.

— Разные ситуации требуют разной тактики, — парировала Кейт. — Я предлагаю тебе ту, которая отвечает нашему случаю. Грубый напор здесь не пройдет. К тому же напористость не соответствует твоему характеру. Ты ведь обожаешь строить из себя прелестную скромницу. Вот и продолжай в том же духе. Мило улыбайся, опускай глазки и держи ушки на макушке. Если разговор смолкнет, не пытайся его оживить. Иногда, стремясь прервать неловкое молчание, люди заговаривают о самых неожиданных вещах!

Часть пятая

КЛИНИКА ЛИНДЕНВУД, ПУРФЛИТ

Глава 11

16 октября 1890.

Мы прибыли в Линденвуд на закате. Клиника располагалась в Пурфлите, на самом берегу Темзы. Со всех сторон ее окружали разного рода промышленные предприятия — зерновые мельницы, мельницы, моловшие костяную муку, мыловарни, кожевенные фабрики. Бесчисленные трубы извергали в небеса клубы серого дыма. Лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь эту плотную завесу. Когда мы ехали по дороге, тянувшейся вдоль реки, я заметила, что на поверхности воды плавают клочья грязной пены и мусор. Темза ускоряла здесь свое течение, словно желая как можно быстрее миновать эту угрюмую местность.

Впрочем, сама лечебница не соответствовала своему невзрачному окружению. Со всех сторон ее окружали высокие каменные стены, потемневшие от времени и копоти. Высокие деревья, росшие вдоль ограды, переплетаясь ветвями, защищали маленький оазис тишины и спокойствия от современного индустриального мира. В конце длинной подъездной дорожки виднелся старинный особняк из известнякового кирпича. Впрочем, я отнюдь не уверена, что скромное название «особняк» подходило этому зданию, напоминавшему своим обликом феодальный замок. Затейливый его фасад украшали стрельчатые арки, по углам возвышались четыре изящные башенки. Доктор Сивард рассказывал мне, что особняк этот в конце прошлого столетия был построен неким аристократом, обладавшим весьма эксцентричным характером. В своем завещании этот чудак выразил желание, чтобы в доме после его смерти была устроена лечебница для душевнобольных, и выделил на ее содержание значительную сумму.

Подъезжая к клинике, я расслышала сквозь стук лошадиных копыт скрежет железа и, обернувшись, увидела, как двое мужчин запирают за нами тяжелые ворота. В душе моей тут же шевельнулась тревога, но я отогнала ее прочь, напомнив себе, что здесь, за этими стенами, моему мужу вернут здоровье. К тому же я наконец узнаю, что случилось с моей лучшей подругой, а если судьба будет ко мне благосклонна, избавлюсь от странных видений, не дающих мне покоя. О, тогда я и думать не думала, какого рода открытия меня ожидают.

Джонатан с готовностью принял мое предложение посетить психиатрическую клинику.

— Такая женщина, как ты, Мина, заслуживает здорового и сильного мужа, — заявил он. — И я готов на все, чтобы стать именно таким. Кроме того, новые теории о природе бессознательного давно меня интересовали. Так что я только рад возможности познакомиться со специалистами, которые просветят мое невежество по этой части.

Оказавшись перед массивной резной дверью, мы позвонили в колокольчик, и через несколько минут нам открыла женщина лет сорока, в накрахмаленном голубом фартуке и чепце. Она сообщила, что зовут ее миссис Снид. Держалась она приветливо, но ее манера как-то криво улыбаться, а также смотреть мимо собеседника показалась мне несколько странной. Стены в просторном холле были обшиты темными деревянными панелями и сплошь увешаны портретами каких-то пожилых джентльменов, которые смотрели на нас не слишком доброжелательно. При всей своей элегантности обстановка, сама не знаю почему, произвела на меня довольно гнетущее впечатление.

— Обед будет подан в семь, — сообщила миссис Снид. — Вы хотите выпить чаю в гостиной или предпочитаете, чтобы я сразу проводила вас в ваши комнаты?

Мы выразили желание выпить чаю. Миссис Снид проводила нас в гостиную с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые проникал тусклый вечерний свет. Мы уселись на старинные высокие стулья с витыми ножками и прямыми жесткими спинками, и молодая горничная в таком же голубом фартуке, как и миссис Снид, подала нам превосходный чай со свежими сливками и имбирным печеньем. Другая служанка разожгла огонь в камине и засветила лампу, так что у нас появилась возможность как следует разглядеть комнату.

Вся мебель здесь была старинная, диваны и кресла обиты парчой и бархатом. В углу поблескивал старинный рояль с гнутыми ножками, похожими на лапы какого-то мифического чудовища. На рояле стоял высокий канделябр, переживший не одно столетие. Однако, присмотревшись получше, я заметила, что обивка на мебели во многих местах потерлась, а сиденья диванов провисают.

— Все здесь совсем не так, как я ожидал, — заметил Джонатан, откинувшись на спинку стула. — Я чувствую себя скорее гостем, чем пациентом.

— Да, трудно поверить, что мы в психиатрической лечебнице, — согласилась я.

Но, в отличие от Джонатана, я ощущала, что разительное несоответствие между внешним обликом и предназначением заведения, в котором мы оказались, внушает мне беспокойство.

Спальня, в которую проводила нас миссис Снид, не уступала гостиной великолепием обстановки. Резной деревянный потолок поддерживали фигуры средневековых монахов в сутанах с капюшонами, и у меня вновь возникло чувство, что за мной наблюдают. Нижнюю часть стен покрывали деревянные панели, верхнюю — выцветшие гобелены, изображавшие сцены охоты. Пышный парчовый балдахин кровати поддерживали четыре витых столбика, тяжелое бархатное покрывало ниспадало до самого пола.

Опустившись на кровать, я поразилась ее мягкости. Может быть, на этом королевском ложе у Джонатана возникнет наконец желание сделать наш брак действительным, пронеслось у меня в голове. Однако, судя по поведению моего супруга, он был далек от подобных мыслей. Джонатан спокойно снял сюртук, вымыл лицо и руки, устроился в глубоком кресле и, взяв со столика какую-то старинную книгу, всецело погрузился в чтение.

Без четверти семь миссис Снид постучала в нашу дверь и напомнила, что обед подан. Вслед за ней мы прошли в столовую, залитую светом свечей. Потолки здесь были такими высокими, что я невольно почувствовала себя лилипуткой. Через несколько минут к нам присоединились Джон Сивард и осанистый пожилой господин с растрепанной седой бородой, закрывавшей половину груди. Над темными его глазами кустились мохнатые седые брови. Измятый его костюм, несомненно, был сшит у хорошего портного, но, скорее всего, это событие произошло еще в прошлом десятилетии. Он поклонился со старомодной учтивостью и поцеловал мою руку. Затем сжал руку Джонатана и долго не выпускал ее.

— Герр Харкер, рад вас приветствовать, — пробормотал он. — Думаю, наше знакомство будет полезным для нас обоих.

При этом он не сводил с Джонатана изучающего взгляда, словно тот был инфузорией под стеклом микроскопа. Доктор Сивард положил конец затянувшемуся приветствию, сказав своему коллеге:

— Доктор фон Хельсингер, вы уже поздоровались с другими нашими гостями?

Итак, перед нами было светило современной психиатрии собственной персоной. Про себя я отметила, что нечесаная борода, измятая одежда и хищный взгляд делают доктора похожим скорее на одного из пациентов клиники, чем на ее главного врача. О том, что передо мной человек науки, свидетельствовал лишь монокль на тусклой серебряной цепочке. Глаза у доктора были до такой степени выпученными, что казалось, они вот-вот выскочат из глазниц и покатятся по полу.

В столовой собрались человек пятнадцать, как вскоре выяснилось, в большинстве своем они жили по соседству с клиникой.

— Заведению вроде нашего следует поддерживать добрые отношения с соседями, — прошептал мне на ухо доктор Сивард, когда гости усаживались за стол.

Две горничные в голубых фартуках разливали вино, непринужденный застольный разговор вертелся в основном вокруг политических событий местного значения. Джонатан, попробовав вино, заявил, что в жизни не пил такого превосходного кларета. Когда подали черепаховый суп, я заметила, что фон Хельсингер внимательно изучил содержимое своей тарелки, наставив на нее монокль, и лишь после этого поднес ко рту первую ложку. Суп показался мне восхитительным, и я поделилась своим восторгом с доктором Сивардом, который сидел со мной рядом.

— Рецепт этого супа подарила нам одна из бывших пациенток, — сообщил он. — Она была в дружеских отношениях с лордом-мэром, и подобный суп готовили на его кухне. Кстати, для того, чтобы должным образом подготовить черепаховое мясо, поварам приходится немало повозиться. На это уходит не меньше двух дней.

Теперь, когда рядом не было Артура Холмвуда, вынуждавшего своего друга держаться в тени, Сивард переменился до неузнаваемости. Он более не выглядел ни печальным, ни подавленным, даже веки его не казались такими тяжелыми. Здесь, в своей родной стихии, он чувствовал себя как рыба в воде.

— И что, среди пациентов существует обычай дарить вам свои кулинарные рецепты, доктор Сивард? — осведомилась я.

— Нет, о таком обычае говорить не приходится, — улыбнулся он. — То был совсем особый случай. Пациентка, о которой идет речь, прежде чем попасть к нам, в течение долгого времени пренебрегала всеми домашними обязанностями. Она не только никогда не заходила на кухню, но не давала себе труда даже заказывать обед. Иными словами, она и слышать не желала ни о каких хозяйственных проблемах. Воспитание детей она полностью доверила гувернанткам, а сама целыми днями читала книги и писала письма выдающимся деятелям либеральной партии. Она, видите ли, являлась горячей приверженкой идеи либерализма.

Доктор фон Хельсингер меж тем доел последнюю ложку супа и удовлетворенно вздохнул.

— В наше время, когда дамы усваивают мужской образ мышления и развивают в себе интеллектуальную пытливость, они зачастую становятся жертвами интеллектуальных расстройств, — важно изрек он. — Если подобные расстройства оставить без лечения, они неизбежно приведут к меланхолии или, что еще хуже, к истерии. Леди, о которой здесь идет речь, повезло. Она вовремя обратилась за медицинской помощью, и мы сумели ей помочь.

— Я объяснил пациентке, что ей следует принуждать себя к выполнению домашних обязанностей, считая это частью лечения, — подхватил доктор Сивард. — И тогда к ней постепенно возвратится естественная склонность к хозяйству, свойственная всем женщинам. Здесь, в клинике, она работала на кухне, готовила еду и подавала ее. Поначалу подобные занятия внушали этой леди отвращение, но постепенно она вошла во вкус и, как видите, даже обогатила наш скромный стол своими любимыми рецептами.

Доктор Сивард позвонил в колокольчик, и горничные подали следующее блюдо — говяжьи отбивные с тушеными овощами. Джонатан, повернувшись к Сиварду, с похвалой отозвался о здешней прислуге. В мягком свете свечей лицо моего мужа казалось особенно красивым. Сейчас он выглядел в точности так, как тот молодой человек, брак с которым являлся пределом моих мечтаний. Произошедшая с ним перемена к лучшему была так значительна, что мне казалось, доктора не поймут, зачем я привезла мужа в клинику.

Одна из дам, услышав замечание Джонатана, тоже похвалила прислугу.

— Вы умеете нанимать горничных, доктор Сивард, — заметила она. — Мне бы следовало взять у вас несколько уроков.

— У моей жены безошибочное чутье на ленивых и нечистых на руку девиц. Именно таких она и предпочитает нанимать на службу, — сообщил ее муж, и все расхохотались.

— Рад, что наши горничные вам угодили, — сказал доктор Сивард. — Это мне вдвойне приятно, потому что в большинстве своем они являются пациентками нашей клиники или были ими когда-то.

Это известие меня поразило. Мне захотелось немедленно повернуться, как следует рассмотреть горничных и понять, несут ли их лица печать душевного заболевания.

— Работа помогает избавиться от многих психических расстройств, — продолжал доктор Сивард. — К тому же, привлекая пациентов к труду, мы экономим средства, необходимые для того, чтобы применять в клинике самые передовые методы лечения.

Я воспользовалась подходящим моментом и повернула разговор в нужное мне русло.

— Доктор Сивард, прежде чем пожениться, мы с Джонатаном договорились, что, став замужней женщиной, я буду посвящать значительную часть своего времени делам благотворительности. Пока мы с мужем находимся здесь, я была бы счастлива предложить вам свои услуги. Поверьте, я не боюсь любой работы.

Мое предложение явно не привело доктора в восторг.

— Подобное желание делает вам честь, миссис Харкер, — промямлил он. — Но, видите ли, наши пациенты зачастую находятся в столь прискорбном состоянии, что могут не оценить ваши добрые намерения. А мне бы вовсе не хотелось, чтобы пребывание в нашей клинике оставило у вас горький осадок.

Видно, ему есть что скрывать, решила я. Значит, необходимо проявить настойчивость.

— Уверена, человеку, который привык к обществу девочек школьного возраста, не страшны самые необузданные из ваших пациентов, — с улыбкой сказала я.

Мое замечание было встречено всеобщим смехом.

— А как вы относитесь к моему предложению, доктор фон Хельсингер? — обратилась я к пожилому джентльмену.

Тот устремил на меня взгляд своих выпученных глаз. Губы его растянулись в улыбке, однако лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

— Если герр Харкер не будет возражать против того, чтобы отложить нашу завтрашнюю встречу, утром я буду иметь удовольствие показать нашу лечебницу прекрасной молодой леди, — галантно произнес он. — В моем возрасте не часто выпадает возможность насладиться столь приятным обществом.

Взгляд, которым он сопроводил свои слова, был так пронзителен, что я невольно поежилась, продолжая при этом любезно улыбаться. Мое смущение не ускользнуло от Джонатана.

— Сожалею, сэр, но отложить нашу завтрашнюю встречу не представляется мне возможным, — заявил он непререкаемым тоном. — И в Лондоне, и в Экстере меня ожидают важные дела, к которым мне хотелось бы вернуться как можно скорее.

Я взглянула на своего мужа с удивлением. За долгие месяцы, прошедшие со времени его болезни, я перестала рассчитывать на его защиту и поддержку.

— В таком случае удовольствие показать клинику миссис Харкер принадлежит мне, — заявил доктор Сивард. В голосе его мне послышалась какая-то двусмысленность, и я задалась вопросом, уловил ли ее Джонатан. — Разумеется, если вы не возражаете, мистер Харкер, — обернулся Сивард к моему мужу.

— Не вижу причин возражать, — заявил Джонатан таким голосом, словно принес великую жертву.

Всю ночь меня преследовали глухие стоны, прорывавшиеся сквозь пелену моей дремы. Несколько раз я просыпалась, и, сидя в постели, прислушивалась к тишине. Странные звуки смолкали, и, уверившись, что они являются частью моего сна, я вновь опускала голову на подушку. Не удивительно, что после столь тревожной ночи я проснулась с головной болью.

Рано утром горничная внесла в нашу комнату поднос с завтраком, а ровно в восемь явился служитель, которому было поручено проводить Джонатана в кабинет доктора фон Хельсингера. Судя по всему, никому из посторонних не разрешалось расхаживать по клинике без сопровождения.

Пятнадцать минут спустя после ухода Джонатана в дверь постучала миссис Снид и предложила отвести меня к доктору Сиварду. Любопытно, эта особа тоже лечилась здесь от какого-нибудь психического расстройства, размышляла я, приглядываясь к своей спутнице. Речь миссис Снид была спокойной и внятной, но лицо ее беспрестанно подергивалось, словно она хотела подмигнуть, но не решалась осуществить свое намерение. Вслед за ней я спустились по широкой лестнице. Оказавшись на нижнем этаже, я услышала те самые голоса, что преследовали меня во сне, и на мгновение остановилась в растерянности. Казалось, даже стены здесь испускают жалобные стоны.

Стоны эти стали еще громче, когда мы пересекли холл. Миссис Снид извлекла из кармана фартука связку ключей и отперла высокие двустворчатые двери. Тут слух мой поразила дикая какофония звуков. Визг, рычание, плач, крики и завывания — все это сливалось в один нестройный хор, отчаянную песнь несчастья. Прислушавшись, я различила в этом хоре высокие и низкие голоса. Тем не менее все они принадлежали женщинам, и я спросила у своей спутницы, где же мужчины.

— Это женское отделение, — пояснила миссис Снид. — Мужчины содержатся отдельно.

Не обращая на шум ни малейшего внимания, моя провожатая двинулась вдоль по коридору, мимо множества дверей, некоторые из которых были снабжены смотровыми глазками, а другие — зарешеченными оконцами. Если в той части дома, где располагались жилые помещения, пахло, как и во всех старинных домах, сухим деревом и пылью, здесь, в клинике, воздух был насквозь пропитан запахом железа и ржавчины. Мы вновь поднялись по какой-то лестнице, на этот раз узкой и темной, и оказались перед дверью в кабинет доктора Сиварда.

Войдя в эту тесную комнатку с высоким потолком и узкими окнами, я увидела, что доктор сидит за столом и говорит что-то в стоящий перед ним фонограф. Заслышав шаги за спиной, он резко повернулся.

— Доброе утро, миссис Харкер, — приветствовал он меня. — Я тут пытался доверить фонографу кое-какие свои врачебные наблюдения. Чрезвычайно удобное изобретение этот фонограф. Вы с ним знакомы?

— Откуда же, — пожала плечами я, вспомнив наставления Кейт. Если верить мой подруге, изображая полнейшее невежество, я быстрее достигну цели. Мужчины обожают демонстрировать перед женщинами свои знания. Доктор Сивард, несомненно, был рад возможности объяснить мне, как работает хитроумная машина.

— Вы записываете все, что происходит в клинике? — осведомилась я, надеясь, что он сочтет мой вопрос проявлением обычного женского любопытства.

— Да, все важные события мы стараемся фиксировать, — ответил доктор. — Теперь, когда у нас есть фонограф, это стало намного проще.

Он предложил мне чашку чая, но я заверила его, что горю желанием безотлагательно начать знакомство с лечебницей.

— Что ж, тогда идем, — кивнул Сивард и, захватив какие-то бумаги, лежавшие на столе, распахнул передо мной дверь. Мы спустились по лестнице и оказались в холле, где нам поклонились две женщины в голубых передниках.

— Хочу вам представить миссис Харкер, которая выразила желание помочь нам в нашей работе, — обратился к ним доктор Сивард.

Женщин, смеривших меня не слишком приветливыми взглядами, звали миссис Кранц и миссис Вогт, и они являлись старшими смотрительницами.

— В большинстве своем наши больные не представляют опасности, но эти две леди строго следят за тем, чтобы в клинике не возникало никаких непредвиденных случаев, — сообщил он мне, прежде чем кивком головы позволить смотрительницам удалиться.

— Мне вовсе не по душе, что вы все время величаете меня миссис Харкер, — с улыбкой заметила я, когда мы вновь остались вдвоем. — Это звучит слишком официально. Сделайте одолжение, зовите меня просто Мина.

— С превеликим удовольствием, — откликнулся он. — Только уж и вы, в свою очередь, зовите меня Джон. Однако в присутствии пациентов, да и всех прочих, нам лучше не позволять себе подобных вольностей.

— Разумеется, доктор Сивард, — кивнула я.

Возможно, затевая с доктором подобие флирта, я совершала ложный шаг. Но я чувствовала, что нравлюсь ему, и не могла устоять перед искушением использовать это обстоятельство в своих целях.

Сивард распахнул очередные двери, и мы оказались в маленькой библиотеке с высоким потолком, обшитым деревянными панелями, и камином, в котором тлел огонь. За ломберным столом две пожилые женщины играли в карты, молодая девушка, лежа на диване, что-то бормотала себе под нос и гладила свои груди. Две дамы, безмолвно шлепавшие картами по столу, не обращали на нее ни малейшего внимания.

Мы с доктором остановились в дверях. Никто даже не взглянул в нашу сторону.

— Это Мэри, — вполголоса сообщил он, указав на девушку. — Она поступила к нам три месяца назад. Ей всего пятнадцать. Родители девочки были вынуждены обратиться к нам, так как поняли, что период полового созревания оказался губительным для рассудка их дочери. Хотите заглянуть в ее медицинскую карту?

С трудом разбирая слова, нацарапанные торопливым и небрежным почерком, я прочла:

«Факты, указывающие на душевную болезнь: Беспричинный смех, который сменяется упорным молчанием. В обществе мужчин проявляет чрезмерное возбуждение и шаловливость. По словам родителей, как-то раз принялась ходить колесом на лужайке, на виду у многочисленных зрителей обоих полов. После этого случая они попросили семейного доктора осмотреть их дочь, однако она воспротивилась осмотру и даже на просьбу высунуть язык ответила отказом».

Я перевернула несколько страниц, дабы ознакомиться с последними записями доктора Сиварда, сделанными несколько дней назад.

«Пациентка ест без аппетита, часами сидит, закрыв глаза, и поглаживает свои груди. Водолечение, изоляция и прочие методы не возымели никакого эффекта. Вагинальные свечи с бромидом калия, применяемые для снятия возбуждения, принесли лишь временное облегчение. В период менструаций пациентка пребывает в состоянии крайнего волнения, все прочее время полностью погружена в себя».

— Сегодня она совершенно спокойна, — заметил доктор, забирая у меня карту и делая в ней какие-то пометки. — Не будем ей мешать.

Тем временем одна из пожилых леди бросила на стол последнюю карту, которую держала в руках. Седые ее волосы, в которых темнело несколько каштановых прядей, были уложены в аккуратную прическу и казались мраморной глыбой с редкими прожилками. По виду ей могло быть и шестьдесят, и восемьдесят лет. Она заметила мой взгляд, и глаза ее, как это ни удивительно, тут же вспыхнули живым огнем.

Я была поражена, разглядев, что глаза имеют ярко-зеленый оттенок, который можно встретить лишь у детей или у молодых девушек. Создавалось впечатление, что глаза эти принадлежат другому лицу, тому девичьему лицу, которое давным-давно исчезло под маской бесчисленных морщин. Во всем прочем внешность пациентки вполне отвечала ее возрасту — кожа на руках была желта, как пергамент, тело иссохло от времени.

— Эта женщина так странно на меня смотрит, — шепнула я на ухо Сиварду.

— Вивьен провела здесь много лет, — пояснил он. — Я не могу представить вас ей в присутствии леди Грейсон, ее партнерши по картам. Дело в том, что леди Грейсон считает Вивьен королевой, и убеждать пожилую даму в противном будет чрезвычайно жестоко.

Осторожно прикрыв за собой дверь в библиотеку, мы вновь двинулись по коридору. Доктор все время убыстрял шаг, и мне с трудом удавалось не отставать от него. Наконец он остановился около двери, снабженной зарешеченным окошечком. Заглянуть внутрь я не могла, так как Сивард встал прямо напротив окна. Разобраться в звуковом сумбуре, наполняющем холл, было нелегко, и все же я заметила, что из-за этой двери не долетает ни единого стона. Сивард достал из кармана ключ, вставил его в замок и обернулся ко мне.

— Джемина, которую вы сейчас увидите, страдает тяжелым эмоциональным расстройством, — сообщил он, открыл карту и прочел вслух: — Пациентка общительна, жизнерадостна и чрезвычайно разговорчива. Однако временами впадает в подобие ступора и отказывается от пищи. В такие периоды рекомендуется насильственное кормление.

— Насильственное кормление? — эхом переспросила я, моментально вспомнив, что подобной процедуре подвергалась и Люси.

— Да, — кивнул Сивард. — Осуществляется это следующим образом: в рот пациента вставляется трубка, через которую в пищевод вводится питательная смесь из молока, яиц и оливкового масла.

— Понятно, — кивнула я и судорожно сглотнула, представив трубку в своей собственной гортани.

— Не сомневаюсь, Мина, вы думаете сейчас, что это жестоко, — проницательно заметил доктор. — Но разве подобная жестокость не оправданна, когда речь идет о спасении жизни больного, вознамерившегося уморить себя голодом? Среди молодых женщин подобное намерение встречается удручающе часто.

Сивард опустил глаза в карту и вновь принялся читать:

— Менструации у пациентки наступают нерегулярно, но при этом чрезвычайно обильны. Подобный симптом свидетельствует о нестабильности нервной системы. Если нам удастся отрегулировать ее циклы, это благотворно скажется на ее психическом здоровье. Прошу прощения за столь неделикатные подробности, — добавил он, пристально взглянув на меня.

Небрежное извинение ничуть не меняло сути дела. Я догадывалась, доктор жаждет вогнать меня в краску, намеренно заводя разговор о предметах, о которых не принято упоминать в обществе.

— Прошу вас, Джон, не надо извиняться, — сказала я вслух. — Я пришла сюда для того, чтобы помочь людям, которые здесь находятся. И если я хочу найти с больными общий язык, я должна узнать о них как можно больше.

— Когда Джемина поступила к нам, у нее так тряслись руки, что она ничего не могла делать. Этот неприятный симптом значительно ухудшал ее душевное состояние, и прежде всего мы попытались избавить пациентку от нервической дрожи.

С этими словами Сивард повернул ключ в замке и открыл дверь. Передо мной открылась длинная комната, где примерно два десятка женщин разных возрастов, сидя за столами, занимались всевозможными рукоделиями. Из-под их ловких пальцев выходили вязаные шарфы и шали, вышитые салфетки, наволочки, чепчики и митенки. Нитки и ткани, из которых они мастерили все это, казались особенно яркими на фоне белых больничных стен и серых платьев пациенток.

Чуть в стороне сидела женщина в голубом фартуке, указывавшем на ее принадлежность к персоналу. Сивард едва заметно кивнул ей. Кроме смотрительницы, никто из находившихся в комнате не заметил нашего появления.

— Пациенты обычно поступают к нам в состоянии крайней эмоциональной нестабильности, — продолжил свои разъяснения доктор. — Тревоги, страхи и фобии буквально раздирают их сознание на части. Занимая их руки работой, мы помогаем им отвлечься. Изделия, которые производят больные, мы продаем на благотворительных ярмарках, что обеспечивает клинику дополнительными средствами. Представьте себе, мы даже выполняем заказы, поступающие от некоторых наших соседей. Кстати, вся одежда для пациентов и персонала тоже шьется здесь, в этой мастерской.

— Замечательно, — кивнула я. — Я вижу, у вас все продумано до мелочей.

— Джемина! — позвал Сивард.

Молодая женщина с черными как смоль волосами подняла голову. Увидев доктора, она бросила пяльцы, которые держала в руках, и подбежала к нему. Ее нежная кожа цвета сливок и сияющие глаза плохо сочетались с грубым больничным платьем, висевшим на ней как на вешалке. Я с удивлением отметила, что ногти у нее обкусаны чуть не до самого корня, кончики пальцев покраснели и воспалились. Она попыталась броситься Сиварду на шею, однако он не дал ей сделать этого.

— Спокойнее, спокойнее, — пробормотал он, сжав запястье тонкой руки, которую девушка была готова обвить вокруг его шеи. — Джемина, как вы сегодня себя чувствуете? Судя по вашему цветущему виду, неплохо.

— Да, доктор, неплохо. Очень, очень, очень неплохо. Просто восхитительно.

— В вашей карте записано, что сегодня вы кушали с аппетитом, — сообщил Сивард. — Это весьма похвально, Джемина. Кстати, познакомьтесь с миссис Харкер. Завтра она принесет вам ланч.

Хотя Джемина, похоже, была всего на несколько лет моложе, чем я, она сделала мне книксен.

— Если вы и впредь будете хорошо кушать и прилежно работать, вскоре мы выпишем вас домой, — пообещал Сивард.

Девушка отступила на два шага назад и протестующим жестом вскинула руки.

— Нет, нет, я не хочу! — воскликнула она. — Не хочу домой. Не надо меня выписывать. Я больна. Говорю вам, я очень больна!

Пораженная столь внезапной вспышкой, я даже подалась в сторону из опасения, что девушка на нас набросится. Смотрительница поднялась со своего стула, но доктор сделал ей знак оставаться на месте.

— Успокойтесь, успокойтесь, Джемина, — произнес он. — Я вовсе не хотел вас расстроить. Разумеется, мы не станем выписывать вас домой, пока вы полностью не поправитесь.

Девушка, внимая его словам, немного присмирела.

— Будьте умницей. Идите, принимайтесь за свое шитье, — напутствовал ее Сивард.

Она повела плечами и откинула голову, словно собираясь пуститься в пляс, однако передумала и вернулась за стол. Мы с Сивардом вышли из мастерской.

— Вы видите, как переменчиво настроение наших больных, Мина? — спросил он, когда дверь за нами закрылась. Уголки его глаз утомленно опустились. Сивард явно рассчитывал на то, что я проникнусь к нему жалостью, но я была далека от подобного чувства. Напротив, мне пришло в голову, что юная Джемина влюблена в своего доктора и именно по этой причине не желает покидать клинику. Очень может быть, их отношения далеко выходят за рамки отношений между врачом и пациенткой, решила я.

— Джемина здесь уже шесть месяцев, — сообщил Сивард, перебирая карты. Найдя карту Джемины, он прочел вслух: — Факты, указывающие на душевную болезнь: пациентка убежала из дома и пропадала три дня, а вернувшись, заявила, что вышла замуж за железнодорожного полисмена. При этом она не могла назвать его имя и сообщить, где он живет. Несколько раз повторяла побег, пытаясь вернуться к полисмену, который, по заверениям ее родителей, не существует. Находясь дома, часто вставала у окна, распахнув халат и выставив на всеобщее обозрение обнаженное тело.

Семейный врач, наблюдавший пациентку, пришел к следующему заключению: «Девушка полностью утратила контроль над собой вследствие болезненно гипертрофированной чувственности». Находясь в Линденвуде, пациентка несколько раз пыталась совершить побег, так что нам пришлось лишить ее свободы движений.

— Лишить ее свободы движений? — переспросила я, стараясь при этом следовать наставлениям Кейт и кокетливо улыбаться.

— Да, в нашей клинике мы делаем это самым гуманным из всех существующих способов, — ответил Сивард. — Вы хотите увидеть приспособления, которые мы при этом используем?

— О да! — ответила я с энтузиазмом ребенка, которому предложили угоститься мороженым.

Доктор Сивард провел меня в дальний конец коридора, завернул за угол, извлек из кармана ключ и отпер очередную дверь. Мы оказались в комнате с небольшим полукруглым окном, служившим единственным источником света. В воздухе стоял едкий химический запах. Я невольно сморщила нос, и это не ускользнуло от внимания моего спутника.

— Здесь пахнет аммиаком, который используется для чистки кож, — пояснил он. — Мы стерилизуем приспособление после каждого использования. Стараемся не отставать от последних достижений науки.

Оглядевшись по сторонам, я увидела, что на стенах во множестве висят кожаные ремни и петли различной ширины и длины. Сивард открыл шкаф и вытащил оттуда льняную рубашку с длинными рукавами и целой системой завязок.

— А это для чего? — спросила я.

— В подобное одеяние мы наряжаем самых буйных наших пациентов — тех, что могут причинить вред себе и другим. Поверьте мне, эти рубашки оказывают чрезвычайно умиротворяющее действие.

— Умиротворяющее действие? — верная своей незамысловатой тактике, тупо переспросила я.

— Да, и представьте себе, особенно благотворно этот наряд воздействует на женщин. Стоит лишить их возможности двигать руками, у них сразу успокаиваются нервы. Женщины — чрезвычайно возбудимые существа. Множество причин могут нарушить их хрупкое душевное равновесие. Возьмем, к примеру, молитву. Мужчине она помогает сосредоточиться и обрести душевный покой, а на женщину производит обратный эффект, приводя ее в экзальтацию. Чтение романов тоже приносит дамам скорее вред, чем пользу. А эти рубашки, несмотря на свою видимую невзрачность, производят такое же действие, как самые изысканные туалеты — помогают дамам воспрянуть духом.

— Неужели? — пропела я, придав своему лицу самое что ни на есть простодушное выражение. Взгляни на меня сейчас Кейт, она была бы довольна своей ученицей. — Не представляю, как выглядит женщина в таком наряде!

— Сейчас увидите, — пообещал Сивард и, развернув смирительную рубашку, вплотную подошел ко мне. Теперь нас разделяло всего несколько дюймов, и я ощущала тепло, исходившее от его тела.

— Прошу вас, вытяните руки, — попросил доктор.

Я выполнила его просьбу, и он натянул на мои руки длинные рукава.

— Вам она слегка великовата, — пробормотал он себе под нос и завязал концы рукавов у меня за спиной. При этом он притянул меня к себе, так, что спина моя коснулась его груди. Он глубоко вздохнул, и я ощутила, как вздымается его грудь.

— Готово, — пробормотал он. — Вы выглядите потрясающе.

Доктор взял меня за плечи, желая повернуть лицом к себе, и на мгновение, всего на мгновение, заключил в объятия. Я вздрогнула. Не знаю, помогало ли это одеяние успокоить нервы другим женщинам, но я, превратившись в подобие египетской мумии, чувствовала себя до крайности неловко. Сознание того, что я более не владею собственными руками, вызвало у меня приступ паники, который мне с трудом удалось подавить.

— Ну что, какие ощущения? — осведомился доктор, погладив меня по плечам.

Хотя я не желала в этом признаваться, прикосновения его были приятны. На какое-то мгновение мне даже захотелось, чтобы странное положение, в котором я оказалась, длилось как можно дольше. О, если бы можно было ощущать близость Сиварда и при этом его не видеть!

— Мина.

Доктор произнес мое имя так вкрадчиво и мягко, что мне показалось, я чувствую, как звуки вплыли в мое ухо по воздуху. Я уперлась взглядом в стену, увешанную кожаными ремнями.

— Я ощущаю себя совершенно беспомощной и беззащитной, — призналась я. — Мне очень хочется свободно шевелить руками, и при мысли, что это невозможно, я содрогаюсь от страха.

— Но вам абсолютно нечего бояться, — прошептал Сивард мне на ухо. — Рядом с вами я. Неужели вы думаете, я дам вас в обиду?

Он усадил меня в кресло с высокой деревянной спинкой, а сам опустился передо мной на колени.

— Разве вы не чувствуете умиротворения и покоя? — спросил он, неотрывно глядя на меня своими темно-серыми глазами.

Создавалось впечатление, что, ответив отрицательно, я разобью ему сердце.

— Благодаря этим рубашкам у наших пациентов возникает ощущение безопасности, — заметил Сивард и, протянув руку, коснулся моей спины. — Чувствуете, здесь есть специальные завязки?

Щека его почти касалась моей. Я сидела затаив дыхание. Во рту у меня пересохло, язык прилип к гортани. Не в силах сказать ни слова, я молча кивнула. Сивард встал, подошел к стене и вернулся с длинной кожаной петлей в руках.

— Если пациент никак не может успокоиться, мы привязываем к рубашке эту петлю и крепим ее к стене, — сообщил Сивард. — Таким образом нам удается предотвратить приступ буйства, не привязывая больного к кровати. Я хочу, чтобы вы убедились, насколько гуманны наши методы. Мы стараемся не причинять пациентам ни малейшей боли.

Он снял со стены еще одну кожаную петлю и зашел мне за спину. Я почувствовала, как он возится с завязками, прикрепляя петли к смирительной рубашке. Руки мои начали затекать, но это неудобство казалось пустячным по сравнению с бешеным сердцебиением, из-за которого у меня временами темнело в глазах. Доктор туго натянул ремни, вынудив меня плотно прижаться к спинке кресла.

Я вспомнила, как в школе мучила девочек, выправляя им осанку при помощи привязанной к спине доски. Пожалуй, подобное приспособление куда более эффективно, пронеслось у меня в голове. Не зря Сивард гордится тем, что их клиника оборудована по последнему слову науки. Доктор меж тем прикрепил петли к специальному крюку на стене и отступил на шаг, любуясь своей работой. Теперь я была полностью лишена свободы передвижения.

— Вам ведь ничуть не больно, верно? — осведомился Сивард.

Голос его был мягок, как подтаявшее сливочное масло.

— Уверен, корсет доставляет вам гораздо больше неприятных ощущений. Согласно моей теории, женщины настолько привыкли к доставляемым корсетом неудобствам, что наши смирительные рубашки кажутся им милым пустяком.

Я по-прежнему не могла ни вдохнуть полной грудью, ни говорить. Смирительная рубашка не стесняла свободу моего дыхания, но сознание собственной беззащитности едва не довело меня до обморока. Я полностью находилась во власти Сиварда. Он мог беспрепятственно творить со мной все, что ему взбредет в голову.

Доктор вновь опустился передо мной на колени.

— Я вижу, Мина, вы никак не можете расслабиться. Попытайтесь представить, что вы — запеленатый младенец, который лежит в колыбели. Неумение расслабиться — одна из причин истерии, от которой мы избавляем наших пациенток. Успокойтесь, Мина. Не сопротивляйтесь тому, что с вами происходит.

Не сопротивляйтесь. Не так давно я уже слышала подобный совет.

— Я… я хотела бы расслабиться, Джон, — наконец пролепетала я. — Но это невозможно, потому что все мое тело напряжено.

— Причина напряжения кроется в вашем сознании, — возразил Сивард и коснулся пальцем моего подбородка. — Расслабьтесь, Мина. Слушайте звук моего голоса и забудьте обо всем прочем.

Он отошел к стене и вернулся с двумя кожаными ремнями.

— Когда смирительной рубашки оказывается недостаточно, что бывает крайне редко, мы связываем пациенту ноги, — пояснил он. — Сейчас вы убедитесь, что это тоже ничуть не больно.

С этими словами он опять опустился на колени, закрепил ремни вокруг моих лодыжек и связал их вместе. Затем он взял цепь, свисающую со стула, и прикрепил ее к пряжке, соединяющей ремни. Теперь я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Сивард, стоя на коленях, смотрел на меня, как молящийся на статую святой. Горящий взор его был исполнен экстатического восторга, который, по его собственным словам, молитва пробуждает в женщинах. Паника, которую пробудило во мне сознание своей полной беззащитности, постепенно начала гаснуть, уступая место пьянящему чувству всесилия. Мне казалось, стоит мне только приказать, и все мои желания будут исполнены.

— О, Мина, как вы красивы! — прошептал Сивард, буквально пожирая меня взглядом. — Ваша кожа испускает сияние. А ваши глаза, о, ваши глаза способны пленить всякого своим изумрудным блеском!

Он испустил тяжкий вздох и подвинулся ко мне ближе. Взгляд его теперь был устремлен на мои губы. Я не сомневалась, что в следующее мгновение он попытается меня поцеловать, и сознавала, что не могу этого позволить. Каким образом я помешаю Сиварду выполнить его намерение, я не представляла.

— Люси тоже связывали подобным образом? — наконец выдохнула я.

Сивард отпрянул так резко, словно получил удар ногой в живот. Он согнулся в три погибели, так что я увидала его макушку и косой пробор, разделяющий волосы.

— Люси, — повторил он.

Причудливая гамма чувств, вспыхнувших в его взгляде, не поддавалась описанию. Я не могла определить, испытывает ли он гордость, сожаление, гнев или досаду.

— Нет, на Люси не надевали смирительную рубашку, — ровным голосом произнес Сивард.

Стараясь не встречаться со мной глазами, он принялся распутывать узлы и расстегивать пряжки. Обретя наконец возможность двигаться, я стянула с себя рубашку и вручила ее доктору.

— Потрите руки одна о другую, чтобы восстановить кровообращение, — посоветовал он.

Я выполнила его совет, и вскоре мои онемевшие руки обрели чувствительность.

— По-моему, до крайности неразумно предаваться воспоминаниям, способным причинить одну лишь боль, — бросил Сивард.

Я не поняла, пытается ли он оградить от бессмысленных страданий меня или же себя, и сочла за благо не уточнять.

— Поймите, Джон, Люси была моей лучшей подругой, — сказала я. — И я хочу знать, как прошли ее последние дни. Это вовсе не означает, что я люблю попусту растравлять свои душевные раны. Я чувствую, что не обрету спокойствия, пока не узнаю, как умерла Люси. Печаль моя будет расти и расти.

Говоря это, я почувствовала, как глаза мои увлажняются слезами.

По-прежнему избегая моего взгляда, Сивард протянул мне носовой платок с вышитой монограммой.

— Думаю, вам необходимо отдохнуть, — проронил он. — А я должен завершить утренний обход пациентов.

Несколько раз жалобно всхлипнув, я вслед за Сивардом вышла из комнаты. Смотрительница, которую мы встретили в холле, проводила меня в отведенную нам спальню.

После разговора с доктором фон Хельсингером Джонатан находился в приподнятом настроении.

— Не сомневаюсь, Мина, этот старикан сумеет мне помочь, — заявил он. — Уж он-то наверняка докопается до сути того, что со мной произошло, и избавит меня от этой проклятой меланхолии. Он сказал, в моем случае очень эффективно лечение гипнозом. Это такой метод, при котором пациент погружается в сон, заново переживает все, что с ним случилось, и открывает, что его гнетет.

— Доктор уже выписал тебе какие-нибудь лекарства? — спросила я. — Или, может быть, назначил процедуры?

— Пока он ничего мне не выписывал, — покачал головой Джонатан. — Мы просто поговорили, вот и все. Я выложил все, что лежало у меня на душе, и испытал огромное облегчение. Правда, потом, когда разговор закончился, я не мог толком вспомнить, что именно говорил.

Глядя на сияющее надеждой лицо Джонатана, я с удовлетворением отметила про себя, что приняла верное решение, привезя мужа в клинику. По крайней мере, первая беседа с фон Хельсингером явно оказалась для него благотворной.

Тем же вечером я написала Джону Сиварду записку, в которой вновь подтвердила свое желание поработать на пользу клиники. В ответной записке он предложил мне читать вслух наиболее миролюбивым и спокойным пациентам. Подобный поворот событий вполне соответствовал моим планам. Я была уверена, что, оставшись наедине с кем-нибудь из здешних обитателей, сумею многое узнать о последних днях Люси.

На следующее утро миссис Снид явилась, чтобы проводить меня в клинику. Я начала свою благотворительную деятельность с того, что помогла ей разносить пациентам подносы с завтраком. При этом я выяснила, что наиболее состоятельные обитатели клиники занимают отдельные комнаты, в то время как все остальные живут в общих дортуарах.

— Подчас они дерутся, мэм, точно бешеные собаки, — сообщила миссис Снид. — Таскают друг друга за волосы так, что только клочья летят. К счастью, в распоряжении докторов есть лекарства, позволяющие их успокоить, так что большую часть времени бедняжки спят, точно новорожденные младенцы.

Я старалась не обращать внимания на стоны и визг, которые не смолкали в этих стенах никогда, однако при каждом новом вопле, исполненном злобы или отчаяния, вздрагивала всем телом.

— Почему они так кричат? — спросила я у своей спутницы.

Миссис Снид взглянула на меня так удивленно, будто я выдала отчаянную глупость.

— Они же повредились в рассудке, мэм, — пожала она плечами. — Некоторые так буянят, что приходится привязывать их к кроватям. Разумеется, им это не по нраву.

Доктор Сивард заверял меня в том, что в этой клинике припадки буйства пресекают, не привязывая больных к кроватям. Как выяснилось, он лгал. Любопытно, как часто этот человек прибегает ко лжи, пронеслось у меня в голове.

— Скажите, вы помните пациентку по имени Люси Вестенра? — задала я вопрос, занимавший меня больше всего.

— Конечно, помню. Бедная молодая леди отказывалась принимать пищу, и в результате так исхудала, что стала почти прозрачной. Доктора сделали все, чтобы ее спасти, мэм. Не отходили от нее днем и ночью. Да, никому из нас они не доверяли ухаживать за мисс Люси. Когда она умерла, молодой доктор был в отчаянии. Да и старый тоже. А этот молодой джентльмен, ее муж, он так долго сидел возле ее тела. Словно надеялся, что она оживет. Все это так грустно, так грустно.

Мне хотелось расспросить миссис Снид подробнее, но она уже извлекла из кармана связку ключей и принялась вертеть ее в поисках нужного. Отперев дверь, она сделала мне знак войти. В комнате сидела одна-единственная женщина, которая, устремив взгляд на невидимого собеседника, что-то горячо шептала. Вчера я видела эту пожилую леди в библиотеке за игрой в карты, и даже запомнила, что ее зовут Вивьен. Заслышав шаги, она повернула голову, и взгляд ее юношески ярких зеленых глаз вновь поразил меня.

— Знакомьтесь, Вивьен, это миссис Харкер, — сказала миссис Снид. — Если вы не возражаете, она почитает вам вслух. А вы будьте умницей. Вижу, вы хорошо справились со своей овсянкой, — добавила она, взглянув на пустую тарелку, стоявшую на подносе.

Миссис Снид, захватив поднос, вышла из комнаты и заперла за собой дверь. Я осталась наедине с Вивьен. В дверях имелось зарешеченное оконце, так что в случае необходимости мой крик о помощи был бы немедленно услышан. Тем не менее скрежет поворачиваемого в замке ключа неприятно царапнул мне по нервам. Впрочем, переведя взгляд на пожилую леди, зябко кутавшуюся в изъеденную молью шаль, я решила, что бояться мне нечего.

Некоторое время Вивьен хранила молчание.

— Я всегда съедаю все, что мне приносят, до последней крошки, — сообщила она, когда в коридоре стихли шаги миссис Снид. — Мне нужны силы. Скоро он придет за мной и заберет меня отсюда.

Она улыбнулась, словно маленькая девочка, выдавшая свой секрет.

Я вспомнила, что, по словам Сиварда, Вивьен находилась в клинике уже много лет. Неужели она все еще мечтает вырваться отсюда?

— А кто за вами придет? — осведомилась я.

Пожилая леди сделала мне знак приблизиться и, когда я выполнила ее просьбу, прошептала мне на ухо:

— Я — Вивьен.

— Да, я знаю, — ответила я. — У вас очень красивое имя.

Легчайший акцент, ощущавшийся в голосе Вивьен, подтолкнул меня к догадке:

— Вы — ирландка! — воскликнула я. — Представьте себе, я тоже. Но я живу в Англии с самого детства.

— Говорите, вы тоже из Ирландии? — смерив меня изучающим взглядом, пробормотала Вивьен. — Тогда, землячка, вы должны знать наши старинные обычаи.

— О каких обычаях вы говорите? — в недоумении спросила я.

Вивьен подалась назад и сделала мне знак отступить.

— О нет, — усмехнулась она. — Я знаю все ваши хитрости. Они подослали вас для того, чтобы не дать мне встретиться с ним.

— Никто меня не подсылал, Вивьен, — горячо заверила я. — Я приехала сюда, потому что хочу помочь людям, которые здесь находятся. Самая близкая моя подруга лечилась здесь. Ее звали Люси. Она была очень красива — стройная, с длинными золотистыми волосами. Может быть, вы ее помните?

Вивьен поерзала в своем кресле.

— Может быть, и помню, — бросила она.

Взгляд ее стал сосредоточенным, словно она копалась в тайниках своей памяти. Сердце мое тревожно забилось. Похоже, мне удалось найти еще одну свидетельницу последних дней Люси. Я терпеливо ждала, когда Вивьен заговорит.

— Она была одной из них? — нарушила наконец молчание пожилая дама.

— Одной из них? Но о ком вы говорите? — осторожно осведомилась я, стараясь придать своему лицу выражение праздного любопытства.

Надо подделаться под тон секретничающей девочки, которым говорит Вивьен, решила я. Тогда мне будет легче вызвать ее на откровенность.

— О ком я говорю? — пожала плечами моя собеседница. — О тех, кто сейчас нас слушает. Так что нам не надо говорить лишнего, чтобы их не обидеть. Они называют себя сидхи. А еще их иногда зовут джентри. Имен у них много, но не в этом суть. Главное — они постоянно находятся среди нас.

— Я слышала о сидхах, — кивнула я.

Теперь настал мой черед копаться в закоулках своей памяти. Слово казалось мне смутно знакомым.

— Они ведь… феи или что-то в этом роде, верно? — неуверенно предположила я.

В устремленном на меня взгляде пожилой леди мелькнула легкая тень насмешки.

— Да, их можно назвать феями, — проронила она. — Только они не похожи на всяких там сильфид и эльфов, которые живут в лесу. Сидхи — королевской породы. Это духи, рожденные ветром, но если им требуется, они обретают тела, которые невозможно отличить от человеческих. Я была среди них. Я удостоилась чести видеть их королеву, — сообщила Вивьен, и голос ее задрожал. — Она сидела на троне, окруженная столпами света. Все сидхи выходят из света и возвращаются туда для того, чтобы обновиться и родиться вновь!

Я с трудом подавила вздох разочарования. Разговор удалялся все дальше и дальше от интересующей меня темы. Вместо того чтобы рассказать что-нибудь о последних днях Люси, старушка собиралась попотчевать меня историями о феях и духах.

— Кажется, в детстве мне доводилось слышать подобные легенды, — заметила я.

— Это вовсе не легенды, — отрезала Вивьен. — Да будет тебе известно, дитя мое, сидхи — это представители самого древнего народа, первые люди, населившие землю, и весь наш мир — не более чем их воплотившаяся мечта. Они создали себя из потоков жизненной энергии, пронизывающей все бытие.

Вивьен по-прежнему буравила меня взглядом, ее руки, сохранившие красоту и изящество, то и дело взлетали в воздух, словно подтверждая каждое ее слово, голос, протяжный и мелодичный, обладал неодолимой пленительностью. Возможно, мой удел — быть безропотной слушательницей выживших из ума стариков, мысленно вздохнула я.

— Откуда вы все это знаете? — спросила я вслух.

— Это началось давным-давно, когда мне было всего семнадцать, — сообщила Вивьен. — Тогда, на празднике середины лета, я вступила в число последовательниц Айны, богини, которая ходит среди нас, никем не узнанная.

Мне было известно, что некоторые женщины в Ирландии до сих пор верят в эту древнюю богиню.

— До этого я слышала множество историй о могуществе Айны, — продолжила свой рассказ Вивьен. — Благодаря своей магической силе она способна принять любое обличье — собаки, лошади, волка или птицы. Она может помочь бесплодной женщине родить ребенка, может заставить худые всходы принести добрый урожай. Не только люди, включая королей, но даже боги подчиняются ее власти. Если ей приглянется какой-нибудь мужчина, она превращается в животное, вынуждая его пускаться за ней в погоню, и вскоре охотник оказывается в ее логовище. Она отдает возлюбленному свое тело и рожает детей, но быстро охладевает ко всякому мужчине и оставляет его. Как-то раз, когда некий король не захотел ее отпускать, богиня откусила ему ухо и оставила истекать кровью. Тот, кому доводилось оказаться в лесу ночью, наверняка слышал горестные вопли покинутых любовников Айны.

Вивьен захихикала, а я невольно подумала о Джонатане, о том, как он, утратив рассудок, бродил по лесам и полям Стайрии. Наверное, все эти легенды образно повествуют о печальной участи мужчины, отдавшегося во власть вожделения, решила я.

— Последователи Айны пытаются во всем ей подражать, — донесся до меня голос Вивьен. — Говорят, некоторых из них богиня награждает частичкой своей силы. Поэтому я страстно желала вступить в число ее жриц. Праздник середины лета — самый священный день для Айны. В ночь накануне праздника преграда, разделяющая два мира, видимый и невидимый, становится особенно тонкой. В одиннадцать часов вечера я вылезла из окна своей спальни и побежала в лес, где собрались мои сестры. Они уже разожгли костер и украсили свои волосы цветами. Я последовала их примеру. Все вместе мы принялись выкликать имя нашей возлюбленной богини — Айна, Айна, Айна. Полная луна, взошедшая на небе, освещала наши юные лица. Кожа наша испускала сияние, словно мы были не людьми, а небесными созданиями. Мы танцевали вокруг костра, и голоса наши сливались в ангельский хор. Не удивительно, что они пришли на наш зов.

Ярко-зеленые глаза Вивьен полыхали молодым огнем, на морщинистых ее щеках выступил румянец. Предаваясь воспоминаниям, она, подобно старому китобою, вновь переживала мгновения своей далекой молодости, и мне вовсе не хотелось лишать ее этого удовольствия.

— Вы помните, дитя мое, что сидхи способны принимать любое обличье, — возвысив голос, произнесла она. — Если им нужно пленить смертных, они примут самую соблазнительную наружность. Тогда, ночью накануне праздника, они явились к нам в обличье молодых парней. О, для них это самое немудрящее дело! А я до конца своих дней буду помнить ту дивную ночь. Поначалу мы услышали свист ветра, который становился все громче. Так происходит всегда, когда сидхи разрывают преграду, разделяющую два мира. Когда в этой преграде возникла брешь, оттуда вырвался сноп света, такой яркий, что даже солнце померкло в сравнении с ним. Свист ветра стих, и до нас донеслась чудная музыка, звон серебряных колокольчиков и нежные переборы арфы. А потом из света выступили они. Их прекрасные лица сияли, отражая отблески великого космоса.

Их было много, очень много, — с воодушевлением продолжала Вивьен. — Некоторые из них шли пешком, другие ехали на лошадях. Но все они, как и положено сынам неба, отличались изумительной красотой. Все, как на подбор, были высоки и стройны, а волосы их отливали чистым золотом. Можно было бы сказать, что они приняли обличье смертных, но среди смертных не встретишь таких красавцев. Некоторые из моих сестер без сознания упали на землю, другие вопили от страха, когда воины-сидхи хватали их и увозили прочь, посадив на своих коней.

Вокруг нас творился настоящий хаос, но все же мы с ним увидели друг друга. Как только наши взоры встретились, он помчался ко мне во весь опор, так что его длинные волосы и красный плащ развевались у него за спиной. Вслед за ним бежал громадный пес, размерами превосходящий волка.

— А какого цвета был этот пес? — едва слышно выдохнула я.

— Шерсть у него была необыкновенно густая и отливала серебром! — последовал ответ.

У меня более не осталось сомнений в том, что в аббатстве Уитби мне довелось встретить одно из таких созданий.

— Мой возлюбленный посадил меня на коня перед собой и повез в свое королевство, — поведала Вивьен. — Для этого ему понадобилось вновь преодолеть преграду, дитя мое. Один лишь прыжок лошади — и мы оказались в ином мире, не имеющем ничего общего с нашим, земным.

— Вы попали в королевство духов? — спросила я. — Но где оно находится?

— Повсюду, — ответила Вивьен и сделала широкий жест вокруг себя. — Мир духов существует рядом с нашим, хотя мы не способны его увидеть. Ночью, когда ты лежишь в своей постели и вокруг царит полная темнота, попробуй протянуть руку, и, возможно, ее коснется обитатель иного мира. Я уже сказала, сидхи способны преодолевать преграду между двумя мирами, когда им только заблагорассудится. Но не всем смертным дано их видеть. Порой люди тонут в глубоких озерах, пытаясь обнаружить на дне сидхов, или проникают в потайные пещеры в горах. Однако их усилия остаются тщетными.

— Расскажите мне о вашем похитителе, Вивьен, — попросила я.

Когда пожилая леди приступала к своей истории, я готовилась терпеливо внимать бессмысленным бредням. Теперь же выяснилось, что я сама пережила нечто подобное.

— О, он был высок ростом и несказанно красив! — воскликнула Вивьен. — Настоящий воин, в жилах которого течет голубая кровь. Мать его была феей, которая много столетий назад полюбила смертного рыцаря. О, с тех пор как я увидела своего возлюбленного, в душе моей живет лишь одно желание — не расставаться с ним никогда!

— Но ведь он похитил вас и силой увез прочь из родного дома!

— Совершая вместе с сестрами магический ритуал, я сама призывала его. Я жаждала встречи с ним, я вожделела его, а если даже нет — он пленил меня одним своим взглядом. О, если бы ему потребовалась моя жизнь, я отдала бы ее с великой радостью!

Бедняжке Вивьен пришлось принести в жертву не жизнь, а рассудок, подумала я. А может, прекрасный рыцарь — всего лишь порождение ее больного сознания? Или же все произошло иначе — она придумала сказочную историю, в которую поверила сама, и на этой почве сошла с ума?

— Но чем он так вас очаровал? — спросила я.

— Мы, смертные, не способны противиться власти сидхов. Они даруют нам наслаждение, которое доводит нас до безумия, наслаждение, которое невозможно познать здесь, на земле, — прошептала Вивьен. — Подчас они, сами того не желая, убивают нас. Их тела испускают энергию, которая для нас, смертных, оказывается губительной! Сидхи любят все то же самое, что любим мы, люди, — пиры, сражения, музыку! Они получают удовольствие, вступая в соитие со смертными. Мы уступаем их желаниям и возвращаемся в свой мир опустошенными душевно и телесно. Тела наши изнурены и обескровлены, а в памяти зияют провалы. О, духи любят нас, но зачастую мы оказываемся не в состоянии вынести накал этой любви. Когда мы умираем, они скорбят об утрате. Их горестные стоны сотрясают небесный свод и земную твердь!

— Но ведь вы выжили, — вставила я.

Вивьен обвела комнату взглядом, потом приблизилась ко мне и прошептала:

— Я родила от него ребенка. Думаю, это была девочка. Но я не знаю, что с ней случилось.

Я молча ожидала, пока она продолжит свой рассказ, размышляя про себя, применим ли к сумасшедшим метод сбора информации, которому меня научила Кейт. Если верить ее наставлениям, заинтересованному лицу ни в коем случае не следует прерывать молчания — это сделает сам рассказчик, заполнив неловкую паузу самыми любопытными сведениями. Но, как выяснилось, с психически больными людьми этот принцип не работал. Вивьен, не произнося ни слова, смотрела в пространство. Казалось, память внезапно отказалась ей служить. Глаза ее стали тусклыми и бессмысленными.

— Вивьен!

Звук моего голоса заставил пожилую леди вздрогнуть.

— Почему вы ничего не знаете о своем ребенке? Его у вас отняли?

Вивьен принялась накручивать на палец прядь своих седых волос. Эти длинные пряди, свободно падавшие на плечи, делали ее похожей на престарелую русалку, если только русалки доживают до старости.

— Я навлекла на себя гнев богини, — наконец пробормотала она. — Я была слишком красива. Богиня воспылала ревностью. Она приказала моему возлюбленному покинуть меня и отнять у меня ребенка!

Вновь повисло молчание. Я ощущала, как давно погасшие страсти закипают в душе моей собеседницы. Вивьен вскинула руки, словно желая обнять воздух.

— Он здесь, совсем рядом, — сообщила она хриплым шепотом. — Но он желает оставаться невидимым. Его мир — везде и повсюду. Вы не ощущаете его присутствия, но верьте мне, он здесь!

В зеленых глазах Вивьен вспыхнуло отчаяние. Она изо всех сил сжала мою руку.

— Я знаю, вы можете привести его ко мне! Можете вызвать его и сообщить, где я!

Выпустив мою руку, она вновь принялась гладить воздух, лаская своего невидимого возлюбленного. Я понимала, что несчастная старуха не представляет опасности, и зрелище ее безумия вызывало у меня не ужас, а жалость.

— Я знаю, ты здесь! — внезапно закричала она во весь голос и ударила по воздуху кулаками.

В коридоре раздались торопливые шаги. Две смотрительницы вошли в комнату и, встав по обе стороны от Вивьен, взяли ее за руки. Она судорожно извивалась, пытаясь освободиться.

— Верните мне моего ребенка! — кричала она. — Что вы с ним сделали?

— Вам лучше выйти отсюда, мэм, — повернулась ко мне миссис Кранц. Тон ее был абсолютно непререкаем. — Закройте за собой дверь и подождите в коридоре.

Шаль, покрывающая плечи Вивьен, упала на пол, и я увидела, что дряблая кожа ее рук сплошь покрыта пигментными пятнами. Закинув голову назад, она уставилась в потолок. Я заметила, что на глазах у нее выступили слезы.

— До свидания, Вивьен, — растерянно пробормотала я.

Она резко вскинула голову и уставилась на меня. Взгляд ее снова вспыхнул зеленым огнем.

— Они придут за тобой, — донесся до меня ее голос. — Они узнают тебя по глазам.

Глава 12

19 октября 1890.

На следующий день Джон Сивард, как видно, испугавшись, что опыт общения с Вивьен оказался для меня слишком тягостным, пригласил меня в свой кабинет. У меня не было ни малейшего желания с ним встречаться, но отказаться от приглашения я тоже не могла. Джонатан уверял, что гипнотические сеансы фон Хельсингера идут ему на пользу, и мне вовсе не хотелось прерывать успешно начатое лечение. К тому же я до сих пор не узнала, что произошло с Люси. Следовательно, мне оставалось лишь продолжать игру в кошки-мышки, которую я затеяла с Сивардом, и при этом давать мягкий, но решительный отпор всем его попыткам меня соблазнить.

Когда я вошла в кабинет, доктор скользнул глазами по моей фигуре, несомненно отметив про себя все ее достоинства, и заглянул мне в глаза. Во взгляде его, по обыкновению, светилась озабоченность.

— Прошу вас, расскажите, что произошло вчера, — произнес он.

Я во всех подробностях передала ему свой разговор с Вивьен. Сивард выслушал меня, ни разу не перебив.

— Я не понял лишь одного, Мина, — почему этот случай так вас расстроил, — сказал он, когда я закончила.

Я ни словом не обмолвилась о том, что расстроена. Но, вероятно, Сивард сделал такой вывод, основываясь на моем поведении и тоне.

— Не забывайте о том, что я доктор, Мина, — заметил он, встретив мой удивленный взгляд. — Доктор и ваш преданный друг. Надеюсь, вы понимаете, что можете быть со мной абсолютно откровенны.

Забота и сочувствие, светившиеся в глазах Сиварда, были так неподдельны, что я, неожиданно для самой себя, рассказала ему кое-что о своей жизни — о разговорах с невидимыми собеседниками, которым я предавалась в детстве, о голосах, которые меня преследовали, и, разумеется, о том, что мои многочисленные странности огорчали моих родителей.

— Мне до сих пор снятся удивительные сны, Джон, — призналась я. — В этих снах я порой превращаюсь в диковинное животное. Иногда во сне я встаю с постели и даже выхожу из дома. А после, проснувшись, предаюсь самым необузданным фантазиям, в которых оживают образы из моих снов. Иногда мне кажется, что меня преследуют. Теперь вы понимаете, у меня есть основания опасаться за собственное душевное здоровье. После встречи с Вивьен мне не дает покоя одна мысль: что, если в старости меня тоже ожидает безумие?

Сивард слушал меня с чрезвычайным вниманием. Когда я поделилась с ним своими опасениями, он расплылся в улыбке, словно снисходительный отец, которому маленькая дочь призналась в какой-то невинной шалости.

— Моя дорогая Мина, вы слишком впечатлительны! А ведь я предупреждал, что близкое знакомство с нашими пациентами может вывести вас из душевного равновесия!

— Я всего лишь хотела помочь этим людям, — не моргнув глазом, солгала я. Не признаваться же было в том, что желание узнать правду о смерти Люси было для меня важнее собственного душевного равновесия.

— Уверяю, мысль о том, что у вас есть хоть что-то общее с Вивьен, не имеет под собой никаких оснований, — воскликнул Сивард. — Все ваши опасения напрасны. Вивьен страдает от недуга, обычно называемого эротоманией. Как правило, подобное состояние развивается у женщин, сосредоточивших все свои душевные силы на стремлении принадлежать мужчине. В поврежденном сознании Вивьен этот мужчина предстает в образе некоего сказочного принца или же древнего рыцаря.

Сивард улыбнулся, ожидая от меня ответной улыбки, но я лишь молча посмотрела на него, ожидая продолжения рассказа.

— Как правило, эротоманка чрезвычайно настойчиво домогается ответного чувства, и в результате объект ее страсти отвергает ее притязания в довольно резкой форме. Исходом подобной ситуации обычно является нимфомания — заболевание, которым страдают женщины, одержимые избыточными сексуальными желаниями. Нимфомания — это одна из разновидностей истерии, причем разновидность, плохо поддающаяся лечению. Теперь вы видите, что природа этого недуга не имеет ничего общего с вашими невинными детскими фантазиями.

Я молча кивнула. Признаваться в том, что некоторые мои сны отнюдь не были невинны, вряд ли было разумно.

— Родные Вивьен привезли ее в клинику, потому что она пыталась соблазнить всех мужчин, появлявшихся в поле ее зрения, и стала для своей семьи источником постоянного стыда и позора. В конце концов ее сексуальная необузданность привела к появлению на свет внебрачного ребенка. Пытаясь найти себе оправдание, Вивьен заявила, что отец ребенка — представитель мира духов.

— Надо отдать ей должное, у нее богатое воображение, — заметила я.

— Богатое воображение свойственно почти всем больным, страдающим истерией, — сказал доктор. — Захватывающим романтическим историям, которые они измышляют, позавидовал бы любой писатель. Вивьен не является исключением. Кстати, это имя она себе придумала сама. Ее настоящее имя — Уинифрид. Но стоит ей его услышать, она впадает в ярость.

Сивард встал, открыл высокий шкаф, извлек оттуда медицинскую карту и прочел:

— Уинифрид Коллинз. Год рождения — 1818.

Показав мне запись, он вернул тетрадь в шкаф.

— Имя Вивьен она позаимствовала у некоей легендарной колдуньи, по преданию, соблазнившей волшебника Мерлина, — с грустной улыбкой сообщил Сивард. — История, спору нет, увлекательная. Но за время работы в клинике подобные волшебные сказки успели набить мне оскомину.

— Бедная старушка, — пробормотала я.

— На самом деле Вивьен повезло, — покачал головой Сивард. — Ее родственники выделили деньги на ее содержание в клинике. В отличие от множества девушек, оказавшихся выброшенными на улицу с ребенком на руках, ей не пришлось самой зарабатывать себе на пропитание.

— Мне очень жаль, что наш разговор спровоцировал у нее очередной приступ истерии, — вздохнула я.

— Вам не в чем себя обвинять. Нимфоманкам необходимо время от времени давать выход своим страстям. Я знавал одну девушку, которая позволяла крысам кусать себя за пальцы, воображая, что любовник покрывает их поцелуями. Некоторые из них намеренно причиняют себе боль, царапают собственные тела до крови и при этом заявляют, что ничего не чувствуют. Полагаю, таким образом они наказывают сами себя за недостойное поведение.

— Наказывают?

— Да, несмотря на то, что рассудок их помрачен, они понимают, что вели себя непозволительно, и испытывают жгучее чувство вины. Увы, моя милая Мина, не все женщины на свете так чисты и добродетельны, как вы.

На бледных щеках Сиварда выступили пятна румянца. Глаза его подернулись мягкой поволокой, оживление специалиста, говорящего об интересующем его предмете, сменилось рассеянным и нежным выражением. Я почувствовала, настал момент, когда я могу вытянуть из своего собеседника нужные мне сведения.

— Джон, — я произнесла его имя тихо и вкрадчиво, так, словно оно ласкало мне слух. — Мы должны поговорить о Люси.

В течение нескольких мгновений, которые показались мне вечностью, Сивард, не произнося ни слова, буравил меня взглядом. Хотя наставления Кейт не выходили у меня из головы, интуиция подсказывала, что мне придется сделать не только первый, но и второй шаг.

— Я получила от нее письмо, написанное вскоре после моего отъезда из Уитби, — пояснила я. — Люси сообщает о своей близкой свадьбе. Каждая строчка этого письма дышит радостью и надеждой. А шесть недель спустя я узнала о ее смерти.

Сивард опустился в кресло, закрыл лицо руками и тряхнул головой, словно воспоминания доставляли ему невыносимую боль. На этот раз я твердо решила не прерывать затянувшейся паузы. Наконец он заговорил:

— Мне бы не хотелось порочить память умершей, но, раз об этом зашел разговор, приходится называть вещи своими именами. Люси страдала от эротомании, и причиной болезни послужила неразделенная страсть к Моррису Квинсу. Отъезд Квинса нанес ее хрупкой психике сокрушительный удар. У Люси развилась истерия, и она уже не могла поверить в искренность чувств бедного Артура. Вследствие несчастливого стечения обстоятельств она вбила себе в голову, что он женился на ней из-за денег, и разубедить ее оказалось невозможным. В последний период болезни она мало чем отличалась от Вивьен.

— Мне трудно поверить, что вы говорите о моей подруге, — прошептала я.

И все же, мысленно возвращаясь к дням, проведенным в Уитби, я не могла не признать, что в словах доктора содержится определенная доля истины. Несомненно, любовь к Моррису Квинсу доводила Люси до умопомрачения, заставляя действовать вопреки соображениям рассудка. Я сама много раз говорила ей об этом.

— Люси относилась к числу женщин, особенно склонных к истерии, — продолжал Сивард. — Думаю, вы согласитесь со мной в том, что ей всегда были свойственны резкие перепады настроения. К тому же менструации, как выяснилось, наступали у нее нерегулярно, а это является верным симптомом нестабильной психики. Наследственность у нее тоже была далеко не лучшей: отец страдал лунатизмом, а мать отличалась слабым здоровьем и чрезмерной возбудимостью. Добавьте к этому романтический настрой и мечтательность, и вы получите полный набор обстоятельств, предрасполагающих к душевной болезни. Сексуальные желания Люси возрастали, не находя удовлетворения, и в результате разрушили ее психику.

Сивард махнул рукой в сторону шкафа.

— Все симптомы болезни зафиксированы в ее карте.

— Но, насколько мне известно, истерия не является смертельной болезнью, — заметила я. — Вивьен уже за семьдесят, и она прожила в состоянии душевного расстройства несколько десятков лет.

— Люси отказывалась принимать пищу и фактически уморила себя голодом, — со вздохом сообщил Сивард. — Поверьте, мы делали все, что только возможно. Пытались кормить ее через трубку, но она извергала назад питательный раствор. Водолечение, которое обычно дает прекрасные результаты даже в более тяжелых случаях, лишь ухудшило состояние Люси. Когда она была уже на волосок от смерти, доктор фон Хельсингер попытался спасти ее при помощи переливания крови. Но, увы, все было тщетно.

— Должна признать, поведение Люси в Уитби вполне отвечало тем симптомам истерии, которые вы описали, — сказала я, решив, что подобное замечание подтолкнет Сиварда к дальнейшим откровениям.

— О, Мина, не будь вы женщиной, вам следовало стать доктором.

Сивард просиял улыбкой, а я мысленно поздравила себя с дурацким умением всегда и при любых обстоятельствах оставаться примерной ученицей. Ободренный моим пониманием, Сивард вновь пустился в рассуждения:

— Болезнь Люси могла бы войти во все учебники, как классический пример истерии. Знаете, каков наиболее характерный симптом этого недуга? Склонность к постоянным выдумкам. Нормальный человек не способен на такую замысловатую ложь, которую измышляют больные истерией. Люси не считала зазорным обманывать всех и каждого, включая вас, свою ближайшую подругу.

— Вынуждена с вами согласиться, — кивнула я.

Может, лживость и является симптомом душевной болезни, но Люси с детства была великой выдумщицей, отметила я про себя. Благодаря своему умению врать не краснея, она не раз избегала наказания.

— Мы надеялись, что благодаря переливаниям крови ее менструальные циклы станут более регулярными, а это, в свою очередь, окажет благотворное воздействие на ее психику, — продолжал Сивард. — Но надежды не оправдались. Я не сумел ее спасти.

Глаза его увлажнились, лицо покраснело. Он несколько раз моргнул, и по щеке его скатилась слеза.

— Я виноват, очень виноват, Мина. Но теперь уже ничего не исправишь. Медицина оказалась бессильной.

— Вам незачем изводить себя, Джон, — откликнулась я. — Не сомневаюсь, вы сделали все, что могли. Ведь вы ее любили. Как и все мы.

Вновь повисла тишина. Верная наставлениям Кейт, я не торопилась прерывать молчание, хотя исполненный откровенного желания взгляд Сиварда заставил меня смущенно опустить глаза.

— Да, я любил Люси, — наконец изрек он. — Точнее, мне казалось, что я люблю ее.

В следующее мгновение он встал, вышел из-за стола, придвинул стул вплотную к моему и, усевшись, взял меня за руку.

— Мне казалось, легкое приятное возбуждение, которое я испытывал в обществе Люси, — это и есть любовь. Но потом, когда я познакомился с женщиной, красота и ум которой покорили меня всецело, я понял разницу между истинной любовью и простым увлечением.

Я упорно молчала. Оставалось лишь надеяться на то, что объект истинной любви доктора Сиварда не имеет ко мне никакого отношения. Но я понимала, что эта надежда безосновательна.

— Вы не слышите, как бешено колотится мое сердце, когда вы рядом? — вопросил Сивард. — Мина, умоляю вас, не отвергайте меня. Ваш муж вас недостоин. Он изменил вам. Будь вы моей, я никогда не взглянул бы на другую женщину. О, будь вы моей, я сумел бы сделать вас счастливейшей женщиной в мире.

В глазах его по-прежнему стояли слезы, лицо исказилось от страсти. Я сидела ни жива ни мертва, охваченная одним лишь желанием — освободить свою руку из его железной хватки.

— Выпустите мою руку, Джон, — взмолилась я. — Мне больно.

Сивард повиновался и резко отвернул голову.

— Наверное, вы считаете меня чудовищем, — пробормотал он. — И вы совершенно правы. Я не должен был так разговаривать с вами, женщиной, которую ставлю выше всех прочих женщин на свете.

— Вы не должны забывать, что я замужем. Что бы ни случилось с Джонатаном в прошлом, сейчас он мой муж, и я…

Сивард яростно замотал головой.

— Так как он не выполняет супружеские обязанности в отношении вас, ваш брак не имеет законной силы, — заявил он.

Исступление, владевшее им всего минуту назад, исчезло, он говорил спокойно и уверенно.

— К тому же вы вступили с ним в брак под давлением обстоятельств.

— Джонатан сам рассказал вам об этом?

— Не мне, а доктору фон Хельсингеру. Но, разумеется, мы с моим старшим коллегой обсуждаем все обстоятельства, имеющие отношение к нашим пациентам.

Я почувствовала, как щеки мои заливает румянец стыда и унижения. О, если бы я могла доказать этому человеку, что слова его далеки от истины и мой муж действительно меня любит!

— Мы поженились, когда Джонатан был болен, и с тех пор он еще не успел восстановить силы, — пробормотала я. — Я привезла его в вашу клинику, рассчитывая, что здесь ему помогут вернуть здоровье. Но, как я вижу, доктор, вы забыли о своих благих намерениях?

— Забыл! — в отчаянии всплеснул руками Сивард. — Рядом с вами я забываю обо всем!

Он рухнул передо мной на колени и вцепился в край моего подола.

— Любовь к вам вытеснила из моей души все прочие чувства, даже чувство профессионального долга, — донесся до меня его дрожащий голос.

Сивард опустил голову мне на колени, и горячая его щека обожгла меня сквозь ткань платья.

— О, если бы я мог всю жизнь просидеть вот так, — простонал он.

— Что вы себе позволяете? — процедила я, стараясь не выдать обуревавшей меня растерянности. — Прошу вас, опомнитесь!

Он вздохнул, поднял голову, уселся на стул и, не сводя с меня глаз, оправил измявшийся сюртук.

— Я понимаю, что веду себя недопустимо. Но у меня нет ни сил, ни желания извиняться. Джонатан никогда не станет для вас хорошим мужем, которого вы заслуживаете.

— К этому выводу вы пришли совместно с доктором фон Хельсингером?

— Не совсем. Но, конечно, мы с ним много говорили о болезни вашего супруга. Фон Хельсингер хотел, чтобы я прослушал его записи, но я еще не успел этого сделать.

Он махнул рукой в сторону цилиндров для фонографа, расставленных на полке и снабженных аккуратными ярлычками.

— Все люди не без греха, — заявила я. — Джонатан был уже болен, когда поддался искушению, подстерегавшему его в Стайрии. Поэтому я его простила.

— Мина, не будьте наивны. Мужчины, оправдывая свою неверность, вечно воображают себя беззащитными жертвами прекрасных соблазнительниц.

Я лишь молча опустила голову.

— Мне очень жаль, что я вас расстроил, — вздохнул Сивард. — Поверьте, Мина, мое самое горячее желание — видеть вас счастливой. Никто не упрекнет вас, если вы расторгнете брак с человеком, который изменил вам, еще будучи женихом. А я, стань вы моей, обещаю беречь и лелеять вас, как величайшее сокровище, до тех пор, пока смерть не разлучит нас.

Меня так трясло, что я упорно молчала, опасаясь, что дрожь в голосе выдаст мое смятение.

— Вы не убежали от меня в ужасе, и это дает мне надежду, — ободренный моим молчанием, продолжал Сивард. Он даже решился снова взять меня за руку. — Помните, я всегда вас жду. Вы можете прийти ко мне в любое время дня и ночи. Я предупредил всех служащих, что вы работаете под моим руководством и вам необходим свободный доступ в мой кабинет. Каждый вечер я работаю здесь допоздна. О, когда вы узнаете меня ближе, вы поймете, что мы созданы друг для друга!

Я понимала, что мой долг порядочной замужней дамы дать соблазнителю гневную отповедь. Однако вслед за этим неизбежно должен был последовать отъезд из клиники, а мне приходилось думать о здоровье Джонатана. К тому же мучившие меня вопросы оставались безответными, и я предполагала, что сумею найти ответы здесь, в этом кабинете.

— У меня голова идет кругом, Джон, — проронила я, поднимаясь. — Я должна собраться с мыслями.

Этой ночью мне приснился жуткий сон. Как и прочие мои кошмары, начался он даже приятно. Мне снилось, что я катаюсь по влажной траве, которая нежно щекочет мое тело. Ночной воздух, свежий и прохладный, ласкал мою кожу, и я потягивалась в блаженном экстазе.

Внезапно чьи-то руки, злые и грубые, заставили меня встать. Чудные цветочные запахи, которыми я только что упивалась, исчезли. Неведомая враждебная сила швырнула меня на какую-то жесткую поверхность, возможно на пол. Страх, охвативший меня, был так силен, что я не решалась открыть глаза. Удар хлыста обжег мне спину, и я застонала. За первым ударом последовал второй, потом еще и еще. Пытаясь защититься, я извивалась, как змея. А потом до меня донесся чей-то гневный голос:

— Грязная девка, порождение сатаны! Я заставлю тебя сказать правду! Говори, кто ты такая? Что ты сделала с мой дочерью?

Охваченная сознанием своей полной беззащитности, я задыхалась, хватая воздух ртом.

Очнувшись, я выяснила, что сижу в постели, сотрясаясь всем телом. Сначала я не могла понять, где нахожусь, и лишь когда глаза мои привыкли к темноте, узнала спальню, которую нам предоставили в клинике. К великой своей радости, я поняла, что могу свободно дышать, и испустила глубокий вздох. Рядом со мной лежал Джонатан, прижимавший к животу подушку, словно щит.

— Ты кричала во сне, — сказал он.

— А ты не разобрал, что именно я кричала?

Джонатан отодвинулся от меня подальше и крепче прижал к себе подушку.

— Ты несколько раз повторила, что ты не дочь дьявола.

— Вид у тебя испуганный, Джонатан, — усмехнулась я. — Ты что, меня боишься? Обычно близкие пытаются успокоить человека, которому приснился кошмарный сон.

Джонатан отбросил подушку и коснулся моей руки.

— Бедная, бедная Мина. Еще не хватало мне бояться тебя, моя милая девочка. У меня достаточно других страхов. Для того чтобы от них избавиться, я должен очистить свою психику от груза пережитого. Так говорит доктор. Тогда и только тогда моя душа возродится к жизни.

На следующие утро Джонатан сообщил мне, что, по мнению доктора фон Хельсингера, нам лучше спать в разных комнатах.

— Это ненадолго, Мина, — заверил он. — Скоро я буду совершенно здоров.

Мне оставалось лишь гадать, не является ли совет доктора фон Хельсингера частью соглашения, которое он заключил со своим младшим коллегой. Неужели между врачами клиники существует заговор, направленный на то, чтобы разлучить меня с мужем? Неужели Сивард признался своему учителю, что питает ко мне недопустимую страсть?

Ответить на эти вопросы я могла, лишь поговорив с самим фон Хельсингером. Я послала ему записку с просьбой о встрече, однако он не счел нужным мне ответить. От всех этих тревог и сомнений у меня так сосало под ложечкой, что за завтраком я не проглотила ни крошки. Время шло, и волнение мое лишь возрастало.

Но ведь Сивард, по его собственным словам, предупредил всех служащих, что я в любое время имею доступ в его кабинет, пришло мне в голову. Значит, я могу отправиться в клинику без сопровождающих. Оказавшись в холле, я спросила у одной из смотрительниц, где находится кабинет фон Хельсингера, и, пользуясь полученными указаниями, нашла его без особого труда. Из-за тяжелой двери доносился гул мужских голосов. Один из них, несомненно, принадлежал Джонатану. Прежде чем войти, я деликатно постучала.

К своему великому удивлению, в кабинете я увидела не только самого фон Хельсингера, Сиварда и Джонатана, но и Артура Холмвуда. Новоиспеченный лорд Годалминг расхаживал по комнате взад-вперед, а все прочие сидели в кожаных креслах, причем фон Хельсингер курил трубку, наполняя воздух ароматом муската и корицы. Пальто Артура бесформенной кучей валялось на полу, куда, вероятно, бросил его он сам. Рядом кверху дном лежала шляпа, на подкладке которой я различила ярлык модного лондонского шляпника. Я заметила также, что Артур бледен как полотно, а белокурые его волосы успели еще поредеть со дня нашей последней встречи. При виде меня мужчины удивленно выпучили глаза и поднялись со своих мест.

— Какая неожиданная встреча, лорд Годалминг, — произнесла я. — Какие дела привели вас сюда?

Ответа не последовало, и я решила, что совершила промашку, задав бестактный вопрос. В конце концов, Джон Сивард и Артур были близкими друзьями. Наконец Артур открыл рот, намереваясь что-то сказать. Доктор Сивард бросил на него предупреждающий взгляд, на который лорд Годалминг не обратил ни малейшего внимания.

— Я приехал из-за Люси, — выдохнул он, глядя на меня совершенно безумными глазами. — Оказывается, она не умерла!

— Прекрати, Артур! — поспешно перебил его Сивард. — Ты ведь не хочешь расстроить миссис Харкер, верно? — Он обернулся ко мне и добавил: — Возможно, будет лучше, если вы удалитесь, предоставив нам уладить это недоразумение.

Но я подвинула себе стул и уселась, всем своим видом показывая, что не намерена уходить.

— Люси не умерла? Но почему вы так думаете? — спросила я, глядя прямо в лицо Артуру.

— Как я могу думать иначе, если я видел ее собственными глазами, — последовал ответ.

Я заметила, что глаза молодого вдовца покраснели и воспалились. Выглядел он так, словно несколько суток подряд не спал и не переодевался. Вероятно, ароматный дым, испускаемый трубкой фон Хельсингера, заглушал исходивший от Артура запах несвежего белья.

— Поначалу она приходила только во сне, — пояснил он, обращаясь исключительно ко мне.

Все прочие хранили молчание.

— Выглядела она ужасающе — бледная, окровавленная, — продолжал Артур. — Казалось, она находится в каком-то промежуточном состоянии между жизнью и смертью. И при этом она не говорила ни слова. Только смотрела на меня, как на своего злейшего врага, в точности так, как в последние дни, когда она окончательно лишилась рассудка. Дошло до того, что я боялся уснуть, и ночи превратились для меня в сущую пытку. Но я внушал себе, что это всего лишь сны. «Холмвуд, старина, у тебя сдали нервы», — твердил я себе и прилагал все усилия, чтобы выкинуть эти сны из головы. В одну из ночей она не явилась, и я наконец спокойно выспался. Но в следующие три ночи подряд она приходила вновь. Взгляд ее был полон злобы, кровь капала у нее изо рта и струилась с кончиков пальцев.

Утром я проснулся и обнаружил, что лежу в своей постели, целый и невредимый. Я потер глаза, говоря себе, что это всего лишь сон, не имеющий ничего общего с реальностью. Глубоко вдохнул и уже приготовился вставать. Но когда я отвел руки от глаз, я увидел ее. Она стояла в изножье кровати, жуткая и окровавленная, в точности такая, как в моих снах. Она протянула ко мне руки.

«Я жажду твоей крови, Артур», — прошипела она. Да, да, она именно шипела, как ядовитая змея, и язык у нее был длинный и раздвоенный, как змеиное жало. «Разве ты больше не любишь свою Люси? — спросила она. — Разве ты больше не хочешь поделиться с ней своей кровью?»

Артур отвернул голову и уставился на языки пламени, плясавшие за каминной решеткой.

— Что же произошло дальше? — спросила я, до глубины души потрясенная его рассказом.

— Я закрыл глаза и заорал как бешеный, — пробормотал Артур, не поворачивая головы. — А когда я открыл их вновь, она исчезла.

Обведя глазами присутствующих, я встретила взгляд Сиварда, исполненный тоски и желания. Неужели Джонатан ничего не замечает, спросила я себя. Но мой муж сидел, вцепившись в подлокотники кресла, лицо его было бледнее, чем лицо Артура, плотно сдвинутые брови сошлись в одну линию.

— Артур, ты уверен, что тебе следовало посвящать в свои фантазии миссис Харкер? — подчеркнуто спокойным тоном осведомился Сивард.

Лорд Годалминг даже не взглянул в его сторону. Он схватил со стола два газетных листа и взмахнул ими в воздухе.

— Говорю вам, Люси жива, — повторил он как заклинание. — Ее видел не только я, но и другие.

Я взяла у него газеты и быстро пробежала глазами две статьи. В обеих шла речь о некоей «Кровавой леди» — чудовище, которое похищало детей с игровой площадки в Хэмпстеде и возвращало несколько часов спустя с ранами на шее и на груди.

— Страшные сказки вроде этой газетчики измышляют десятками, в особенности накануне Дня всех святых, — заметила я. — Цель этих выдумок одна — увеличить продажи. К Люси эта дама-вампирша не имеет ни малейшего отношения.

Лорд Годалминг повернулся к фон Хельсингеру, который по-прежнему невозмутимо курил свою трубку.

— До того как сюда вошла Мина, вы утверждали, что женщины, обладающие сверхъестественной силой и пьющие чужую кровь — это вовсе не выдумки! — заявил он. — Уверен, своими чудовищными манипуляциями вы превратили Люси в одно из этих жутких созданий!

Фон Хельсингер и бровью не повел. Сивард встал и положил руку на плечо своего друга.

— Артур, тебе необходимо успокоиться, — произнес он. — И прошу тебя, относись к моему почтенному коллеге с должным уважением. Ночные кошмары — это еще не повод забывать о приличиях. Кстати, для человека, только что потерявшего жену, более чем естественно видеть ее во сне. Сейчас мы с тобой проанализируем твои видения, и после этого ты от них избавишься. Но прежде тебе необходимо успокоиться.

— Я думаю, моей жене здесь нечего делать, — подал голос Джонатан.

— Я сразу предложил избавить миссис Харкер от участия в нашем маленьком лечебном сеансе, — самоуверенным докторским тоном изрек Сивард, он подошел ко мне и протянул руку.

— Прошу вас, позвоните в колокольчик, — обратился он к своему старшему коллеге.

Протянутая его рука повисла в воздухе.

— Я никуда не уйду, — заявила я, плотнее усаживаясь в кресло. — То, что здесь происходит, имеет ко мне самое прямое отношение. Люси была моей лучшей подругой.

— Именно поэтому вам лучше уйти, миссис Харкер, — мягко, но настойчиво произнес Сивард. — Все эти разговоры об ожившей покойнице, истекающей кровью, будут для вас слишком тягостны.

— Ничего, я достаточно вынослива, — возразила я.

— Мина, не надо вмешиваться в дела мужчин, — проронил Джонатан.

Я заметила, что лицо его оживилось, глаза горят возбужденным огнем и складки на лбу разгладились.

Фон Хельсингер, по-прежнему хранивший молчание, подошел к столу и нажал ногой на звонок, который громко задребезжал. Несколько секунд спустя в дверях возникла миссис Снид.

— Прошу вас, проводите миссис Харкер туда, куда она пожелает, — распорядился Сивард и вновь протянул руку. Мне ничего не оставалось, кроме как встать. Пока я шла к дверям, он успел шепнуть мне на ухо: «Люблю вас».

22 октября 1890, вечер.

Когда настало время ужина, миссис Снид внесла в мою комнату поднос и записку от Джонатана, в которой сообщалось, что мне придется ужинать в одиночестве. Вскоре он явился сам, но лишь за тем, чтобы одеться потеплее.

— Куда ты собрался? — спросила я.

— Расскажу, когда вернусь, — бросил он.

Я попыталась расспросить его о том, что произошло в кабинете фон Хельсингера после моего ухода, но в ответ он лишь замотал головой и сказал, что его ждут.

Когда Джонатан ушел, оставив меня в полной неизвестности, я решила не терять времени даром, позвонила миссис Снид и попросила проводить меня в кабинет доктора Сиварда.

— Доктор разрешил мне воспользоваться его книгами по медицине, — пояснила я. — Сейчас, когда он отсутствует, я могу ознакомиться с его библиотекой, не причинив ему беспокойства.

Мисс Снид открыла мне дверь кабинета и засветила лампу. Когда она вышла, я первым делом сняла с полки один из пухлых томов и раскрыла его на столе. Теперь, заслышав в коридоре шаги миссис Снид, я могла быстро притвориться читающей.

На свое счастье, я была хорошо знакома с фонографом. Год назад мне удалось убедить миссис Хэдли приобрести это чудо современной техники, чтобы использовать его во время занятий дикцией. Нет лучшего способа улучшить произношение девочки, чем заставить ее послушать, как некрасиво она говорит, утверждала я. В конце концов миссис Хэдли согласилась с моими доводами. Оглядев полку с цилиндрами, я выбрала два, снабженных ярлычками с именем моего мужа. Руки мои дрожали, когда я доставала первый цилиндр из картонной обертки. Тайны, которые он скрывал, одновременно и манили, и страшили меня.

Цилиндр был совсем новым, восковая его поверхность еще сохраняла шероховатость. В школе из соображений экономии мы использовали один и тот же цилиндр множество раз, до тех пор, пока поверхность его не становилась совершенно гладкой. Я поместила цилиндр в фонограф и повернула ручку, надеясь, что звук будет не слишком громким. В конце концов, если миссис Снид застанет меня за этим занятием, я всегда могу сказать, что доктор разрешил мне пользоваться его записями. Бесспорно, она сообщит обо всем Сиварду, но с ним я как-нибудь разберусь.

Я уселась за стол и положила на раскрытый том свой дневник, намереваясь делать записи. В комнате раздался хрипловатый голос фон Хельсингера. Откашлявшись, чтобы прочистить горло, доктор заговорил:

— Джонатан Харкер, возраст двадцать восемь лет. Пациент перенес тяжелую форму мозговой лихорадки. Во время болезни испытывал эротические галлюцинации и страдал от потери памяти. Был помещен в больницу и подвергся лечению, а вернувшись к себе домой, в Экстер, в течение длительного периода восстанавливал силы. В настоящее время у пациента сохраняются симптомы неврастении, меланхолии и апатии. Наблюдаются также некоторые признаки паранойи. Он убежден, что женщины, и в частности его жена, являются пособницами дьявола. Причины, по которым у него возникла подобная навязчивая идея, удалось выявить при первой же беседе.

Перо выпало у меня из рук, по бумаге расползлась клякса. Голос фон Хельсингера меж тем невозмутимо продолжал:

— По словам Харкера, во время поездки в Австрию его соблазнила племянница графа, имущественными делами которого он занимался. Согласно описаниям пациента, эта девица, наделенная выдающейся красотой, несколько напоминала изображения, которые мы встречаем на полотнах мистера Розетта. Ее золотистые волосы свободно падали на плечи, а не знающий помады алый рот поражал чувственностью. Сначала Харкер вступил в сексуальные отношения с ней, а потом и с двумя другими женщинами, проживающими в доме графа. Обеих он описывает как роковых красавиц с черными как смоль волосами, гипнотическим взглядом, алыми губами и сияющей белоснежной кожей. Используя собственное выражение пациента, все три женщины, волнующие и экзотичные, «совсем не походили на наших целомудренных английских красавиц».

Пытаясь соблазнить пациента, они, по его словам, устроили целое представление, которое он характеризует как «нечто совершенно непотребное». В результате им удалось пробудить его подавленные сексуальные инстинкты и желания, власти которых он не смог противостоять. Когда соблазнительницы, при невыясненных обстоятельствах, покинули пациента, он пустился на их поиски. Спустя некоторое время — определить этот период точно не представляется возможным, ибо пациент утратил счет дням — Харкер был обнаружен в сельской местности и помещен в больницу. Все три особы, с которыми он вступал в соитие, несомненно, обладали большой искушенностью по части группового и орального секса, что произвело сильное впечатление на пациента, до сих пор не имевшего подобного опыта. В результате он уверился, что представительницы противоположного пола обладают магической силой.

— Даже под гипнозом пациент явно испытывает затруднения, описывая некоторые подробности произошедших с ним событий, — сообщил бесстрастный голос фон Хельсингера. — Поэтому я посоветовал ему доверить свои воспоминания бумаге. Привожу здесь выдержки из письменных откровений Харкера:

«Однажды утром Урсулина предложила мне совершить прогулку верхом. Никогда мне не доводилось видеть наездника, будь то мужчина или женщина, до такой степени забывающего об осторожности. Когда она галопом неслась по долине, ее роскошные белокурые волосы танцевали в том же ритме, что и длинный хвост ее жеребца. Казалось, я вижу перед собой богиню, оседлавшую Пегаса. Вернувшись в замок, я валился с ног от усталости, Урсулина же была свежа как роза. Она продолжала очаровывать меня, пленяя мои чувства музыкой и танцами, притупляя мой разум вином. При этом она медленно, одуряюще медленно раздевалась и раздевала меня. Ее руки, ее губы, даже ее зубы ласкали меня, даруя мне наслаждение, о котором я прежде не имел понятия. Наконец она отдалась мне, точнее, взяла меня, а после, когда рассудок мой помутился от исступления, предложила этим двум дьяволицам, своим сестрам, присоединиться к нам. Эти порочные создания способны без труда подавить все слабые попытки мужчины преодолеть искушение и разжечь его похоть благодаря уловкам, которым научил их сам сатана. О, сэр, поверьте, лишь уроки, полученные от нечестивого наставника, позволяют им подарить мужчине столь несказанное блаженство».

По словам Харкера, его до сих пор преследуют чрезвычайно живые и отчетливые сновидения, в которых он видит своих соблазнительниц, и в особенности прекрасную Урсулину. Ему никак не удается забыть эту женщину, и каждую ночь ему снится, что она занимается с ним любовью. Я указал ему на то, что эротические сны являются среди мужчин весьма распространенным явлением, однако он утверждает, что его видения совсем иного порядка. «Поверьте, доктор, это не обычные эротические фантазии, — твердит он. — Эта женщина держит меня в своей власти и не желает отпускать». Пациент уверен, что, уступив искушению, совершил крайне безнравственный поступок. В то же самое время он признает, что постоянно борется с желанием вернуться в Стайрию и пуститься на поиски своих соблазнительниц. В результате его мучает постоянное чувство вины.

Фон Хельсингер смолк и несколько раз тяжело перевел дух. До меня донесся шелест бумаг и чирканье спички о коробок. Возможно, доктор закурил трубку. Голова у меня шла кругом. Как могу я выдержать конкуренцию с этими неземными красавицами, столь опытными по части сексуальных утех? Я, наивно считавшая, что чистота и добродетель являются непременным условием счастливого замужества и обеспечат мне любовь и уважение будущего мужа. Как жестоко судьба посмеялась над моей наивностью! Мой муж пренебрег моей чистотой, пленившись искушенностью завзятых развратниц!

Доктор откашлялся, вдохнул и заговорил вновь:

— На основании первых бесед с молодым Харкером я заключил, что одной из главных причин его болезненного состояния является сексуальная неопытность. Именно это обстоятельство заставляет его воспринимать любой оргиастический акт как проявление демонической стихии. Однако же некоторые обстоятельства, открывшиеся в ходе наших дальнейших бесед, привели меня к иному, более неожиданному выводу. Харкер утверждает, что на высоте оргазма, который он описывает как упоительное слияние наслаждения и боли, партнерши разрывали его кожу зубами и ногтями и сосали его кровь.

Возможно ли, что этот молодой человек действительно был соблазнен пособницами дьявола, спрашивал я себя. Если бы не настойчивое упоминание о том, что партнерши Харкера пили его кровь, я счел бы их обычными потаскухами. Женщины подобного сорта способны питаться жизненной энергией мужчин, доводя их до состояния полного физического и умственного изнеможения, в котором и был обнаружен Харкер. Но если рассказ пациента соответствует истине и соблазнительницы пили его кровь в буквальном смысле, я должен допустить, что Харкер встретился с женской разновидностью вампиров. Согласно преданию, эти существа обеспечивают себе вечную жизнь, насыщаясь кровью смертных.

Мне не раз доводилось слышать истории о женщинах-вампирах и о демонах, которые им покровительствуют. В нашем случае подобным демоном может являться австрийский граф. Одним из признаков того, что человек стал жертвой вампира, является настойчивое желание повторить шокирующий сексуальный опыт. У Харкера этот симптом наблюдается в чрезвычайно выраженной степени.

Лучшие умы древности посвящали вампирам ученые трактаты, пытаясь найти способы противостоять этим монстрам. Аристотель, Апулей, историки Диодорус Сикулус и Позанис бились над разгадкой их тайны, но все их усилия остались тщетными. Как и в древние времена, человечество совершенно беззащитно перед вампирами, соблазняющими невинных и неискушенных. Мы называем их по-разному: колдунами или же колдуньями, демонами, ведьмами, вурдалаками, упырями. Но, несмотря на разнообразие названий, сущность их остается единой.

Лилит, первая жена Адама, тоже из их числа. Некоторые авторы утверждают, что вампиры являются потомками смертных, совокуплявшихся с богами и титанами. В результате подобного соития на свет появилось чудовищное потомство — существа, не принадлежащие ни к человеческой, ни к божественной породе. Другие ученые, напротив, полагают, что вампиры рождаются смертными, и добиваются бессмертия, получая от людей эликсир жизни, которым является кровь.

Писатель, недавно посетивший Джона Сиварда, является большим знатоком в этой области. Он собирал истории о вампирах, путешествуя по самым глухим районам Молдавии, Валахии и Венгрии, где мне никогда не доводилось бывать. Существование вампиров не вызывает у него ни малейшего сомнения. «Дыма без огня не бывает, доктор фон Хельсингер», — заявил он в беседе со мной. Мои эксперименты по переливанию крови чрезвычайно его заинтересовали, и он сообщил, что вынашивает замысел некоего мистического романа, посвященного таинственной силе крови. Я порекомендовал ему прочесть «Коринфскую невесту» Гёте, поэму, героиней которой является женщина-вампир, и «Вампиров» Гофмана, и он принял мой совет с благодарностью.

Сведения о вампирах он черпает из народных преданий и средневековых источников, которые являются великим их кладезем. Все древние легенды, при всем их разнообразии, имеют между собой немало общего, сообщил он. Так, например, они сходятся в том, что вампир не может существовать без человеческой крови, которую пьет по ночам. Он активен лишь в темное время суток, от сумерек до рассвета, а днем спит, причем нередко постелью ему служит гроб, наполненный землей его родного края.

Все без исключения легенды также утверждают, что вампира можно отпугнуть при помощи чеснока, а также святой воды и крестного знамения. Убить его можно только серебряной пулей или же осиновым колом, вонзенным прямо в сердце. После этого вампира необходимо обезглавить, так как в противном случае он может ожить. Вампир способен принимать обличье некоторых животных, с которыми чувствует родственность, как правило, волков и летучих мышей.

Эти причудливые и жутковатые факты, которыми поделился со мной писатель, отнюдь не явились для меня новостью. Уверен, по большей части это совершенный вздор, годный лишь на то, чтобы пугать им малолетних детей. Впрочем, для меня, как для исследователя человеческой психики, изучение подобного вздора имеет определенный смысл — ведь дети становятся взрослыми, а пережитые страхи пускают в их душах глубокие корни.

Над вопросом о том, существуют ли подобные монстры в действительности, издавна бились умы, далеко превосходившие мой. Несомненно, в цепи эволюции, открытой мистером Дарвином, подобному биологическому извращению нет места. Но если вампиры не являются порождением человеческой фантазии, возможно, в различные эпохи их привычки и обычаи изменяются, приобретая некоторые свойства, присущие их смертным современникам. Рассказ Харкера, если только пережитое им не является галлюцинацией, служит тому прекрасным подтверждением. Демонические соблазнительницы, которых он описал, пользовались приемами и уловками современных женщин легкого поведения.

В заключение хочу отметить, что, приступая к лечению Харкера, я даже не предполагал, что причина его недуга кроется в процессах, происходящих в крови. Это открытие можно счесть настоящей удачей! Моя излюбленная теория, согласно которой кровь является важнейшим и самым загадочным жизненным элементом, получила очередное доказательство. Всю жизнь я пытался доказать, что именно состав крови хранит секреты смерти и бессмертия. Именно поэтому древние язычники задабривали своих богов, принося им кровавые жертвы. Возможно, им было известно, что человеческая кровь делает богов сильнее? Понимаю, это звучит по меньшей мере странно. Но наука полна парадоксов.

Возвращаясь к Харкеру, отмечу, что, будучи молодым мужчиной крепкого сложения, он вскоре оправится от понесенной кровопотери, которая, судя по всему, была незначительной. В переливании крови он явно не нуждается. Что касается его временной импотенции, я полагаю, наилучшим лечебным средством для него послужат несколько визитов в бордель. В качестве клиента, оплатившего услугу, он ощутит свою власть над женщиной, что самым благотворным образом скажется на его потенции.

Фонограф смолк. Теперь тишину нарушали лишь доносившиеся в кабинет стоны и вопли пациентов. Я отложила перо и принялась потирать уставшие от длительного писания пальцы. Услышанное потрясло меня до глубины души, и сейчас я чувствовала себя совершенно разбитой. Казалось, пока звучал фонограф, я перестала дышать. Несколько раз я глубоко вдохнула, надеясь, что в голове у меня прояснится.

Хрипловатый голос фон Хельсингера продолжал звучать у меня в ушах, причиняя невыносимую боль. Неужели этот так называемый доктор и в самом деле посоветовал моему мужу, уже запятнавшему себя изменой, искать исцеления в объятиях проституток? Такое лечение мог прописать только законченный безумец. А разве мысль о том, что соблазнившие Джонатана распутницы принадлежат к демонической породе, свидетельствует о здравом рассудке? Подумать только, рыжеволосый писатель, которого я видела в Уитби, успел побывать здесь, в клинике, и укрепить профессора в его диких идеях. Но самое жуткое заключалось в том, что нас с Джонатаном преследовали сходные эротические видения. В этих видениях таинственные возлюбленные пили нашу кровь. Неужели мы стали жертвами одного и того же душевного недуга?

Охваченная полным душевным сумбуром, я сидела, уронив голову на колени. Скрип открываемой двери заставил меня вздрогнуть. Миссис Снид, стоя на пороге, подозрительно смотрела на меня. Я встряхнула головой и пролепетала:

— Ох, кажется, меня сморила дрема!

Взгляд миссис Снид скользнул по моему дневнику, лежавшему на столе.

— Вы закончили, мэм? — осведомилась она. — Я не могу уйти к себе до тех пор, пока не запру дверь кабинета.

Я посмотрела на второй цилиндр, стоявший на полке.

— Скажите, я не доставлю вам слишком много неудобств, если задержусь здесь еще на полчаса? — отважилась спросить я.

Лицо миссис Снид выразило крайнюю степень недовольства, однако она кивнула в знак согласия и вышла из комнаты. Несколько томительно длинных мгновений я сидела недвижно, собираясь с духом для того, чтобы поменять цилиндры в фонографе. Наконец я проделала это, стараясь не производить ни малейшего шума. Когда фонограф заработал, я приготовилась писать. Фон Хельсингер вновь прочистил горло и заговорил:

— Допуская, что рассказы Харкера хотя бы в некоторой степени соответствуют истине, мы не должны также исключать возможности, что они всецело являются порождением больного воображения. Вероятность того, что этот молодой человек действительно стал жертвой женщин-вампиров, весьма незначительна. Однако не исключено, что он попал в сети сексуально озабоченных особ, которые воображают себя ведьмами и используют мужскую кровь для своих ритуалов. Полагаю, мне, как ученому, интересующемуся подобными проблемами, имеет смысл съездить в Стайрию и на месте исследовать суть дела. Не исключено, весной я совершу это путешествие. Любопытно будет проверить, как эти ведьмы, будь они смертными или нет, отреагируют на переливание мужской крови — если только мне удастся провести подобный опыт. Возможно, в этом мне окажет содействие молодой Харкер. Очень надеюсь, что в любом случае хотя бы сумею получить образцы их крови для анализа.

В ожидании путешествия я остаюсь верным представителем Христова воинства и не жалея сил своих искореняю зло, причиненное женской природе грехопадением Евы. Господь создал женщину чистой и целомудренной, но великие грешницы Лилит и Ева воспротивились Его воле и осквернили свой пол. Сегодня женщины превратили Европу в новую Гоморру, пытаясь перевернуть мир с ног на голову! Если бы Господь хотел, чтобы женщина занималась науками, он не запретил бы ей срывать плоды с Древа познания!

Я восхищаюсь трудами сэра Фрэнсиса Галтона, но не думаю, что теория евгеники, которую он выдвинул, окажет хоть какое-то воздействие на жизнь современного общества. Мы не в состоянии предотвратить дальнейшее размножение низших классов. По моему мнению, более реалистичный выход состоит в создании женской особи, которая будет являться совершенной машиной для производства образцового потомства.

Не сомневаюсь, что в самом скором времени мои опыты докажут, что благодаря переливаниям мужской крови женщина-реципиент приобретет лучшие черты мужской половины человечества — силу, смелость, моральную устойчивость, способность к логическому мышлению, здоровье и физическую выносливость. С высокой долей вероятности можно предположить, что потомство такой женщины сохранит все эти свойства. Уверен, в будущем мы не только сумеем преодолеть нравственные и биологические недостатки женской породы, но и создадим сверхсущество, возможно, наделенное бессмертием. В отличие от дьяволиц, совративших Харкера, то будет существо высоких моральных правил, своим благородством подобное богам.

И все это благодаря такой несложной процедуре, как переливание крови! Конечно, предстоит еще много работы. Пока что мне не удалось выявить, почему у некоторых женщин в результате переливания развиваются лихорадка и шок. Для молодой жены лорда Годалминга, даже среди женщин выделявшейся своей лживостью и распущенностью, процедура оказалась смертельной. По всей видимости, эта особа не выдержала, когда ее дурная кровь смешалась со столь враждебной ей по составу кровью сильных и здоровых мужчин. В самое ближайшее время я собираюсь проверить, какой эффект произведет переливание на других моих пациенток. Предполагаю, что многие больные, в течение ряда лет страдающие истерией, благодаря этой процедуре навсегда избавятся от своего недуга.

Надеюсь, моя теория верна, и переливание крови станет воистину чудодейственным методом, благодаря которому мы сможем предотвратить вырождение человечества. Женщины, получившие изрядную порцию мужской крови, избавятся от присущих их полу биологических и моральных недостатков. Союз двух совершенных существ приведет к появлению новой, высшей расы, расы сверхлюдей, обладающих безупречными генетическими характеристиками.

Глава 13

Трясущимися руками я поставила цилиндр на полку. Доведись мне услышать откровения фон Хельсингера всего несколько месяцев назад, я беспечно сочла бы его чудаковатым ученым, свихнувшимся на своих теориях, новым Франкенштейном, желающим вступить в соперничество с Богом и создать более совершенное творение. Но в последнее время произошло слишком много пугающих и необъяснимых событий. От четких критериев, которыми я руководствовалась прежде, рассуждая о чьем бы то ни было душевном здоровье, не осталось и следа.

Приключения, пережитые Джонатаном в Стайрии, во многом напоминали историю, рассказанную Вивьен. Однако фон Хельсингер вовсе не считал моего мужа сумасшедшим. Мне захотелось поговорить с Вивьен. Быть может, в ее рассказах мне удастся найти ключ к загадкам, которые окружали меня со всех сторон. Но я понимала, что в столь поздний час вряд ли сумею уговорить миссис Снид допустить меня к пациентке.

Я закрыла увесистый том, лежавший на столе, и подошла к шкафу, собираясь вернуть книгу на место. Удар грома, внезапно сотрясший небеса, заставил меня вздрогнуть и выронить книгу. Падая, она гулко шлепнулась об пол. Я наклонилась, чтобы ее поднять, но тут начали бить часы. От неожиданности я снова выпустила книгу из рук. В полном изнеможении я опустилась на пол и замерла, прижав толстый том к груди. В таком положении меня и застала миссис Снид.

— Миссис Харкер? — она поспешно приблизилась и склонилась надо мной. — Вам нехорошо?

— Я всего-навсего уронила книгу. Миссис Снид, мне бы хотелось поговорить с больной по имени Вивьен, пожилой леди с длинными седыми волосами.

Миссис Снид отступила назад, словно моя просьба ее испугала.

— Я понимаю, сейчас уже поздно, — торопливо забормотала я. — Но доктор Сивард сказал, я могу в любое время…

— Мэм, вы меня неверно поняли, — покачала головой миссис Снид. — Для того, чтобы встречаться с бедной Вивьен, и в самом деле слишком поздно. Несколько часов назад она умерла.

— Но это невозможно!

Я понимала, что в подобной ситуации слова мои звучат до крайности глупо, но они сами сорвались с моих губ. Совсем недавно я разговаривала с Вивьен, и, несмотря на свой помутившийся рассудок, она выглядела вполне здоровой физически. А что, если причиной ее смерти послужило переливание крови, погубившее Люси, подумала я. В любом случае необходимо выяснить все обстоятельства.

— Ее бедная душа наконец оставила этот мир, — сказала миссис Снид, глядя куда-то в сторону от моего лица, словно на плече у меня сидел невидимый эльф, к которому она обращалась. — Сегодня днем у нее начался приступ, лихорадка, озноб и все такое. Я позвала доктора Сиварда, который как раз беседовал со старшим доктором, лордом Годалмингом и мистером Харкером. Но к тому времени, когда доктор пришел, она уже умерла. Думаю, сударыня, у бедной старушки случился удар. «Что ж, сейчас она, по крайней мере, не страдает», — так сказал доктор, когда понял, что уже ничем не может ей помочь. Он был очень расстроен.

Эта ошеломляющая новость, завершившая богатый странными событиями день, оказалась последней каплей, переполнившей чашу. Неожиданно для самой себя я разрыдалась.

— Миссис Снид, миссис Снид, неужели это правда, — повторяла я, всхлипывая.

— А как же иначе, сударыня. Я не имею привычки лгать. Если хотите, можете увидеть ее тело.

Она сказала это так легко, словно предложила мне выпить чашку чая.

— Тело увезут только утром. Сейчас оно в подвале. Мы используем его как морг.

Мы с миссис Снид спустились вниз по лестнице и, оказавшись в задней части дома, вышли во двор. Шел проливной дождь, и пока миссис Снид выбирала из своей огромной связки ключ от подвала, мы обе успели изрядно промокнуть. Наконец моя спутница открыла дверь, и мы спустились в погреб, помещение с кирпичными стенами и низким потолком. В нос мне ударил запах сырости и плесени. Единственная лампа освещала кушетку, на которой лежало что-то покрытое старой посеревшей простыней. О том, что это Вивьен, я догадалась благодаря длинным седым волосам, свисавшим до самого пола. В тусклом свете лампы казалось, будто они покрыты пылью.

Оглядевшись по сторонам, я поняла, что помещение используется как винный погреб. Вдоль стен стояли длинные деревянные лари, в большинстве своем наполненные бутылками с вином. Соседство вина и мертвого тела делало обстановку особенно жутковатой. Миссис Снид приблизилась к кушетке. Я следовала за ней, сама не понимая, зачем сюда пришла. Не спрашивая, хочу ли я этого, она подняла простыню, открыв лицо и грудь Вивьен.

Вид у мертвой старушки был такой безмятежный, словно она забылась сном. Глаза ее были плотно закрыты, а лицо благодаря переменчивой игре теней отнюдь не казалось застывшим и бледным, как у покойницы. На рукаве ее свободной ночной рубашки я заметила несколько капель крови. Мне хотелось посмотреть, не повреждена ли ее рука, но я понимала, что не могу сделать это в присутствии миссис Снид. Призвав на помощь все свое самообладание, я закрыла глаза, сжала ледяную ладонь Вивьен и принялась вслух читать молитву.

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится Имя твое…

Чуть приподняв веки, я увидела, что миссис Снид стоит, молитвенно сложив руки и плотно закрыв глаза.

— Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…

Продолжая молиться, я подняла рукав Вивьен чуть выше локтя, и увидела именно то, что ожидала: свежую ранку, покрытую коркой запекшейся крови.

Джонатан вернулся в нашу спальню уже после полуночи. Его волосы и одежда насквозь промокли и пропитались причудливой смесью запахов — грязи, гниения и еще каких-то незнакомых мне ароматов. Он сбросил пальто и ботинки и принялся так яростно вытирать волосы полотенцем, словно хотел снять с себя скальп. Внезапно он отшвырнул полотенце, рухнул на колени и принялся биться головой об пол.

— Не то, не то! — выкрикивал он. — Это все не то!

Когда он поднял голову, я увидела, что глаза его полыхают безумным огнем, а щеки мокры от слез. Джонатан начал разрывать на себе одежду.

— Надо выбросить эти вещи, — заявил он. — Они насквозь пропахли смертью. О, Мина, я видел ее и ощущал ее запах.

Рубашка Джонатана жалобно затрещала, пуговицы полетели в разные стороны. Подтяжки соскользнули с его широких плеч, а он трясущимися пальцами принялся отрывать пуговицы на брюках. Когда брюки упали на пол, Джонатан отбросил их ногой и приступил к расправе над нижним бельем. Через несколько мгновений я с удивлением осознала, что впервые вижу собственного мужа обнаженным.

Я торопливо подбежала к шкафу.

— В чем ты будешь спать, в ночной рубашке или в пижаме? — спросила я.

Когда Джонатан был болен, он, по совету доктора, спал в теплой шерстяной пижаме.

— В рубашке, — спокойно ответил Джонатан.

Когда я, достав из ящика рубашку, повернулась к Джонатану, он предстал передо мной в одних носках с подвязками. Впервые в жизни я могла разглядеть его худощавое мускулистое тело, треугольник каштановых волос на груди, узкие бедра и член, окруженный густыми зарослями лобковых волос. Горячая волна желания внезапно обожгла мое тело, и я смущенно опустила глаза. Но взгляд мой уперся в длинные стройные ноги Джонатана, и я ощутила новый прилив желания.

На протяжении долгих месяцев я старалась не подавать виду, что тоскую по его ласкам, но возбуждение, которое я испытала при виде обнаженного мужского тела, невозможно было скрыть. Я бросилась к Джонатану, собираясь набросить рубашку ему на шею и избавить себя от распаляющего зрелища мужской наготы. Джонатан не стал противиться моему намерению, напротив, наклонил голову и протянул руки, вдевая их в рукава.

— Твои вещи надо вынести в холл, чтобы утром их забрала прачка, — пробормотала я, поднимая с пола влажный ворох одежды. Исходящий от одежды мерзкий запах заставил меня невольно сморщить нос. Я выбросила одежду за дверь и плотно закрыла ее. Когда я вернулась в комнату, Джонатан заключил меня в объятия.

— Я люблю тебя, Мина, — выдохнул он.

Прежде чем я успела ответить, он впился губами в мои губы. Язык его проник мне в рот и заметался там, словно пытаясь что-то отыскать. Я затаила дыхание, думая о том, смогу ли я дать своему мужу то, что он ищет. Руки Джонатана сжимали меня все крепче.

— О, какая ты сладкая, моя девочка, какая ты чистая, — прошептал он, поднял меня на руки, отнес к кровати и опустил на бархатное покрывало.

— Как только я увидел тебя в первый раз, я понял, что больше всего на свете хочу прикоснуться к этим чудным волосам, — проворковал он, пропуская пряди моих волос между пальцев. — Понял, стоит мне сделать это, и я потеряю над собой власть.

Слова его ласкали мне слух, однако я понятия не имела, как ведут себя мужчины, потерявшие над собой власть. Незнакомец, с которым я встречалась в своих снах, неизменно сохранял самообладание.

— О, Мина, знала бы ты, как я тебя хочу, — донесся до меня голос Джонатана. — А ты, ты меня хочешь?

— Конечно, Джонатан. Я давно этого ждала.

— Позволь мне посмотреть на тебя. Позволь полюбоваться твоим телом.

Я медленно подняла рубашку, обнажив свои ноги.

— Выше, выше, — взмолился он.

Лицо его застыло, как маска, лишь глаза полыхали огнем вожделения. Я послушно подняла рубашку до самой шеи, открыв взору Джонатана все свое тело. По выражению его неподвижного лица невозможно было понять, привело ли его это зрелище в восторг или, напротив, разочаровало. Глаза его скользили вверх-вниз, стремясь не упустить ни малейшей подробности.

— Ты прекрасна, — изрек он наконец. — Твоя кожа нежнее шелка. Я догадался об этом, едва увидел тебя.

Заметив на моей шее кулон в виде сердечка с ключом, который он сам подарил мне перед отъездом в Австрию, Джонатан коснулся его пальцем.

— Ты все еще носишь его, — сказал он. — Несмотря на то, что я натворил.

— Я буду носить его до конца своих дней, — откликнулась я.

Рука его скользнула по моему телу и задержалась на багровом родимом пятне, темневшем на одном из моих бедер.

— Что это? — спросил он.

— Оно у меня с рождения.

— Похоже на бабочку, — заметил Джонатан, обводя пятно пальцем. Рука его проникла меж моих бедер и коснулась самого сокровенного моего места, лаская и гладя мою увлажнившуюся плоть. В следующее мгновение палец его оказался у меня внутри. Я ощущала, как тело его сотрясает дрожь.

— О, какое блаженное тепло, — шепнул он, закрыв глаза. — Какая нежная живая плоть.

Внезапно глаза его открылись.

— Ты не представляешь, что сейчас произойдет, верно? — спросил он, глядя мне прямо в лицо.

— Что ты имеешь в виду? — в недоумении спросила я.

Я ожидала, что мой муж покроет мое тело поцелуями. Ожидала, что руки его будут ласкать мою грудь и бедра, а его возбужденный член войдет внутрь меня. Я знала, это доставит мне боль. Этим моя осведомленность исчерпывалась. Неужели Джонатан рассчитывал, что я проявлю большую искушенность?

— Я ничего не имею в виду, моя милая Мина, — пробормотал он. — Я лишь хотел сказать, как хорошо, что ты чиста и невинна. Слава богу, ты чиста и невинна.

По губам его скользнула косая улыбка, и я ощутила тяжесть навалившегося на меня тела. Джонатан поднял свою рубашку, и теперь его кожа касалась моей. Поцелуи, которыми он покрывал мое лицо и шею, становились все более настойчивыми и страстными. Чувствуя, что вожделенный миг нашей полной близости вот-вот настанет, я раздвинула ноги. Он сжал рукой пенис, несколько мгновений потерся о мою плоть и вошел внутрь. Теперь, когда внутри меня оказался член, а не палец, я ощутила жгучую боль. С губ моих сорвался крик, но это не остановило Джонатана.

— Тебе больно, Мина? — спросил он. — Скажи правду.

— Больно, — простонала я.

— Нормальной женщине и должно быть больно, — ответил он. — Но все равно, прости. Мне жаль, что я должен причинять тебе боль. Но от этого я люблю тебя даже сильнее.

Тот, кто любил меня во сне, никогда не причинял мне боли, пронеслось у меня в голове. Но Джонатан прав, во время первой супружеской ночи боль неизбежна. Я слышала это много раз.

— Сейчас это произойдет, Мина, — прошептал Джонатан мне на ухо. — Постарайся расслабиться.

Он входил в меня все глубже. Боль усиливалась, и я уже начала опасаться, что мы делаем что-то не так. Запас моего терпения истощился быстрее, чем я ожидала. Я попыталась оттолкнуть Джонатана.

— Прошу, не отталкивай меня, — горячо шептал он. — Докажи, что ты меня любишь. Я не хочу причинять тебе боль, но в первый раз без этого не обойтись.

Он выглядел скорее расстроенным, чем охваченным любовной горячкой, чувство вины, судя по всему, остудило его пыл.

— Женщине самой природой предназначено терпеть боль, но ее муки не напрасны, — сказал он. — Тебе придется страдать, давая жизнь нашим детям. Мы обязательно должны родить детей. Только порождая новую жизнь, мы можем бороться со смертью.

Я хотела спросить, о чем он, но вовремя прикусила язык, сообразив, что в своем возбужденном состоянии Джонатан вряд ли даст мне внятный ответ. Пытаясь избавиться от охватившего меня напряжения, я несколько раз глубоко вдохнула.

— Правильно, Мина, — кивнул Джонатан. — Надо немного потерпеть.

Он вновь принялся продвигаться в глубь меня. Я чувствовала, как член его становится все длиннее и крепче. Джонатан слегка повернулся на бок, для того чтобы видеть, как член его ходит туда-сюда. Казалось, это зрелище доставляет ему удовлетворение. К чести его надо сказать, что все свои действия он проделывал неторопливо и с величайшей осторожностью.

Неожиданно я ощутила, что движения Джонатана уже не доставляют мне прежней боли. Теперь они были почти приятны. Дыхание мое выровнялось, мускулы расслабились, позволив Джонатану войти еще глубже. Наслаждение, то самое невыразимое словами наслаждение, которое прежде я испытывала только во сне, наполнило каждую клеточку моего тела. Теперь я не сомневалась, что супружеская жизнь подарит нам множество упоительных ночей.

Но стоило Джонатану убыстрить движения, боль вернулась. Он закричал так пронзительно, словно испытывал куда более жестокие страдания, чем я. Наконец, сделав последний рывок, он обмяк, уронив голову мне на плечо. К своему великому облегчению, я поняла, что все кончено. Джонатан, тяжело дыша, зарылся лицом в мои волосы, разметавшиеся по подушке.

Отдышавшись, он перекатился на спину и растянулся рядом со мной. Я заметила, что он избегает смотреть мне в глаза. Взгляд его был устремлен вверх, на балдахин кровати. Мы не погасили лампу, поэтому я могла хорошо разглядеть отсутствующее выражение, застывшее на его лице. Раздосадованная и обиженная, я натянула ночную рубашку.

— Что, я сильно проигрываю по сравнению с твоими прежними женщинами? — спросила я, со страхом ожидая услышать утвердительный ответ.

— Господи боже, Мина, как ты можешь такое говорить. Ты лучше всех на свете. Но я… я не имел права прикасаться к тебе после того, что совершил. Нет, нет, речь сейчас не о моих похождениях в Стайрии, — поспешно добавил он, заметив мой удивленный взгляд. — Произошло нечто еще более гнусное.

Брови его страдальчески взметнулись наверх, рот исказила гримаса отвращения.

— Годалминг твердил, что Люси не умерла, — проронил он, закрыв глаза. — Но это не так. Мы были в склепе, где она похоронена.

Внутренности мои сжались, к горлу подкатил ком тошноты. Я села, обхватив руками колени и набросив на плечи одеяло.

Теперь Джонатан смотрел прямо на меня, и взгляд его был полон отчаяния.

— Идея, разумеется, принадлежала фон Хельсингеру, — сказал он. — Этому типу ничего не стоит внушить другим все, что угодно. Он ведь последователь Месмера! Может загипнотизировать человека, чтобы подчинить его своей воле.

— Но он должен был хоть как-то объяснить, зачем вам идти в склеп?

— После того как ты ушла из кабинета, фон Хельсингер заявил, что вполне вероятно, слова Годалминга — вовсе не бред. По его словам, Люси могла ожить благодаря мужской крови, которую получала во время переливаний.

Мне оставалось лишь сожалеть о собственной уступчивости, благодаря которой мужчины получили возможность беспрепятственно предаваться своим чудовищным измышлениям.

— Почему ты так хотел, чтобы я ушла? — напустилась я на Джонатана. — Наверное, вы начали строить свои кошмарные планы еще до моего прихода?

— Нет. Но когда я услышал, как Артур описывает Люси… то, как она приходит по ночам и стоит возле его кровати…

Джонатан осекся и несколько секунд молчал, собираясь с духом. Потом он заговорил вновь, медленно выговаривая каждое слово:

— Мина, прошло уже много времени с тех пор, как я вернулся из Австрии, но те женщины… они до сих пор преследуют меня. Мне не хотелось говорить об этом тебе, но это так. Иногда мне даже казалось, что ты одна из них. Фон Хельсингер, когда я признался ему в этом, заявил, что у меня паранойя. Прости меня за эти грязные беспочвенные подозрения. Теперь, когда мы действительно стали мужем и женой и я убедился в твоей невинности, я понимаю, что страдал помрачением рассудка.

Он понурил голову, я заметила, что в темных его волосах прибавилось белых нитей.

— Фон Хельсингер утверждал, что посещение склепа поможет мне избавиться от моих фантазий, если только это фантазии, — продолжал Джонатан. — «Как знать, Харкер? — сказал он. — Возможно, перед нами откроется иной мир, реальность которого мы отказывались признавать прежде. Лишь отважные исследователи способны докопаться до истины. Вы станете новым Персеем, нашедшим и обезглавившим коварную Медузу». О, как горько он ошибался! — тяжело вздохнул Джонатан. — Я не только не избавился от прежних страхов, но и стал пленником новых.

Окажись здесь фон Хельсингер, я бы, наверное, набросилась на него с кулаками. Мысль о том, что этот ученый монстр втянул моего мужа, человека, чье душевное здоровье и без того было расшатано, в свои мрачные эксперименты, способные повредить самую крепкую психику, приводила меня в ярость.

— Прошу тебя, без утайки расскажи все, что произошло, — взмолилась я.

— Не могу, — покачал головой Джонатан. — Ты не должна такое выслушивать.

— Сними с души бремя, и тебе сразу станет легче, — настаивала я. — Открой мне все, а после забудь.

Ободренный моими словами, Джонатан заговорил, с усилием воспроизводя все кошмарные подробности минувшего вечера. Кучер лорда Годалминга привез их на улицу, расположенную неподалеку от кладбища Хайгейт. На этой улице находилось несколько публичных домов, и джентльмены сообщили кучеру, что намерены провести вечер в одном из них. Приказав заехать за ними в полночь, они вышли из кареты, но направились отнюдь не в притон разврата, а в обитель мертвых. Войдя в кладбищенские ворота, они двинулись к Ливанскому кругу по аллее, освещенной лишь тусклым светом луны.

— Когда мы подошли к огромному кедру, я услышал, как птицы, притаившиеся в его ветвях, испуганно чирикают, — сказал Джонатан. — Мне пришло в голову, что это дурное предзнаменование, указание на то, что мы замыслили кощунство. Я просил своих спутников еще раз подумать, стоит ли нам проникать в склеп и тревожить покой умерших. Сивард был склонен меня поддержать, но двое остальных твердо стояли на своем, и мы были вынуждены с ними согласиться. Наверное, мне тоже хотелось убедиться, что Люси действительно мертва, и Годалминг оказался во власти галлюцинаций. Уж если лорды не могут противиться безумию, какой спрос с меня, простого адвоката, рассуждал я.

С помощью молотка и резца, захваченных из Линденвуда, они открыли мраморную дверь склепа.

— Годалминг подошел к гробу, намереваясь его открыть. Фон Хельсингер стоял рядом с ним, подбадривая его, точно бывалый наставник. Мне казалось, прошла целая вечность, пока Годалминг возился с крышкой гроба. Меня бросало то в жар, то в холод, в точности как в разгаре мозговой лихорадки. Больше всего я боялся, что на позор себе грохнусь в обморок. Наконец Годалминг вывинтил последний болт и поднял крышку.

Джонатан смолк. Я затаив дыхание ждала, когда он заговорит вновь.

— То, что мы там увидели, до сих пор стоит у меня перед глазами, — донесся до меня его осипший голос. — Страшно подумать, что после смерти всех нас постигнет подобная участь. Природа так жестока.

Взглянув ему в лицо, я увидела, что взгляд его одновременно исполнен отвращения и печали.

— Кожа ее была невероятно бледной, нет, даже не бледной, а голубоватой, как подтаявший лед. На губах еще сохранились остатки краски, которую нанес гример, и они казались пугающе алыми. В некоторых местах кожа лопнула, словно мертвое тело пыталось разорвать себя изнутри.

Джонатан несколько раз тряхнул головой, отгоняя тягостные воспоминания.

— Готов поклясться, фон Хельсингер был разочарован, обнаружив тело Люси в гробу, — произнес он. — Похоже, он и в самом деле верил — хотел верить, — что переливание крови способно оживлять мертвецов. Чувствуя, что мне отказывает выдержка, я спросил у Годалминга: «Вы удовлетворены, сэр?»

Джонатан смолк, заново переживая случившееся. Лицо его исказилось, словно от нестерпимой боли.

— Годалминг скользнул по мне отсутствующим взглядом и процедил: «Нет, Харкер. Я не удовлетворен». Потом он вытащил из своей сумки кожаный чехол и извлек из него нож. Здоровенный острый нож с лезвием длиной около девяти дюймов. Таким ножом можно убить крупного зверя. Я инстинктивно выставил вперед руки. Вид у него был такой, словно он собрался меня заколоть. Но тут Сивард встал между нами и произнес своим спокойным бесстрастным голосом: «Артур, этот нож очень хорош для разделывания убитого оленя. На охоте он незаменим. Но зачем он вам здесь?»

Годалминг хрипло расхохотался и ответил: «Что это ты так всполошился, Джон? Разве ты не хочешь, чтобы я избавил тебя от Харкера? Разве он не мешает тебе соединиться с твоей великой любовью?»

Джонатан выжидательно взглянул на меня. Я поняла, что должна что-то сказать.

— Да, Джонатан, доктор Сивард питает ко мне определенные чувства, и я это знаю. Можешь не сомневаться, со своей стороны я никоим образом его не поощряла и уж конечно не испытываю к нему ответных чувств.

— Он… он тебя домогался?

— Нет, разумеется, нет, — солгала я. — Мы с ним познакомились в Уитби. Люси отвергла его ухаживания, и, пытаясь заглушить горечь разочарования, он вообразил, что влюблен в меня. Для Артура увлечение приятеля служило постоянным объектом насмешек.

— Там, в склепе, Годалмингу было не до шуток. Он отвернулся от Сиварда и подошел к гробу. Поднял нож высоко над головой и, издав подобие воинственного клича, вонзил в грудь трупа. «Что, потаскуха, больше ты не захочешь приходить ко мне и требовать свои деньги?» Вот что он сказал после этого, Мина.

В жизни бывают моменты, когда ответы на долго томившие нас вопросы внезапно становятся четкими и определенными. В это мгновение я до мозга костей прониклась убеждением в том, что Артур женился на Люси ради денег. Стремясь всецело завладеть этими деньгами, он способствовал ее смерти, а может быть, и сам убил ее. Несчастная миссис Вестенра, ослепленная блеском его титула и его безупречными манерами, оказалась пособницей его грязных планов.

— Мы должны немедленно собрать вещи и завтра утром уехать отсюда, — заявил Джонатан. — Мне очень жаль Люси, но ей теперь ничем не поможешь. Но ничего, придет время, и Господь по заслугам воздаст тем, кто виновен в ее смерти.

Я была с Джонатаном полностью согласна. В эти минуты я оставила свое намерение узнать правду о смерти Люси и поразить Кейт своей шпионской хваткой. Не думала я и о том, как спасти других женщин, которые, подобно Вивьен, могли стать жертвами опасных экспериментов фон Хельсингера. Более всего меня сейчас тревожила моя собственная участь и участь Джонатана.

Мы принялись торопливо швырять вещи в чемоданы, решив завтра утром объявить о своем отъезде и не поддаваться ни на какие аргументы, при помощи которых Сивард и его старший коллега попытаются отговорить нас от этого шага. Покончив со сборами, мы с Джонатаном уснули, нежно прижавшись друг к другу. Наконец-то мы стали мужем и женой.

23 октября 1890.

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что Джонатана нет в комнате. Наверное, он пошел к фон Хельсингеру сообщить о нашем отъезде, решила я. В ожидании Джонатана я умылась, причесалась и оделась в то же самое платье, что было на мне накануне. В восемь часов в дверь постучала миссис Снид и сообщила, что мой супруг ожидает меня в кабинете доктора фон Хельсингера. Я попросила ее прислать кого-нибудь из слуг за нашим багажом.

— Но мне ничего не известно о том, что вы уезжаете, — последовал ответ.

Я уверила миссис Снид, что мы покинем клинику незамедлительно.

Когда я вошла в кабинет фон Хельсингера, Джонатан и оба доктора стояли у письменного стола, на котором была развернута какая-то газета. Мой муж бросил на меня пылающий ненавистью взгляд.

— Тебе почти удалось задурить мне голову, — бросил он.

Сивард положил руку ему на плечо.

— Позвольте мне уладить этот вопрос. Миссис Харкер, вы и в самом деле намеревались покинуть клинику нынешним утром? — обернулся он ко мне.

На языке у доктора явно вертелся вопрос, который он не мог произнести вслух:

«Неужели вы совсем меня не любите?»

— Мой муж решил, что нам лучше уехать, — ответила я, делая вид, что не замечаю метавшейся в глазах Сиварда тоски.

Сивард взял со стола газету и протянул мне. С первой страницы на меня смотрела моя собственная фотография. Рядом красовалась фотография Кейт в траурном одеянии, с призрачным младенцем на руках. Но самое поразительное заключалось в том, что на снимке был четко запечатлен мой таинственный преследователь. Заголовок гласил: «Фокусы ясновидящих разоблачены». Авторами статьи являлись Джейкоб Генри и Кейт Рид.

— Попробуй теперь отрицать, что ты не одна из них, — буркнул Джонатан.

Я сердито отбросила газету прочь.

— Неужели джентльмены не умеют читать? — иронически осведомилась я. — В статье говорится о том, что я сопровождала своих друзей, вознамерившихся разоблачить хитроумных махинаторов. Эта фотография — не более чем ловкий трюк, Джонатан. Не понимаю, почему она так тебя переполошила.

Я смолкла. В воздухе, насквозь пропахшем ароматным дымом, испускаемым трубкой фон Хельсингера, повисла напряженная тишина. Изнывая под подозрительными взглядами трех пар глаз, я ждала, когда кто-нибудь из мужчин нарушит молчание.

— Неужели у тебя хватит наглости утверждать, что ты не знакома с этим человеком? — взревел Джонатан. Никогда прежде я не видела его в такой ярости. Я молчала, так как ответить на этот вопрос однозначно не представлялось мне возможным. Несомненно, мы с этим человеком не были знакомы. Но сказать, что я никогда его не видела, означало погрешить против истины.

— Миссис Харкер, я полагаю, в ваших интересах не утаивать правду, — подал голос Сивард. — Скажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с графом? По всей видимости, вас связывали отношения такого рода, что вы сочли необходимым утаить их от вашего мужа?

— О каком графе вы говорите? — спросила я. — Я в жизни не встречала ни единого графа!

Джонатан в бешенстве взмахнул руками и, глухо застонав, сжал кулаки. Казалось, он прилагает отчаянные усилия, чтобы на меня не наброситься.

— Хватит разыгрывать из себя святую невинность, Мина, — процедил он. — Я уже оценил твое актерское мастерство. Минувшей ночью тебе отлично удалось изобразить неопытную девственницу. Кто бы мог подумать, что на самом деле ты — одна из приспешниц дьявола, поднаторевшая в самом утонченном разврате!

От незаслуженной обиды кровь прилила к моему лицу. Я приложила к пылающей щеке холодную руку. Голова у меня шла кругом. Казалось, Джонатан бредит наяву.

— Миссис Харкер, значит, вы отрицаете, что знакомы с австрийским графом? — точно сквозь пелену донесся до меня холодный и невозмутимый голос Сиварда.

— Этот человек на фотографии — австрийский граф? — прерывающимся от изумления голосом спросила я.

Частицы головоломки, над которой я так долго билась, начали складываться в целостную картину.

— Избавь нас от своего притворства! — рявкнул Джонатан и так двинул кулаком по столу, что я вздрогнула.

Он тоже побагровел, на лбу и на шее вздулись жилы. Думаю, будь мы с ним наедине, он непременно придушил бы меня.

— Мина, все твои уловки бесполезны, — заявил он. — Имей смелость признаться в том, кто ты на самом деле!

— Миссис Харкер, вы утверждаете, что никогда не видели этого человека? — впервые за все время подал голос фон Хельсингер.

Что я могла на это ответить? Страх и обида лишили меня способности соображать.

— Нет, я видела его, но не была с ним знакома, — сорвалось с моих губ. — Понятия не имею, каким образом он оказался на этом снимке. Когда меня фотографировали, его не было в комнате. Если не верите мне, спросите Кейт Рид!

— Кто такая Кейт Рид? — уточнил фон Хельсингер.

— Кейт Рид — наглая и бесстыдная тварь, которая давно уже пыталась развратить Мину, — прежде чем я успела ответить, отчеканил Джонатан.

Это было уже слишком. На глаза мои выступили слезы. Несколько раз я всхлипнула, пытаясь их сдержать, и, почувствовав тщетность своих усилий, разрыдалась. Мужчины хранили молчание. Напряжение, пронизавшее воздух в комнате, давило на меня невыносимой тяжестью. В мыслях у меня царил полный сумбур. Я сознавала, что ни в чем не виновата, и не могла подыскать убедительных аргументов в свое оправдание.

— Я не знаю этого человека, но он давно меня преследует, — выдавила я из себя.

— Это уже лучше, миссис Харкер. Хорошо, что вы поняли, что не стоит кривить душой. Вы среди друзей. Расскажите нам всю правду, — ободряюще произнес Сивард.

Его вкрадчивый бархатный голос благотворно подействовали на мои натянутые нервы.

— Уверен, мы сможем во всем разобраться, — добавил он, повернувшись к Джонатану. — Для того чтобы понять, что произошло в действительности, нам необходимо выслушать версию вашей жены.

Мужчины уселись, приготовившись слушать. Сивард подошел к маленькой плите, на которой стоял чайник, и налил мне чашку чаю. Опустив слишком откровенные эротические подробности, я передала им историю своих встреч с незнакомцем, начиная с той самой злополучной ночи, когда я во сне добрела до берега реки. Я рассказала о нападении грязного бродяги и о том, как таинственный джентльмен вырвал меня из рук насильника.

— Но почему ты до сих пор об этом молчала? — возмутился Джонатан. — Почему не рассказала мне?

— Не хотела тебя расстраивать. Я понимала, со мной происходит что-то странное, но ничего не могла изменить. К тому же я боялась, что ты мне не поверишь.

Джонатан ничего не ответил. Я перешла к событиям, случившимся в Уитби, рассказала о шторме, кораблекрушении и о том, как встретила графа в аббатстве, так и не поняв, произошло это во сне или наяву. Я даже сказала, что письмо, где сообщалось о местонахождении Джонатана, мне прислал именно этот загадочный граф.

— Как и ты, я его жертва, а вовсе не его пособница, — обратилась я к своему мужу. — Все произошло против моей воли.

— Миссис Харкер, женщины, соблазняя мужчин, неизменно клянутся в своей невинности, — отложив свою трубку, изрек фон Хельсингер. — Поверьте мне, будет разумнее, если вы оставите эти пустые ухищрения и признаетесь в том, что не остались равнодушны к графу. Мы сумеем вам помочь, только если вы будете абсолютно искренни.

Я уже открыла рот, собираясь протестовать, но Джонатан перебил меня.

— Ты говорила о том, что я в больнице, тебе сообщил мистер Хавкинс, — напомнил он.

— А как я еще могла тебе объяснить, откуда узнала о твоей болезни, — пожала плечами я. — Прости, что я тебя обманула, но у меня не было иного выбора. Ты находился в таком состоянии, что еще одна мистическая история тебя попросту добила бы.

Слезы вновь хлынули из моих глаз, и Сивард протянул мне носовой платок.

— Тогда я не представляла, откуда этот загадочный незнакомец узнал о твоей участи, — пробормотала я. — Но если он и есть твой австрийский граф, все становится понятным. Кроме одного — откуда он узнал обо мне.

Сивард, слушая, делал в своем блокноте какие-то пометки. Двое других мужчин сверлили меня недоверчивыми взглядами. После того как я смолкла, Сивард закрыл блокнот и заговорил:

— Миссис Харкер, я внимательно выслушал ваш рассказ. Должен сказать, мне представляется несомненным, что вы страстно увлечены человеком, которого называете своим преследователем. Точнее будет сказать, вас пленил образ этого человека, созданный вашим собственным воображением. По вашим словам, он предстает перед вами в самых неожиданных местах, спасает вас от опасностей, сообщает вам важные сведения и, являясь вам в сновидениях, соблазняет вас. Этому призраку, созданному вашей фантазией, вы придаете сверхъестественную силу.

— При чем тут моя фантазия! — возмутилась я. — По-вашему, это моя фантазия запечатлелась на этой фотографии!

Сивард вскинул руки, давая понять, что мои возражения сейчас неуместны.

— Несколько минут назад вы утверждали, что фотография — это всего лишь ловкий фокус опытных мошенников, — напомнил он. — Что, сейчас вы уже не считаете снимок фальшивкой?

Он повернулся к моему мужу.

— Мистер Харкер, Джонатан, не будем глухи к доводам разума. На фотографии одного человека очень просто принять за другого. Давайте предположим, что джентльмен на снимке просто очень похож на графа? Вы ведь не станете отрицать подобную возможность?

Джонатан неуверенно кивнул.

— В этом мире возможно все. Но в таком случае сходство просто невероятное.

— Не будем сбрасывать со счетов ваше душевное состояние. Разумеется, увидев в газете фотографию своей супруги в обществе другого мужчины, вы были глубоко потрясены, — продолжал Сивард. — Поскольку ваш недавний неприятный опыт связан с австрийским графом, вы вообразили, что на снимке именно он. Уверен, для такого заключения нет веских оснований. Мужчину на снимке можно принять за кого угодно. Изображение ведь довольно размытое, правда?

— Не буду с этим спорить, — задумчиво проронил Джонатан. Он взял со стола газету и уставился на фотографию. — Несомненно, изображение размытое, особенно лицо.

Судя по всему, Джонатана вполне удовлетворило бы такое объяснение, при котором единственной причиной произошедшего являлась моя душевная болезнь.

— А теперь я прошу всех, и в особенности вас, Джонатан, внимательно следить за ходом моей мысли, — вновь заговорил Сивард. — Мне довелось наблюдать десятки женщин, страдающих от различных форм сексуальной истерии. Основные симптомы и проявления этого заболевания знакомы мне слишком хорошо. Полагаю, дело было так. Миссис Харкер увидела на фотографии, которая, как это следует из статьи, явилась результатом профессионального трюка, красивого джентльмена. Он потряс ее воображение столь сильно, что она влюбилась. По ее собственным словам, она подвержена лунатизму и галлюцинациям, что свидетельствует об уязвимости ее психики. Вы, Джонатан, находились в отъезде, и миссис Харкер начала постепенно переносить свои нежные чувства к вам на призрак, созданный ее воображением. Этот призрак в ее сознании слился с джентльменом, который однажды спас ее от насильника на берегу реки. В Уитби, став свидетельницей страстного чувства, которое Люси испытывала к Моррису Квинсу, миссис Харкер и сама ощутила, скажем так, любовную жажду. Фантазии ее оживились, она стала видеть сны эротического характера, в которых встречалась со своим неведомым возлюбленным.

Сивард вперил в меня пронзительный взгляд. Я сидела ни жива ни мертва. Ему таки удалось догадаться, что во сне происходило между мной и загадочным незнакомцем.

— Постепенно миссис Харкер полностью оказалась во власти своей навязчивой идеи, — продолжал Сивард. — Ей стало казаться, что таинственный джентльмен влюблен в нее, что он преследует ее повсюду и готов в любой момент появиться по первому ее требованию. Она даже вообразила, что письмо, сообщающее о вашем местонахождении, ей прислал именно он. Увы, ныне мистер Хавкинс, истинный отправитель письма, уже не может внести ясность в этот вопрос. Впрочем, ответ и так представляется мне очевидным, — добавил он, печально склонив голову.

Мне хотелось возразить, доказать, что все домыслы Сиварда далеки от истины, но я понимала, что разумнее будет держать язык за зубами. В конце концов, я сама далеко не была уверена в реальности графа. С пылом доказывая, что этот человек отнюдь не является плодом моей фантазии, я лишь укреплю своих слушателей в противоположном убеждении.

— Миссис Харкер, вы догадываетесь, что я хочу сказать? — донесся до меня голос Сиварда.

Я молча покачала головой.

— Вы страдаете эротоманией в наиболее типичной ее форме, — изрек доктор и снова повернулся к Джонатану. — Если оставить болезнь без лечения, она неизбежно будет прогрессировать и перейдет в следующую стадию — нимфоманию. Миссис Харкер знает, что это такое, потому что в нашей клинике имела возможность наблюдать за больными, одержимыми этим недугом.

— А как… проявляется нимфомания? — с запинкой спросил Джонатан.

— Больная досаждает всем окружающим ее мужчинам постоянными сексуальными домогательствами, — последовал ответ. — Излишне говорить, что это влечет за собой множество неловких ситуаций, унизительных как для нее самой, так и ее близких. К счастью, в подобных случаях мы можем предложить весьма эффективное лечение.

По спине моей пробежал холодок.

— Я не нуждаюсь в лечении! — отрезала я. — Я совершенно здорова! И не собираюсь становиться одной из ваших пациенток!

Перед мысленным моим взором встала Люси, со слезами на глазах заверяющая всех и каждого, что чувствует себя прекрасно. Тогда, в Уитби, Сивард счел ее отказ от лечения одним из симптомов истерии, вспомнила я, и попыталась взять себя в руки.

— Не понимаю, на каком основании вы решили записать меня в сумасшедшие, — заявила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Насколько я помню, до сих пор я никому не досаждала сексуальными домогательствами и не создавала неловких ситуаций. Несколько раз мне снились дурные сны, только и всего. Всего несколько дней назад вы сами, доктор Сивард, заявили, что мне нечего опасаться за собственное душевное здоровье. Почему сейчас вы переменили свое мнение?

— Тогда я еще не мог составить полного представления о вашем состоянии, миссис Харкер, — ответил он. — Вы не были со мной до конца откровенны. Да, многие важные обстоятельства вы скрыли от меня или же подали в искаженном свете, — добавил он и, скрестив руки на груди, устремил на меня укоряющий взгляд. — Помните, я говорил вам, что лживость является одним из важных симптомов сексуальной истерии? Я совершил ошибку, приняв все ваши рассказы на веру. Но как я мог отнестись к вашим признаниям иначе? Вы пришли ко мне за помощью, и я думал, что могу рассчитывать на вашу искренность. На самом деле вы поделились со мной лишь малой частью своих фантазий. Я не смог понять, как велика власть навязчивой идеи, и в результате поставил неверный диагноз. Конечно, для специалиста это непростительная оплошность. Я должен был заметить, насколько шатка и неубедительна сконструированная вами версия. Но я обещаю загладить свою вину, полностью восстановив вашу психику.

Он повернулся к Джонатану.

— Видите ли, от всех прочих живых существ, обитающих на этой земле, женщин отличает обостренная чувствительность, которой они наделены от природы. Причина этой чувствительности кроется в деятельности их репродуктивных органов. Иными словами, рассудок женщины находится в полной зависимости от ее тела. Именно поэтому женщины так подвержены истерии. Мы, представители сильного пола, должны относится к ним с сочувствием и пытаться им помочь. Иначе они окончательно утратят представление о реальности, заблудившись в заколдованном лесу собственных фантазий и галлюцинаций.

— Мина, тебе необходимо лечиться, — заявил Джонатан. — Ты просила меня приехать сюда и прибегнуть к помощи медицины, и я выполнил твою просьбу. Теперь настала твоя очередь слушаться меня.

— Или вы хотите, чтобы этот призрак, созданный вашим воображением, преследовал вас до конца дней, миссис Харкер? — вопросил Сивард.

Я поняла, что у меня осталась одна лишь надежда — мой муж.

— Джонатан, прошу тебя, не позволяй им меня лечить. Своими процедурами они убили Люси. Ее кормили насильно, вставляя ей в горло трубку, а потом сделали ей несколько переливаний крови, от которых она умерла.

Я несколько раз сглотнула, пытаясь не разрыдаться. Мысли мои судорожно метались в поисках спасительного выхода. Я отчаянно не хотела превратиться в пленницу этой зловещей клиники, не хотела стать материалом для жестоких научных опытов. Но смятение, в котором я пребывала, не позволяло мне придумать ни единого веского аргумента в свою защиту. Лживость и изворотливость, в которых меня обвинял Сивард, никогда не были присущи моей натуре, а сейчас мне изменила даже элементарная сообразительность. Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Если даже Люси, прирожденная обманщица, с детства умеющая вертеть людьми по своему усмотрению, оказалась во власти здешних докторов, на что рассчитывать мне?

Сивард без труда сумел обернуть мои слова, обращенные к Джонатану, против меня же самой.

— Леди Годалминг отказывалась принимать пищу и тем самым довела себя до полного истощения, — заявил он. — В результате у нее развилась лихорадка, которая и послужила непосредственной причиной смерти. Вам все это прекрасно известно, миссис Харкер. Точнее, рациональная часть вашего сознания признает эти факты, а та его часть, что охвачена недугом, пытается их извратить.

В поисках подтверждения своих слов он обратился к фон Хельсингеру:

— Разве я не прав?

Фон Хельсингер перевернул обе руки ладонями вверх и пожал плечами, словно говоря «разумеется, правы».

— Основные проявления болезни у миссис Харкер сходятся с симптомами, которые мы наблюдали у леди Годалминг, — заявил он. — Одержимость объектом своей любви, неколебимая уверенность в том, что он питает ответное чувство, настойчивое утверждение больной, что она является жертвой любви, и так далее. Этот недуг имеет весьма широкое распространение среди женщин. По моему убеждению, он связан с несовершенством женской психики и имеет выраженный генетический компонент. Всю свою жизнь я бьюсь над разрешением этой проблемы и уже достиг немалых успехов.

— Джонатан, вы даете нам разрешение приступить к лечению миссис Харкер? — осведомился Сивард, сохранявший зловещее хладнокровие.

Джонатан снова взял со стола газету и уставился на фотографию.

— Теперь, когда я спокойно разглядел снимок, я вижу, что это размытое изображение лишь отдаленно напоминает графа, — заявил он. — Приношу свои извинения за то, что поднял такой переполох. Но когда я увидел графа, точнее того, кого принял за графа, в обществе своей жены, я пережил настоящий шок. Впрочем, нет худа без добра. Благодаря тому, что я так нелепо обознался, мы смогли выявить, что с психикой Мины не все благополучно.

— Отлично сказано, сэр, — кивнул Сивард, открыл свой черный саквояж и извлек оттуда шприц для подкожных вспрыскиваний, похожий на тот, что использовал доктор, лечивший мистера Хавкинса.

— Нет, нет, — беспомощно лепетала я. — Не надо никаких лекарств.

Мысль о том, что я говорю и действую в точности как несчастная Люси, пронзила меня до глубины души. Усилием воли я заставила себя замолчать. Но стоило Сиварду приблизиться ко мне со шприцем в руках, я не сдержалась и завизжала.

Фон Хельсингер нажал на ножную панель звонка. Джонатан подошел ко мне и сжал меня в объятиях.

— Тебе нечего бояться, Мина, — проворковал он. — Доктора хотят лишь одного — помочь тебе. Скоро ты почувствуешь себя намного лучше.

Сивард терпеливо стоял в стороне, держа наготове шприц, наполненный какой-то жидкостью. В дверях появились миссис Кранц и миссис Вогт.

— С этого дня миссис Харкер является пациенткой нашей клиники, — объявил Сивард. — Прошу вас, безотлагательно приготовьте все, необходимое для водных процедур.

— Какие еще водные процедуры? — задыхаясь от ужаса, взвизгнула я.

Джонатан разжал объятия и позволил смотрительницам взять меня под руки. Хватка у обеих оказалась просто железной. Я поняла, что сопротивление бесполезно.

— Водные процедуры помогут вам расслабиться, миссис Харкер, — сообщил он. — Благодаря им ваша кровь очистится от вредных примесей, которые угнетающе влияют на нервную систему. Вы избавитесь от нервного напряжения и забудете о своих тревогах. Прошу вас, не надо сопротивляться, миссис Харкер, — добавил он, заметив, как я извиваюсь в руках смотрительниц. — Если вы не будете стоять спокойно, укол может причинить вам боль.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь причмокиванием фон Хельсингера, курившего свою трубку, да шелестом моего шелкового рукава, который одна из смотрительниц закатала выше локтя.

Игла вошла мне под кожу, и лекарство проникло в мою кровь. По всей видимости, это было какое-то успокоительное средство, потому что я ощутила, как меня охватывает апатия. Мои напряженные мускулы расслабились, собственная участь внезапно стала мне безразлична, и у меня пропало всякое желание доказывать кому бы то ни было, что я не сумасшедшая и не нуждаюсь в лечении. Все аргументы и логические доказательства, которые я только что прокручивала в голове, внезапно развеялись, подобно дыму от трубки фон Хельсингера. Волна равнодушия накрыла меня с головой, конечности мои стали вялыми и безжизненными. Все происходящее со мной я теперь воспринимала словно сквозь пелену. Смутно я сознавала, что меня куда-то несут, раздевают и укладывают в мягкую постель. Около моего уха раздавался чей-то успокоительный шепот, но я не понимала ни единого слова. А потом я провалилась в черную дыру сна и на какой-то блаженный промежуток времени словно перестала существовать.

Проснулась я от холода — леденящего, арктического холода, сковавшего мое тело. Казалось, я замурована внутри ледяной глыбы. Я не сразу вспомнила, что со мной произошло, и поначалу решила, что вернулась в детство. Обрывки каких-то смутных воспоминаний и пугающих образов окружали меня со всех сторон. Я воображала себе, что меня крестят в ледяной купели и сейчас погрузят в воду с головой и утопят. Чьи-то сильные руки держали меня под холодной водой, и я напрасно извивалась, пытаясь вырваться. Отважившись наконец открыть глаза, я увидела рядом двух незнакомых женщин. Мои руки были плотно прижаты к телу, запеленатому в мокрые холодные простыни.

— Где я? — спросила я и не узнала собственного дрожащего голоса.

Мне пришло в голову, что я уже умерла и попала в потусторонний мир, возможно, в преддверие ада.

— Вы в кабинете водолечения, голубушка, — ответила одна из женщин.

При каждом вдохе в мою сдавленную грудь проникала лишь малая толика влажного воздуха, пронизанного едким запахом химикалий. Я была не в состоянии повернуть голову и как следует рассмотреть, что сделали с моим телом. Но ледяные объятия влажного муслина с каждой минутой становились все мучительнее.

— Помогите мне, — взмолилась я. — Я сейчас умру от холода.

— Мы как раз тем и занимаемся, что помогаем вам, голубушка, — раздалось в ответ. — Вы принимаете водные процедуры.

Говоря это, женщина смотрела не на меня, а куда-то в пространство. Я не видела ее лица, видела лишь, как ходит туда-сюда провисшая кожа под ее дряблым подбородком. Напевный ее голос был напрочь лишен каких бы то ни было эмоций.

— Будьте умницей, и все будет хорошо, — продолжала она. — Все, что от вас требуется, — спокойно лежать и позволить нам о вас позаботиться.

Я не могла поверить, что меня обрекут на смерть от холода, однако обе женщины отошли прочь, не собираясь прекращать мои страдания. Я слышала, как их увесистые зады опустились в кресла. Женщины тяжело дышали, словно утомившись от трудной работы. Отчаянно стуча зубами, я продолжала взывать о помощи. Несколько раз я прикусила язык и при этом взвизгнула от боли. Слезы потекли по моему лицу, крошечные капли теплой жидкости в этом ледовитом океане кошмара. Но мои мучительницы не обращали на мои мольбы и стоны ни малейшего внимания, лишь пару раз шикнули, призывая меня успокоиться.

Потом, судя по звуку отодвигаемого стула, одна из них поднялась и вышла из комнаты. Другая осталась на месте и, похоже, занялась вязаньем, по крайне мере, до меня доносилось позвякивание спиц. Я тщетно пыталась согреть окоченевшие губы, облизывая их языком, который словно превратился в кусок льда. Ложем мне служила жесткая металлическая пластина. Смотреть я могла только вверх, в низкий потолок, выложенный белой кафельной плиткой. Не представляю, сколько времени я пролежала так. Возможно, час, а может быть, намного больше. Наконец я почувствовала, что простыни начали высыхать и тело мое немного согрелось. Тут сиделка встала. Я возликовала, полагая, что она намерена прекратить пытку. Но она прошаркала в дальний конец комнаты, где, судя по звуку, повернула какой-то кран.

Через несколько мгновений она уже стояла надо мной, поливая меня ледяной водой из шланга. Я не могла двинуть ни рукой, ни ногой, лишь тело мое, пытаясь избежать мучений, выгибалось и корчилось, насколько позволяли тугие пелены. Визг, вырвавшийся из моей глотки, был так оглушителен, что у меня самой звенело в ушах. Я думала, эти пронзительные вопли заставят кого-нибудь примчаться мне на помощь, но они утонули в привычном хоре криков и стонов, наполняющих палаты и коридоры клиники. В моих жалобных завываниях не было ничего особенного — всего лишь шум, поднятый очередным пациентом.

Прошел еще час или около того. Я по-прежнему дрожала, изнывая в ледяном плену. У сиделки, как выяснилось, имелся немалый опыт по части подобных истязаний — как только простыни начинали высыхать и тело мое слегка согревалось, она принималась поливать меня холодной водой. Порой я теряла сознание, но забытье было неглубоким и не позволяло мне хотя бы на короткое время забыть о своих мучениях. Но вот в комнату вошла другая женщина, и обе сиделки принялись распеленывать меня. Язык отказывался мне повиноваться, и я не могла даже поблагодарить их. С нетерпением я ожидала, когда мое окоченевшее тело разотрут полотенцами, наденут на меня теплую рубашку и скажут, что процедура закончена. Вместо этого одна из сиделок взяла меня за плечи, другая — за ноги, вдвоем они подняли меня и без предупреждения опустили в ванну, наполненную обжигающе холодной водой. Мучения, которые я только что перенесла, оказались пустяком по сравнению с этой новой пыткой. У меня перехватило дыхание и потемнело в глазах, однако я не потеряла сознание. Невероятный, неземной холод пронзил меня до мозга костей. Я попыталась выскочить из ванны, но сильные руки сиделок удерживали меня в воде.

— Голубушка, ну почему бы вам не полежать спокойно? — промурлыкала одна из них и, надавив ладонью мне на макушку, заставила меня уйти в воду с головой. Вода хлынула мне в рот и нос, я ощутила, что задыхаюсь, что ледяная жидкость проникает мне в легкие. Безжалостные руки не позволяли мне вырваться из ледяной могилы. Такое уже было, пронеслось в моем гаснущем сознании. Когда-то прежде холодная вода уже уносила меня в своих жестоких объятиях.

Через несколько мгновений я, к немалому собственному изумлению, осознала, что все еще жива. Сиделки выудили меня из ванны. В комнате было холодно, и кожа моя моментально покрылась мурашками. У меня так тряслись поджилки, что, если бы одна из сиделок не поддерживала меня, я непременно рухнула бы на пол. Вторая сиделка накинула мне на плечи одеяло, и, взяв меня под руки, они оттащили меня к стулу, причем мои ноги волочились по влажному холодному полу. Меня усадили на стул, но я оказалась не в состоянии держать свое тело в вертикальном положении и принялась клониться на бок. Одной из сиделок пришлось держать меня за плечи. Другая тем временем принесла поднос, на котором стоял большой графин с водой и стакан.

— Внутреннее действие воды не менее важно, чем ее внешнее действие, — изрекла она, наливая стакан и пытаясь вручить его мне. Мои онемевшие пальцы отказывались его держать, и сиделка сама поднесла стакан к моим губам, вливая мне в рот отвратительно холодную жидкость. Я попыталась проглотить воду, но мой измученный организм отказывался ее принимать, и она струйками потекла по моему подбородку.

— Не надо упрямиться, голубушка, — сказала сиделка. — Так или иначе, вам предстоит выпить весь кувшин.

Я лишь застонала, не представляя, как справлюсь со столь ужасающей задачей. Единственный глоток воды, попавший мне в желудок, вызвал у меня приступ тошноты. Я ничего не ела со вчерашнего вечера, и мои насквозь продрогшие внутренности болезненно сжимались, стоило мне взглянуть на наполненный холодной водой графин. Я покачала головой, давая понять, что не выдержу новой пытки. Сиделка, державшая стакан у моих губ, испустила сокрушенный вздох.

— Придется вам пересилить себя, мисс, — проворчала она. — Мы не выпустим вас из комнаты, пока вы не выпьете весь кувшин.

— А если я выпью, вы меня отпустите? — пролепетала я, с трудом двигая онемевшими губами. Я была готова на все что угодно, лишь бы вырваться из этой камеры пыток, оказаться в тепле и почувствовать, как оживает каждая клеточка моего насквозь промерзшего тела.

— Конечно. Так что будьте хорошей девочкой и выпейте вкусную водичку.

Стакан вновь коснулся моих губ. Я сделала над собой отчаянное усилие и осушила его. Не помню, как мне удалось выпить следующие шесть стаканов. Знаю лишь, побороть приступы тошноты мне помогало сознание того, что каждый новый глоток приближает меня к освобождению. Но вот я с облегчением увидела, что в графине не осталось ни капли. Сиделки заставили меня встать и сорвали с меня одеяло, оставив меня совершенно голой. Я сделала неуверенный шаг к двери, однако сиделки, схватив меня под руки, отвели в сторону и затолкали в какую-то тесную металлическую кабину. Раздалось зловещее шипение и сверху на меня хлынуло множество колючих струй. Я заметалась, пытаясь укрыться от ледяного водопада, но это было невозможно. Через несколько мгновений я насквозь промокла под беспощадным душем.

— Будьте умницей, потерпите, — крикнула одна из сиделок. — Эта процедура длится всего десять минут.

Первые минуты я отчаянно визжала и колотила кулаками по металлическим стенам кабины. Мне казалось, я вот-вот умру, потому что вынести подобные мучения невозможно. Время словно застыло, и, чтобы его подогнать, я принялась считать вслух проходящие секунды — шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь. Потом, сбившись со счета, я сжалась в комочек на мокром полу кабины, предоставив жестким струям молотить по моей спине. В голове моей вертелась единственная мысль — странно, что я до сих пор жива.

Наконец сиделки позволили мне выйти из душевой кабины, но на этом пытки не прекратились. Меня снова усадили на стул и заставили выпить очередной графин воды. Я потеряла всякий счет времени и уже не мечтала о возвращении в теплую комнату. Я уже не сомневалась в том, что никогда не окажусь в теплой постели, никогда не согреюсь, никогда не буду сидеть у камина с чашкой чая в руках. Давясь очередным стаканом холодной воды, я пыталась вспомнить, кто из моих знакомых способен вызволить меня из этого адского заведения. Кейт, Джейкоб, мисс Хэдли? Или, может быть, таинственный граф? Никто не убедит меня в том, что он — всего лишь галлюцинация, и тогда, на берегу реки, меня спасло от насильника порождение моей фантазии. Вспомнив тот давний случай, я ощутила мгновенный прилив надежды.

Увы, в следующую минуту надежда моя погасла под струями ледяной воды, ибо сиделки вновь затолкали меня в душевую кабину. Начался новый виток пытки, и моему помутившемуся сознанию оставалось лишь смириться с ее бесконечностью.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу в постели. Тело мое наполняло блаженное ощущение тепла, внушавшее мне, что все беды остались в прошлом. Тепло убаюкивало меня, заставляя забыть о тревогах. Члены мои были такими слабыми, словно из них вытекла вся энергия, приводившая мускулы в движение. Воспоминание о пережитых мучениях заставило меня стряхнуть остатки забытья. Все мои помыслы были поглощены одной задачей — как убежать отсюда. Открыв глаза, я увидела, что единственное окно в комнате снабжено железной решеткой. Впрочем, будь окно распахнуто настежь, это ничего не изменило бы, ибо я не могла двинуть ни рукой, ни ногой.

Осознав, что сейчас я не в состоянии действовать и принимать решения, я снова задремала. Разбудил меня приглушенный голос Сиварда.

— Видите? — прошептал он. — Ни дать ни взять спящий ангел. Наша бунтарка превратилась в кроткую овечку.

Голос его показался мне медленным и тягучим, словно густой сироп, вытекающий из бутылки.

— Водные процедуры творят чудеса, — пророкотал другой голос, низкий и хрипловатый. Вне всякого сомнения, он принадлежал фон Хельсингеру. — Теперь ее кровь свободна от вредных примесей. Мы наилучшим образом подготовили ее к переливанию. Если бы не лечение водой, ее дурная женская кровь отказалась бы принимать мужскую.

Я лежала, плотно сжав веки и надеясь, что лицо мое не отражает никаких чувств. Мне хотелось услышать, чем закончится разговор.

— Должен сказать, все лекарственные препараты, которые я до сих пор использовал, уступают водным процедурам по эффективности, — заметил Сивард.

Он по-прежнему говорил шепотом, стараясь не разбудить меня.

— Она едва дышит, — донесся до меня голос Джонатана. — И почему она такая бледная?

— Харкер, вам лучше идти в свою комнату и отдохнуть, — непререкаемым тоном изрек фон Хельсингер. — Ваша кровь понадобится нам для второго переливания.

Точно попавшая в клетку птица, мысль моя металась в поисках спасительного выхода. Как мне убедить этих людей пощадить меня? Какие аргументы заставят их отказаться от своего жестокого эксперимента и выпустить меня на свободу из этой комнаты, из этой проклятой клиники? По-прежнему притворяясь спящей, я чуть-чуть приподняла веки. В нескольких шагах от меня стоял Сивард со шприцем в руках. Фон Хельсингер кивнул ему, и тот двинулся к моей кровати. Я плотно закрыла глаза, прислушиваясь к звуку его шагов. Веки мои поднялись сами собой, когда он взял мою руку и перевернул ее ладонью вверх.

— Нет! — хотела закричать я во всю глотку, но с губ моих сорвалось лишь беззвучное сипение. Я снова попыталась закричать, и снова безрезультатно. Казалось, дело происходит во сне, когда перед лицом опасности ты лишаешься всякой возможности сопротивляться.

— Прошу вас, не причиняйте ей боли, — воскликнул Джонатан, подбежал к Сиварду и схватил его за руку.

Я не могла разглядеть выражения его лица, так как перед глазами все плыло. Но, судя по голосу, предстоящий эксперимент внушал ему серьезные опасения. О, вдруг он запретит докторам проводить надо мной опыты, пронеслось у меня в голове.

— Вам не о чем беспокоиться, молодой Харкер, — невозмутимо заявил фон Хельсингер. — Вашей жене пойдет на пользу, когда жилы ее наполнятся благородной мужской кровью. Все прочие женщины на свете могут лишь мечтать о такой участи. Ваша жена избавится от всех своих болезней, станет крепче и выносливее и подарит вам превосходных детей. Разве вы этого не хотите?

— Думаю, вам не стоит оставаться здесь, — заметил Сивард. — Самые безопасные процедуры могут произвести тягостное впечатление на человека, далекого от медицины. Когда все будет позади, мы пошлем за вами.

Джонатан подошел к кровати и поцеловал меня в лоб.

— Ты скоро поправишься, Мина, — пробормотал он. — Доктора знают, как тебе помочь.

Я собрала все свои силы и схватила его за рукав.

— Не позволяй им этого делать, — хотела сказать я, но слова застряли у меня в горле.

Взгляд мой встретился с обеспокоенным и виноватым взглядом карих глаз Джонатана.

— Что ты говоришь? — спросил он.

— Люси, — только и сумела выдохнуть я. Звуки сорвались с моих онемевших губ, точно тяжелые камни.

— Кажется, она зовет Люси, — сказал Джонатан, повернувшись к Сиварду.

— У нее галлюцинации, — ответил тот и, взяв Джонатана под локоть, попытался отвести его прочь. — Сейчас она в состоянии полузабытья, наиболее благоприятном для проведения процедуры.

— Люси умерла в вашей клинике, — заявил Джонатан, стряхивая руку доктора. — Вы должны пообещать мне, что подобное не случится с Миной. В противном случае я не позволю вам продолжать лечение.

О мой терпеливый читатель, как часто нам хочется вернуться в прошлое, чтобы изменить решение, принятое в той или иной судьбоносной ситуации. Беспомощно распростертая на кровати, я горько сожалела о том, что в свое время сочла необходимым скрыть от Джонатана ужасающие подробности смерти Люси. Тогда я полагала, что не должна выводить своего мужа из ненадежного душевного равновесия, которое он с трудом обрел после болезни. О, если бы я позволила Джонатану прочесть последнее письмо Люси! Оберегая его от всех возможных волнений, я и подумать не могла, что подписываю свой собственный смертный приговор.

— Леди Годалминг страдала от жестокой анемии, — изрек фон Хельсингер. — Переливание крови было последним средством, к которому мы прибегли, надеясь ее спасти. Ваша жена вполне здорова физически. Приняв порцию мужской крови, она обретет и психическое здоровье. Но для того чтобы достичь нужного нам результата, необходимо, чтобы донор пребывал в состоянии полного душевного спокойствия. Лорд Годалминг, отдавая кровь своей жене, был до крайности возбужден. Возможно, именно поэтому результат переливания оказался столь плачевным.

— Не удивительно, что его преследуют кошмары, — задумчиво произнес Джонатан. — Бедняга уверен, что убил свою жену. Такое не должно повториться, господа.

— Жизни Мины ничего не угрожает, — уверенно заявил Сивард. — Вы знаете, что мне можно доверять.

— Я вам доверяю, — кивнул Джонатан.

Иного ответа я и не ожидала. В конце концов, именно Сивард встал между Джонатаном и Годалмингом, когда последний нацелил на моего мужа нож. Не удивительно, что Джонатан проникся к доктору доверием.

Джонатан вновь склонился надо мной и сжал мою бессильную руку.

— Мина, дорогая, все будет хорошо, — с легкой запинкой прошептал он, коснулся моей руки губами и встал. Я попыталась остановить его, но язык отказывался мне повиноваться. Джонатан, не оборачиваясь, двинулся к дверям, и вскоре звук его шагов стих в коридоре.

Фон Хельсингер плотно закрыл дверь и подошел к кровати.

— Надеюсь, вы будете паинькой, — сказал он.

Сивард держал мою руку, а фон Хельсингер, вставив в глаз монокль, принялся поглаживать мою руку, при этом тщательно ее рассматривая.

— Кожа гладкая и нежная, как у маленького ребенка, — пробормотал он.

Потом он отбросил накрывавшее меня одеяло, расстегнул ворот моей ночной рубашки, сунул под нее руки и принялся ощупывать мое тело.

— Но она уже далеко не ребенок, — заметил он, сжимая мои груди.

Рука его замерла под моей левой грудью, взгляд устремился в потолок.

— Сердечный ритм вполне удовлетворительный, — сообщил он, взглянув на Сиварда. — Вы можете делать инъекцию.

Сивард закатал рукав моей рубашки. Я попыталась вырвать руку, но он сказал:

— Не дергайтесь, иначе укол причинит вам боль.

Жесткие пальцы фон Хельсингера прижали мою руку к кровати, а Сивард медленно провел пальцем от запястья до локтя, нащупывая вены.

— О, какая тонкая, какая изысканная работа, — бормотал он при этом. — Эти голубоватые прожилки так нежны, словно их прочертил своей кистью художник.

Пальцы его скользнули к моей подмышке и принялись ласкать чувствительную кожу, заставляя меня постанывать от щекотки.

— Вижу, это вам нравится, — с улыбкой шепнул Сивард.

— Отлично! — удовлетворенно заявил фон Хельсингер. — Она готова принять мужскую кровь.

Сивард в очередной раз очертил пальцем линию моих вен и остановился на локтевом сгибе.

— Думаю, вот самое подходящее место, — сказал он и отработанным движением профессионала вонзил в вену иглу.

Особой боли я не почувствовала, лишь легкий укол и небольшое жжение. Сивард потер то место, куда вошла игла, и погладил меня по щеке.

— Милая, милая Мина, — со странной ухмылкой проворковал он.

Фон Хельсингер что-то сказал по-немецки, его молодой коллега рассмеялся и ответил ему на том же языке.

Комната вокруг меня начала медленно кружиться; сознание мое гасло. Еще несколько минут назад я изнывала от собственной беспомощности, не зная, как остановить докторов, а теперь, оглушенная лекарством, полностью смирилась со своей участью. Темнота накрывала меня с головой, унося прочь все мысли о побеге. Наверное, теперь, на пороге смерти, мне следует помолиться, подумала. Но молитва требовала слишком больших душевных усилий, а мною овладела безраздельная апатия. Однако, как ни странно, на память мне пришли слова духовного гимна, который я слышала, когда в последний раз присутствовала на церковной службе в Экстере. Мне казалось даже, воздух наполнился мощными звуками органа.

О Христос, Ты царь славы,

Вечный Сын Своего Отца.

Вочеловечившись, чтобы освободить нас,

Ты смиренно избрал утробу Девы.

Ты вырвал жало смерти

И открыл двери Царствия Небесного всем верующим,

Взошел на Небеса и воссел одесную Отца.

Слова гимна ожили в моем меркнущем сознании, но образ, возникший перед моим мысленным взором, не имел ничего общего с Христом и Небесным Царствием. Мой таинственный преследователь, стоя на берегу реки, звал меня, протягивая руки. Сердце мое сжалось от тоски. О, как я была глупа и недальновидна! Как упорно внушала себе, что от незнакомца исходит опасность и старалась этой опасности избежать, укрыться в тихой заводи благопристойной семейной жизни! В действительности именно брак с Джонатаном, с которым я связывала столько надежд, оказался для меня роковым шагом. В отличие от дивных снов, возносивших меня на вершину блаженства, замужество принесло мне лишь горечь разочарования.

С потрясающей отчетливостью я видела лицо незнакомца, его пронзительные синие глаза, казавшиеся темными в сумеречном свете. О, как бы мне хотелось утонуть в этих глазах, которые обещали так много, раствориться в них без остатка. Память моя превратилась в подобие сцены, где вновь разыгрывались пьесы-сновидения, главным героем которых был мой слуга и повелитель. Я слышала его голос, чувствовала его прикосновения, исходила любовной истомой под его поцелуями, с наслаждением замирала, когда зубы его прокусывали мою кожу и он припадал к живительному роднику моей крови. В том состоянии полузабытья, в котором я находилась, граница между галлюцинацией и явью растворилась почти без остатка. Я упивалась сладостными ощущениями, которые дарило мне видение, и в то же время различала звуки, доносившиеся из реального мира — звяканье инструментов, которые Сивард и фон Хельсингер готовили для процедуры, их приглушенную немецкую речь и неизменный хор воплей и стонов, проникавший в палату сквозь запертые двери.

Внезапно я ощутила резкое движение воздуха, словно кто-то ворвался в комнату, настежь распахнув дверь. Однако сквозь опущенные ресницы я различила, что дверь по-прежнему закрыта. Фон Хельсингер что-то встревоженно пролаял на своем непонятном языке, а Сивард в ответ сдавленно вскрикнул. Вся эта суета не вызвала у меня ни малейшего интереса, мне хотелось вернуться назад, к своим снам. Но тут кто-то из докторов уронил на пол какой-то стеклянный предмет, и звон разбитого стекла заставил меня вздрогнуть. Я открыла глаза, нехотя возвращаясь из мира грез. Поначалу мне показалось, что сквозь разбитое окно в комнату проникают клубы густого тумана. Я несколько раз моргнула, решив, что никак не могу проснуться. Оба доктора, старый и молодой, застыли на месте с выпученными от удивления глазами, а клубы тумана кружились перед ними, становясь все более плотными. Несколько мгновений спустя они начали принимать определенные очертания. Неужели мне на выручку явился ангел, пронеслось у меня в голове.

Форма, приобретаемая туманным облаком, становилась все более явственной. Нет, то был отнюдь не ангел, но зверь в отливающей серебром шкуре, собака-волк с прозрачными голубыми глазами! Я наблюдала за этим чудесным превращением, не понимая, каким образом моим снам удалось ворваться в реальность. Зверь, некогда встреченный мною в Уитби, уставился на фон Хельсингера пронзительным взглядом и, оскалив зубы, испустил грозный рык. Испуганный доктор отскочил в сторону, что-то выкрикивая по-немецки. Зверь набросился на него, прижав к стене своими мощными лапами. Всего несколько дюймов отделяло угрожающе оскаленные клыки от лица фон Хельсингера.

Сивард сделал несколько шагов по направлению к двери, но зверь, резко повернувшись, одним прыжком нагнал его, повалил навзничь и впился в его спину зубами. Сивард, испустив душераздирающий вопль, вырвался, оставив в пасти зверя кусок истекающей кровью плоти. Фон Хельсингер ногой вытолкнул Сиварда в дверь и хотел выскочить вслед за ним, но зверь предотвратил его намерение, метнувшись к нему и вспоров ему шею клыками. Фон Хельсингер, истекая кровью и дико завывая, вылетел в дверь, которая захлопнулась за его спиной.

Я лежала, впав в полное оцепенение. Пес-волк вскочил на постель, улегся рядом со мной и взглянул мне в глаза совсем по-человечьи. Последнее, что я увидела, прежде чем окончательно потерять сознание, — окровавленные клыки прямо перед моим лицом.

Часть шестая

В ЛОНДОНЕ И НА МОРЕ

Глава 14

Лондон, 25 октября 1890.

Я проснулась на широченной кровати под легким пуховым одеялом. Постель была такой мягкой, что мне казалось, я плаваю в море нежнейших перьев. О том, где я, у меня не было даже отдаленного понятия. Судя по всему, мне пришлось совершить путешествие — по крайней мере, тело мое хранило смутные воспоминания о кожаном сиденье и о дорожной тряске. Тогда я пребывала в столь полном оцепенении, что отнюдь не была уверена, жива я или мертва. Быть может, думала я, душа моя покинула этот мир и похоронные дроги везут мое бренное тело в последний путь? Но если я умерла, почему в моей голове роятся разрозненные обрывки мыслей? Не в силах внятно ответить на этот вопрос, я провалилась в крепкий сон без сновидений.

И вот теперь я проснулась, обнаружив себя в совершенно незнакомой обстановке. В комнате царил полумрак, но слабый осенний свет, проникающий сквозь узкие стрельчатые окна, позволял рассмотреть, что стены оклеены роскошными парчовыми обоями темно-фиолетового оттенка. Благодаря этому в комнате словно парила легкая лиловая дымка, в которой, подобно звездам, посверкивали хрустальные подвески, украшавшие огромные канделябры на множество свечей. Таким канделябрам место только в сказочном замке, решила я.

Прямо перед кроватью, на которой я лежала, возвышался резной платяной шкаф впечатляющих размеров, такой старинный, словно он стоял здесь со времен Средневековья. Рядом с ним на стене висел бронзовый щит с французским крестом посередине. Над крестом красовалось изображение королевской лилии, в каждый из лепестков цветка был вставлен драгоценный камень.

На стенах висели также потемневшие от времени картины, изображавшие обнаженных женщин в самых непринужденных и изящных позах. Судя по мастерству, с которым были написаны эти картины, они принадлежали кисти итальянского художника, возможно, даже Тициана.

На столике у кровати стояла хрустальная ваза, наполненная свежайшими белыми розами. Они еще не успели распуститься, но лепестки их наполняли комнату сладким благоуханием, к которому примешивался аромат свежеиспеченного хлеба.

Я провела руками по собственному телу и выяснила, что цела и невредима. Вместо простой ночной рубашки на мне было длинное свободное платье из светло-зеленого дамасского шелка, с треугольным вырезом и широкими рукавами, которые закрывали мои руки почти до кончиков пальцев. Никогда прежде я не носила таких роскошных платьев. Наверное, прежде оно принадлежало королевской дочери, решила я.

До меня донесся скрип открываемой двери, и, вздрогнув, я до самой шеи закрылась одеялом.

— О, она проснулась.

То был знакомый голос. Его голос. Я слышала, как приближаются его торопливые шаги. Теперь он стоял у самой кровати. На этот раз его присутствие ощущалось совсем по-другому. Он был реальнее, чем обычно, и походил отнюдь не на призрак, а на живого мужчину из плоти и крови. Глядя на него сквозь опущенные ресницы, я уже не сомневалась, что вижу его наяву, а не в собственных сонных фантазиях. Тем не менее кожа его испускала легкое сияние, отнюдь не свойственное обычному человеку, и я даже подумала, что, выходя на улицу, он должен привлекать внимание прохожих.

Он опустился на кровать рядом со мной и протянул руку, которой я коснулась своей ладонью. Поразительно, но его тело не имело температуры. Понимаю, это трудно себе представить, но его рука, мужская рука безупречной формы, была не теплой и не холодной, но находилась за пределами земных законов. Эта рука была вполне реальна, и в то же время в ней чувствовалось нечто воздушное и неуловимое, подобное трепетанию скрипичной струны.

Он коснулся пальцами моего запястья, нащупывая пульс, и наклонился надо мной, глубоко вдыхая мой запах. Вспомнив сон, в котором он зубами впивался мне в горло и пробовал на вкус мою кровь, я ощутила легкую внутреннюю дрожь. Но он выпрямился, не дотронувшись до моей шеи.

— Твоя кровь все еще отравлена лекарствами, но ты быстро поправляешься. Ты очень сильная, Мина. Очень сильная.

Его свежие пунцовые губы растянулись в улыбке.

— Тебе понравилось спать на этой кровати? Ты проспала двое суток.

— Понравилось, — откликнулась я.

От долгого сна мой голос слегка осип.

— Мне еще не доводилось спать на такой королевской кровати.

— Она не королевская. Прежде она принадлежала римскому папе, который именовал себя Невинным, хотя не имел на это никакого права. По иронии судьбы, теперь на этой кровати лежишь ты.

— Вы полагаете, я слишком грешна для этого?

Как ни странно, я не испытывала перед ним ни малейшего страха. Напротив, между нами царила удивительная непринужденность, словно мы продолжали недавно прерванный разговор.

— Нет, ты-то как раз чиста и невинна. В отличие от папы римского. Представь себе, почувствовав близость смерти, этот старый греховодник решил омолодить свое дряхлое тело, перелив себе кровь здоровых и крепких юношей. Разумеется, все они умерли. И он тоже. Ты бы тоже умерла, если бы доктора перелили тебе мужскую кровь.

— Поэтому вы пришли? Чтобы вновь спасти меня?

— Я пришел, потому что меня звала ты, — последовал ответ.

Я уже собиралась возразить, но вовремя вспомнила, что именно его образ с поразительной отчетливостью возник в моем гаснущем сознании.

— Почему вы так уверены, что переливание убило бы меня? — спросила я.

— Потому что я ощущаю запах крови — твоей крови и крови всех прочих людей, включая твоего мужа. И я могу определить, способна ли кровь двух человек смешаться. Сейчас тебе трудно это понять. Но когда ты примешь Дар, ты постигнешь все.

— Дар? Какой Дар?

— Дар, от которого ты отказывалась на протяжении всего тысячелетия, — загадочно ответил он. — Но мы поговорим об этом после. Сейчас тебе необходимо утолить голод. Твой желудок ужасающе пуст.

Неведомо откуда он взял серебряный поднос, на котором стояла ваза с самыми разнообразными фруктами — виноградом, апельсинами, абрикосами, яблоками, кубок красного вина, блюдо с сыром и нарезанный хлеб, и опустил его на кровать.

— Вино? — пожала плечами я.

Больше всего на свете мне сейчас хотелось выпить чашку чаю.

— Вино тебе необходимо. Оно содержит элементы, которых недостает твоей крови. Выпей хотя бы немного.

Он снова сел на кровать рядом со мной.

— Ты должна как следует поесть, чтобы восстановить силы.

Соблазнительные ароматы, распространяемые сыром, свежим хлебом и фруктами, заглушили все мои чувства, за исключением голода. Дай я себе только волю, я набросилась бы на еду с жадностью портового грузчика. Но власть хороших манер, к которым меня приучали с детства, была слишком сильна. Я взяла с подноса изящный серебряный ножичек и принялась аккуратно намазывать маслом ломтик теплого хлеба, потом неспешно отрезала небольшой кусочек сыра. И хлеб, и сыр оказались невероятно вкусными, но я старалась жевать как можно медленнее, так как ощущала на себе его внимательный взгляд. Все то время, пока я ела, мы хранили молчание. Наконец я утолила голод. Несколько глотков вина помогли мне расслабиться и немного развязали язык.

— Где я? — осмелилась я задать вопрос, томивший меня с момента пробуждения.

— В особняке, который я купил для нас в Лондоне. Кстати, это один из тех домов, которые я купил с помощью твоего жениха, — ответил он, и на губах его мелькнула тень улыбки. — Прости мне мою иронию, — добавил он. — Когда проживешь на этом свете более семи столетий, поневоле начинаешь замечать забавную сторону вещей.

Значит, Джонатан не обознался, и мой загадочный спаситель и в самом деле предстал перед ним в образе богатого австрийского графа, дядюшки весьма сведущих в любовном искусстве племянниц. Представляю, какой удар он испытал, увидав на фотографии свою жену в обществе этого человека. До некоторой степени это оправдывало ту вспышку ярости, которую он обрушил на мою голову.

— У меня в голове полный сумбур, — призналась я. — Как бы мне хотелось понять хоть что-нибудь. Например, откуда вы меня знаете?

— О, на новом жизненном витке твоя память стала слишком ненадежной, — заметил он, и в глазах его вспыхнули холодные голубые огоньки. — Подчас мне трудно сохранять с тобой терпение.

Он резко встал и повернулся ко мне спиной.

— Впрочем, ты имеешь полное право удовлетворить свое любопытство, — снисходительно добавил он. — Именно поэтому мы с тобой совершим путешествие в Ирландию. Надеюсь, после этого ты все вспомнишь сама.

Граф распахнул резные двери платяного шкафа, и моему восхищенному взору предстало множество платьев всех цветов и фасонов.

— Я подобрал тебе наряды на все случаи жизни, но, полагаю, в дорогу тебе следует одеться попроще. Ирландия — бедная страна, и к иностранцам там относятся подозрительно. Состоятельная англичанка, надменно демонстрирующая свое богатство, вызовет у местного населения враждебность.

— Мне нечего надменно демонстрировать, потому что я не богата, — отрезала я. — И ни в какую Ирландию я не собираюсь.

— Оба твоих утверждения не соответствуют истине, Мина. В самом скором времени ты убедишься, что, во-первых, богата, а во-вторых, собираешься в Ирландию. А пока отбери вещи, которые возьмешь с собой. Я велю уложить их в чемоданы. Кстати, всю прислугу, которая работает в этом доме, я нанял в Париже, — сообщил он. — Решил, это будет тебе приятно. Ты ведь, насколько мне известно, говоришь по-французски. Что касается нашего путешествия, то этим вечером мы поедем на поезде в Саутгемптон, а завтра утром выйдем в море. Я уже приобрел небольшой, но надежный и быстрый пароход. Тебе достаточно часа на сборы?

«Видно, ты не привык к ответу „нет“», — подумала я. Царственная властность этого человека внушала мне желание взбунтоваться.

Он услышал мою мысль так отчетливо, словно я произнесла ее вслух.

— Напрасно ты полагаешь, что я не привык к ответу «нет», — процедил он. — Мне сотни раз приходилось выслушивать это слово от тебя.

Глядя в его полыхающие гневом глаза, я подумала, что он способен ударить меня и даже убить. Что ж, если таковы его намерения, пусть лучше осуществит их здесь, чем на корабле посреди ирландского моря.

— И что же будет, если я отвечу «нет» на этот раз? — спросила я.

Настало время внести в наши отношения хотя бы некоторую определенность. В письмах он называл себя моим слугой и повелителем, но пока я видела перед собой одного лишь повелителя.

Он отступил на два шага и посмотрел мне в лицо. Гнев, светившийся в его взгляде всего несколько секунд назад, погас.

— Выбор за тобой, Мина, — пожал он плечами. — Двери этого дома не заперты. Ты можешь уйти отсюда, когда пожелаешь.

Столь стремительная перемена тона обезоружила меня. В замешательстве я смотрела на него, не зная, что сказать в ответ. Все вертевшиеся у меня на языке слова казались робким лепетом школьницы.

— Я обожаю смотреть, как ты одеваешься, но приберегу это удовольствие на будущее, — сказал он. — Понимаю, сейчас ты хочешь остаться одна. — Он отвесил мне легкий поклон. — В твоем распоряжении ровно час. Надеюсь, ты будешь готова.

С этими словами он вышел из комнаты.

В море, на следующий день.

На «небольшом» пароходе, который приобрел граф, оказалось пятьдесят кают первого класса, вмещающих сто человек, но, за исключением команды, мы были единственными пассажирами. Мне была предоставлена отдельная каюта, небольшая, но роскошно обставленная. Открыв платяной шкаф, распространявший сладковатый аромат цветочного саше, я увидела, что все мои вещи, начиная от нижнего белья и кончая вечерними платьями и драгоценностями, уже распакованы и с великой аккуратностью развешаны или разложены по полочкам. На туалетном столике стояла ваза с цветами, в окружении всевозможных лосьонов, туалетной воды, а также французского мыла и пудры. Я опустилась на узкую кровать, сидя на которой можно было смотреть на море через круглый иллюминатор, и с удивлением вспомнила все пережитое мной за последнее время. Неужели всего несколько дней назад я была пленницей психиатрической лечебницы, стучала зубами в ледяной ванне, ожидая, когда смерть прекратит мои мучения? Но разве путешествие, в которое я отправляюсь сейчас, грозит мне меньшими опасностями, чем бесчеловечные медицинские эксперименты?

Несмотря на беспокойные мысли, мерное покачивание судна нагнало дрему, от которой меня пробудил стук в дверь. Стюард принес записку, сообщавшую, что обед состоится в восемь.

Прежде, листая «Мир женщины», я любовалась фотографиями элегантных дам, увешанных изысканными драгоценностями, и джентльменов во фраках и галстуках-бабочках, обедавших на шикарных трансатлантических пароходах. О том, какую форму одежды предполагает протокол, существующий на этом таинственном судне, я не имела даже отдаленного понятия. Осмотрев свой гардероб, я выбрала изысканное, но простое платье с пелериной из золотистой органзы и жемчужное колье. Оставалось надеяться, что мой спутник одобрит этот выбор. Волосы я зачесала наверх и закрепила при помощи длинных перламутровых шпилек, которые обнаружила в шкатулке слоновой кости, стоявшей на туалетном столике. Взглянув на себя в зеркало, я осталась довольна результатом своих усилий и смело распахнула дверь. Стюард уже ждал меня в коридоре.

В центре столовой возвышался стеклянный атриум, окруженный лепными украшениями в виде корон и цветочных гирлянд. Потолок, обшитый резными деревянными панелями, поддерживали колонны. На буфетах, выстроившихся вдоль стен, стояли вазы с фруктами и цветами. За многочисленными столами красного дерева могли бы разместиться сто человек, но обедающих было только двое. В дальнем углу пианист негромко наигрывал на огромном рояле какую-то неизвестную мне мелодию.

— Тебе нравится эта музыка? — осведомился граф, вставая мне навстречу. — Или, может, ты предпочитаешь обедать в тишине?

Не дожидаясь моего ответа, он сел во главе стола. На нем был вечерний костюм, как две капли воды похожий на тот, в котором он впервые предстал передо мной на берегу реки.

Еще один стюард подбежал, чтобы помочь мне отодвинуть стул. Потом он обменялся с графом парой слов на непонятном мне языке и поспешно вышел прочь.

— Музыка очень приятная, — заметила я.

— Это Шопен. Великий талант. Жаль, что он умер таким молодым.

Должна признаться в своем прискорбном невежестве по части серьезной музыки. Увы, в школе мисс Хэдли этим аспектом образования совершенно пренебрегали.

— А почему он умер? — поинтересовалась я.

— Доктора полагали, что у него болезнь легких. Но на самом деле его погубило пристрастие, скажем так, к неподходящим женщинам. — Он слегка улыбнулся. — Точнее, пристрастие подобных женщин к нему.

Готовясь к обеду, я намеревалась обрушить на своего спутника целый град вопросов, но, стоило мне встретить его изменчивые синие глаза, увидеть легкое свечение, исходившие от его лица, все вопросы вылетели у меня из головы. Лучше последовать совету Кейт, молчать и терпеливо ждать, когда правда сама выйдет наружу, решила я и попыталась расслабиться. Под изучающим взглядом графа это оказалось совсем непросто.

— Я так и знал, что это платье подойдет по цвету к твоим глазам, — удовлетворенно заметил граф. — Или же глаза твои изменят цвет, чтобы соответствовать этому платью. Тебе не о чем волноваться, — добавил он после секундного молчания. — Со временем ты получишь ответы на все свои вопросы. Ради этого мы и отправились в путешествие.

В столовой появились официанты, несущие супницы с супом, блюда с мясом и рыбой, чаши с овощами и фруктами. Один из них поднес графу бутылку вина, и тот одобрительно кивнул. Когда бутылка была открыта, граф понюхал пробку и снова кивнул, давая понять, что вино можно разливать по бокалам. Он приказал официантам поставить блюда на стол и отойти в дальний конец комнаты.

— Я сам буду ухаживать за своей спутницей, — заявил он. — Скажи, Мина, что тебе положить?

Ощутив аромат черепахового супа, напомнивший мне тот, что подавали за обедом в день нашего приезда в клинику, я молча кивнула в сторону супницы, из которой он исходил.

— Отлично, — кивнул граф, наполняя мою тарелку. — Что-нибудь еще?

Я решила попробовать белой рыбы под винным соусом и каперсами и баранью отбивную со спаржей, а от тушеной репы и моркови отказалась. В пансионе мисс Хэдли эти овощи подавали едва ли не каждый день, и они успели мне изрядно опротиветь. Исполненный отвращения взгляд, который я бросила на блюдо с овощами, заставил графа рассмеяться. Он подозвал официанта и приказал ему унести блюдо прочь. Подав мне все, что я просила, он уселся за стол напротив меня. Его собственная тарелка оставалась пустой.

— Бон аппетит, — произнес он.

— Вы не будете есть? — удивилась я.

— Когда я, как сейчас, обретаю человеческую плоть, пища мне необходима, — последовал ответ. — Но не сейчас.

Заметив мою растерянность, он добавил:

— В свое время я все тебе объясню, Мина. Знай только, когда ты голодна, я ощущаю это так остро, как будто голоден сам. Я вижу, сейчас ты умираешь с голоду, но считаешь невежливым есть, когда твой спутник сидит над пустой тарелкой. Забудь на время о правилах этикета и уступи своим желаниям!

Судя по искоркам, плясавшим в его глазах, на этот раз мое недоумение не раздосадовало, а позабавило его. Последовав совету графа, я взяла ложку и принялась за черепаховый суп. И суп, и другие блюда оказались такими вкусными, что даже пронзительный взгляд графа не мешал мне наслаждаться ими.

Несколько глотков вина помогли преодолеть скованность. Я осмелела до такой степени, что сказала:

— Мне кажется странным, граф, что вы меня так хорошо знаете, в то время как я не знаю вас совсем. Правда, вы утверждаете, что мы знакомы давным-давно, но я совершенно не помню, когда и при каких обстоятельствах состоялось это знакомство. Возможно, вы будете настолько любезны, что сообщите мне, кто вы такой?

— Кто я такой? В настоящий момент я — граф Владимир Дракула. Лет двадцать назад я вернул себе австрийское поместье и титул, который принадлежит мне по праву, ибо его носил мой предок. Поместье и титул графа были пожалованы ему несколько столетий назад королем Венгрии, которому мой предок помог победить и предать смерти какого-то турецкого султана. Тогда же ему была предоставлена честь вступить в священный орден Дракона. Разумеется, этот предок — не кто иной, как я сам. Но из всех, живущих на земле, это известно лишь мне одному.

О совершенно невероятных вещах он говорил так спокойно и невозмутимо, что я верила каждому его слову.

— У меня такое чувство, словно я попала в какое-то волшебное королевство, — призналась я. — Не представляю, каким образом здесь следует себя вести, и заранее прошу прощения за все свои оплошности.

— Веди себя так, как считаешь нужным, Мина. Признаюсь, я был удивлен, увидев, до какой степени гнет хороших манер и светских условностей подавил твою свободную и страстную натуру. Но уверен, скоро ты станешь прежней. Ты права, говоря о том, что попала в волшебное королевство. Но в этом королевстве ты не чужая. Ты принадлежишь ему и принадлежала всегда.

— Вы говорите сейчас о видениях, которые преследовали меня с детства? — уточнила я. — Я до сих пор помню все свои сны. Помню, что в одном из них ко мне приходили вы.

— О да. Но память подвела тебя, Мина. Я приходил к тебе далеко не однажды. С тех пор, как ты начала очередной виток своей земной жизни, я слежу за каждым твоим шагом. Правда, для того, чтобы отыскать тебя, мне потребовалось время. На этот раз ты родилась именно там, где мы с тобой встретились впервые, на открытом всем ветрам западном побережье Ирландии. Я воспринял это совпадение как залог того, что ты с радостью примешь меня и все, что я намерен тебе дать. Отыскав тебя, я убедился, что ты наделена могущественными дарами, которые страшат как тебя саму, так и тех, кто тебя окружает. Тогда я решил следить за тобой и оберегать тебя от всех возможных опасностей. Я не желал ждать твоего нового воплощения, чтобы наконец соединиться с тобой. Мне хватило терпения подождать лишь до тех пор, пока ты стала взрослой. Ты знаешь, я всегда приходил к тебе на помощь, хотя ты вполне способна постоять за себя сама. Но тот, кто считает себя беззащитным, является таковым, сколь бы велика ни была его истинная сила.

— Но как вам удалось меня найти? И почему вы решили, что вам нужна именно я? Ведь, по вашим словам, когда вы положили на меня глаз, я была совсем маленькой девочкой!

Мой испуганный разум отказывался постигать смысл его слов, хотя интуиция подсказывала мне, что он говорит правду.

— Понять, что ты — это ты, было нетрудно, ибо наши души созвучны друг другу. Все предметы и явления, существующие в материальном мире, имеют своих двойников в мире потустороннем. Мы с тобой неразрывно связаны в вечности. Скажи, ты читала когда-нибудь Платона?

— Нет. Он ведь философ, верно? По части философии я полная невежда.

— Ты должна непременно прочесть его труды. То, что он говорит про две половинки одной души, которые должны обрести друг друга, не далеко от истины. Мы с тобой — две половинки одной души. Ты сознаешь это, но тебя это пугает.

Граф налил бокал вина и протянул мне.

— Выпей.

Я не привыкла пить вино в таких дозах, но мне нравилось чувство легкости и беззаботности, которое оно мне дарило. Взяв бокал из рук графа, я сделала глоток. Он подался вперед и слегка погладил мой подбородок. В следующее мгновение губы его коснулись моих губ. Сначала то было легкое, нежное касание, потом он принялся покусывать мои губы своими острыми зубами. Рука его обвилась вокруг моей шеи, сжимая все крепче. То была сильная, очень сильная рука, и мысль о том, что он мог бы с легкостью задушить меня своими длинными пальцами, заставляла меня трепетать. Впрочем, то был приятный трепет, ибо я знала, что он не причинит мне вреда. Он слишком многого ждал от меня, и я не знала, сумею ли оправдать его ожидания. Поцелуи его становились все более требовательными. Отыскав языком мой язык, он заставил его проникнуть в свой рот.

Увлеченная этой любовной игрой, я позабыла обо всем. Но граф внезапно отпрянул от меня, и, взглянув ему в глаза, я мысленно признала, что он имеет право называть себя моим повелителем. Взгляд его бездонных глаз, синих, словно море в сумерки, зачаровывал меня, полностью лишая собственной воли.

— Лизни мой язык, — приказал он. — Попробуй, каков он на вкус.

Язык его оказался у меня во рту, и я безропотно выполнила его приказ. Возбуждение, охватившее меня при этом, стало для меня полной неожиданностью. Я нежно прикусывала его язык, не выпуская его из плена своих губ, словно он дарил мне сладостное насыщение. Его язык, его губы, все его существо было пронизано сильнейшими энергетическими потоками. Мне хотелось, чтобы эти упоительные мгновения длились вечно. Но он отпрянул назад, по-прежнему сжимая руками мою шею.

— Теперь ты вспоминаешь? — спросил он.

— Я помню лишь, что никогда прежде не испытывала ничего подобного, — ответила я, разочарованная тем, что он разрушил пленительное наваждение.

Грудь моя тяжело вздымалась, я была полна одного лишь желания — вновь ощутить во рту вкус его языка. Этот странный вкус, в котором смешались соль, железо и пряности, невозможно было передать словами. Как и он сам, этот вкус был исполнен загадки. Но настроение моего повелителя изменилось, он более не хотел моих ласк, по крайней мере сейчас. Я с трудом переводила дух, не зная, как обрести душевное равновесие. Но графу, как выяснилось, был известен надежный способ.

— Тебе надо выпить чаю, — сказал он, указывая на столик на колесах, который подкатил к нам официант.

— Я не слышала, когда ты приказал подать чай, — заметила я.

— Все эти люди давно уже у меня на службе. Они не нуждаются в приказах.

Мне отчаянно хотелось вновь ощутить прикосновения его рук и губ, и в то же время я сгорала от желания засыпать его вопросами. Внезапно я осознала, что не знаю, как к нему обращаться.

— Ты можешь называть меня как тебе угодно, — ответил он, услышав мой невысказанный вопрос. — Но надеюсь, ты сочтешь наиболее подходящим то обращение, которое использовала всегда.

— Какое же?

— Ты произносила эти слова на разных языках, но их смысл оставался неизменным.

Он положил руку мне на затылок, притянул к себе мою голову и прошептал:

— Моя любовь.

— Скажи мне, наконец, ты принадлежишь к человеческому роду? — спросила я.

Мы сидели в маленькой библиотеке, куда удалились после обеда. Жестом граф приказал мне сесть в глубокое кресло, покрытое турецким ковром.

В ответ на мой вопрос он лишь пожал плечами, повернулся ко мне спиной и поджег лежавшие на специальной подставке сухие травы. Тонкая струйка дыма, вздымаясь в воздух, наполнила комнату ароматами цветов, специй и ванили.

— Мне известно, Мина, что все твои органы чувств развиты до чрезвычайности, — сказал он. — Постараюсь доставить тебе самые утонченные наслаждения.

Он плеснул в стакан бренди цвета топаза, протянул его мне, а сам устроился на диване.

— Почему ты не хочешь, чтобы мы сидели рядом? — спросила я.

Мне казалось, я начинаю проникать в его мысли. Конечно, я не могла читать их так ясно, как он читал мои, но все же его скрытые побуждения уже не были для меня тайной. Так, я знала, он указал мне на кресло с какой-то определенной целью.

— Разговор предстоит долгий, и, если ты будешь сидеть рядом, твой запах окажется для меня слишком сильным соблазном, которому я не смогу воспротивиться. В результате ты не узнаешь моей истории, и страх, который ты испытываешь, останется с тобой.

Он испустил тяжкий вздох и вытянул свои длинные ноги.

— Ты спросила, принадлежу ли я к человеческому роду. Да, я начал свою жизнь как человек. Но потом преодолел границы, присущие человеческой природе, и обрел бессмертие. По крайней мере, у меня есть основания считать себя бессмертным — годы не властны надо мною, и никто не способен убить меня или же причинить мне вред. Но свидетельствует ли это об истинном бессмертии? Затрудняюсь ответить.

— Я хочу знать о тебе все, — сказала я. — О тебе и о нас. Мы всегда были вместе?

— Нет, не всегда. Ты хочешь знать, как я жил до нашей встречи?

— До того, как ты впервые явился во сне маленькой ирландской девочке? — уточнила я. — Или до того, как ты похитил меня из психиатрической клиники?

— До того, как я впервые увидел тебя семь столетий назад, — ответил он, поднимаясь и наливая себе бренди. Он поднес стакан к носу, смакуя запах напитка, но не сделал ни глотка.

— Я родился на юге Франции, в Пиренеях, во времена короля, известного под именем Львиное Сердце, — начал он свой рассказ, вновь опустившись на диван. — Семья, из которой я происхожу, тоже принадлежала к одной из боковых ветвей королевского рода. То была эпоха, когда доблестные рыцари совершали крестовые походы в Святую Землю. С младых ногтей меня готовили к воинскому ремеслу, и, достигнув юношеской поры, я поступил на службу к французскому дворянину, виконту Пуато, с которым состоял в родстве. Тогда он как раз собирал армию, намереваясь помочь королю Ричарду завоевать Иерусалим, находившийся во власти сарацинов. Виконт Пуато был известен своим мужеством на поле брани, и молодые честолюбивые рыцари с готовностью вверяли себя его предводительству. В то время как король Ричард двинулся в Святую Землю через Сицилию, виконт Пуато пересек Францию и направился на восток, где располагалось Венгерское королевство, населенное славянами. Оттуда наше войско проделало долгий путь до Греции, значительно увеличив свою численность за счет новобранцев, присоединявшихся к нам в городах и селах. Погрузившись на корабли, мы пересекли Геллеспонт и оказались в Византии.

Вечерами, собираясь у походных костров, воины любят рассказывать истории о славных сражениях, в которых им довелось участвовать. Наш предводитель тоже не сторонился подобных сборищ. Как-то раз он поведал нам о королеве фей, которую ему удалось очаровать, захватить в плен и сделать своей возлюбленной. Поначалу многие из нас сочли его рассказ пустой выдумкой. Все мы слышали подобные байки от нянек и кормилиц, и теперь были удивлены, что наш доблестный военачальник решил попотчевать нас сказкой, годной только для малых детей. Однако же ему удалось убедить нас, что его история — чистой воды правда. «Однажды я охотился в дремучем лесу, — так начинал он свое повествование. — Увидев, как меж деревьев что-то мелькнуло, я решил, что это олень, и послал туда стрелу. Стрелял я наугад, не прицеливаясь, и стрела моя вонзилась в дерево. Когда я подошел, чтобы вынуть ее, я увидел у подножия дерева оленя, дерзко смотревшего на меня. Я и думать не думал, что взор бессловесной твари может полыхать такой отвагой. Казалось, странное животное бросает мне вызов».

Разумеется, виконт Пуато, принял вызов, как сделал бы на его месте всякий охотник. Он вновь нацелил на оленя стрелу, на этот раз сделав это с величайшим тщанием. Но стрела вновь пролетела мимо, а зверь проворно скрылся в чаще.

Губы графа тронула легкая улыбка.

— Как известно, мужчины всех возрастов и сословий обожают охотничьи истории. Слушатели внимали графу, затаив дыхание. Я до сих пор помню каждое слово его рассказа, каждый его жест, каждую интонацию. Он много раз угощал нас этой историей и никогда не изменял ни единой детали. «Зверь скрылся в чаще, где невозможно было отыскать даже узкой тропинки, — так он говорил. — Я бросился за ним в погоню, продираясь сквозь заросли, словно дикий вепрь. Колючие ветви хлестали меня по лицу, и вскоре новый мой камзол был изодран в клочья. Я скрежетал зубами от досады, но погони не прекращал. Наконец я оказался на небольшой поляне, со всех сторон окруженной лесом. Там царили полумрак и холод, и по спине моей пробежала дрожь, словно деревья, обступившие поляну подобно часовым, не позволяли проникать туда не только солнечным лучам, но и людям. Внезапно я понял, что оказался в заповедном, заколдованном месте. В самом центре поляны росло громадное старое дерево, склонившееся на сторону — то ли под тяжестью собственной кроны, то ли под напором ветра. Издалека оно напоминало гигантского дракона, готового к прыжку. Листьев на его иссохших ветвях не осталось, а кора, покрывавшая толстый ствол, походила на чешуйчатую шкуру рептилии. Я словно прирос к месту, не в силах оторвать взгляд от этого дерева-чудовища. Шорох сухих листьев заставил меня вскинуть лук и приготовить стрелу. Но из чащи вышел отнюдь не олень, но прекрасная обнаженная женщина с распущенными волосами дивного золотистого цвета. Волосы эти были так длинны, что закрывали ее тело подобно плащу. Никогда прежде я не видел таких глаз, как у нее, темно-зеленых, загадочных и манящих. Наверное, эти глаза подарил ей колдовской лес, шумевший вокруг».

Граф сделал паузу.

— Можешь себе представить, как сильно эта история будоражила пылкое воображение зеленых юнцов, — заметил он.

— Мне уже приходилось выслушивать нечто подобное, — сказала я. — Одна пожилая леди в клинике поведала мне о колдуньях, способных приворожить любого мужчину. Тогда я решила, это всего лишь бред сумасшедшей. Но после того, как я увидела, с какой легкостью ты меняешь человеческое обличье на обличье волка, я поняла, что в этом мире возможны самые поразительные вещи. Теперь я принимаю на веру каждое твое слово — так, как ты принимал на веру каждое слово виконта.

— Ты готова выслушать продолжение? — с улыбкой осведомился граф.

— Если ты прервешь свой рассказ, я буду очень разочарована.

— Виконт, живописуя соблазнительные подробности, рассказывал нам, как они с лесной феей ласкали и любили друг друга, раскинувшись на густой и мягкой траве. Любовные игры так утомили виконта, что он забылся глубоким сном. Проснувшись, он обнаружил себя в королевстве своей возлюбленной. Она поведала ему историю лесного народа, изобилующую самыми невероятными событиями.

Граф замолчал и внимательно посмотрел на меня.

— Я не утомил тебя, Мина? Время уже позднее. Быть может, ты хочешь спать?

— Нет, нет, я вовсе не устала, — возразила я.

В комнате становилось прохладно, но я, подобно ребенку, зачарованному волшебной сказкой, во что бы то ни стало хотела узнать конец удивительной истории.

— И все же тебе надо устроиться поудобнее, — заметил граф, подошел к стенному шкафу, достал оттуда пушистый шерстяной плед и укрыл меня. Затем он сел и продолжил свой рассказ.

— Виконт узнал, что его возлюбленная и прочие лесные феи являются потомками ангелов, которые покинули небеса, но вовсе не потому, что Бог изгнал их. Истории об изгнанных с небес ангелах — не более чем пустые выдумки священников, заявила королева фей. Ангелы решили спуститься на землю по своей собственной воле, ибо их неодолимо влекла человеческая жизнь. В течение тысячелетий они наблюдали за людьми и возжаждали всех тех утех, которые дарит плоть. Им тоже захотелось упиваться звуками, запахами и прикосновениями, ощущать, как в крови, бегущей по их жилам, вспыхивает огонь желания. Телесные радости неведомы в царстве бесплотных духов, и потому ангелы оставили его. Им казалось, что человеческий удел — это беспрестанные наслаждения, и потому они жаждали людской любви. Воспользовавшись своей способностью принимать любое обличье, ангелы внешне стали подобны людям и избрали среди представителей человеческого рода тех, кого считали достойными подарить им потомство. Разумеется, соблазнить смертных им не составило никакого труда, ведь ангелы были наделены особыми дарами и умениями.

— Все это происходило за тысячи лет до того, как люди стали записывать свою историю. Королева фей, та, что обольстила виконта, вела свой род от существ, появившихся на свет после совокупления смертных и ангелов. По ее словам, некоторые потомки ангелов были смертными, а другие наделены бессмертием. Сколь тщательно ангелы ни выбирали себе возлюбленных, когда соединяются два существа столь различной природы, результат всегда бывает непредсказуем. Но возлюбленная виконта принадлежала к роду бессмертных. От их союза родились три дочери, три невыразимо прекрасных создания. Все они отправились в Ирландию, в страну, издавна излюбленную феями.

У всех молодых рыцарей, внимающих виконту, разумеется, возникло одно желание — отправиться на поиски фей, способных подарить им столь же пылкую любовь. Но граф объяснил нам, что, даже если прекрасные чародейки встретятся на нашем пути, нам следует держаться с ними настороже, ибо некоторых представителей человеческого рода любовь бессмертных убивает, а других лишает рассудка. «Тела фей исполнены непостижимой силы, — предупредил он. — Никто не может предугадать, какое воздействие эта сила окажет на смертного».

Однако сам виконт Пуато был жив и не утратил рассудка. Естественно, все мы были уверены, что не уступаем ему в выносливости. И чем больше он предупреждал нас, тем сильнее возрастала наша самонадеянность. Желание отправиться в таинственные земли и доказать, что мы способны совладать с феями, преследовало нас все неотступнее.

— И в результате ты оставил мысль дойти до Иерусалима и отправился на поиски фей? — спросила я.

С замиранием сердца я ожидала продолжения невероятной истории, которую на этот раз никак не могла отнести к разряду безумных фантазий.

— Нет, честь рыцаря никогда не позволила бы мне оставить своего суверена и изменить воинскому долгу. Я полагал, что любовь прекрасной феи станет мне наградой за подвиги.

К тому же виконт уверял нас, что во всех сражениях нам неизменно будет сопутствовать удача, ибо мы находимся под двойным покровительством — святой церкви и королевы фей. Встретившись с врагом, мы устремлялись в бой, не ведая страха. Мы были близки, как братья, и каждая потеря наносила нам чувствительный удар. Но во время войны потери неизбежны, и тех, кто уцелел на поле брани, косили эпидемии, проникшие в наш лагерь. Мы пытались защитить себя от гибели в бою и смертоносных недугов при помощи магических ритуалов и заговоров, однако никто из нас не был достаточно осведомлен по части колдовства. Представители воинственного монашеского ордена, сопровождавшего нашу армию, снизошли к нашему неведению и решили посвятить нас в свои таинства.

Эти монахи верили, что хлеб и вода, претворяясь в тело и кровь Христову, наделяют их магической силой, позволяющей одержать победу над врагами, которых они считали приспешниками сатаны. «Мы используем силу дьявола для того, чтобы разгромить его союзников», — утверждали они. Монахи даже позволили принять нам участие в некоей запрещенной церемонии, заупокойной мессе, которая служилась не по умершим, а по живым врагам. В полночь, накануне важного сражения, мы тайно собрались на опушке леса и горячо молились о спасении душ наших врагов, которых воображали себе убитыми. Поначалу мне казалось это диким, и я с трудом заставлял себя молить Христа принять души живых людей. Однако кощунственная служба помогла нам воспрянуть духом, и на следующий день мы, сражаясь с еще большим неистовством, чем прежде, положили неисчислимое множество врагов. Не знаю, что помогло нам одержать победу — наша собственная отвага или же Черная месса. Так или иначе, благодаря монахам мы обрели уверенность в себе и сознание собственной неуязвимости. Наше войско стало непобедимым, и с каждой новой битвой крепли наша сплоченность и преданность друг другу.

Естественно, военные успехи способствовали росту наших честолюбивых амбиций. Беседуя с монахами, мы выяснили, что они владеют не только секретом непобедимости, но и тайной бессмертия, в которую мы так жаждали проникнуть. Они утверждали, сам Христос открыл им эту тайну, сказав: «Тот не обретет жизнь вечную, кто не причастится плоти и крови Сына человеческого». Ты, наверное, знаешь, что слова эти можно прочесть в Евангелии от Иоанна. Монахи восприняли их буквально и прониклись уверенностью в том, что человеческая кровь наделяет вечной жизнью всякого, кто ее пьет.

Многие из нас оказались во власти этого убеждения, ведь в те времена монахи являлись главными хранителями всех знаний, накопленных человечеством. Им было известно то, о чем непосвященные не имели даже отдаленного понятия. Согласно рассказам монахов, в древние времена именно кровь считалась пристанищем души. Воины, считавшие себя преемниками таких великих героев, как Тезей и Ахилл, проливали несколько капель своей крови на их могилы. Они верили, что герои, испившие их крови, оживут и во время битвы будут незримо сражаться на их стороне. Да, монахи знали множество легенд, подтверждающих их идеи. Они рассказали нам, что богиня Афина наделила Асклепия способностью исцелять недуги, напоив его кровью Горгоны. Римские гладиаторы пили кровь своих жертв, как животных, так и людей, дабы обрести их силу. Берсеркеры, свирепые воины Одина, разрывавшие своих врагов на части, зубами перегрызавшие им глотки и потрошившие их без помощи ножей и кинжалов, были обязаны своей мощью крови животных, которую они пили ежедневно. Менады, последователи Диониса, во время своих ритуалов пили вино и кровь жертвенных животных, а иногда и людей. По словам монахов, главная цель жертвоприношения состояла именно в том, чтобы напиться крови жертвы. Именно поэтому, говорили они, Христос принес Себя в жертву и завещал нам пить Свою кровь. Монахи знали, что порой употребление крови влечет за собой болезни и даже смерть, ибо кровь содержит не только благотворные, но и дурные соки. Но мы не страшились смерти, с которой каждый день сталкивались лицом к лицу. Выпить крови для нас означало в очередной раз испытать свою отвагу.

О, больше всего на свете нам, молодым воинам, хотелось приобщиться к сонмищу героев, живущих в вечности. Мы создали тайное братство и поклялись сделать все возможное, дабы обрести ключ к бессмертию. Несмотря на риск, перед сражениями мы стали пить кровь. Сначала то была кровь животных и убитых врагов. А после, стремясь скрепить свое братство, мы начали пить кровь друг друга.

— Тебе пора спать, — заявил граф после недолгого молчания. — Твое тело еще не полностью восстановилось после мучений, которым тебя подвергли в клинике, а кровь не очистилась от лекарств. — Он протянул ко мне руки. — Но прежде посиди со мной немного.

Я выполнила его просьбу. Граф взял мою руку и приложил пальцы к запястью.

— Как я думал, пульс у тебя слабее, чем полагается, — изрек он. — Не удивительно, ведь так называемое лечение, которому тебя подвергли, ослабило твои энергетические центры.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я.

Воспоминания о том, что он творил с этими пульсирующими жилками в моих сонных видениях, овладели мною, и я невольно залилась жарким румянцем.

— Я не всегда был воином, — последовал ответ. — За мою долгую жизнь мне довелось также побывать и доктором. Кстати, Мина, сейчас ты еще не спишь, — добавил он, выпуская мою руку.

Легкость, с которой он проникал в мои мысли, по-прежнему поражала меня. Сознание того, что мой собеседник читает меня, словно открытую книгу, возбуждало и пугало одновременно. Скрыть что-нибудь от графа не представлялось возможным, и у меня было такое чувство, будто он раздевал меня донага.

— И все же мне кажется, что я сплю, — призналась я. — Ведь подобное уже происходило во сне.

— Не во сне, а в иной реальности, — поправил граф. — Там, где мы с тобой встречались множество раз. Но не переживай, Мина. Когда ты окрепнешь, ты сможешь скрывать от меня свои мысли. Не могу сказать, что это меня радует, но это неизбежно. А теперь иди ложись.

— Но я не хочу спать, — возразила я. — Я хочу дослушать твою историю до конца.

— О, это займет много времени, — покачал головой граф. — Так что тебе лучше отдохнуть. В Ирландии тебе понадобятся силы. В это время года климат там суровый.

Прислушиваясь к тому, как дождевые струи барабанили по палубам корабля, я думала о том, что хочу уснуть в его объятиях, под его защитой.

— А ты, ты тоже ляжешь? Ты спишь когда-нибудь?

— Сплю, но сегодня ночью не собираюсь предаваться этому занятию, — ответил он. — В моей жизни бывают периоды, когда сон мой длится долго, очень долго, годы и даже десятилетия. А иногда я могу вообще обходиться без сна. Если я попадаю в эпоху, обычаи и нравы которой нагоняют на меня скуку, если мое физическое тело ощущает усталость, я погружаюсь в глубокий сон, во время которого физическое мое существо не претерпевает никаких изменений. Сон мой подобен зимней спячке некоторых животных или же состоянию, которое современные медики называют летаргией. В этом глубоком забытьи я находил отдохновение всякий раз, когда ты отвергала меня, тем самым разбивая мне сердце. Возвращаясь в этот мир, я всякий раз удивляюсь переменам, которые он претерпел.

— Уверена, что все равно глаз не сомкну, — сказала я. — До утра буду лежать, думать о тебе и о том, что ты мне рассказал.

— Я сам тебя уложу, — улыбнулся он.

Прежде чем я успела возразить, он подхватил меня на руки и понес в каюту, беспрестанно касаясь губами моего лица. Я обняла его за шею, желая, чтобы это путешествие никогда не кончалось. Губы его словно были заряжены электрической энергией, воспламенявшей каждую клеточку моего тела.

Ногой он распахнул дверь в мою каюту. Невидимые и вездесущие слуги уже успели зажечь ночник и разложить на постели шелковую ночную рубашку. Граф опустил меня на пол перед зеркалом и встал рядом. Я неотрывно смотрела на наше отражение. Граф расстегнул пуговицы на моем платье, спустил его с плеч и принялся осыпать мою шею быстрыми жадными поцелуями.

— Твой запах знаком мне лучше, чем мой собственный, — пробормотал он.

Я трепетала, зная, что он ощущает мой трепет. Слегка покусывая мне ухо, он принялся доставать перламутровые шпильки из моих волос. Но вот последняя шпилька упала на пол, и волосы темным покрывалом накрыли мне плечи. Он сжал в руке одну из прядей, натянув ее так туго, что я не могла пошевелить головой.

— Помнишь, много лет назад я сказал тебе, что ты похожа на дикую кобылу с пышной гривой, — сорвалось с его губ.

Перед мысленным моим взором встала виденная во сне картина — намотав мои волосы на руку, он притягивает меня к себе и прокусывает нежную кожу у меня на шее. Затаив дыхание, я ждала, что это повторится прямо сейчас и меня вновь охватит сладостный экстаз, который я испытала тогда.

— Ты еще недостаточно окрепла, Мина, — бросил он, вновь прочтя мои мысли. Я почувствовала острый укол разочарования, когда он выпустил мою прядь.

Он принялся расшнуровывать мой корсет и, покончив с этим делом, позволил ему упасть на пол. Я сделала шаг, переступив через лежащее у моих ног платье. Граф, опустившись передо мной на колени, принялся ласкать мои ноги, освобождая их от подвязок. Усадив меня на кровать, он расшнуровал мои ботинки и отбросил их в сторону. Затем он медленно, очень медленно снял шелковые чулки сначала с одной, потом с другой моей ноги. Мне казалось, тело мое звенит от возбуждения. Уверенными нежными пальцами он гладил мои пятки и поочередно касался их губами. Я приглушенно стонала, упиваясь его ласками.

— О, Мина, ты всегда любила, когда я щекотал твои бархатные пяточки. И сейчас ничего не изменилось, несмотря на броню благопристойности, в которую ты себя заковала.

Сжав мои ладони, он заставил меня приподняться, набросил на меня ночную рубашку, заботливо расправил все складочки, вновь схватил меня на руки и опустил на постель.

— Есть еще один способ насладиться твоим вкусом, — выдохнул он.

Руки его скользнули под шелк рубашки. Лаская мои бедра, он раздвинул их и коснулся моего самого укромного места. Я ощутила, как пальцы его раздвигают складки увлажнившейся плоти.

— О, как часто я служил у этого дивного алтаря, — прошептал он.

Я закрыла глаза, покачиваясь на волнах неги.

«Прошу, смотри на меня», — раздался в моем сознании беззвучный приказ.

Я открыла глаза и встретила его полыхающий страстью взгляд. Когда он смотрел на меня так, я чувствовала, что теряю над собой всякую власть.

«Когда мы вдвоем, для скромности и стыдливости нет места, — безмолвно произнес он. — Ты поняла?»

— Поняла, — пробормотала я, готовая выполнить любое его пожелание.

«Раздвинь ноги шире».

Я повиновалась. Руки его уперлись мне в бедра, а губы ласкали мою плоть, пробуя ее на вкус. Наслаждение, которое я испытывала при этом, не знало пределов. Я завизжала бы от восторга, но у меня перехватило дыхание. Губы мои раскрывались, не производя ни звука, взгляд был неотрывно устремлен на того, кто вознес меня на вершину блаженства. Его язык, проникая в меня все глубже, казалось, становился длиннее. Упоительные движения этого языка электризовали мои внутренности. Вслед за языком настал черед губ. Он всасывал в себя мою плоть, смаковал ее так, как я прежде смаковала его язык. Охваченная страстной истомой, я начала медленно выгибаться, но он прижал мои бедра к кровати, не давая мне двинуться. Несмотря на переполнявшее меня экстатическое возбуждение, я трепетала при мысли, что он прокусит мою кожу в этом наиболее чувствительном месте. Я была готова предоставить собственное тело в его полное распоряжение, плоть моя с готовностью принимала его, трепеща от неведомого прежде счастья. Однако в памяти вставал образ огромного зверя, с грозных клыков которого капала кровь. Что, если моему возлюбленному надоест дарить мне наслаждение и для разнообразия он решит вспороть мне живот?

С замиранием сердца я ожидала, когда тело мое пронзит невыносимая боль. Когда он резко поднял голову, я, возбужденная и запыхавшаяся, едва не застонала от разочарования. Столь неожиданный финал оказался для меня более мучительным, чем любой другой исход. Плоть моя судорожно сжималась, исполненная неудовлетворенного желания.

— Отведать твоей крови — вот самое большее из всех известных мне удовольствий, — долетел до меня его голос. — Сегодня я должен лишить себя этого удовольствия. Однако я готов выполнить любое твое желание. Чего ты хочешь?

Говорить не было нужды. Он и так знал, чего я хочу.

— Да, конечно, — откликнулся он на мою невысказанную мысль. — Но произнеси это вслух. Я хочу насладиться музыкой твоей речи.

— Я хочу, чтобы ты вошел в меня, так, как делал в моих снах, — сказала я и сама поразилась тому, что подобные слова слетели с моих губ. — Хочу, чтобы наша близость стала полной и нераздельной.

Тело мое жаждало его прикосновений, но со всех сторон меня окружала пустота. Неужели он исчез? Неужели оставил меня? Я огляделась по сторонам. В каюте царила темнота, лишь круглое отверстие иллюминатора отдавало голубизной в лунном свете.

— Где ты? Прошу тебя, вернись! Не покидай меня! — взмолилась я.

— Ты хочешь, чтобы я всегда был с тобой? — безмолвно вопросил он.

— О да! — с пылом откликнулась я.

Я не видела его, но ощущала, что он здесь, рядом со мной, и это ощущение наполнило все мое существо невыразимой радостью. Но мне необходимо было увидеть его, убедиться в его реальности. Убедиться в том, что он не снится мне.

— Это не сон, Мина, — беззвучно откликнулся он на мои невысказанные мысли.

— Если это не сон, прикоснись ко мне.

Сказав это, я глубоко вдохнула и замерла в ожидании. Прежде чем я успела выдохнуть, меня накрыла жаркая волна. Он вновь раздвинул мне ноги, язык его проникал все глубже, он вылизывал мою плоть, словно хотел попробовать меня на вкус. Он заряжал меня своей энергией, вибрация, исходившая от его тела, непостижимым образом передавалась мне, электризуя каждую мою клетку. Подобно древним богам, способным вызвать бурю одним мановением руки, он заставлял мою кровь бурлить от страсти. Он направлял свои энергетические потоки в сокровенные глубины моего тела, и они, мгновенно поднимаясь вверх по позвоночнику, кружили мне голову. Я и думать не думала, что на свете существует наслаждение, подобное этому. Мне казалось, тело мое вот-вот растворится в бархатной темноте ночи и вознесется на небеса. Восторг, экстаз, эйфория — я не могу подобрать слова, способные описать мое тогдашнее состояние.

— Наконец-то ты вернулась домой, Мина.

Его беззвучный голос долетел до меня сквозь шелест дождевых струй. Он накрыл меня одеялом, и я, убаюканная мерным покачиванием волн, уплыла в мир своих снов.

На следующее утро я проснулась в одиночестве. В каюте было холодно, в иллюминаторе уныло серело пасмурное небо, до меня доносился шум разбушевавшегося моря. Я попыталась встать, но пол под ногами ходил ходуном, и мне не удалось сделать даже шага. Усевшись на кровати, я выглянула в иллюминатор, но тут волна ударила в стекло с такой яростью, что я повалилась на спину.

Я заметила, что невидимый слуга успел побывать в моей каюте, подобрать одежду с пола и развесить на стуле свежее платье, белье и чулки. Несмотря на отчаянные попытки моря сбить меня с ног, мне удалось встать и одеться. На туалетном столике я увидела браслет, представляющий собой десять сплетенных змеек из черного оникса, оправленных золотом и украшенных бриллиантами. В центре браслета красовался ангельский лик изысканнейшей работы, под которым скрывался циферблат часов. Взглянув на часы, я увидела, что уже полдень. Я поднесла дивные часики к уху, прислушиваясь к их тиканью и ощущая, что сердце мое бьется в том же ритме.

— Я жду тебя.

Как только я услышала столь хорошо знакомый мне беззвучный голос, перед мысленным моим взором возник холл, в котором сидел он. Я направилась прямиком туда, влекомая сильнейшим притяжением, которое, как я догадывалась, отныне будет безошибочно приводить меня к нему. Вскоре я оказалась в маленькой комнате, где горел камин. На столе был сервирован завтрак. Граф, сидевший в кресле, встал при моем появлении. Стоило мне увидеть его, у меня перехватило дыхание. В тусклом свете, проникающем в комнату сквозь небольшие окна, сияние, испускаемое его кожей, было особенно заметно. Воспоминания о блаженстве, которое он подарил мне минувшей ночью, заставили меня вспыхнуть румянцем.

Внезапно яркий солнечный луч, прорвавшись сквозь дымчатые окна, наполнил комнату причудливыми бликами. В это мгновение я увидела своего возлюбленного совсем не таким, каким он был прошлой ночью. Передо мной предстал иной человек в весьма странном окружении. Он был молод, горяч; в отличие от моего спутника, в нем не было ничего эфемерного. Лицо его обрамляла густая темная борода, а костюм — алая шапочка с горностаевой опушкой, белоснежный плащ, камзол с вышитым на груди крестом, позолоченный пояс — свидетельствовали о его принадлежности к минувшим эпохам. Его прозрачные голубые глаза, неотрывно устремленные на меня, полыхали любовью, неистовством или вожделением, а может быть, в них сливались все мыслимые страсти. Чувствуя, что пол уходит у меня из-под ног, я схватилась за дверной косяк и закрыла глаза. Когда я открыла их вновь, он стоял на прежнем месте, в точности такой, каким я привыкла его видеть.

— Ты проголодалась, Мина, — произнес он. — Садись завтракать.

Соблазнительный запах жареного бекона и свежих булочек заставил меня осознать, что я и в самом деле голодна. Я подошла к столу и наполнила тарелку едой.

— Тот, кому приходится вибрировать в моей частоте, всегда испытывает сильный голод, — заметил граф. — Вскоре ты в этом убедишься.

— Вибрирует в твоей частоте? — удивленно переспросила я, намазывая маслом ячменную лепешку и смакуя первый ее кусок.

— Да будет тебе известно, каждое существо вибрирует с определенной частотой, — пояснил он. — Ученые называют это явление электромагнетизмом. Я обладаю куда более сильным электромагнетизмом, чем смертные. Именно поэтому в моем присутствии, как и в присутствии любого бессмертного создания, обычные люди очень быстро расходуют свои жизненные силы.

— Так произошло с Джонатаном в Австрии? — спросила я.

Стоило мне упомянуть это имя, голос мой начал дрожать.

— Да, — равнодушно кивнул граф.

После того как мой муж отдал меня на произвол докторов, я хотела выбросить его из головы, однако против воли подыскивала ему оправдания. Разумеется, увидав меня на фотографии в обществе графа, он испытал сильнейший шок. Возможно, он искренне верил, что я нуждаюсь в лечении, и надеялся, что доктора сумеют мне помочь. Одно не вызывало сомнений: если бы не страсть, которую питал ко мне граф, Джонатан был бы избавлен от многих мучительных переживаний, а наш брак оказался бы куда более прочным и счастливым.

— Джонатан был невинен, прежде чем ты затянул его в свой мир, — заявила я, пережевывая бекон. — Ты нанес ему удар, от которого он, возможно, никогда не оправится.

Мне хотелось, чтобы граф объяснил мне, что произошло с Джонатаном в Австрии, однако он хранил молчание. По всей видимости, этот загадочный человек полагал, что пускаться в объяснения — удел простых смертных.

— Джонатан никогда не был невинен, — произнес он наконец. — Он мог оставить Австрию сразу после того, как мы завершили наши дела, и никто не стал бы его задерживать. Но, едва увидев Урсулину, он воспылал желанием. Он предпочел остаться в замке, точно так же, как ты предпочла остаться со мной. Ведь в Лондоне ничто не мешало тебе покинуть мой дом. Но ты поступила иначе: уложила вещи и отправилась со мной в путешествие.

Против этого мне нечего было возразить.

— Мина, всю свою жизнь, с самого раннего детства, ты звала меня, не отдавая в этом себе отчета, — продолжал граф. — Я принял решение предстать перед тобой после того, как тебе исполнится двадцать один год. Но как раз в это время ты познакомилась с Джонатаном Харкером, и вскоре стало ясно, что ты решила довольствоваться заурядными радостями семейной жизни.

— Я никогда тебя не звала, — возразила я. — Я не знала о твоем существовании.

— Я же сказал, ты сама не отдавала себе в этом отчета. Уста твои молчали, но бушевавшее в тебе желание издавало беззвучную мелодию. Мы с тобой как два музыкальных инструмента, настроенные в одной тональности. Аккорды, которые мы испускаем, созвучны друг другу.

Граф вздохнул и заговорил вновь.

— Вижу, ты пребываешь в недоумении, Мина. Я попытаюсь изъясняться понятнее. Мне удалось вовлечь Харкера в свои планы, потому что это отвечало его тайным желаниям. Я оставил его с Урсулиной, ибо он сам этого хотел. Все люди от рождения наделены свободной волей — наверное, ты не раз слышала это от священников. И именно эта свободная воля определяет поведение каждого человека.

— Но зачем тебе понадобилось, чтобы Джонатан остался в Австрии? Ты хотел без помех явиться ко мне в Уитби?

— Говоря откровенно, я не сомневался, что, подобно большинству мужчин, узнавших ласки Урсулины, Харкер умрет. Он оказался сильнее, чем я предполагал, — заметил граф с язвительным смешком, который прозвучал очень по-человечески. — Я нанял судно под названием «Валькирия» и взял курс в Уитби, намереваясь убедить тебя отправиться со мной в Лондон. Но матросы на корабле прознали, что в моих сундуках много золота и других ценных вещей. Эти идиоты решили убить меня и завладеть моим багажом. Естественно, мне пришлось убить их — всех, за исключением капитана. Без него я не сумел бы добраться до берега. После того как необходимость в нем отпала, его постигла участь остальных. Свидетель был мне совершенно ни к чему.

Я вздрогнула, вспомнив жуткую картину, — мертвого капитана с прикрученными к штурвалу руками, лужи крови на палубе.

— Я знаю, о чем ты думаешь сейчас, — донесся до меня голос графа. — Ты винишь себя за гибель капитана и матросов. Но ты тут совершенно ни при чем, Мина. Этих людей погубила их собственная жадность. Так или иначе, нашей разлуке пришел конец. Я пришел на зов твоего желания. Я не мог ему противиться.

— А как насчет женщин, соблазнивших моего мужа? Он что, тоже звал их?

«Я уже объяснил тебе», — раздался беззвучный ответ.

В голосе его слышалось легкое раздражение, вроде того, что охватывало меня, когда какая-нибудь из учениц проявляла досадную непонятливость.

— Доктор фон Хельсингер называл таких женщин вампиршами, — произнесла я. — По его словам, они обеспечивают себе бессмертие, насыщаясь кровью своих жертв. Те женщины и в самом деле занимались этим? — спросила я вслух. — «И ты, ты тоже?» — с содроганием добавила я мысленно.

— Монстры, о которых говорил твой доктор, — не более чем воплощение распространенных мужских страхов, — последовал ответ. — Но истории о бессмертных созданиях, питающихся людской кровью, — отнюдь не выдумки.

По всей видимости, охватившее меня смятение не укрылось от него, потому что он продолжал:

— Этот старый немец все смешал в одну кучу. Смертные слабеют не от потери крови, а потому, что подвергаются воздействию огромной силы, которой обладают бессмертные. Существа одной со мной природы несут мощный электрический заряд. Не сомневаюсь, ты ощутила это сама. Когда мы вступаем во взаимодействие с человеческим телом, — занимаемся любовью, если это выражение тебе больше нравится, — наши возлюбленные испытывают огромное наслаждение, однако исходящая от нас энергия действует на них губительно. С течением времени энергия наших возлюбленных начинает резко идти на убыль. Последствия этого зависят от запаса прочности, которым обладают смертные. Как правило, они заболевают, в более редких случаях сходят с ума или умирают. Что касается нашей потребности пить кровь, она не приносит смертным вреда, разве что кто-то из нас в пылу страсти выпьет слишком много. Разве те двое мужчин, что отдали часть своей крови твоей подруге Люси, умерли? Нет, незначительная кровопотеря ничуть не ослабила их. Запомни, я никогда и никого не убивал, высасывая кровь, — за исключением тех случаев, когда убийство входило в мои намерения.

— Меня мало волнует, по какой причине я умру или сойду с ума, — дрожащим голосом откликнулась я. — Судя по твоим словам, это неизбежно в любом случае. Неужели, позвав тебя, я подписала свой смертный приговор?

Я с замиранием сердца ожидала ответа, сознавая, что ради его любви готова принять любой удел.

— Ты не похожа на своего мужа и всех прочих смертных, — заявил граф. — На одном из поворотов истории кровь твоего рода смешалась с кровью бессмертных, и потому ты наделена особой силой. Да будет тебе известно, кровь обеспечивает не только бессмертие, но и способность существовать вне телесной оболочки и с легкостью преодолевать границу между видимым и невидимым мирами. Говорят, в древние эпохи все без исключения люди обладали этой способностью, но с течением времени они утратили ее.

Джонатан в свое время познакомил меня с научной теорией, согласно которой люди на протяжении тысячелетий развивали лишь те способности, которые были им необходимы в борьбе за существование.

— Если верить теории мистера Дарвина, свойство, о котором ты говоришь, было не нужно человечеству, — заметила я.

— Я потратил столетия на изучение естественных наук, медицины, философии и оккультизма, — ответил граф. — И в результате проникся уверенностью в том, что соединение смертных и бессмертных является конечной целью процесса эволюции. Настанет время, когда преграда, отделяющая видимый мир от невидимого, неминуемо рухнет. Монахи-воины, о которых я тебе рассказывал, полагали, что именно это пытался сказать нам Христос, превратившись в дух, позволив своей телесной оболочке испариться и вознестись в иной мир. Но церковь утаила истинное знание, сделав его достоянием узкого круга посвященных и таким образом обеспечив себе власть и могущество.

«Все, что ты говоришь, противоречит тому, во что меня учили верить», — пронеслось у меня в голове.

— И все же я не сомневаюсь, ты веришь каждому моему слову, — откликнулся он на мою невысказанную мысль. — Ты и подобные тебе наделены седьмым чувством, чем-то вроде телепатии. Ты способна создать новое тело силой бессмертного сознания, оживить плоть духом. От тебя одной зависит, станет ли эта способность источником вечной радости или вечного наказания, Мина. Когда я говорю «вечный», я ничего не преувеличиваю.

Часть седьмая

ИРЛАНДИЯ

Глава 15

Графство Слиго, 31 октября 1890.

Черные скалы, громоздившиеся на ирландском побережье, далеко выступали в море, разрезая его на куски. Волны в бессильной злобе набрасывались на шероховатые каменные стены. День выдался погожим и солнечным, но безмятежная голубизна неба не могла успокоить охваченного яростью моря. Чем дальше на север мы плыли, тем более суровым и неприветливым становился пейзаж. Черные скалистые выступы походили на щупальца исполинского чудовища, тянувшиеся в море. Серовато-зеленые гневные волны беспрестанно вскипали белоснежными гребнями пены, лизавшими борта нашего корабля.

Пронизывающий ветер не позволял нам выйти на открытую палубу, поэтому мы наблюдали за разбушевавшимся морем сквозь иллюминаторы просторного холла. Холод проникал даже сюда, поэтому граф закутал мои ноги меховым одеялом. Примерно за час до наступления сумерек корабль наш бросил якорь в гавани Слиго. Две шлюпки подплыли к борту, чтобы доставить нас на берег. По пути мы насквозь промокли под дождем морских брызг, и я начала дрожать от холода. К счастью, на берегу уже ожидала карета, готовая отвезти нас в замок.

В течение последних двух дней морского путешествия я, по настоянию графа, предавалась отдыху. Он ни разу не прикоснулся ко мне, хотя, наделенный способностью проникать в мои мысли, без труда мог понять, как я вожделею его ласки. Иногда он составлял мне компанию за столом, иногда мне приходилось обедать в одиночестве. Вечерами граф посылал мне какие-то отвары и настойки, обладающие снотворным действием. Он постоянно повторял, что я должна набраться сил, ибо они понадобятся мне в самом скором времени. К рассказам о своей прежней жизни он более не возвращался, однако обещал, что в Ирландии непременно найдет случай закончить свое повествование. Часто он брал мою руку и, приложив пальцы к запястью, слушал пульс. Как правило, при этом он довольно улыбался и говорил «отлично, отлично», но иногда хмурился и отправлял меня в постель. Я умоляла его ночевать со мной или же позволить мне перебраться в его каюту, но на все мои просьбы он ответил отказом, мотивируя это тем, что мне необходим спокойный сон. Вышколенная корабельная прислуга выполняла свою работу, оставаясь невидимой и неслышимой. Пока я спала, кто-то успевал побывать у меня в каюте, навести порядок, приготовить мне свежую одежду и оставить на столике поднос с чаем, орехами и фруктами.

И вот теперь, сидя в карете, мы мчались куда-то в туманной мгле, которая, поднимаясь с моря, окутывала окрестности. Фонарь, укрепленный на облучке, лишь слегка разгонял тьму, и когда граф пытался привлечь мое внимание к местным достопримечательностям, я видела только смутные силуэты.

— Посмотри, Мина, это гора Бенбулбин, — сообщил мой спутник. — Своей формой она напоминает наковальню, и когда идет дождь, вода стекает с нее ручьями, и кажется, что гора плачет.

— Сейчас ее невозможно разглядеть, — ответила я, тщетно вглядываясь в сумрак.

— Ах да, я забыл, в отличие от меня, ты плохо видишь в темноте. Но вскоре твое зрение станет таким же острым, как мое, и ты в полной мере сможешь насладиться таинственной прелестью ночи.

Вот и замок! — воскликнул он некоторое время спустя. — Видишь, он темнеет вдалеке, на вершине холма?

Каменная громада, увенчанная высокой сторожевой башней, возвышалась над мысом, падающий из многочисленных окон свет прочерчивал стены желтыми полосами. Карета двинулась по извилистой дороге, ведущей на вершину холма, при каждом новом повороте сверкающее в лунных лучах море представало перед нами в ином ракурсе. Но вот мелькнули массивные ворота, освещенные факелами, и карета свернула на длинную подъездную аллею. Теперь, когда замок был совсем близко, я смогла разглядеть его величественный фасад, соединяющий два длинных крыла со множеством узких стрельчатых окон.

Высокая худая женщина в простом черном платье, с седеющими волосами, убранными в узел, подошла к карете, чтобы приветствовать нас.

— Милорд, — сказала она, сделав графу реверанс.

Тот в ответ вежливо кивнул.

— Мы рады вновь иметь случай воспользоваться вашими заботами, сударыня, — сказал он и представил мне домоправительницу, которую звали миссис О'Дауд. Она была еще не стара, скорее всего, значительно моложе, чем мисс Хэдли. Спину она держала безупречно прямо, кожа у нее была желтоватая, но без единой морщины.

— Эта леди принадлежит к одному из самых воинственных кланов в Ирландии, — пояснил граф.

При этих словах лицо домоправительницы просияло от удовольствия. Возможно, она той же бессмертной породы, что и граф, и живет на этой земле с незапамятных времен, решила я про себя.

Пораженная исполинскими размерами замка, я робко семенила рядом с графом, ведущим меня под руку. В просторном зале, где горел огромный, в человеческий рост камин, нас ожидал чай. Стены зала были сплошь увешаны охотничьими трофеями — головами грозно оскаливших клыки кабанов, свирепых медведей, лосей с ветвистыми рогами и каких-то диковинных животных, которых я никогда прежде не видела. Две широкие лестницы, соединяясь на площадке, украшенной трехстворчатым витражным окном с изображениями английских королей и фамильных гербов, вели на верхние этажи замка.

Внезапно мне захотелось, подобно маленькой девочке, обежать все комнаты и исследовать это удивительное место. Но миссис О'Дауд забрала у меня плащ и жестом указала мне на диван у камина, приглашая садиться. Когда я села, она налила мне чашку чаю. Предлагать чай графу она даже не подумала.

— Быть может, молодая леди проголодалась?

Этот вопрос домоправительница обратила не ко мне, а к моему спутнику. Граф молча кивнул. Миссис О'Дауд подошла к столу, где стояли фрукты и сэндвичи, наполнила тарелку, подала ее мне и вышла из комнаты.

Пока я ела, граф рассказывал мне историю замка. По его словам, замок был возведен в последнее десятилетие двенадцатого века неким французским рыцарем, который вскоре покинул свои владения.

— Замок пришел в разрушение и был отстроен заново уже в эпоху Кромвеля. Пятьдесят лет назад нынешний владелец отремонтировал его, приведя в соответствие с последними требованиями комфорта.

Мне хотелось узнать больше об этом загадочном владельце, но граф заявил, что предпочитает рассказать иную историю. Взяв меня за руку, он направился в гостиную, расположенную в задней части замка. По пути я мало что успела рассмотреть, ибо в комнатах царил полумрак, разгоняемый светом немногочисленных канделябров, огни которых отражались в зеркалах. Выглянув в одно из окон, я увидела озеро, залитое лунным светом, а над ним — каменные руины. Внутри у меня что-то болезненно сжалось. Почувствовав головокружение, я прижалась к своему спутнику.

— Ты узнала эти руины, Мина?

— Нет. И все же они кажутся знакомыми.

— Идем, — сказал он, потянул меня за руку и открыл дверь. Мы вышли на улицу. Ночь дышала холодом, и меня начала пробирать дрожь. Граф обнял меня за плечи.

— Сейчас ты согреешься, — пообещал он.

Граф схватил меня на руки и двинулся к развалинам над озером. В какое-то мгновение мне показалось, что он уже не идет, а почти летит по воздуху, точнее, скользит по какой-то невидимой тропе. Затаив дыхание, я наблюдала, как отдаляется замок, уступая место неведомым пейзажам. В какой-то момент время словно исчезло. Сама не знаю как, мы проникли сквозь темный провал окна и оказались внутри развалин.

Граф опустил меня на землю, но я, испуганная и растерянная, тут же крепко вцепилась в его руку.

— Мы будем часто путешествовать подобным способом, ведь наши тела так безупречно пригнаны друг к другу, — заметил граф.

В комнате, где мы оказались, царила темнота, однако лунный свет, проникающий сквозь дыру в потолке, позволял кое-что разглядеть. Впрочем, никакой мебели в комнате не было, за исключением холодного очага, перед которым лежали поленья. Граф взял несколько, сложил в очаге грудой, закрыл глаза и приложил к поленьям руки. Его длинные пальцы слегка дрожали и испускали свечение. Где-то вдалеке заухала сова, потом раздался шелест птичьих крыльев. Но я была так зачарована представшим передо мной зрелищем, что даже не повернула головы. Граф не двигался, но сияние, исходившее от его пальцев, становилось все сильнее. Поленья начали тихонько потрескивать, руки графа внезапно погасли, но в очаге взметнулись языки пламени. Через несколько мгновений за железной решеткой весело плясал огонь.

Мой спутник снял плащ, бросил его на пол и жестом предложил мне сесть.

— Вызвать духа огня совсем не трудно, — с улыбкой произнес он, заметив мой изумленный взгляд. — Ты не раз делала это сама.

Стоило мне сесть, комната начала кружиться у меня перед глазами. Граф опустился на пол рядом со мной и обнял меня за плечи.

— Меня тошнит, — призналась я.

Желудок мой болезненно сжимался, и я боялась извергнуть на пол его содержимое. Граф коснулся рукой моего живота.

— Дыши глубже, Мина, — сказал он. — Ты просто не привыкла к таким быстрым передвижениям в пространстве.

Я последовала его совету. Рука графа становилась все теплее, и неприятные ощущения в желудке постепенно прошли.

— Эта комната полна воспоминаний, — сообщил он. — Далеко не все события, которые мы с тобой пережили здесь, можно назвать счастливыми. Впрочем, в человеческой жизни хорошее всегда перемешано с дурным.

— А что здесь произошло? — спросила я.

— Мы жили здесь, ты и я. Это было давно, очень давно.

— Я совершенно ничего не помню. Тем не менее это место показалось мне знакомым.

— Иначе и быть не могло, ведь воспоминания по-прежнему здесь, — кивнул граф. — То, что случилось однажды, уже никогда не исчезает. Скоро ты сама в этом убедишься. В этом мире мы можем разлучиться, но за тонкой мембраной, которую ты не можешь увидеть, мы всегда будем вместе.

— Я ничего не понимаю, — вздохнула я. Глаза мои увлажнились слезами досады. — Разобраться в этом выше моих сил. Вся эта путаница не для моих слабых мозгов.

Несколько месяцев назад все мои желания сводились к красивой свадьбе, маленькому уютному домику и ребенку. Теперь он требовал, чтобы я постигла тайны мироздания.

Граф притянул меня к себе и ласково коснулся губами моего лба.

— Не переживай, Мина. Мне самому потребовалось несколько столетий, чтобы понять все это. Уверен, у тебя дело пойдет быстрее. Ты еще не вполне оправилась от шока, пережитого в лечебнице. Наверное, мне следовало подождать, пока ты окрепнешь, и только после этого привести тебя сюда.

— Совсем недавно пределом моих мечтаний была спокойная семейная жизнь, — сказала я. — Мне казалось, ничего другого мне не надо. А теперь мои мечты разбиты и со всех сторон меня окружают неразрешимые загадки.

— Не жалей о рухнувших мечтах, Мина, ибо они принадлежали не тебе. Все твои прежние устремления не имели ничего общего с твоей истинной сущностью.

Он взял мою голову в ладони и заглянул мне в глаза. Как и всегда, взгляд его заворожил меня. Досада и страх улетучились, уступив место одному желанию — принадлежать ему, стать частью его мира.

— Вчера ты просила меня рассказать, как я жил до встречи с тобой, — произнес он. — Я хочу, чтобы ты знала обо мне все, ибо вся моя жизнь представляет собой долгий путь к тебе. Быть может, мой рассказ поможет тебе вспомнить, кто ты на самом деле, осознать свое истинное «я». И тогда ты поймешь, почему мы с тобой неразлучны.

Он выпустил мою голову и встал на одно колено, упершись в него рукой и свесив другую руку, изящную и длинную. В это мгновение он выглядел как обычный человек, но когда он вскинул голову, я убедилась, что сияние, испускаемое его кожей, стало еще сильнее. В неровном свете очага черты его лица казались выточенными из мрамора.

— Прежде чем мы с тобой оказались здесь, произошло много событий, — сказал он и глубоко вдохнул, словно впитывая воспоминания, которыми был насыщен воздух комнаты.

Я, до этого мгновения самозабвенно созерцавшая его красоту, приготовилась слушать.

— Вместе с армией Ричарда Львиное Сердце мы одержали немало побед, разбив сарацинов во многих славных битвах, о которых до сих пор ходят легенды. К этому времени все мы стали беспощадными и неустрашимыми воинами. Тайные молитвы и магические ритуалы, которым мы предавались, оправдывали наши ожидания, и постепенно мы привыкли считать себя неуязвимыми. Слава о нашей воинской доблести распространялась по городам и весям, причем предметом восхищенной молвы была не только наша смелость, но и наша нечеловеческая сила.

Со временем мы присоединились к большому отряду наемников — иными словами, убийц, которых в сарацинских землях называли ассассинами. Они были готовы служить всякому, кто имел возможность им заплатить. Главный их промысел состоял в нападении на христиан-пилигримов, совершавших паломничество в Святую Землю. Ассассины похищали у них все, вплоть до одежды, и убивали их либо оставляли умирать на дороге. Однако когда Ричард Львиное Сердце предложил ассассинам плату за то, чтобы они охраняли пилигримов, они ответили согласием. Хотя ассассины более походили на свирепых хищников, чем на людей, они тоже владели секретами черной магии. Поначалу мы отнеслись к ним с презрением, считая их невежественным сбродом, но вскоре поняли, что у них есть чему поучиться.

До нас дошли слухи, что под покровом ночи ассассины совершают некий древний колдовской обряд, пробуждающий темные силы, которые делают их бессмертными и непобедимыми. Мы дали им понять, что тоже обладаем магическим знанием, и вскоре они позволили нам участвовать в своих тайных сборищах. Выяснилось, что во время своих ритуалов ассассины приносят кровавые жертвы богине воинов, именуемой Кали. Культ этой богини идет из Индии, где ее жрецы пьют из чаш кровь тех, кого считают врагами своей покровительницы. Накануне каждого вторника ассассины употребляли вещество, называемое гашиш. Под действием этого вещества они покидали пределы реального мира и приносили жертвы своей богине, уверяя, что она наделит их способностью останавливать время и побеждать смерть. Согласно их убеждениям, в человеческом теле имелось семь скрытых энергетических центров, являющихся входными воротами жизненной силы. Во время ритуалов они открывали эти центры, самый мощный из которых находился в детородных органах. Они научили нас, как возбуждать эти органы, доводя себя до эйфории. Переживая блаженный экстаз, мы многократно увеличивали собственные умственные и физические возможности. Мы узнали также, что колдовские обряды способны изменять развитие событий, направляя их по нужному нам руслу. Наша уверенность в том, что мы обладаем всей полнотой власти не только над собственными судьбами, но и над тайными силами мироздания, крепла с каждым днем.

— Позднее, узнав о наших оккультных практиках, церковники объявили нас приспешниками сатаны, — продолжал граф. — Однако мы поклонялись вовсе не дьяволу. Мы лишь беспрекословно верили в Слово Христа. Монахи объяснили нам, что Священный Грааль является прямым обещанием бессмертия. Мы верили, что Христос подкрепил это обещание, сказав своим ученикам, что кровь Его является залогом вечной жизни, и завещал вкушать эту кровь во время богослужения.

Исполненные желания испытать наши новые возможности, мы буквально рвались в бой. Но король Ричард утомился от сражений и подписал с Саладином мирный договор. Это случилось второго сентября, в 1192 год от Рождества Христова. Некоторые члены нашего отряда задались целью отыскать священный сосуд, наполненный кровью Христовой, ибо верили, что таковой существует. Другие вернулись во Францию, собираясь вступить там во владения землями, которые были им обещаны за верную службу.

Но были среди нас и те, кто до сих пор находился под впечатлением удивительных рассказов виконта де Пуато. Мы помнили, что дочери, родившиеся от его связи с королевой фей, до сих пор обитают в Ирландии. Исполненные решимости последовать примеру нашего военачальника и познать любовь бессмертных, мы попросили короля пожаловать нам земли в Ирландии. Просьба наша была исполнена. Накануне того дня, когда мне предстояло отправиться в путешествие, виконт предупредил меня о многочисленных опасностях, которыми было чревато мое намерение.

— Я полюбил тебя, как сына, и потому открою тебе то, что утаил от остальных, — сказал виконт. — Знай, всякого, кто познал любовь бессмертной женщины, ожидает разлука, а эта разлука влечет за собой великую печаль. Надеяться на иной исход невозможно, ибо страсть бессмертных неминуемо остывает, и они покидают своих возлюбленных. В их природе горячо вожделеть человеческой любви и, добившись желаемого, быстро пресыщаться ею. Смертные неминуемо стареют, поддаваясь власти недугов, а над бессмертными время не властно. Но для того, кто вкусил их любви, все прочие наслаждения жизни теряют всякую прелесть. Пытаясь спастись от печали и одиночества, я посвятил себя войне. Но даже в пылу битв, в окружении боевых товарищей я не переставал тосковать о блаженстве, познанном когда-то. Так что, отправляясь на поиски любви бессмертных, помни, что она дарит не только невыразимое наслаждение, но и бесконечное отчаяние.

В те юные годы я был крайне неопытен в делах любви, и слова виконта не произвели на меня должного впечатления. Поняв, что удержать меня невозможно, виконт дал мне свое благословение и посоветовал отыскать свою младшую дочь.

— Она отличается от своих сестер и особенно дорога мне, — сказал он. — Из всех трех она в наибольшей степени наделена человеческой природой. Верю, сердце ее способно на человеческие чувства.

Виконт дал мне амулет, который его мать подарила ему на прощание, надеясь, что эта вещица оградит ее сына от всех опасностей, и попросил передать дочери. Я с благодарностью принял драгоценность. На следующий день я, в сопровождении нескольких товарищей, двинулся в дальний путь.

Граф смолк, неотрывно глядя в огонь.

— Тебе удалось найти ее? — спросила я, охваченная желанием как можно скорее узнать конец этой захватывающей истории. Граф по-прежнему молчал. — Ты нашел ее? — нетерпеливо повторила я.

Вместо ответа граф сунул руку в карман, достал какой-то предмет, завернутый в носовой платок, и вручил мне. Я была поражена тем, что маленький сверток оказался таким тяжелым. Развязав тесемку и развернув платок, я увидела серебряный кельтский крест, инкрустированный множеством драгоценных камней — аметистов, турмалинов, изумрудов и рубинов. Пораженная такой невиданной красотой, я не сводила с креста глаз. В переменчивых отсветах очага камни переливались всеми цветами радуги.

Чувствуя, как окружающий меня мир исчезает, я прижала крест к груди и упала в объятия своего спутника.

31 октября 1193.

Мы с сестрой помогли друг другу облачиться в черные платья, сшитые для церемонии в честь богини воронов, которая повелевает ночной тьмой, луной и звездами и ведает все их тайны. Она летает над полями сражений, защищая тех, кто пользуется ее покровительством, и поражая их врагов. Мы сшили платья из толстой и прочной ткани, ибо ныне, в период полнолуния, ночи дышат ледяным холодом. Свои длинные волосы — мои черны как ночь, а волосы сестры отливают красной медью — мы распустили, позволив им свободно разметаться по плечам. Покрывая наши спины, они послужат нам дополнительной защитой от пронзительного холода и ветра, который беспрепятственно разгуливает по нашей долине. Нам известно, нынешней ночью рухнет невидимая преграда, разделяющая два мира, и те, кто обитает по ту сторону, явятся на наш зов. В эту ночь смертные и бессмертные, охваченные взаимной страстью, могут дарить друг другу блаженство. В эту ночь люди, смиренный удел которых тяжкий труд и страдания, получают высшую награду, уготованную бытием, — любовь бессмертных. Накануне этой чудной ночи феи открывают свои владения, и буйные, жадные до наслаждений сидхи совокупляются с теми избранными, разжегшими пламя их вожделения. Этой ночью смертные тоже не знают покоя. Короли и рыцари устремляются в наши земли, надеясь завоевать расположение Повелительницы Воронов, которая делает своих возлюбленных непобедимыми и не знающими страха. Те, кому не удалось возбудить страсть богини, довольствуются любовью ее служанок, каждая из которых при случае может замолвить перед госпожой словечко за своего дружка. Другие, оказавшись в объятиях женщин-сидхов, находят у них покровительство и неистовые ласки.

Мы умыли лица и шеи розовой водой, ибо знали, что аромат ее способен привлечь бессмертных принцев, которые сегодня ночью посетят этот мир. Сестра моя обручена с одним из них, и мы обе надеемся, что сегодня ночью я тоже встречу своего суженого. От сладкого благоухания розовой воды голова моя идет кругом. Я славлюсь особой остротой чувств, слуха, обоняния и вкуса, превосходя в этом даже свою сестру, искусную во всякого рода колдовстве. Мы сплели чудные венки из алых роз и, стараясь не уколоться об острые шипы, украсили ими головы. Потом мы надели длинные черные перчатки, к пальцам которых пришиты птичьи когти, превратившие наши дивные белые руки в опасное оружие.

Выскользнув в ночную тьму, мы двинулись вдоль ручья, который привел нас в священную рощу, надежно скрытую от людских глаз. Все прочие уже собрались там. Они разложили два больших костра и сидели вокруг них, мрачные и угрюмые, как вороны. Все они были закутаны в черное, головы старух покрывали капюшоны, головы девушек украшали цветочные венки. Некоторые женщины соорудили из черных птичьих перьев пышные воротники, скрывавшие их шеи. Наша предводительница и верховная жрица облачилась в длинный плащ с капюшоном, украшенным перьями, — наряд ворона, напоминающий о том, что все мы служим нашей Повелительнице. Посреди пещеры стояла чаша с настоем из семени магических лунных цветов, которые мы в течение всего года выращиваем в нашем потайном саду. Каждый год невежественные глупцы, чье праздное любопытство разжигают истории о нашем могуществе, умирают, отведав зерен лунных цветов, по воле случая произрастающих в лесах или на лугах. К счастью, они не ведают о наших заветных садах, где мы растим цветы и травы, необходимые для магических настоев.

Мы с сестрой присоединились к прочим женщинам и тоже испили настоя. Травы и мед делают его весьма приятным на вкус, так что мы не без удовольствия выпили изрядное количество, необходимое для служения богине. Костры, две высокие огненные пирамиды, которые две жрицы питали хворостом, пылали все ярче, бросая призрачные тени на величественные деревья, чьи ветви создавали над нашими головами подобие шатра. Три женщины били в барабаны из козлиной кожи, пока все мы поочередно вновь и вновь подходили к чаше с настоем, дабы испить из нее. Поднялся ветер, заставивший языки пламени исполнять причудливый танец, устремляясь все выше и выше. Подняв голову, я увидела на небесном своде целую россыпь звезд. Когда на темном бархате неба зажегся серебряный серп луны, мы запели:

Приди, о Богиня перепутья жизни и смерти,

Та, что бесшумно скользит в ночи —

В одной руке факел, в другой меч сверкает;

Ты ночи темной подруга,

Но свет дневной — недруг тебе.

Ты приходишь, когда полночью темной

Слышен вой волков и алая кровь бьет из вены;

Тогда легкой тенью ты скользишь меж могил,

И только кровь утолит голод твой древний,

Заставив трепетать смертных сердца.

Призови же в союзницы силу луны;

Пусть взгляд твой падет на нас, о Богиня!

Взявшись за руки, мы девять раз обошли вокруг костров, выказывая таким образом почтение своим предшественницам, творившим этот ритуал в течение тысячелетий. Теперь каждой из нас предстояло пройти между огненными столпами, дабы очистить свою душу и сделать ее достойным вместилищем божественного могущества. Сестра, как старшая и более искушенная в магии, шла впереди меня. Никогда прежде я не участвовала в этом ритуале, однако не испытывала ни малейшего трепета, ибо магический настой наполнил меня отвагой. Пламя манило меня, мне хотелось, чтобы языки его лизнули мою белоснежную кожу. Я знала, нынешней ночью я неуязвима и огонь не причинит мне вреда. Женщины, приплясывая в такт барабанной дроби, проходили меж костров и отдавались огненным прикосновениям, не испытывая ни малейшей боли. Мы знали, огонь не властен над нами, ибо мы находимся под защитой богини.

Прежде чем войти в огонь, сестра моя повернулась ко мне и прошептала:

— Ты увидишь в огне лицо своего возлюбленного, если сама того пожелаешь.

В ответ я улыбнулась, вселяя в нее бодрость, и принялась медленно покачиваться из стороны в сторону, наблюдая, как сестра моя устремилась в узкий проход меж кострами, рыжие ее волосы слились с языками пламени, руки в черных перчатках взметнулись над головой, словно царапая когтями ночное небо. Я поняла, что она зовет меня, и вслед за ней устремилась в огненную купель, тела наши слились в неистовом танце. Не сводя глаз друг с друга, мы бешено скакали и извивались, словно предлагая себя в жертву пламени. Испепеляющий жар обжигал мои внутренности, не давая дышать, неуверенность в собственной неуязвимости не покидала меня ни на мгновение. Образ Повелительницы Воронов витал над нами, приказывая продолжать танец. Сестра не выдержала первая и, глазами умоляя меня последовать своему примеру, выскочила из пекла. Но я знала, мое время еще не пришло, и, позволяя огненным языкам лизать свое лицо и руки, продолжала стремительное кружение.

До слуха моего донесся отдаленный гул — или нет, сначала я ощутила, как земля слегка содрогается под моими ногами. Я поняла, что к нам приближается отряд всадников, который старается двигаться как можно бесшумнее. Перед мысленным моим взором, а может быть, в жарком мареве костра возникло отчетливое видение. Я видела, как всадники спешиваются со своих коней, привязывают их к деревьям и крадутся к нам. Наверное, воины-сидхи явились к нам из потустороннего мира, решила я. Сквозь рев и потрескивание огня я слышала, как воины продираются сквозь густые заросли, слышала, как они подошли к нам совсем близко и остановились за деревьями. Я ощущала на себе их взгляды, исполненные изумления и любопытства.

Взгляды эти разрушили магический транс, в котором я пребывала, и внезапно я обрела чувствительность к огненным прикосновениям. Боль заставила меня выскочить из огня и устремиться в объятия сестры. Она провела рукой по моим волосам, и я ощутила запах паленого, ибо мои длинные шелковые пряди изрядно обгорели. Едва не теряя сознание, я в полном изнеможении лежала на груди сестры. Глаза мои были закрыты, но я слышала, что другие женщины внезапно разразились пронзительными воплями. Подняв веки, я увидела тебя — обладателя самых чудесных голубых глаз на свете. Ты стоял под сенью деревьев и неотрывно глядел на меня. Ты был один, но вскоре к тебе присоединились остальные — около дюжины воинов, вышедших из зарослей. Все они смотрели на нас, как на великое диво. На тебе и на твоих воинах были широкие плащи, отороченные мехом, куда более роскошные, чем те, что носили в наших краях. Судя по испуганным лицам прочих женщин, никто из них не ведал, к какому из двух миров вы принадлежите.

Одно не вызвало сомнений — ты являешься предводителем, и твои товарищи покорны твоей воле. По-прежнему не сводя с меня глаз, ты медленно направился ко мне. По мере того как ты приближался, я начала ощущать твой запах — мускусный запах пота, обычно распространяемый мужчинами. Товарищи твои не двигались с места, в растерянности наблюдая за тобой. Я заметила, что никто из вас не имеет оружия или, по крайней мере, не держит его наготове. Ты был уже совсем близко, отблески костра освещали твое лицо — глубоко посаженные пронзительные глаза, точеные скулы, высокий лоб. Твои полные губы, красневшие в густых зарослях бороды, свидетельствовали о чувственной и жадной до наслаждений натуре. Плащ твой распахнулся, открыв моим глазам золотой пояс, такой красивый, словно ты похитил его у какого-нибудь бога.

Нашей верховной жрице пришлось не по нраву, что пришелец столь отважно держится в ее священной роще, и она завела магическую песнь воронов. Резкое хриплое карканье разбило тишину ночи. Прочие женщины подхватили нестройную песнь; по мере того как ты приближался ко мне, крики их становились все более угрожающими. Протянув руки, они окружили меня, создав подобие живой изгороди. Все мои чувства были поглощены тобой, однако же я ощущала, как от товарок моих исходит угроза, направленная на тебя и на твоих спутников. Пронзительные вопли, свирепо оскаленные рты и острые когти женщин заставили твоих людей отступить.

Голоса моих защитниц, стоявших вокруг меня плечом к плечу, сливались в неблагозвучный хор, способный отпугнуть всякого смельчака. Однако ты, не дрогнув, сделал еще несколько шагов вперед и остановился, вперив в меня взгляд. По телу моему пробежала дрожь. Я гордо вскинула голову, давая тебе понять, что нахожусь под покровительством и защитой самой Повелительницы Воронов. Ты, не мигая, пожирал меня глазами. Мне казалось, это продолжалось целую вечность. Внезапно ты упал передо мной на колени.

Это так поразило женщин, что они смолкли.

— О, прекрасная принцесса ночи, я пришел, ибо не могу жить без тебя, — произнес ты по-французски, на языке моей родины. — Прошу, иди со мной.

Я пыталась заглянуть в глубь твоей души, понять, каковы твои истинные намерения и не чреваты ли они бедами для меня, но твоя красота лишала меня прозорливости.

— Почему я должна уйти с тобой, чужестранец? — недоверчиво спросила я, хотя голос твой свидетельствовал об искренних чувствах, а взор был исполнен страсти.

— Потому что я всецело принадлежу тебе, желаешь ты того или нет. Ты пленила меня, ибо твои дивные глаза отражают лунный свет, а белоснежная твоя кожа так прекрасна, что даже огонь не смеет к ней прикоснуться. Идем со мной, моя повелительница, и я отдам тебе все, что имею.

Я не сводила с тебя глаз, упиваясь твоими словами. Внезапно в ночной тиши раздался крик ворона. Все стали оглядываться по сторонам, пытаясь увидеть вошедшего в священную рощу. Но вот в темном воздухе раздался шум огромных крыльев. Гигантская черная птица с пронзительным карканьем парила над нашими головами. В свете луны я разглядела, что на шее у нее воротник из черных перьев, а лапы снабжены острыми когтями.

— Она предупреждает нас, — изрекла верховная жрица.

Издалека донесся топот копыт, более громкий, чем тот, что оповестил о приближении возглавляемого тобой отряда. Ватага всадников не собиралась подкрадываться к нам тайком, напротив, ее сопровождала музыка — завывания труб, звон колокольчиков и цимбал. Казалось, всадников нес в рощу ветер, грозно завывавший между деревьями.

— Кто-то мчится сюда, — сказала я.

— Слышу, — ответила моя сестра. — Сердце говорит мне, что это сидхи.

Я видела, как лицо ее просияло от радости, ибо она надеялась увидеть принца, в которого была влюблена.

Женщины пришли в великое волнение. Мысль об опасности, угрожающей тебе, заставила мое сердце болезненно сжаться.

— Уходи и уводи отсюда своих людей, — обратилась я к тебе.

Ты встал с колен, однако и не подумал спасаться бегством. Твои товарищи звали тебя, взывая к твоему благоразумию. Никому из них не хотелось вступать в битву со столь грозным противником, как воины-сидхи. Но ты не двинулся с места, и я поняла, что ты из тех, кому неведом страх.

— Идем со мной.

Ты коснулся моей ладони, но тут же отдернул ладонь, уколовшись о мои когти.

Какая-то часть моего существа желала откликнуться на твой зов, другая была охвачена недоверием. Грозный окрик сестры, приказывающей тебе уйти, донесся до моих ушей. Как это часто бывало, сестра проникла в мои тайные помыслы и поняла, что я готова уступить искушению.

— Ты лишилась рассудка? — спросила она меня.

Прежде мы с ней много говорили о том, что я должна добиться любви принца духов, дабы усилить могущество, которое передалось нам по материнской линии. Нынешняя ночь давала мне такую возможность.

— Уходи быстрей, или тебе придется пожалеть о своей нерасторопности! — крикнула она, метнув в тебя злобный взгляд. — Моя сестра не для тебя! Убирайся прочь!

— Только вместе с ней, — ответил ты, коснувшись ворота своей одежды.

Я подумала даже, что сейчас ты выхватишь оружие и заберешь меня силой.

— Ты даром теряешь время, чужестранец, — сказала я. — Я не знаю тебя и не собираюсь следовать за тобой. Но мне вовсе не хочется видеть, как сидхи тебя зарубят. Если тебе дорога собственная жизнь и жизнь твоих товарищей, уходи!

Но ты не слушал меня. Из-под одежды ты извлек усыпанный драгоценностями крест, висевший на кожаном шнурке. При виде креста я ощутила приступ жгучего гнева. Я вцепилась в шнурок и закрутила его вокруг твоей шеи так, что ты едва не задохнулся. Лицо твое побагровело, и глаза стали вылезать из орбит. Несомненно, ты не ожидал от женщины подобной силы и ярости.

— Этот крест принадлежит моей матери, — прошипела я, приблизив свое лицо к твоему. — Ты похитил его, чужестранец.

Мы с сестрой с ранних лет обладали способностью обмениваться мыслями и сейчас одновременно пришли к одному и тому же выводу: ты один из смертных, преследовавших нашу мать в лесу и добивавшихся ее любви, один из отвергнутых возлюбленных, который из мести похитил ее крест.

— Всякий, укравший вещь, принадлежавшую бессмертным, проклят на веки вечные, — бросила сестра, смерив тебя взглядом.

Неожиданно она расхохоталась. Проследив за направлением ее взгляда, я невольно зарделась румянцем. Накручивая шнурок все туже, я притянула тебя так близко, что тела наши почти соприкасались, и эта близость заставила твой член напрячься от возбуждения.

— Этот крест дал мне твой отец, — с усилием прохрипел ты. — Он просил меня отыскать тебя и отдать тебе крест.

Оторопев от изумления, я ослабила шнурок, и ты получил возможность отдышаться. С отцом я не встречалась много лет, но внутренним взором видела, что он покинул Аквитанию, дабы принять участие в Священных войнах. Я не знала, где он сейчас, знала лишь, что он жив. Меж тем звуки, свидетельствовавшие о приближении сидхов, становились все громче. Топот копыт, лай собак, которые неизменно сопровождали всадников, и пронзительная музыка сливались в оглушительную какофонию. Теперь до нас доносились голоса всадников, распевавших буйные песни, исполненные жажды наслаждения.

Я понимала, настало время принимать решение. Моя сестра была так потрясена, увидав крест матери, что не могла помочь мне ни советом, ни предостережением. Сердце говорило, что я должна идти с тобой, человеком, который пользовался особым расположением моего отца и сумел выполнить его просьбу. Но в этой священной роще последнее слово принадлежало верховной жрице. Прочтя мои мысли, она махнула опахалом из вороньих перьев и произнесла:

— Иди с ним. И поспеши.

Твои товарищи, сознавая, что воины-сидхи уже совсем близко, повскакали в седла. Один из них устроился позади другого, предоставив в мое распоряжение своего скакуна с длинной шелковистой гривой. Прежде чем помочь мне сесть в седло, ты сорвал с моих рук перчатки с когтями и зашвырнул их в заросли. Едва мы пустились вскачь, в рощу ворвались сидхи, разогнавшие сумрак своим потусторонним свечением. Они проходили сквозь кусты и деревья с такой легкостью, словно тела их состояли из эфира. Бросив прощальный взгляд на этих прекрасных воинов в блестящих зеленых плащах, я невольно восхитилась их сияющей кожей и волосами цвета бронзы. При мысли о том, что кто-то из них мог стать моим возлюбленным, я испытала мгновенный приступ сожаления.

Но для того чтобы предаваться сомнениям и колебаниям, времени уже не оставалось. Ты хлестнул моего жеребца, заставив его пуститься вскачь. Твои товарищи пустили коней во весь опор, мы следовали за ними. Лошади чувствовали опасность и мчались так стремительно, что окружающий нас пейзаж расплывался перед глазами. Сознание мое все еще было затуманено настоем из лунных цветов, поэтому я опустила веки и отдалась плавному покачиванию. Мне казалось, мое собственное тело слилось с телом моего скакуна. Я чувствовала, как присущая коню мощь передается мне, в то время как ему передается моя сила. Открыв глаза, я разглядела лишь звезды, изливающие на землю голубоватое сияние.

Через некоторое время перед нами выросла каменная громада замка, окруженного глубоким рвом и освещенного светом факелов. На сторожевой башне я увидела нескольких стражников. Послушные приказу одного из твоих товарищей, они опустили подъемный мост, дав нам возможность въехать в кованые железные ворота. Во дворе замка ты помог мне спешиться, и я тут же рухнула тебе на руки, о голубоглазый чужестранец, взявший меня в плен. Твои объятия были мне так хорошо знакомы, словно ты тысячу раз носил меня на руках во все времена. Кто-то распахнул перед нами двери замка, ты вошел внутрь, миновал огромный зал, где у очага собралось множество воинов, глядевших на нас без малейшего удивления или любопытства. Пройдя по освещенному свечами коридору, ты внес меня в комнату, вся обстановка которой состояла из зажженного очага. Два узких окна, расположенных под самым потолком, были снабжены железными решетками. Ты опустил меня на медвежью шкуру, лежавшую у очага, и я вскрикнула от боли, ибо голову мою по-прежнему венчал венок из роз, и один из шипов впился мне в кожу. Ты осторожно снял венок и припал губами к глубокой ссадине. Но когда ты коснулся венка, другой шип оставил на твоем пальце царапину, мгновенно покрасневшую от крови. Несколько мгновений мы оба словно зачарованные смотрели на тонкую красную полосу. Потом я поднесла твой палец к губам и принялась слизывать кровь, упиваясь неведомым прежде вкусом, отдававшим солью и железом.

Мне хотелось показать тебе все, на что я способна. Чувствуя, как охватившее тебя желание становится нестерпимым, я вынула твой палец изо рта и вновь показала тебе глубокую царапину. Затем я несколько раз провела по ней языком, медленно и сосредоточенно. На тебя я не смотрела, но чувствовала, что ты, несмотря на сжигавшее тебя нетерпение, с изумлением наблюдаешь за мной.

Но вот я прекратила лизать твой палец. Взглянув на него, мы оба убедились, что царапина исчезла и на коже не осталось ни малейшего следа.

Я полагала, что магические мои способности поразят тебя, но вместо многословных восторгов ты приник губами к моему рту. Проворные твои пальцы развязали серебряный пояс и проникли под платье, жадно лаская мое тело. Я чувствовала, ты одержим грубым человеческим вожделением, которое я всецело разделяла. То был не первый раз, когда я отдавалась смертному. Мне нравилось ощущать жар, исходящий от охваченного желанием мужского тела, нравился запах и вкус живой человеческой плоти и крови. Земное время исчезло, мы оказались за пределами его существования. Наши ненасытные губы не знали отдыха, словно каждый из нас не хотел оставить на лице и шее партнера ни единого неисследованного местечка. Ты сбросил с себя рубаху и кожаные штаны для верховой езды, помог мне избавиться от платья и принялся пожирать мое обнаженное тело глазами. Заметив на одном из моих бедер родимое пятно, формой напоминавшее бабочку, ты осторожно обвел его пальцем.

— Это знак сидхов, — сказала я.

Некоторые невежественные люди считали мое родимое пятно меткой сатаны, и я надеялась, что ты не разделяешь их мнения. Взгляд мой подсказал мне, что ты испытываешь не страх, а удивление. Впрочем, я не могла с уверенностью судить о твоих чувствах. Страсть ослепляла меня и лишала возможности читать в твоей душе.

— Почему ты не живешь среди сидхов? — спросил ты.

— Потому, что какая-то часть моего существа жаждет земных удовольствий, — ответила я. Это было чистой правдой. Мне нравится отчетливое биение человеческих сердец, аромат жареного мяса и нежное прикосновение дождевых капель к моей коже.

— Я не похожа на свою мать, которая часто влюбляется в смертных, но быстро охладевает к ним, — сказала я. — У меня совсем другая натура, а какова она, пока что не знаю даже я сама.

— Значит, ты бессмертна?

— Возможно, — ответила я. — Пребывая в королевстве сидхов, я могу продлить собственную жизнь. Но мне не известно, буду ли я жить вечно.

Разговаривая с тобой, я вдыхала твой запах и ощущала, как растет мое возбуждение. Несколько капель твоей крови, которые я слизнула языком, разожгли мою жажду. Но менее всего мне хотелось убить тебя или же причинить тебе вред. О, знай моя мать, что я так беспокоюсь о смертном, она пришла бы в ярость. Различия, существующие меж нами, порой заставляли мать ненавидеть меня.

— Привезя меня сюда, ты подвергал себя опасности, — заметила я.

Твои обнаженные ноги притягивали мой взгляд подобно магниту. Я протянула руку, раздвинула твои бедра и скользнула пальцами по шелковистой коже. Предвкушая твой упоительный вкус, я облизала пересохшие губы. Широко раскрытыми глазами ты наблюдал за мной. Казалось, мое прикосновение парализовало тебя. Без предупреждения я припала губами к внутренней стороне твоих бедер, прикусила сочную плоть и принялась лизать и целовать ее, поднимаясь все выше к твоим чреслам. Ты раздвинул ноги шире, полностью отдаваясь в мое распоряжение. Я продолжала лизать и покусывать твои бедра, при этом щека моя касалась твоей мошонки, которую я ласкала одной рукой, в то время как другая моя рука гладила твои обнаженные упругие ягодицы. Закрыв глаза, ты тихонько постанывал от наслаждения. Понимая, что сейчас ты совершенно беззащитен, я прокусила твою кожу и ощутила на языке вожделенный вкус твоей крови. Ты громко вскрикнул, от удивления или же от неведомого прежде блаженства. Удовлетворив наконец сжигавшую меня жажду, я подняла голову. Ты тяжело дышал, тело твое покрывали бисеринки пота.

Но, в отличие от смертных, с которыми мне доводилось иметь дело прежде, ты быстро пришел в себя.

— Ты не похож на других, — бросила я.

— Я привык к опасности и поднаторел в мистических ритуалах, — сообщил ты. — Но даже если бы за ночь с тобой мне пришлось заплатить ценой своей жизни, я не стал бы об этом жалеть.

Я обняла тебя и жадно припала к твоим губам, так что языки наши сплелись. Ты ответил мне страстным поцелуем, и я поняла, что потеря крови не умалила твоей мужской силы. Твой напряженный член касался моих бедер в поисках входа. Ты отличался от всех прочих смертных, в этом не оставалось никаких сомнений. Вкус твоего языка сводил меня с ума, мне хотелось до крови прокусить твою губу, но я удержалась от этого желания. Обхватив твои бедра ногами, я приглашала тебя войти внутрь. Ты проник в меня медленно и неспешно, как это подобает мужчине, который заботится не только о собственном удовольствии, но и об удовольствии женщины. Я ожидала, когда ты войдешь глубже, зажигая во мне ответный огонь, но ты не двигался. Тело твое сотрясала крупная дрожь. Я догадалась, что прежде ты имел дело лишь с обычными женщинами, и теперь обилие истекающей из меня влаги привело тебя в замешательство. Ты так крепко прижал мои бедра к своим чреслам, словно хотел, чтобы тела наши слились воедино. Я чувствовала, как дыхание твое выровнялось, а биение сердца стало более ровным. Теперь ты был готов к предстоящей тебе битве. Читая обрывки воспоминаний, проносившиеся в твоей голове, я видела, что ты был бесстрашным и беспощадным к врагам воином. Но вот ты начал свой победный штурм. Упоительный ритм твоих движений заставлял меня стонать от восторга. Ты проникал все глубже, и наконец я ощутила, словно внутри у меня что-то взорвалось, и сладостный туман окутал мое сознание. Охваченные экстазом, мы были неразделимы, словно превратились в одно существо. Но вот туман развеялся, и ты прошептал мне на ухо:

— Я хочу отведать твоей крови.

Я уперлась руками в твои плечи, чтобы заставить тебя поднять голову и заглянуть тебе в лицо.

— Ты сам не знаешь, о чем просишь, — произнесла я.

Мало кому из смертных ведомы секреты крови, и я не представляла, где ты мог получить эти тайные знания.

Ты взглянул на меня так, словно мои слова уязвили твою гордость.

— Прежде я не раз пил кровь других людей, и она сделала меня сильнее, — заявил ты, и в голубых твоих глазах вспыхнул огонь негодования.

— Ты говоришь о человеческой крови, а в моих жилах течет кровь сидхов, — напомнила я. — Неизвестно, какое воздействие она окажет на тебя. Возможно, она сделает тебя сильнее, но очень может быть, испив моей крови, ты умрешь. Даже гадалки и прорицатели не могут предугадать, кто из смертных найдет свою гибель, узнав нашу любовь и отведав нашей крови.

— Я смогу остаться с тобой, лишь став бессмертным, — заявил ты. — В противном случае ты быстро охладеешь ко мне.

Я знала, что слова твои соответствуют истине. Я горько сожалела о жестокости земных законов, согласно которым красота неизменно превращается в уродство, расцвет сменяется гниением, а всякая жизнь заканчивается смертью. Глядя на тебя, я содрогалась при мысли, что эта прекрасная телесная оболочка разрушится под влиянием времени. Я знала, мне невыносимо больно будет наблюдать, как кожа твоя покрывается сетью морщин, мускулы становятся дряблыми, спина сгибается дугой, а огонь, полыхающий в глазах, гаснет. Мне было также известно, что дряхлость станет и моим уделом, если человеческая часть моей натуры одержит верх. Однако найдя прибежище во владениях моей матери, я могла оставаться вечно молодой. Должно быть, ты прочел мои мысли, ибо ты обнял меня за плечи и произнес:

— Любовь моя, отбрось все опасения. Испытай мою силу. Если я выкажу слабость, я заслуживаю смерть.

Благодаря своему магическому искусству я легким касанием ногтя вскрыла кожу в выемке меж собственных ключиц. Разрез был достаточно велик, чтобы ты мог приникнуть к нему ртом. Я чувствовала, как ранка наполняется моей кровью. Кровь сидхов намного ярче, чем человеческая, цветом она напоминает давленую клюкву, и к тому же испускает свечение. Заметив, что ты замер в нерешительности, я, не давая тебе шанса передумать, прижала твою голову к ранке и заставила тебя пить.

Глава 16

31 октября 1890.

Каждая клеточка моего тела полыхала огнем, когда он, прокусив нежную кожу меж моих ключиц, припал к ранке губами. Я откинула голову назад, чтобы ему было удобнее пить, пальцы мои перебирали его густые волосы. Рука его проникла меж моих ног, пальцы скользнули внутрь, приводя меня в экстаз. Его губы продолжали свое дело, высасывая мою кровь и доставляя мне такое наслаждение, что мне хотелось лишь одного — отдать свою кровь до последней капли. Я безраздельно предалась его власти и мечтала, что это владычество будет длиться вечно. Опытные руки и губы действовали заодно, и когда плоть моя напряглась, сжимая его палец, он крепче прикусил мою шею. Все поплыло у меня перед глазами, мне казалось, я умираю, но мысль эта не доставила ни малейшего страха. Напротив, сердце мое сладко замирало, предвкушая, как волна страсти вынесет меня из этого мира и доставит в иной. Даже если в ином мире не окажется ничего, кроме темноты, смерть — весьма умеренная цена за неземное наслаждение.

Я извивалась под его прикосновениями, дарующими мне блаженство. Мощные финальные конвульсии сотрясли мое тело, и оно бессильно обмякло.

— Ах, Мина, ничто на свете не сравнится с твоим вкусом, — прошептал он, прижимая меня к груди и поглаживая по волосам.

Прижавшись друг к другу, мы долго лежали на полу у очага. Наконец холод, исходивший от каменного пола, стал проникать через плащ и пробирать меня до костей. Ранка на шее начала причинять боль. Она ныла и горела, словно языки полыхающего в очаге пламени ухитрялись до нее дотянуться. Несколько капель моей крови упали на его рубашку.

— Я знаю, тебе больно, — произнес он. — Но ты можешь исцелить ранку.

Я приложила к шее руку и ощутила края разорванной плоти, медленно сочившейся кровью.

«Прежде ты делала это не раз», — беззвучно напомнил он.

«Да, но как?»

Как соединить искушенную в магическом искусстве фею, которой я была в прошлом, с обыкновенной женщиной, ныне обитающей в этом теле — человеческом теле, столь уязвимом и хрупком? Подобное соединение не представлялось мне возможным.

Он приложил кончик пальца к моему лбу и нарисовал подобие маленького круга. Странное это действие успокоило меня, заставив закрыть глаза. Вскоре темнота под моими сомкнутыми веками сменилась видением. Перед мысленным моим взором возникла маленькая кровавая ранка, и тут же древние слова, не употребляемые в течение столетий, вырвались из плена забвения.

— О, Повелительница, заклинаю тебя, надели меня хотя бы малой толикой своего могущества! Дозволь мне припасть к озеру Памяти, испить его прохладной воды и восстановить свои силы. Дозволь мне войти в это дивное озеро, дабы вспомнить о своей истинной сущности.

Руки мои начали гореть, словно наполняясь электрической энергией. Пальцем левой руки я коснулась ранки.

— О, могущество Воронов, стань моим! Забери мою боль, излечи мою рану, дабы она более не досаждала мне!

Горение, исходящее от моих рук, и ощущаемое в ранке жжение слились воедино. В какое-то мгновение мне показалось, что я превратилась в живой факел. Прижигая ранку собственными пальцами, я причиняла себе жгучую боль. При этом внутренний голос приказывал мне продолжать. Мысленным взором я видела, что плоть моя покрывается пузырями, точно кипящая вода. Боль, которую я испытывала сейчас, многократно превосходила ту, что прежде доставляла мне ранка на шее. Наверное, пора прекратить это бессмысленное истязание, решила я. Наверное, я безвозвратно утратила свои прежние способности.

«Терпи. Продолжай», — донесся до меня беззвучный приказ.

Внезапно боль пошла на убыль, руки мои, мгновение назад обжигающе горячие, обрели приятную теплоту. Приложив палец к тому месту, где только что была ранка, я ощутила лишь гладкую кожу. Напрасно ощупывала я свою шею в поисках малейших следов. Ранка исчезла, не оставив даже намека на рубец.

Я резко села. Он тоже сел и обхватил меня за плечи. Долгое время мы молчали, сжимая друг друга в объятиях. Я неотрывно смотрела на полыхающий в камине огонь. В пляске пламени оживали картины и образы, связанные с началом нашей любви, с теми давними, невероятно давними временами, когда мы с ним впервые познали друг друга в этой самой комнате. Тогда, столетия назад, нас связала любовь, чувство, которое невозможно ни объяснить, ни описать, ибо в этом мире не существует слов, выражающих природу ее тайной власти. Даже самая обычная любовь двух смертных — если только любовь может быть обычной — непостижима и полна загадок. Что же говорить о любви, которая сумела пережить эпохи, вновь и вновь возрождаясь в тленной телесной оболочке?

— Как же так получилось, что я, дочь феи сидхов, обречена умирать и рождаться, а ты, смертный от природы, обрел вечную жизнь? — наконец отважилась спросить я.

— То был твой собственный выбор, — ответил он, устремив взгляд куда-то в сторону. — Я пытался отговорить тебя, но ты была непреклонна.

— Но какие причины могли побудить меня выбрать смерть? — удивилась я. — Ведь смерть означала разлуку с тобой, любовь моя.

— Любовь моя, — эхом повторил он. — О, как долго я ждал, когда слова эти вновь слетят с твоих губ и прозвучат для меня сладчайшей музыкой.

Внезапно на лицо его набежала тень грусти.

— Окончание этой истории будет не столь счастливым, как начало, — произнес он.

— Если это так, я не желаю его слушать, — откликнулась я. — Давай забудем прошлое и будем любить друг друга — здесь, сейчас и в вечности. Я так надеюсь, что впредь мы сумеем избежать разлук.

Я ожидала ответных признаний в любви, но вместо этого он приложил два пальца сначала к моей шее, потом к моему запястью и принялся считать пульс.

— Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спросил он. — Может быть, ты испытываешь головокружение или тошноту?

«Нет, нет, я совершенно здорова, — мысленно ответила я. — Любовь наполнила счастьем все мое существо. У меня одно лишь желание — никогда не расставаться с тобой».

— Знаю, — бесстрастно проронил он. — Но то, что произошло сейчас, могло нанести тебе физический урон. Тебе пришлось вернуться в прошлое, а после пережить значительную кровопотерю. Мало кто из смертных способен перенести подобные испытания без ущерба для своего физического состояния.

— Мы и в самом деле вернулись в прошлое? — спросила я.

Все события минувшего я переживала с остротой, свойственной лишь реальности. Однако прежние мои сны тоже отличались невероятной отчетливостью красок, запахов и вкусов.

Он перевернул руки ладонями вверх.

— Прошлое никуда не исчезает. Оно всегда живо для тех, кто знает, как туда проникнуть. Да, мы с тобой вместе вернулись в прошлое. То был не сон, не галлюцинация. Именно поэтому я не смог сдержать свою страсть. Когда ты открылась мне, преграда, разделяющая два мира, рухнула, и они соединились через наши тела. В момент возвращения в настоящее я пил твою кровь и не мог остановиться. Это не входило в мои намерения, но вожделение, охватившее нас, оказалось сильнее всего. Теперь я должен удостовериться, что не причинил тебе вреда.

— Как ты можешь причинить мне вред? Ты открыл для меня целый мир. Только благодаря тебе я смогла вспомнить, кто я. Вспомнить, что наши жизни слиты воедино. Все остальное не имеет значения.

— Пора возвращаться в замок, — сказал он. — Тебе необходимо согреться и отдохнуть.

«Я хочу напоить тебя своей кровью и испить твоей, — мысленно откликнулась я. — Если в твоих жилах будет течь моя кровь, я останусь с тобой до скончания времен».

— Я ждал этого момента семь столетий и могу подождать еще, — произнес он. — Мы должны быть очень осторожны, Мина, и не забывать, что ты все еще смертна.

Неожиданно я почувствовала острейший голод, который буквально сводил меня с ума. Внутри словно разверзлась пропасть, которую необходимо как можно скорее наполнить. Я не представляла, какая пища мне необходима, чтобы насытиться. В какой-то момент я поняла, что это не голод, а жажда, ибо я жаждала его каждой клеточкой своего тела.

«Я хочу тебя, — безмолвно взмолилась я. — Я умираю от желания. Позволь мне насытиться тобой».

Он не ответил на мой молчаливый призыв, лишь окинул меня изучающим взглядом доктора, в точности так, как это делал Джон Сивард. Взяв меня за руку, он проверил пульс и произнес:

— Уверен, миссис О'Дауд приготовит ужин к нашему возвращению.

Свет свечей, горевших в многочисленных бронзовых канделябрах, отбрасывал на стены столовой причудливые тени. Поданный нам ужин оказался весьма обильным — ирландская похлебка, горячий салат со свеклой, сельдерей, картофель, тушенный в сливочном соусе, жареная пикша с рисом, а также огромный кусок сыра, лежавший в окружении разнообразных приправ и аппетитных рогаликов. Пришлось приложить усилия, чтобы насыщаться неторопливо и без особой жадности. Наконец голод мой утих и нервы успокоились.

Говорили мы мало. Граф внимательно наблюдал, как я ем, и время от времени наполнял вином мой стакан.

— Сейчас ты выглядишь намного лучше, — удовлетворенно заметил он.

«Почему ты остановил меня?» — мысленно спросила я.

— Не думай, что это решение далось мне легко, — ответил он вслух. — Но если ты хочешь обрести вечную жизнь, мы должны учитывать все обстоятельства.

— Ты сказал, в моих жилах течет кровь бессмертных, и на протяжении столетий ты убеждал меня не расставаться с тобой и обрести вечную жизнь. Но когда я согласилась, когда я жаждала тебя всем своим существом, ты отказал мне.

Я более не испытывала голода, но сознание того, что я полностью нахожусь в его власти, жгло меня изнутри. Когда ему это требовалось, он пробудил во мне неистовое вожделение, а после счел, что может погасить его по собственному усмотрению.

— Ты хочешь знать то, что тебе не следует знать, — молвил он.

— Я знаю все, что мне необходимо, — отрезала я. — И о тебе, и о себе самой. Меня совершенно не интересует, что случилось семь столетий назад, после того как мы с тобой познали друг друга. Меня даже не интересует, что произошло семь лет назад. Прошлое осталось в прошлом, любовь моя. Меня волнует лишь настоящее и будущее.

Граф взглянул на меня так, словно я сказала невероятную глупость.

— Посмотрим, будешь ли ты завтра придерживаться того же мнения, — изрек он.

— Никогда прежде я не чувствовала себя такой живой, — сказала я, вскакивая из-за стола и усаживаясь к нему на колени. Он прижал меня к себе, и я опустила голову к нему на плечо.

— Любовь моя, если мы способны возвращаться в прошлое, быть может, в наших силах изменить его? — с надеждой спросила я. — Мне бы хотелось возвратиться в тот момент, когда мы с тобой расстались, и изменить свое решение.

Он сдержанно рассмеялся.

— Знала бы ты, сколько раз я пытался сделать это, Мина. Имей я власть изменять прошлое, я никогда не смирился бы с разлукой. Я вновь и вновь возвращался бы в тот день, когда ты приняла роковое решение, до тех пор, пока не сумел бы переубедить тебя. Но, увы, нам дарована лишь способность возвращаться в прошлое, снова переживая то, что мы пережили когда-то.

— Значит, мы подобны актерам на сцене, которые послушно повторяют строчки знакомой пьесы, — печально произнесла я. — Мне удалось вселиться в мое прежнее тело, однако я не могу распоряжаться им по собственному усмотрению.

— Могу сказать тебе в утешение, что наше могущество растет, — заметил он. — Возможно, в будущем мы обретем способности, которыми не обладаем сейчас.

«Но почему, почему я решила стать смертной?» — мысленно повторила я вопрос, который не переставал меня мучить.

— Наберись терпения, любовь моя. Со временем ты узнаешь все.

На следующее утро я проснулась поздно и, попытавшись встать с постели, выяснила, что не могу этого сделать. Несколько раз я спускала ноги на пол, но, чувствуя себя совершенно разбитой, вновь падала на подушки. Наконец я оставила бесплодные попытки и смирилась со своей слабостью. Граф, зашедший в мою спальню, окинул меня обеспокоенным взглядом и приказал миссис О'Дауд подать мне легкий завтрак и чай. Судя по тому, как сильно встревожился граф, он никак не ожидал, что небольшая кровопотеря так изнурит меня. Я догадывалась, что его уверенность в моей способности постепенно преодолеть собственную смертную природу несколько поколебалась. Граф велел приготовить для меня чрезвычайно крепкий мясной бульон, который мне пришлось выпить до последней капли. Вечером он вновь заглянул ко мне и принес бокал подогретого вина с пряностями, сказав, что этот напиток успокоит меня и поможет расслабиться.

— Но мне не нужно расслабляться, — возразила я. — Я и так целый день дремала.

— Слабость и расслабленность — это совсем не одно и то же, — заявил граф.

Я сочла за благо не спорить и осушила бокал, после чего проспала четырнадцать часов.

Столь продолжительный сон подкрепил меня, и на следующий день мне удалось встать. Правда, ноги мои дрожали, и я ощущала легкие приступы тошноты, которые не прошли даже после того, как я выпила три чашки имбирного чая и съела несколько тостов. Но золотистые солнечные лучи, впервые со дня нашего приезда пробившиеся сквозь тучи, помогли мне воспрянуть духом. Одевшись, я отправилась на поиски графа.

Однако его нигде не оказалось. Заглянув в кухню, я увидела миссис О'Дауд, и спросила, не известно ли ей, куда отправился граф. В ответ она пожала плечами.

— Откуда мне знать, сударыня.

Я выжидательно смотрела, надеясь, что у нее есть хоть какие-то предположения на этот счет, но домоправительница молчала, как камень. Я догадывалась, она знает о графе куда больше меня, но не считает нужным делиться со мной своими знаниями. Держалась она почтительно, но, судя по краткости, с которой она отвечала на мои вопросы, я не вызвала у нее доверия. Не исключено, я далеко не первая женщина, которую граф привозил в этот замок, пронеслось у меня в голове.

— Миссис О'Дауд, я родилась в Ирландии и хотела бы выяснить, остались ли у меня какие-нибудь родственники в этой стране, — сообщила я, решив, что подобный разговор поможет мне сблизиться с домоправительницей и завоевать ее расположение.

Я рассказала, что мать моя не имела ни братьев, ни сестер, а о семье отца мне ничего не известно. Но после того, как я перечислила все имена, сохранившиеся в моей памяти, миссис О'Дауд заявила, что ни одно из них ей не знакомо. Несмотря на мой приветливый и дружелюбный тон, от нее по-прежнему веяло неприязнью. Оставив все попытки разговорить суровую домоправительницу, я попросила подать мне карету с кучером, объяснив, что хочу взглянуть на дом, где прошло мое детство, и отыскать могилу матери.

— Вам надо посетить старое кладбище в Драмклиффе, — посоветовала миссис О'Дауд. — Скорее всего, ваша матушка похоронена там.

Она холодно взглянула на меня, и я ответила ей столь же ледяным взглядом. В то же мгновение перед мысленным моим взором домоправительница предстала в виде молодой женщины, какой она была когда-то. В той же самой кухне, где мы находились сейчас, граф, опрокинув ее на грубый сосновый стол, покрывал жадными поцелуями ее лицо и шею. Он выглядел в точности так, как сейчас, в отличие от миссис О'Дауд, которую прошедшие годы изменили почти до неузнаваемости. Открывшееся мне зрелище так поразило меня, что я едва не лишилась чувств. Должно быть, я побледнела, потому что во взгляде миссис О'Дауд мелькнуло беспокойство.

— Я почувствовала минутный приступ слабости, который уже прошел, — заверила я, предупреждая ее вопрос. — Вероятно, все это — последствия успокоительного средства, которое приготовил мне граф.

— Подобные последствия хорошо мне знакомы, — проронила домоправительница. — Вам нет нужды что-нибудь мне объяснять. А сейчас прошу меня извинить, я должна вас оставить, чтобы позаботиться о карете.

К тому времени, как кучер привез меня на кладбище и помог выйти из кареты, солнце уже клонилось к закату. Высокая сторожевая башня, стоявшая у входа на кладбище, бросала длинную тень на могилы. Древние каменные ворота венчал большой ирландский крест, украшенный изображениями библейских сцен. Должно быть, с тех пор как был установлен этот крест, прошло не меньше тысячелетия, подумала я. В глубине кладбища виднелась маленькая церковь в готическом стиле, резные двери которой были гостеприимно распахнуты. Мне хотелось заглянуть внутрь, но я понимала, что должна обойти кладбище, прежде чем сумерки начнут сгущаться.

Приказав кучеру ждать в карете, я двинулась по узкой дорожке между двумя рядами надгробий. Взгляд мой скользил по надписям, выискивая знакомые имена, в первую очередь имена моих родителей, Джеймса и Мейв Мюррей. Фамилии своей бабушки с материнской стороны я не помнила, знала лишь, что ее звали Уна. Мох и древесные грибы, наросшие на могильных плитах, затрудняли чтение надписей, многие из которых почти стерлись под действием времени. Ни на одной из могил я не увидела фамилии Мюррей, хотя в этих краях она является весьма распространенной. Я уже собиралась покинуть кладбище, когда взгляд мой упал на выбитое на камне имя, показавшееся мне знакомым. «Уинифрид Коллинз, 1818–1847», гласила надпись. Мне никак не удавалось вспомнить, где я видела нечто подобное.

Подойдя к могиле, я закрыла глаза и положила руку на камень. Разыгравшийся ветер дул в лицо, словно хотел помешать мне сосредоточиться. Тем не менее перед мысленным моим взором всплыла строчка, выведенная на медицинской карте, которую мне показал Джон Сивард. «Уинифрид Коллинз, год рождения 1818». Неужели передо мной могила Вивьен? Но она умерла в Лондоне, в 1890 году. Внутри у меня все болезненно сжалось, словно от дурного предчувствия. Нет, нет, это всего лишь совпадение, сказала я себе, пытаясь успокоиться.

Если это совпадение, значит, в 1818 году в графстве Слиго родились две девочки, имена и фамилии которых полностью совпадали. С другой стороны, Вивьен говорила, что родилась в Ирландии, но ни разу не упоминала о графстве Слиго. В любом случае почему у нее не могло быть полной тезки и к тому же ровесницы? В этом нет ничего невероятного. Уж кого-кого, а людей с фамилией Коллинз в Ирландии предостаточно. Правда, имя Уинифрид никак нельзя отнести к числу распространенных.

Бедная, бедная Вивьен, жертва жестоких и бессмысленных медицинских экспериментов. С поразительной отчетливостью я представляла ее мертвой и никак не могла избавиться от этого видения. Если бы доктора осуществили свои планы в отношении меня, я разделила бы ее участь. Я тоже лежала бы в подвале, покрытая простыней, ожидая, пока мое измученное тело предадут земле. Мысли о Вивьен, как живой, так и мертвой, выводили меня из душевного равновесия, но я ничего не могла с собой поделать. Я снова видела ее зеленые глаза, цветом поразительно напоминавшие мои собственные, слышала ее голос. Причудливая история, которую она рассказала, произвела на меня сильнейшее впечатление, недаром следующей ночью история эта ожила в моих снах, причем главной героиней была уже не Вивьен, а я сама. Наутро, разговаривая с Джоном Сивардом, я призналась, что вижу в несчастной старухе свое будущее и боюсь с возрастом утратить рассудок. Но возможно, я уже нахожусь в плену безумия? Совсем недавно я пережила события давнего прошлого, которые показались мне такими же реальными, как события сегодняшнего дня. Но, может быть, в моем сознании всего лишь проросли образы, которые заронила туда Вивьен, и я приняла чужие фантазии за собственное прошлое?

Я долго сидела на могиле неведомой Уинифрид Коллинз, уронив голову на руки. Рассудок мой пасовал перед обрушившимися на него загадками, и мне оставалось лишь сожалеть о том, что я не обладаю более рациональным аналитическим умом. Обладай я способностью мыслить логически, быть может, мне удалось бы найти более или менее внятное объяснение произошедшему. А сейчас мне никак не удавалось понять, кто я на самом деле, и обрести твердую опору в реальности, ибо все мои представления о себе и об окружающем меня мире оказывались зыбкими и текучими.

Чувствуя, как в голове моей теснятся бесчисленные вопросы, на которые невозможно было найти ответ, я медленно двинулась к кладбищенским воротам. Ожидавший меня кучер помог мне сесть в карету. Я рассказала, где находится дом, в котором я провела первые семь лет своей жизни. Быть может, решила я, побывав там, я сумею лучше разобраться в происходящем.

— А, понятно, надо свернуть со старой Объездной дороги, — кивнул головой кучер, выслушав мои объяснения.

Мы долго ехали по сельской дороге. Глядя на тянувшиеся с обеих сторон ряды облетевших деревьев, я вспоминала свое детство. Тогда я думала, что густые переплетения голых ветвей — это гнезда гигантских птиц. Мы миновали каменный мост через узкую, но бурную реку и свернули на другую дорогу, вдоль которой стояли небольшие домики, пребывавшие в явном запустении — обвалившиеся трубы, заросшие травой лужайки. Подъехав к коттеджу, который служил целью моего путешествия, я убедилась, что он сохранился не лучше. Сад, в котором я играла ребенком, сплошь зарос кустарником, окна и двери были заколочены досками, так что я не могла ни войти в дом, ни даже заглянуть в него.

Обогнув дом, я уселась на ступеньках заднего крыльца. Пронзительное чувство разочарования и неприкаянности овладело мною. Не могу сказать, какого рода находки и открытия я рассчитывала совершить, знаю лишь, что надеялась — они помогут мне обрести связь с прошлым. До слуха моего доносился шум реки, несущей свои воды по огромным черным камням. А может, это шумел разгуливающий в долине ветер. Еще не успело стемнеть, и я решила пройтись до реки.

«Мина, Мина, Вильгельмина, волосы черны как ночь!»

Вокруг не было ни души, однако хор девичьих голосов донесся до меня с поразительной отчетливостью. Голоса эти были мне знакомы. Я слышала их прежде.

«Мина, Мина, Вильгельмина, изумрудные глаза!»

Голоса доносились со всех сторон, словно невидимые певицы водили вокруг меня хоровод. Понимая всю тщетность подобных усилий, я вертелась на месте, пытаясь их разглядеть. Оступившись, я потеряла равновесие, неловко взмахнула в воздухе руками и упала. Точнее, не упала, а полетела куда-то в бесконечной и непроглядной темноте.

Я хохотала и кружилась в хороводе вместе со своими подругами. Наверное, мы пригласили их на чай, решила я, увидев на столе маленькие чашки и блюдо с пирожными. Обычно, сидя за этим столом, я играла со своими игрушками. Мое зеленое шерстяное платье своей скромностью и простотой разительно отличалось от нарядов других девочек. На них были платья удивительно насыщенного рубинового оттенка, украшенные драгоценными камнями, и в этих ярких нарядах они походили на стаю светлячков. Волосы у меня были черные, цвета воронова крыла, а у всех прочих девочек — рыжевато-золотистые. Лучи солнца, пробиваясь сквозь завесу туч, неизменно скрывающих небо Ирландии, играли на лицах моих маленьких подруг, и их потрясающе нежная кожа казалась почти прозрачной.

Взявшись за руки, мы пели и водили хоровод до тех пор, пока у меня не закружилась голова. «Мина, Мина, Вильгельмина!» — распевали мои подруги. Это бесконечное повторение моего собственного имени невероятно веселило меня, так веселило, что я с хохотом упала на землю. Три других девочки, смеясь, протянули мне руки. Они хотели вновь затащить меня в хоровод, но я слишком устала и запыхалась, чтобы танцевать. Пока я лежала на траве, пытаясь отдышаться, мои подруги выпили весь чай и исчезли. Неожиданно я увидела склоненное надо мной лицо матери. Я спросила, куда исчезли девочки, и на лицо матери набежала тень досады.

— Ты одна играла в саду, Мина, — отрезала она. — Откуда у тебя эта скверная привычка вечно что-то выдумывать? Ты же знаешь, твои фантазии сердят отца. Тебе пора понять, что врать нехорошо.

— Я никогда не вру, — заявила я.

Мне трудно было смириться с обвинением матери. Я ведь и в самом деле только что кружилась, взявшись за руки с тремя другими девочками, слышала, как они поют, повторяя мое имя своими чистыми высокими голосами. У меня не было причин лгать, и я не понимала, на каком основании взрослые называют меня лгуньей.

— Мне придется тебя наказать, — заявила мать. — Будешь стоять на коленях в углу до тех пор, пока не вернется отец.

Мать схватила меня за руку и потащила в дом. Там мне пришлось встать на колени лицом к стене. Сердце мое тревожно сжималось, ибо я знала, что отец, вернувшись домой, непременно задаст мне трепку. За окном сгустились сумерки, а я все стояла в углу, изнывая от боли в коленях. Наконец мать сжалилась надо мной и позвала меня ужинать. Отец до сих пор не вернулся, и это обстоятельство заставляло мать обеспокоенно хмуриться. Когда мы, сидя за столом, ели остывшую похлебку, мать сверлила меня обвиняющим взглядом.

— Отец старается как можно реже бывать дома, потому что не хочет видеть свою дочь — ведьму, — заявила она. — Если ты не изменишься, он оставит нас.

Картины прошлого потухли перед моим мысленным взором. Очнувшись, я обнаружила, что лежу на влажной земле, свернувшись калачиком. Мне было холодно, конечности мои затекли, и я не представляла, что делать теперь. Некоторое время я не двигалась, ожидая, что в воздухе вновь зазвенят девичьи голоса. Но тишину нарушал лишь отдаленный шум реки. Быть может, небольшая прогулка поможет мне преодолеть царивший в душе сумбур, подумала я. Быть может, глядя на стремительные воды реки, я почувствую, что они уносят прочь тягостные воспоминания.

К счастью, на мне был подходящий для пеших прогулок наряд — толстая шерстяная юбка и крепкие ботинки высотой до щиколоток. Я решительно двинулась по заросшей тропе, по которой часто ходила в детстве. Юбка моя зацепилась за куст чертополоха, и нагнувшись, чтобы освободить ее, я увидела маленькую рыжую лисицу — интуиция подсказала мне, что это именно лисица, а не лис, — с любопытством смотревшую на меня. Неожиданно для себя я вступила с лисицей в разговор, объяснив ей, что вовсе не заблудилась и не нуждаюсь в провожатой. Она повернулась и скрылась в зарослях, взмахнув на прощание пушистым рыжим хвостом. Березы и дубы, старые, с поломанными ветвями и дуплистыми стволами, теснились вдоль тропы. Солнце уже садилось, и я ускорила шаг, понимая, что должна вернуться до наступления темноты.

Берега реки поросли высокой пожухлой травой. Течение в этом месте было даже более сильным, чем под мостом. Река несла свои мутные воды в море так быстро, словно хотела как можно скорее избавиться от плена берегов. Клочья желтоватой пены вертелись вокруг громадных камней, сохраняющих неподвижность под бешеным натиском. Я подошла к самому берегу, так что до меня долетали брызги, сняла перчатку и опустила руку в воду. Обжигающий холод заставил меня отдернуть руку, но я успела разглядеть в воде странное отражение. Помимо собственного лица я увидела двоих мужчин, стоявших за моей спиной. До меня донеслись их злобные голоса, пыхтение и сдавленные выкрики. Я резко обернулась и вновь, как недавно в саду, ощутила, что теряю равновесие. Мне пришлось закрыть глаза, но перед мысленным моим взором тут же возникло пугающее видение — двое мужчин пустились на берегу врукопашную, катаясь по земле и нанося друг другу удары кулаками. Я поспешно подняла веки. Одежда моя пропиталась влагой, я дрожала, как будто меня вновь подвергли водолечению.

На берегу рядом со мной сидел граф. Зубы мои выбивали дробь, глаза, по непонятной мне самой причине, увлажнились слезами. Граф раскрыл объятия, и я упала ему на грудь, ощущая, как ворсистая шерстяная ткань пальто царапает мне кожу.

«Ты помнишь?» — беззвучно спросил он.

«Я не хочу вспоминать».

«Ты должна, Мина».

Образы, которые я не хотела видеть, звуки, которые я не хотела слышать, овладели моим сознанием. До меня доносился тошнотворный хруст костей; я видела, как один из мужчин, вцепившись в шею другому, все крепче сжимал руки, лишая противника возможности дышать, видела, как вода подхватила и унесла обмякшее тело.

— Нет, нет, нет! — закричала я, молотя кулаками по груди графа. Наконец, осознав бессмысленность своей яростной вспышки, я бессильно уронила руки и взглянула ему в глаза.

— Зачем? — спросила я. — Зачем ты сделал это?

— В течение семи длинных и томительных лет я наблюдал за твоей жизнью, воздерживаясь от какого-либо вмешательства, — последовал ответ. — От рождения ты была наделена удивительными способностями. Ты не походила на всех прочих детей и страдала от этого. Ты была так мала, так беззащитна, и порой, желая поговорить с тобой и помочь тебе, я принимал вид разных животных. Нередко мы с тобой встречались на этом самом месте. Но по своей детской наивности и доверчивости ты рассказывала о наших встречах матери, а она, узнав, что дочь ее беседовала с лисой или зайцем, всякий раз приходила в ярость.

С самого твоего рождения отец твой относился к тебе с подозрением, но когда он убедился, что дочь его способна изменять собственное обличье, им овладел настоящий ужас. Наверняка ты помнишь тот вечер. Мать твоя пыталась убедить отца, что ему с пьяных глаз мерещится всякая чушь. Но он-то знал, что ему ничего не померещилось. Он решил добиться от тебя признания, что ты состоишь в сговоре с духами зла, привязал тебя к кровати и в течение двух дней морил голодом. Но, разумеется, никаких признаний он так и не дождался.

Тогда он решил, что ты подменыш — детеныш ведьмы, которого она подсунула в колыбель, забрав его настоящую дочь. Ему был известен надежный способ убедиться в собственной правоте. Для этого требовалось бросить тебя в огонь — ведь подменыши, в отличие от человеческих детей, неуязвимы для пламени. Конечно, я не допустил бы этого, но на этот раз мне не пришлось вмешиваться, ибо твоя мать сумела отговорить мужа от этой жестокой затеи. Ей удалось внушить ему, что проживающая неподалеку знахарка подскажет, как поступить с тобой. Знахарка заявила твоим родителям, что ведьмы навели на их дочь порчу. Для того чтобы избавить девочку от этой порчи, твоему отцу следует в течение семи дней на рассвете дважды окунать ее в воды реки, призывая Святую Троицу. Только так он сможет избавить свое дитя от власти злых сил. Отец твой принялся рьяно выполнять наказ. Но после двух омовений ты заболела и едва не умерла.

— Господи боже, водолечение! — воскликнула я. — Значит, я и правда уже проходила через нечто подобное!

Не случайно мне казалось, что все это уже было в раннем детстве — мучительный страх, ощущение своей полной беспомощности, холодная вода, проникающая мне в нос и уши.

— Несмотря на то, что ты была при смерти и губы твои посинели от удушья, отец твой не счел возможным отказаться от очистительного ритуала. Он завернул тебя в одеяло и понес к реке. Я знал, что очередное омовение окажется для тебя роковым. Подойдя к твоему отцу, я пытался отговорить его, но он ничего не хотел слушать.

— Кто ты такой, чтобы давать мне советы? — рявкнул он. — Проваливай отсюда и не лезь в мои дела.

Полагаю, он принял меня за сидха, явившегося на помощь своей протеже. С тобой на руках он подошел к самому берегу, намереваясь осуществить свое намерение. Я понял, что должен остановить его во что бы то ни стало.

Графу не было необходимости завершать свой рассказ, ибо страшная картина ожила в моей памяти. Я видела двух дерущихся мужчин, видела, как один из них нанес другому смертельный удар и швырнул тело в буйные воды реки.

— Я отнес тебя домой, — сообщил граф. — Твоя мать так никогда и не узнала, каким образом ты смогла вернуться, и это заставляло ее относиться к тебе с еще большей настороженностью. Я стер из твоей памяти все, связанное с этим событием. Сделать это оказалось нетрудно, ибо ты была мала, впечатлительна и к тому же страдала от лихорадки, во время которой бредовые видения сливаются с реальностью. Вечером того же дня тело твоего отца было обнаружено в нескольких милях отсюда, вниз по течению.

Я покачивалась из стороны в сторону, охватив себя за плечи, словно боялась, что тело мое развалится на куски.

— Но почему отец так ненавидел меня?

— Он знал, что твоя бабушка с материнской стороны навлекла на свою семью великий позор. И боялся, что ты пошла в нее.

— Тебе известно что-нибудь о моей бабушке? — спросила я. — Мать никогда о ней не рассказывала, говорила только, если я не одумаюсь, кончу так же плохо, как и она.

— Ты встречалась со своей бабушкой, сама того не зная. История, которую она тебе рассказала, запала тебе глубоко в душу.

Граф смолк, давая мне время осознать правду.

«Вивьен?» — безмолвно вопросила я.

— Нет, это невозможно, — тут же сказала я вслух. Мысль о том, что моя бабушка провела много лет во власти безумия, отнюдь не улучшила мне настроения. — Мою бабушку звали Уна. Зачем ты рассказываешь мне все это? Зачем вынуждаешь делать открытия, которые сводят меня с ума?

Я вскочила и бросилась наутек, но, сделав десять шагов, остановилась как вкопанная, ибо передо мной вырос граф. Он сжал меня в объятиях, и я опустила голову ему на плечо, чувствуя, что он — моя единственная защита и прибежище. Но в то же самое время он собирался рассказать мне то, что мне вовсе не хотелось услышать. Как и всегда, граф прочел мои мысли.

— От правды невозможно ни убежать, ни спрятаться, Мина. Пытаясь сделать это, мы обрекаем себя на поражение. Правда так или иначе сумеет отыскать или нагнать нас. Так что тебе лучше сесть и спокойно выслушать то, что я намерен тебе рассказать.

Хотя я пробежала всего несколько шагов, сердце мое бешено колотилось, а в висках шумела кровь. Несмотря на все доводы графа, мне хотелось избежать тягостного прозрения, но я слишком ослабела, чтобы повторить попытку бегства. Мы уселись на большом сером камне, на котором я часто сидела в детстве, наблюдая за течением.

— Когда Вивьен была девочкой, ее звали Уна, что на старом ирландском языке означает «единство», — приступил к рассказу граф. — Уинифрид — всего лишь английская форма этого имени. С младых ногтей она отличалась непокорным нравом и чувственностью. Она не желала подчиняться своему суровому и властному отцу и пренебрегала всеми запретами, которые налагают на женщину религия и мораль. Когда она забеременела, это стало для ее родных сокрушительным ударом. Впрочем, надо полагать, они были готовы к подобному повороту событий, ведь в округе почти не осталось мужчин, не познавших любви Уны. Так что никто, в том числе и сама Уна, не знал, кто отец ребенка. Что касается отца самой Уны, твоего прадедушки, он решил отослать дочь-блудницу с глаз долой, предварительно объявив ее умершей. Он происходил из англо-ирландской семьи и обладал состоянием, которое позволило ему поместить Уну в одну из лондонских клиник и оплачивать ее содержание там. Ребенка, твою мать, он воспитал в самых строгих правилах, надеясь таким образом избавить девочку от власти дурной наследственности.

— Мать рассказывала мне, что наследство, оставленное дедушкой, дало ей возможность поместить меня в школу, — заметила я.

Все мои помыслы были поглощены Вивьен. Я пыталась представить, какое впечатление произвела бы на меня безумная старуха, знай я, что она доводится мне бабушкой.

— Нет, за твое обучение платил я, — донесся до меня голос графа. — Твоя мать, убежав из дому и обвенчавшись с человеком низкого звания, привела своего деда в ярость. Он немедленно лишил ее наследства, так что после его смерти она не получила ничего. Мне пришлось похлопотать, чтобы убедить ее: дед оставил ей капитал, предоставив право пользоваться процентами. Сумма была невелика, так что ни у кого не возникло ни подозрений, ни желания прибрать деньги к рукам.

— Значит, учиться в школе мисс Хэдли я смогла лишь благодаря тебе?

— Я счел эту школу наиболее безопасным местом для тебя, — кивнул граф. — Оставаться и дальше с матерью тебе было ни к чему, а забрать тебя я не мог. Ты была слишком мала и не готова к подобным потрясениям.

Мысли мои упорно возвращались к Вивьен и ее рассказам.

— Скажи, Вивьен и в самом деле водила знакомство с феями? Или она выдумала все это, лишившись рассудка?

Быть может, я тоже лишилась рассудка и живу в плену своих фантазий, хотелось спросить мне.

— Все, о чем тебе рассказывала Вивьен, происходило в действительности, только не с ней. Она всю жизнь слушала истории о сидхах и в конце концов вообразила себя их героиней. Но сами рассказчики ничего не выдумывали.

«А я, что я пережила наяву и что — во сне?»

— Как ты думаешь, откуда Уна узнала о сидхах? — продолжал граф, не ответив на мой беззвучный вопрос. — От своей матери, которая обладала большим могуществом. Магический дар нередко проявляется через несколько поколений. Уна страстно желала обладать им, но дар сам избирает достойных. Он пренебрег Уной, но избрал тебя.

— От всего этого у меня голова идет кругом, — призналась я, соскальзывая с камня. В чувствах моих царил полный сумбур, и я не представляла, как от него избавиться. — За каких-то полчаса мне пришлось узнать, что мой прадедушка запер свою дочь в сумасшедшем доме, а мой отец пытался меня убить. Славная у нас была семейка, ничего не скажешь!

— Твой отец тебя боялся. А ты долгие годы боялась сама себя.

К обуревавшему меня ужасу примешивалось облегчение, ибо тайны прошлого, так долго меня томившие, наконец были раскрыты. Но потрясение было столь сильным, что я опустилась на землю, уронила голову на колени и разразилась рыданиями. Некоторое время граф молча наблюдал за мной, потом подошел, осторожно поднял мне голову и отер слезы с моего заплаканного лица. Но этого было слишком мало, чтобы меня успокоить.

— А миссис О'Дауд, кто она такая? — дрожащим голосом спросила я. — За ней ты тоже наблюдаешь с тех пор, как она появилась на свет? Может, с ее отцом ты тоже разделался?

В ответ на все мои выпады он лишь улыбнулся с невозмутимостью святого.

— Неужели ты ревнуешь, Мина? В те времена, когда я вступил с этой особой в непродолжительную связь, ты еще не появилась на свет.

Я почувствовала себя полной идиоткой. В самом деле, не могла же я рассчитывать, что он будет хранить мне верность на протяжении семи столетий? Избегать женщин все то время, пока я была мертва?

— Да, я вступал в связи с женщинами, но ты была и будешь единственной, с кем я хочу остаться навечно, — молвил граф. — Я был свидетелем твоих бесчисленных воплощений, во время которых ты рождалась, старела и умирала, дабы родиться вновь, и каждая новая разлука с тобой уносила частицу моей души. Моя любовь к тебе останется неизменной. Но прежде чем ты сделаешь выбор, ты должна узнать правду — правду о моем прошлом и о прошлом своей семьи.

— Сегодня мне пришлось сделать слишком много открытий, — вздохнула я.

— Не пытайся постигнуть все то, что тебе довелось узнать, при помощи логики, — посоветовал граф. — Ты владеешь даром, многократно превышающим возможности рационального сознания. В твоих руках — ключ к постижению всех тайн, но до сих пор ты не желала им пользоваться.

Я не могла не признать его правоты. До сих пор мои удивительные способности были мне в тягость, и мне самой, и окружающим меня людям они внушали страх. Я мечтала избавиться от своего дара и найти себе место в простом и обычном мире, где все предметы и явления можно объяснить с рациональной точки зрения. В этом мире жил мой отец и доктора клиники, едва не уморившие меня, — все те, от кого меня спас граф. Этот мир не желал меня принимать, он был мне враждебен и стремился от меня отделаться. Граф открыл мне множество неприятных истин, но из всех людей на земле лишь его одного я могла не опасаться.

Солнце село, ранние ноябрьские сумерки стремительно сгущались.

— Есть еще одно обстоятельство, которое до сих пор остается для меня загадкой, любовь моя, — произнесла я. — Не представляю, что заставило меня предпочесть разлуку с тобой вечной жизни.

— В то время у тебя были причины для подобного выбора. Признаюсь, мне эти причины представлялись несущественными, и я делал все, чтобы переубедить тебя.

— Ты мой спаситель, моя защита и опора. Лишь благодаря тебе этот мир до сих пор не сумел погубить меня. Впредь мы никогда не расстанемся, верно?

Граф встал и протянул мне руку.

— Я хочу кое-что показать тебе, — сказал он. — Здесь поблизости есть место, которое ты очень любила прежде.

Я уже собиралась идти к карете, но граф остановил меня.

— Если мы воспользуемся каретой, мы пропустим время сумерек.

Подхватив меня на руки, он зашагал по тропе, ведущей к дому. Вскоре ноги его перестали касаться земли, и мы полетели, так быстро, что окружающий нас пейзаж сливался в размытые полосы коричневого и зеленого. Ветер свистел у меня в ушах; к восторгу, который я испытывала, примешивался испуг. Хотя у меня уже был опыт подобных путешествий, мы впервые мчались с такой скоростью и на столь длительное расстояние. Судя по сверканию воды, которое я различила, глянув вниз, мы летели вдоль реки. Вдали виднелась бескрайняя поверхность моря, казавшаяся сверху стеклянной, впереди возвышалась внушительная горная гряда. С замиранием сердца ожидая, что мы вот-вот врежемся в скалу, я закрыла глаза. Неожиданно свист ветра у меня в ушах стих. Мы оказались в одной из горных пещер, откуда открывался вид на побережье.

Сердце мое бешено колотилось под ребрами. Полет доставил мне несколько упоительных мгновений, но я была рада вновь ощутить под ногами твердую почву. В пещере царил сумрак, но, насколько я могла судить, она была не слишком глубока. Я повернулась и замерла от ужаса, увидав, что стою на самом краю обрыва. С губ моих сорвался испуганный вскрик, я потеряла равновесие и неминуемо свалилась бы с горной кручи, если бы граф не подхватил меня. Припав к его груди, я окинула побережье взглядом. На востоке уже взошла луна, золотистая и безупречно круглая, а на западе еще можно было разглядеть верхушку почти утонувшего в море солнечного шара, бросавшего на небо последние алые отблески.

Граф крепче сжал меня в объятиях и спросил, касаясь губами моего уха:

— Ты помнишь это место?

Я закрыла глаза и мысленным зрением увидала, как лежу на меховом одеяле в этой самой пещере. Небольшой костерок, горевший в углу, разгонял сумрак, освещая шершавые стены и низкий свод.

— Конечно, помню, — ответила я. — Это наш тайный приют, который мы называли гнездом орла. Ты приносил меня сюда, когда мы хотели укрыться от дождя или просто побыть в одиночестве.

— Ты права. А ты помнишь, чем мы здесь занимались?

Он сжал руками мои виски.

«Это происходит сейчас, здесь, в этом самом месте, — донесся до меня его беззвучный голос. — Мы никогда не покинем его. До скончания времен мы будем заниматься здесь любовью».

Я прижималась к нему все крепче, позабыв обо всем, кроме своего неутоленного желания. Не помню, каким образом я оседлала его чресла и, глядя в его помутившиеся от наслаждения голубые глаза, начала неистовую скачку. В неровном свете костра лицо его казалось почти прозрачным. Длинные мои волосы, рассыпавшись по плечам и груди, покрывали меня подобно черному плащу, и он отбросил их назад, чтобы видеть мое тело. Внезапно я увидела его таким, каким он жил в моих воспоминаниях, — молодым и неискушенным. Я видела, как он запрокидывает голову, открывая свою белую гладкую шею.

«Сделай это».

Память рисовала мне, как я, коснувшись пальцем его шелковистой кожи, делаю небольшой разрез, моментально покрасневший от крови, и припадаю к нему.

Он ворвался в мои воспоминания, покрывая мою шею поцелуями, нежными, но настойчивыми. Он слегка сжимал мою кожу зубами, не прокусывая ее, но до крайности распаляя мое вожделение. Глядя ему в лицо, я поняла, что он проник в мое сознание и увидел то, что видела я. Не сказав ни слова, он расстегнул ворот рубашки, обнажая шею, крепкую и мускулистую, как у античной статуи. Мне не пришлось пускать в ход свой острый ноготь, ибо мы совершили разрез совместным мысленным усилием. Показалась кровь, более яркая, чем человеческая. Он не двигался и хранил молчание. Я знала, он не станет ни препятствовать мне, ни ободрять меня. Мне предстояло самой сделать выбор.

Я приникла к ранке губами, и весь мир тут же перестал существовать для меня. Я не просто ощущала вкус его крови, я сливалась с ним воедино, впитывая в себя все его существо без остатка. Казалось, я никогда не смогу утолить обуревавшую меня жажду, которая становилась все сильнее по мере того, как живительный поток проникал внутрь меня, заставляя каждый мой нерв трепетать от восторга. Я все настойчивее прижималась губами к ране, а мой возлюбленный, опустив руки мне на затылок, давал понять, что я могу пить еще и еще. В какой-то момент я осознала, что изнемогаю от наслаждения, но продолжала сосать, словно дитя, насыщающееся из материнской груди. Отчаянное желание сделать его частью себя самой, соединив его кровь со своей собственной, не давало мне остановиться. Я с поразительной отчетливостью ощущала, как кровь его, входя в меня, изменяет мой телесный состав. Два наших тела превратились в два сообщающихся сосуда, соединенных навечно. Наверное, я никогда бы не оторвалась от него и, охваченная эйфорией, высосала бы его кровь без остатка, но он, вцепившись в мои волосы, заставил меня поднять голову.

Я попыталась освободиться и вновь припасть к упоительному роднику, но вырваться из его хватки было невозможно. Рубашка его была разорвана, из раны на шее стекали кровавые ручейки. Но стоило ему провести по ране пальцами, она закрылась, и кожа его вновь стала гладкой и безупречной.

В море, 15 ноября 1890.

С тех пор как я отведала его крови, до того момента, когда два дня спустя мы покинули Ирландию, граф не спускал с меня глаз. Он возился со мной, как с ребенком, сам купал и одевал меня, заставлял есть, считал мой пульс, прислушивался к биению моего сердца и потчевал лечебными настоями. Все эти заботы казались мне совершенно излишними, ибо я испытывала такой прилив энергии, что не знала, как ею распорядиться. Внутри меня словно вспыхнул какой-то запал, и я не знала, как погасить его. Я была одержима одним желанием — вновь припасть к источнику на шее моего возлюбленного. Однако на все мои просьбы граф отвечал отказом.

— В слишком больших количествах моя кровь будет для тебя ядовита, — заявил он. — Нам следует соблюдать осторожность.

— Я соблюдала осторожность всю свою жизнь, — сказала я и удивилась звучности собственного голоса. Его кровь, соединившись с моей собственной, заставила ее быстрее бежать по жилам, согревая и укрепляя мое тело. Никогда прежде я не чувствовала такой бодрости уверенности в своих силах.

— Тем не менее, Мина, мы не должны спешить, — непререкаемым тоном изрек граф. — Мы должны посмотреть, как будет реагировать твой организм.

— А как он должен реагировать?

— Я уже говорил себе, реакции бывают весьма различны. Некоторые люди, испив крови бессмертных, тяжело заболевают, для других подобный опыт оказывается смертельным. Ты от рождения наделена Даром, так что мы можем не опасаться за твою жизнь. Однако же у тебя могут появиться некоторые весьма неприятные симптомы. С другой стороны, это вовсе не обязательно. Так что сейчас нам необходимо понаблюдать за твоим состоянием. Если ты почувствуешь себя нездоровой, это будет означать, что первая порция была слишком велика.

— А скоро я обрету бессмертие?

— Не торопи события, Мина. Наберись терпения. Для того чтобы понять, стареешь ты или нет, потребуется время.

— Но я не хочу набираться терпения, — с пылом возразила я. — Сейчас, когда мы наконец вместе, я хочу наслаждаться жизнью. Хочу брать у нее все, что она может нам дать.

Моя горячность заставила графа рассмеяться.

— Любовь моя, нам принадлежит вечность, — напомнил он. — Зачем же спешить? Для того чтобы отведать всех удовольствий, предлагаемых жизнью, у нас достаточно времени.

Пасмурным субботним утром мы взошли на пароход, отплывающий в Саутгемптон, и, стоя на застекленной прогулочной палубе, бросили прощальный взгляд на землю, где впервые встретились. Темное дождевое облако, подобно огромной шляпе, венчало вершину горы, возвышавшуюся над зелеными берегами. Пароход наш вышел из гавани и направился в открытое море, но с нашего наблюдательного пункта еще долго были видны серые скалы, охранявшие побережье подобно суровым часовым. Когда берег наконец растаял в тумане, взгляды наши устремились на серебристую морскую гладь, покрытую сплошной дождевой рябью.

В наши намерения входило, заглянув в свой лондонский дом, совершить путешествие по всему свету. Граф сказал, что прежде мы проводили много времени не только в Ирландии и Англии, но и во Франции, и в Италии. Он донельзя разжигал мое любопытство, сообщая лишь самые краткие и отрывочные сведения о том, что мы пережили вместе.

— Ты сама сказала, прошлое осталось в прошлом и тебя волнуют лишь настоящее и будущее, — повторял он в ответ на все мои расспросы.

— Но сейчас я хочу вспомнить то, что было со мной когда-то, — возражала я. — Хочу вернуть утраченное время.

— Вернуть утраченное время невозможно, и тебе придется с этим смириться. Но твои воспоминания оживут, когда ты вновь посетишь места, где происходили важные для тебя события. Именно так случилось в Ирландии. Надеюсь, Мина, тебя ожидает много радостных открытий. — Граф помолчал и добавил с печальной улыбкой: — Тех мест, где между нами царило несогласие, я постараюсь избежать.

— Придет время, и я вспомню все то счастливое и несчастливое, что было в моей жизни, — заметила я. — Но теперь, когда мы снова вместе, наши прежние размолвки более не имеют значения.

Волны яростно бились о борт корабля, дождь становился все сильнее. Усадив меня в шезлонг, граф закутал мои колени пледом и уселся рядом.

— Знала бы ты, любовь моя, как часто, путешествуя по миру в одиночестве, я мечтал показать тебе удивительные страны, которые мне довелось увидеть, — Индию, Аравию, Египет, Россию. О, Мина, если бы я вздумал рассказать тебе о своих приключениях, мой рассказ длился бы годы. Будет намного лучше, если ты все увидишь собственными глазами. Лишь тогда ты сумеешь понять, каков я сейчас.

— У тебя не должно быть тайн от меня, — сказала я. — Правда, сейчас, после того, как в меня вошла твоя кровь, мне кажется, я знаю тебя так же хорошо, как себя.

— Мне довелось побывать купцом, военным, дипломатом, ученым и испробовать множество других ремесел, — сообщил граф. — Я поступал на службу к королям, принцам, военачальникам и завоевателям. И в то же время единственным человеком, которому я служил, оставался я сам. У меня было несметное количество знакомых, я завязывал тысячи связей, и любовных, и деловых, но сердце мое изнывало от одиночества. Лишь надежда на встречу с тобой помогла мне выжить в этой пустыне.

— Но прежде мы уже были вместе, — напомнила я. — Мы проводили вместе десятилетия.

— Да, но что такое десятилетия в сравнении с вечностью? Ожидание неизбежной разлуки всегда омрачало мое блаженство. Я знал, скоро твое время истечет, и я вновь останусь один. О, какое счастье, что на этот раз ты избрала бессмертие!

— Любовь моя, больше я никогда тебя не покину, — сказала я и вновь поразилась тому, что когда-то предпочла смерть и разлуку с ним. Граф так до сих пор и не сказал, какие причины и обстоятельства побудили меня сделать подобный выбор.

— Я не изменю своего решения, — заверила я. — Мы всегда будем вместе.

Уже в первые дни нашего морского путешествия я заметила, что мои органы чувств стали совершеннее. Ночью я теперь видела почти так же хорошо, как и днем, слух мой улавливал малейшие оттенки звуков. Даже стоя на верхней палубе, я слышала звяканье посуды на кухне. Когда кто-нибудь из слуг размешивал сахар в чайной чашке, мне казалось, что ложка, касаясь хрупкого фарфора, производит оглушительный лязг. Осязательные мои ощущения стали такими отчетливыми, что нередко я вздрагивала, едва коснувшись какого-нибудь предмета.

Обоняние мое тоже обострилось до чрезвычайности. Обилие неприятных запахов, неизбежных на корабле, стало для меня источником постоянных страданий. Поначалу все эти запахи — машинного масла, влажных канатов, досок, которыми был обшит корпус судна, лака, покрывающего мебель, — казались мне волнующими и экзотическими. Но вскоре они начали меня раздражать, став причиной постоянной головной боли. Даже мускусный аромат смолы, которой были пропитаны швы между досками, вызывал у меня отвращение. Я не могла сидеть в гостиной и библиотеке, ибо воздух там насквозь пропах затхлостью. Что касается запаха плесени, он преследовал меня повсюду, доводя до приступов тошноты.

На третий день плавания выяснилось, что я не могу есть, так как мне отвратительны вид и аромат пищи. В столовой три раза в день накрывались обильные трапезы, но я, стараясь не глядеть на разнообразные кушанья, довольствовалась чаем и тостами. Граф ничем ни выдавал своего беспокойства, но я обладала способностью проникать в его скрытые помыслы и понимала, что отсутствие у меня аппетита не на шутку тревожит моего спутника. По вечерам мне становилось лучше, острота ощущений несколько притуплялась, и тошнота успокаивалась. Я устраивалась на широкой кровати в каюте графа, и он развлекал меня историями из своей жизни. Хотя я по-прежнему находилась во власти его очарования и не представляла себе жизни без него; желание, которое он возбуждал во мне, в результате моего болезненного состояния ослабело, и я уже не жаждала его прикосновений и поцелуев с таким неистовством, как прежде. По моим наблюдениям, граф вообще обходился без сна, в то время как я часто засыпала посередине его рассказа, и он на руках относил меня в каюту и укладывал в постель.

Однажды утром меня разбудил сильнейший приступ тошноты. Я едва успела добежать до таза, стоявшего перед умывальником, и извергнуть содержимое своего желудка. Тошнота не проходила. Возможно, к моему нездоровью примешалась морская болезнь, решила я. Однако выглянув в окно, я убедилась, что небо сегодня ясное и на море царит почти полный штиль. Вернувшись в постель, я с грустью подумала о том, что организм мой отказался принять кровь моего возлюбленного и она стала для меня отравой, такой же, как кровь доноров для Люси и Вивьен. Вероятно, граф на расстоянии услышал мои печальные мысли и поспешил меня утешить.

— Я не раз говорил тебе, кровь бессмертных может вызвать у людей токсическую реакцию, — заявил он, входя в каюту. — В том, что с тобой происходит, нет ничего удивительного.

«Ничего непоправимого не случится», — беззвучно добавил он.

Однако слова эти прозвучали в моем сознании не столько как утверждение, сколько как просьба, обращенная к богам. Неуверенность графа усугубила мои страхи. Неужели я умираю, пронеслось у меня в голове.

Испуг мой не укрылся от внимания графа.

— С этой минуты я всегда буду рядом. Я не потревожу твой сон, но буду ночи напролет проводить у твоей постели.

Я благодарно кивнула. Слабость, овладевшая мной, была так велика, что я боялась остаться одна даже на недолгое время. Но, вспомнив о способности графа проникать в мои мысли, я невольно вздрогнула. У меня не было от него тайн, и все же я предпочла, чтобы мое сознание принадлежало лишь мне одной.

Разумеется, стоило мне об этом подумать, граф понял, что меня смущает.

— Со временем ты разовьешь в себе способность скрывать от меня свои помыслы, — с улыбкой пообещал он. — В конце концов, скрывать правду от любовника — неотъемлемая прерогатива женщины.

— Я ничего не хочу от тебя скрывать, — возразила я.

Всю свою жизнь я притворялась и изворачивалась, скрывая от окружающих свои пугающие способности и изображая из себя заурядную молодую особу. Зачем же мне хитрить с тем, кому известна моя истинная природа?

— Рад это слышать, — вновь улыбнулся граф. — А теперь позволь мне тебя осмотреть.

Я опустилась на кровать, и он посчитал мой пульс, послушал сердцебиение, пощупал лоб, проверяя, нет ли у меня жара, и, заставив меня высунуть язык, долго его разглядывал. Затем граф положил обе руки мне на грудь и заставил меня несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть. Опустив руки ниже, на мой живот, он закрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь. Я с интересом вглядывалась в его сосредоточенное лицо. Вне всякого сомнения, он обладал немалыми сведениями по части медицинской науки, хотя я ничего не знала о том, когда и при каких обстоятельствах он сумел их получить. Я уже собиралась спросить, где он изучал медицину и была ли у него врачебная практика, но тревожная тень, набежавшая на лицо графа, заставила меня прикусить язык. Трясущимися руками он все сильнее сжимал мой живот. Во взгляде, только что отрешенном, как у всех докторов, вспыхнуло отчаяние. Он не произносил ни слова, но я чувствовала, что внутри у него бушует буря. Даже воздух в каюте стал тяжелым и душным, как будто перед грозой.

— Проклятье, — прошипел граф и прикусил губу, словно пытаясь сдержать рвущуюся наружу ярость.

— В чем дело? — дрожащим голосом пролепетала я. Сердце мое упало. Я уже не сомневалась в том, что граф обнаружил у меня смертельную болезнь. Он старался не смотреть мне в глаза, но по-прежнему не убирал рук с моего живота. Страшные предположения проносились в моем мозгу, подобно кометам. Похоже, события приняли наихудший оборот, и, отведав крови своего возлюбленного, я обрекла себя на медленное и мучительное угасание. Напрасно мы уповали на то, что кровь его вернет мне бессмертие; явившись в мир на этот раз, я обладаю обычной человеческой природой, и рискованный опыт оказался для меня смертельным. Судя по отчаянному выражению, исказившему лицо графа, он горько укорял себя за произошедшее.

Как все-таки странно, что неземное блаженство, которое я испытала, насыщаясь кровью своего возлюбленного, обернулось смертельным недугом, подумала я. Встретив графа, я так долго не могла понять, что он мне готовит, спасение или погибель. Теперь ответ предстал передо мной с пугающей ясностью.

Граф открыл глаза и устремил на меня взгляд, который, против всех моих ожиданий, был исполнен жгучего презрения, а отнюдь не печали и раскаяния.

— Проклятье всем богам и проклятье тебе, — процедил он сквозь зубы. Несколько мгновений он не двигался, словно с трудом удерживаясь от желания наброситься на меня с кулаками, затем резко повернулся и опрометью вылетел из каюты.

Я поднялась с кровати и, переждав приступ головокружения, оделась и сунула ноги в туфли. Несмотря на слабость, я решила во что бы то ни стало разыскать графа. Мне казалось, что причина гнева, который он обрушил на мою голову, кроется в невыносимом чувстве вины. Я хотела утешить его, напомнить, что сама приняла роковое решение. Граф не пытался держать меня в неведении, напротив, открыл мне все темные обстоятельства моего прошлого, не утаив даже, что является убийцей моего отца. Тем не менее я уступила обуревавшему меня страстному желанию отведать его крови. Я сама избрала свою судьбу, и, какая бы участь меня ни ожидала, мне некого винить, кроме себя.

Непредсказуемый ветер изменил направление, и море, столь безмятежное с утра, снова разволновалось. Когда я шла по палубе, меня шатало из стороны в сторону, так что я то и дело хваталась за перила. Решив прибегнуть к помощи внутреннего зрения, я закрыла глаза и попыталась определить, где находится граф. Душевное смятение, несравненно более сильное, чем стихийное буйство волн, захлестнуло меня, и я поняла, что источник этого смятения — мой возлюбленный. Позволив интуиции направлять мой путь, я поднялась по лестнице, ведущей на крытую прогулочную палубу, и, выглянув в окно, увидела его. Он стоял под дождем и смотрел на штормящее море. Пароход отчаянно качало, но он стоял неколебимо, как каменное изваяние.

Позабыв о собственном нездоровье, я выскочила под проливной дождь и устремилась к нему. Он ощутил мое приближение и обернулся. По щекам его стекали дождевые струи, но они не помешали мне разглядеть застывшую на его лице гримасу жгучего страдания. Судно, качнувшись под натиском очередной волны, заставило меня потерять равновесие и упасть к нему на руки. Я припала к его груди, замирая при мысли, что могу навсегда утратить его любовь.

— Мы знали, что идем на риск, — крикнула я, борясь с шумом волн. — Поверь мне, я не буду жалеть, если умру этой ночью. Дни нашей любви стоят целой жизни.

Он схватил меня за плечи и отстранил от себя. Грубая его хватка не имела ничего общего с прежними объятиями, а взгляд полыхал неприкрытой яростью. Уж не собирается ли он бросить меня за борт, с ужасом подумала я. Быть может, я, сама того не желая, разочаровала его так глубоко, что он более не в силах выносить мое присутствие.

— Уходи отсюда, иначе повредишь себе, — бросил он.

Я с облегчением поняла, что убивать меня он не собирается. Тем не менее каждой клеточкой своего тела я ощущала, что стала причиной его гнева.

— Я уйду только вместе с тобой, — заявила я. — Мы больше никогда не расстанемся.

— Мина, не надо строить из себя идиотку. Ты не отравилась моей кровью, и твоей жизни ничего не угрожает. Ты беременна.

Я не поверила бы своим ушам, не произнеси он последнее слово с особой брезгливой отчетливостью. Прежде чем я успела хоть как-то отреагировать, он добавил:

— Это мальчик. Насколько я могу судить, здоровое и крепкое человеческое дитя. Сын Джонатана Харкера.

Дождь хлестал по нашим лицам, волны швыряли судно то вверх, то вниз, словно ореховую скорлупку, но граф ничего не замечал. Рука его сжимала мое запястье подобно железным тискам. Я не знала, что сказать, и стояла, понурив голову, ощущая, как дождь барабанит по моей склоненной макушке. Исполинская волна, налетев на палубу, обдала нас фонтаном брызг. Внутри у меня все испуганно сжалось. Бросать меня за борт граф не стал, но может, мы будем стоять здесь до тех пор, пока нас обоих волной не смоет за борт, и морская пучина поглотит меня вместе со злополучным ребенком. Ощутив мой страх, граф, увлекая меня за собой, устремился на крытую палубу.

— Я боялась, ты хочешь меня убить, — дрожащим голосом призналась я, оказавшись наконец в защищенном от дождя и ветра месте.

— Я думал об этом, — просто ответил граф. — И решил, что подобный поступок лишен смысла. Я покидаю тебя, Мина. Пароход и команда остаются в твоем полном распоряжении.

— Прошу, не покидай меня, — взмолилась я. — Без тебя мне не жить.

— Черт бы побрал тебя и твою утробу.

Он произнес это с такой ледяной ненавистью, что мое и без того продрогшее тело сковало холодом. Я пыталась проникнуть в его сознание, понять, какие чувства владеют им сейчас, но он словно выставил перед собой невидимый щит. В следующее мгновение он исчез, буквально растворившись в воздухе. Щемящее одиночество пронзило меня насквозь.

Я со всех ног побежала в каюту и, оказавшись там, поспешно сорвала с себя насквозь промокшее платье. Несмотря на то, что, узнав о своей беременности, я пережила настоящий шок, многократно усугубленный яростью графа, я понимала, что теперь должна особенно заботиться о собственном здоровье. Для того чтобы как можно скорее согреться, я улеглась в постель и укрылась двумя одеялами. Руки мои инстинктивно поглаживали живот, словно хотели защитить крошечное уязвимое существо, обитающее там, и ощутить его слабые движения. Хотя известие о моей беременности привело графа в бешенство, я понимала, что ни мне, ни ребенку он не причинит вреда. Быть может, успокоившись и все обдумав, он поймет, что погорячился, решившись на разрыв со мной. Я всей душой надеялась на восстановление наших отношений, но с другой стороны, даже если граф захочет вернуться ко мне, имеет ли он моральное — да и законное — право разлучить Джонатана с его сыном. Совсем недавно я ощущала, что принадлежу своему возлюбленному и душой и телом. У меня не было сомнений в том, что наш удел — навечно оставаться вместе. Но теперь, когда я вынашиваю ребенка от другого мужчины, гармония, царившая между мной и графом, не может не нарушиться.

Душа моя разрывалась от противоречивых чувств. Какая-то часть моего существа ликовала при мысли, что во мне зарождается чудо новой жизни. Но мое сердце сжималось от тоски, стоило мне вспомнить, что это чудо разрушило дивный мир, исполненный любви и желания. Целый рой вопросов, на которые я не могла ответить, теснился у меня в голове. Что, если кровь моего возлюбленного повредила ребенку? По словам графа, это человеческое дитя. Но означает ли это, что ребенок смертен? Граф не раз говорил, что энергия, исходящая от бессмертных, бывает губительна для их возлюбленных. Мог ли плод, принадлежащий к слабой человеческой породе, выдержать столь мощный поток энергии?

А что, если Джонатан, узнав о ребенке, попытается забрать его у меня? С помощью докторов он без труда сумеет доказать в суде, что я сумасшедшая, сбежавшая из клиники для душевнобольных, и, следовательно, ребенка нельзя оставлять на моем попечении. Если события примут подобный оборот, мне остается уповать лишь на помощь графа — которой он, возможно, меня лишит — и на собственную сверхъестественную силу, которой я пока не ощущаю.

Все эти вопросы приводили меня в полное смятение. Хрустальная мечта о материнстве, которую я так долго лелеяла, разбивалась вдребезги под гнетом безрадостных соображений. Со сладким замиранием сердца я представляла себе будущего сына и тут же горько сожалела об утраченной любви, которая могла длиться вечно. Предположим, граф будет тверд в своем намерении расстаться со мной навсегда. Сумею ли я выжить без всякой помощи и поддержки, с ребенком на руках? Каким образом я буду зарабатывать на жизнь? Кейт часто повторяла, что я прирожденный журналист. Но ни один издатель не примет на работу беременную женщину. Возможно, мне стоит встретиться с мисс Хэдли и попросить ее вновь принять меня на должность учительницы. Но добрая старушка, разумеется, пожелает узнать, почему я, замужняя женщина, оказалась одна в таком положении. А я вряд ли смогу предложить ей хоть сколько-нибудь вразумительные объяснения. К тому же состоятельные родители отдают своих дочерей в школу мисс Хэдли, ибо свято верят — здесь девочки получат все знания, необходимые для успеха на брачном рынке и безоблачной семейной жизни. Одинокую беременную женщину никак нельзя счесть достойным примером для будущих счастливых жен. Так что, хотя я была любимицей мисс Хэдли, она вряд ли ответит на мою просьбу согласием. Надо исходить из того, что найти себе работу я не смогу. У меня останется один-единственный источник дохода — небольшая рента, которую я получаю с тех пор, как мне исполнилось семь лет. Однако недавно выяснилось, что наследство покойного прадедушки — миф, и все эти годы ренту мне выплачивал граф. Не исключено, теперь он решит прекратить выплаты. Тогда я останусь без средств к существованию. Увы, в пансионе благородных девиц я не получила навыков и умений, при помощи которых можно заработать на жизнь себе и ребенку.

Весь день я не выходила из каюты, предаваясь тревожным размышлениям, и ночью смогла лишь ненадолго забыться сном. Утром я поняла, что должна во что бы то ни стало поговорить с графом. Решившись на разрыв, он закрыл мне какой-либо доступ в свой внутренний мир — я не могла прочесть его мысли, проникнуть в его чувства, не могла даже определить, где он находится. Не представляя, какой будет ответная реакция, я через стюарда послала ему записку, где говорилось, что мне необходим его совет. Иного выхода у меня не было. Оставалось надеяться, что, несмотря на все свои сверхъестественные способности и мудрость, накопленную на протяжении веков, граф клюнет на мою маленькую женскую уловку.

Ответ пришел скоро. Тем же самым четким остроугольным почерком, которым было написано письмо, полученное мной в Уитби, граф сообщал, что будет ждать меня в библиотеке. Несмотря на свое волнение, я оделась с величайшим тщанием. Руки мои дрожали, когда я натягивала чулки и завязывала ботинки. Кожа моя была холодной и липкой, тем не менее на лбу и висках выступали бисеринки пота, которые мне приходилось постоянно промокать. Хотя я знала, что истинное мое состояние не укроется от графа, читавшего в моей душе как в открытой книге, мне хотелось выглядеть спокойной и невозмутимой.

Опустившись на стул, я попыталась обрести душевное равновесие. Как бы ни складывались обстоятельства, у меня нет оснований считать себя беспомощной, говорила я себе. С помощью графа мне удалось преодолеть время и увидеть свою истинную сущность. Пусть нынешняя моя телесная оболочка уязвима и смертна, я остаюсь той самой женщиной, некогда наделившей своего возлюбленного даром бессмертия, искушенной в магическом искусстве чародейкой, приворожившей его на века. Я закрыла глаза, и перед мысленным моим взором возник дивный золотистый плащ, от которого исходил ослепительный блеск. Я закуталась в этот плащ, чтоб он, подобно щиту, оградил от всех опасностей меня и мое нерожденное дитя. Я знала, что в прошлом делала это многократно, и всякий раз плащ помогал мне скрыть свои намерения, обрести новые силы и преодолеть угрозы. Окруженная его чудным сиянием, я вспомнила старую истину, женская душа должна оставаться для мужчины тайной за семью печатями. Этот афоризм часто повторяла мне мисс Хэдли, но теперь я ощущала, что мой многовековой опыт подтверждает его справедливость. Сила женщины — в ее непостижимости. Так было всегда, и так будет впредь. Несмотря на то, что меня по-прежнему слегка мутило, я ожила и воспрянула духом. Взглянув на себя в зеркало, я улыбнулась своему отражению, накинула на плечи шелковую шаль, покрытую затейливыми узорами, и решительно вышла из каюты.

Граф ожидал меня, разглядывая корешки стоявших на полках книг. Когда я вошла, он слегка вздрогнул, и я с радостью убедилась, что мой щит меня не подвел. Теперь граф не мог заранее знать о моем приближении.

— Чем могу служить? — спросил он так официально, словно мы с ним были едва знакомы.

— Я бы хотела узнать, какая участь ожидает меня, то есть нас обоих.

— Когда вы говорите про «нас обоих», вы имеете в виду себя и будущего ребенка?

— Я прежде всего имею в виду себя и вас, — молвила я, стараясь не уступать ему в холодной официальности.

— Какой смысл спрашивать об этом меня? Разве вы до сих пор не знаете, что каждый из нас сам выбирает свою судьбу? Разве вы не мечтали о ребенке с тех самых пор, как встретили Джонатана Харкера?

Это имя граф произнес с таким отвращением, что я невольно поморщилась. Мне странно было видеть, что он может так заблуждаться насчет моих истинных намерений. Он полагал, я хочу вернуться к Джонатану, в то время как я даже не рассматривала такую возможность.

— Почему вы так уверенно говорите о том, что у меня будет мальчик? Неужели уже сейчас можно понять, что он принадлежит к человеческой породе? Откуда вы знаете, что ребенок не сможет обрести бессмертие? — обрушила я на него лавину вопросов.

Граф, слушая меня, раздраженно хмурил брови.

— Я ощутил вибрации Джонатана Харкера, которые мне слишком хорошо известны, — бросил он, когда я наконец смолкла. — Ребенок вибрирует с той же самой частотой, что и его отец. Твои вибрации отличаются большей остротой и напряженностью, Мина. По ним сразу можно понять, что ты ведешь свое происхождение от бессмертных. Но теперь это не имеет никакого значения.

— Что ты хочешь этим сказать? Откуда ты знаешь? — пролепетала я.

На встречу я явилась, исполненная сознания собственной силы и могущества, но он быстро заставил меня утратить самоуверенность.

— Мне ли не знать, какое будущее тебя ожидает, Мина, — пожал плечами граф. — История твоей жизни много раз разворачивалась у меня на глазах. Увы, ты не способна измениться. Неужели ты думаешь, что нечто подобное происходит впервые? Нет, с каким-то поразительным упрямством ты вновь и вновь делаешь выбор, губительный для нашей любви.

Он говорил негромко и спокойно, но слова его были исполнены такой горечи, что по спине моей пробежали мурашки.

— Не понимаю, в чем ты меня обвиняешь, — пробормотала я, обхватив себя за плечи. — Я не делала никакого выбора. То, что я забеременела от Джонатана, — это всего лишь случайность.

Лицо его побледнело, глаза вспыхнули на долю мгновения и тут же потухли вновь.

— Твои маленькие женские хитрости изрядно меня утомили, Мина, — процедил он. — Тем более на протяжении столетий они остаются удручающе неизменными. Удивляюсь, как тебе не надоест изображать из себя беспомощную простушку, в то время как ты способна осуществить любое свое желание. Каждый раз, вместо того чтобы признать собственную силу, ты списываешь все на долю случайности.

— То, что ты говоришь, не имеет ко мне никакого отношения, — отрезала я.

Его слова задели меня за живое своей очевидной несправедливостью. Все, что случилось со мной до сих пор, включая новое обретение моего вечного возлюбленного, никак нельзя было назвать осуществлением моих желаний. Как я могла желать встречи с графом, если не знала о его существовании?

— С тех пор как ты похитил меня из клиники, я думать забыла и о Джонатане, и о всей моей прежней жизни, — заявила я. — Мной владело одно желание — быть рядом с тобой, любить тебя и не расставаться с тобой никогда. Я отведала твоей крови, потому что надеялась, это поможет нам впредь избежать разлуки. Неужели ты думаешь, я по своей воле избрала беременность и разрыв с тобой?

Я закрыла лицо руками, не желая, чтобы он видел мои увлажнившиеся от слез глаза и дрожащие губы.

— Не сомневаюсь, сейчас ты искренне веришь в то, что говоришь, — изрек граф. — Но неужели ты не способна устремить взгляд в прошлое и увидеть, какие уроки оно нам преподносило?

Сердце мое сжалось от томительного предчувствия. Я догадывалась, сейчас мне предстоит узнать то, что я предпочла бы не знать. О, если бы только мой возлюбленный сжалился надо мной и оставил меня в неведении!

— Вскоре после нашей встречи ты забеременела. Появление на свет ребенка стало великим счастьем для нас обоих. Но, так как я лишь начал путь своего преображения, а твой отец принадлежал к человеческой породе, ребенок оказался смертным.

Я смотрела на графа, отчаянно желая, чтобы он смолк, и еще более отчаянно желая услышать продолжение его рассказа. Взгляд, который он устремил на меня, был исполнен печали.

— Nous l’avon appele Raymond. (Мы назвали его Реймонд.)

Стоило мне услышать имя нашего ребенка, произнесенное на языке, на котором мы говорили в ту пору, тело мое обмякло и ослабело.

— Ah, tu te souviens. (А, ты все помнишь.)

— Я ничего не помню и не хочу вспоминать, — помотала я головой.

Но против воли прошлое начало оживать в моей памяти. Пелена забвения по-прежнему скрывала факты и лица, но чувства, которые я испытывала когда-то, вновь завладели моей душой.

— Что ж, если ты не хочешь вспоминать сама, тебе придется сделать это с моей помощью, — изрек граф. — Иначе ты так и не поймешь, почему твоя нынешняя беременность повергла меня в такой гнев. Я никогда не отличался жестокостью, но все на свете имеет пределы, Мина, в том числе и мое терпение. Итак, я продолжаю. Ты готова?

Я покорно кивнула. Все, что я сейчас узнаю, было в другой жизни, с другой женщиной, мысленно твердила я. Прошлое осталось в прошлом.

Полагаю, мысль моя не ускользнула от графа, потому что на губах его мелькнула горькая улыбка.

— On verra. Посмотрим.

Реймонд был здоровым и сильным ребенком, — продолжал граф. — Внешне он напоминал твоего отца, и мы надеялись, он унаследует телесную и душевную крепость этого отважного воина, который, помимо всего прочего, выдержал испытание длительной любовью королевы фей. Мы верили также, что с течением времени с нашей помощью сын наш сумеет обрести бессмертие. Но когда ему было три года, в стране, где мы жили, разразилась эпидемия чумы. Недуг поразил наше дитя, и ты не сумела его спасти, хотя и была искусной целительницей. После этого удара ты так и не сумела оправиться. Проведя год в тоске и терзаниях, ты упросила свою сестру открыть тебе секрет приготовления ядовитого настоя, отнимающего бессмертие. Настой сделал свое дело, и ты меня покинула.

— А ты остался жить вечно?

— Ко времени нашей встречи я уже обладал немалым могуществом. Отведав твоей крови, я обрел последний элемент, необходимый для того, чтобы жить вечно, или, по крайней мере, так долго, как мне того хочется.

«Разве бессмертие можно назвать благом? Ведь всякий, кто наделен этим даром, вынужден бессильно наблюдать, как те, кого он любит, покидают этот мир».

Я не произносила этих слов вслух, но они прозвучали у меня в голове так отчетливо, что мне казалось, я слышу их эхо. Руки мои инстинктивно потянулись к животу, защитить дитя, еще не пришедшее в этот мир, но уже обреченное на смерть.

Лицо графа оставалось абсолютно безучастным.

— Прости меня, Мина, что я не могу разделить твою печаль, — молвил он. — В течение столетий острота моего горя изрядно притупилась. Ведь мне пришлось мириться с болью утраты много лет, в то время как ты, охваченная женским эгоизмом, возжаждала быстрого избавления. Прости меня также за то, что, вновь оказавшись в подобной ситуации, я не смог сдержать гнева и досады. Полагаю, теперь ты понимаешь мои чувства.

Он подошел ко мне, взял меня за руку и устремил на меня пронзительный взгляд, лишенный даже малой толики сострадания.

— Что ты хочешь, Мина?

Каждое его слово звучало как удар. Я подавленно молчала. Готовясь к встрече с графом, я надеялась, он сумеет найти выход из создавшегося положения. Теперь я ясно видела — он не намерен давать мне ни советов, ни наставлений.

— Если ты думала, что я буду утешать и подбадривать тебя, ты ошибалась, — заявил граф, откликаясь на мои невысказанные мысли. — Всякий раз, когда ты приходила в этот мир, я занимался лишь тем, что пытался оградить тебя от всех возможных неприятностей. Награды за свои заботы и попечения я так и не дождался. Настало время дать тебе возможность самой избрать свой путь.

«Что ты хочешь, Мина?»

Вопрос, изреченный безмолвно, прозвучал даже более настойчиво и требовательно, чем произнесенный вслух. Я закрыла глаза и несколько раз напомнила себе, что ситуация в любом случае разрешится согласно моему желанию.

— Да, да, Мина, именно это я и пытаюсь тебе сказать, — вслух подхватил граф. — Ты привыкла осуществлять свои желания, и нет никакой необходимости разыгрывать передо мной беззащитную жертву.

Голос его слегка дрогнул, и я поразилась тому, что он не сумел скрыть эту дрожь.

«Вспомни, кто ты на самом деле, вспомни, вспомни, вспомни», — мысленно твердила я.

Я не сомневалась, что обладаю мудростью, вполне достаточной для того, чтобы сделать правильный выбор. Но стоя под прицелом его пронзительных глаз, я ощущала такой душевный трепет, что не могла воспользоваться собственным могуществом. Я опустила веки и вновь увидела, как сверкающий золотистый плащ накрывает меня с головы до ног и делает неуязвимой.

— Напрасно ты думаешь, что можешь стать непроницаемой для меня, — заявил граф, но то обстоятельство, что ему пришлось сказать это вслух, убедило меня в обратном. Я поняла, достаточно лишь приложить усилие, и я сумею оградить свои мысли от его влияния. Открыв глаза, я увидела, что он всматривается в мое лицо с любопытством, естественным для всякого мужчины, которого женщина привела в замешательство.

— До вчерашнего дня я хотела одного — быть с тобой, — негромко произнесла я. — Но после того, как я узнала, что буду матерью, мои прежние желания утратили для меня смысл. Сама я была необычным ребенком, который внушал своим родителям страх и неприязнь. Ты утверждаешь, что сын мой имеет смертную природу, что в жилах его течет кровь его смертного отца и тело его вибрирует с частотой, свойственной лишь смертным. Как мне следует поступить?

Несмотря на все мои попытки создать между нами преграду, граф по-прежнему разбирался в моих душевных устремлениях быстрее, чем я сама.

— Ты хочешь сообщить Харкеру, что у него будет сын? — спросил он, выпуская мою руку. — Я прав?

— Я не хочу этого делать, но, полагаю, таков мой долг.

В какой-то момент решив наконец, как мне следует поступить, и сказав об этом вслух, я ощутила облегчение и умиротворенность. Мне показалось даже, граф одобряет мое намерение и поможет мне исполнить его. Но взглянув в его искаженное горечью лицо, я поняла, что ошиблась.

— Что ж, вашу встречу не стоит откладывать, — злобно процедил он. — Не будем долго томить ни тебя, ни Харкера. Необходимо решить вопрос раз и навсегда.

Он вперил в меня долгий взгляд, однако, несмотря на свою недавно обретенную проницательность, я не могла понять, что творится у него на душе. В отличие от меня, он умел оградить себя действительно непроницаемым щитом. Я видела, он охвачен гневом, но причины этого гнева были мне не ясны.

Граф не произнес ни слова, однако в комнату вошел стюард с двумя теплыми плащами в руках. Он повесил плащи на спинку дивана, поклонился и бесшумно выскользнул прочь. В один из плащей граф закутался сам, другой бросил мне. Я ощущала, как вокруг него кружатся вихри, невидимые, но столь же осязаемые физически, как все прочие находившиеся в комнате предметы. Эти вихри вызывали в воздухе столь сильное колебание, что, надевая плащ, я с трудом удерживалась на ногах. По всей видимости, течение времени убыстрилось, ибо комната стала расплываться у меня перед глазами. Прежде чем я успела понять, что происходит, он отработанным движением поднял меня на руки. Тело мое безвольно обмякло, подчиняясь исходившей от него силе. То была не просто физическая сила, которой он обладал, как здоровый и крепкий мужчина, но мощный энергетический поток, примчавшийся по его зову из глубин мироздания.

Осознав себя мелкой частицей, увлекаемой неистовым потоком, я испытала странное возбуждение. В какое-то мгновение я со страхом подумала, что эта бешеная энергия может повредить ребенку, но в следующее мгновение беззвучный голос в моем сознании ответил «нет». Стены перед нами расступились, мы оказались на крытой палубе и, скользя над полом, устремились к стеклянной двери, которая распахнулась перед нами настежь. Влажный морской воздух ударил мне в лицо, и мы понеслись над водой, так высоко, что до нас не долетали даже брызги. Дождь прекратился, но ветер по-прежнему разгуливал над морем. Он подхватил нас и понес так стремительно, что, сталкиваясь со встречными воздушными потоками, мы проходили сквозь них, как нитка сквозь игольное ушко. Припав к груди графа, я наблюдала, как вокруг серый простор пасмурного неба сливается с серой безбрежностью моря. Полет наш становился все более стремительным, и казалось, он не кончится никогда. Но вот впереди замаячила кромка земли.

Часть восьмая

ЛОНДОН

Глава 17

22 ноября 1890.

Дверь особняка была открыта, приглашая нас войти в просторный холл. Нас никто не встретил, однако в доме было тепло и повсюду горели лампы. Граф снял плащ и швырнул его на пол.

— Для тебя уже приготовлена горячая ванна, — сообщил он. — Будь любезна к полуночи быть одета, я отвезу тебя на встречу с твоим драгоценным Джонатаном. Вся здешняя прислуга, разумеется, в твоем распоряжении.

Держался он холодно и отстраненно, всем своим видом показывая, что у него нет желания пускаться со мной в разговоры. Прежде чем я успела хоть что-то спросить, он исчез. Я направилась в ванную комнату и с наслаждением погрузилась в пахнущую лавандой воду, надеясь утопить в ней свои тревоги. Мне трудно было представить, каким образом графу удалось устроить мою встречу с Джонатаном, да еще в полночь. Но у графа не было привычки бросать слова на ветер, это я знала. Мне оставалось лишь питать надежду, быть может, совершенно безосновательную, что он не оставит меня своими попечениями и по-прежнему будет ограждать от всех опасностей. Что касается Джонатана, то он, скорее всего, ныне не испытывает ко мне никаких чувств, кроме страха. Однако узнав, что я ношу его ребенка, он, возможно, изменит свое отношение и по мере сил тоже будет заботиться о моем благополучии. Мне ничуть не хотелось быть предметом попечений Джонатана, но я понимала, что мой долг — сообщить о своей беременности отцу ребенка. В противном случае мальчик, выросший без отца по моей вине, несомненно, проникнется ко мне ненавистью.

Граф прислал ко мне горничную, француженку по имени Одетта, с подносом, уставленным едой, на которую я с жадностью набросилась. Про себя я отметила, что силы мои возросли — несмотря на беременность, на этот раз полет в объятиях графа ничуть не утомил меня. Если я вынашиваю смертное дитя, почему моя собственная природа изменяется, в недоумении спрашивала я себя.

Выйдя из ванны, я уселась за туалетный столик, и Одетта уложила мои волосы в замысловатую прическу, так что пряди, скрепленные драгоценными заколками, образовывали на макушке подобие короны. Потом она помогла мне надеть роскошное платье из сверкающей изумрудно-зеленой тафты и набросила на плечи накидку того же цвета. Взглянув на себя в зеркало, я изумилась произошедшему со мной преображению. Никогда прежде я не выглядела так эффектно. Любопытно, по какой причине граф выбрал для меня столь экстравагантный и стильный наряд, думала я. Быть может, он полагает, Джонатан, увидав столь шикарную женщину, вновь воспылает ко мне любовью и предъявит на меня супружеские права?

Глубокий вырез платья был обшит крошечными драгоценными камнями, бросавшими на мое лицо причудливые отсветы. Одетта чуть тронула мои щеки румянами, а губы — помадой. Беспокоясь о том, чтобы не навредить ребенку, я попросила ее не затягивать шнуровку корсета слишком туго. Тем не менее благодаря корсету моя и без того тонкая талия казалась еще тоньше, а высокая грудь — еще выше. Подол платья был скроен так удачно, что бедра мои приобрели плавный русалочий изгиб. Когда туалет мой был полностью закончен, мы с Одеттой на несколько мгновений замерли перед зеркалом, любуясь представшей перед нами картиной. Прежде чем я вышла из комнаты, горничная вручила мне черную бархатную полумаску, на которой были изображены кошачьи глаза.

Увидев меня, граф постарался не выказать ни малейших признаков восхищения. Он лишь молча кивнул и помог мне сесть в карету. По пути мы хранили молчание, и я, желая оставить графа в неведении относительно моего душевного состояния, гнала прочь все мысли. Разглядеть выражение его лица не представлялось возможным, ибо оно было скрыто шелковой полумаской. Я пыталась представить, куда мы направляемся. Судя по нашим бальным туалетам, нас ожидало некое светское сборище. Но неужели там мы встретим Джонатана? Неужели он согласится принять приглашение, зная, что среди гостей будет граф? Не в силах более выносить неизвестность, я без обиняков спросила у своего спутника:

— А Джонатану известно, что сегодня мы с ним должны встретиться?

— Некоторым образом, — последовал уклончивый ответ.

«Почему ты не хочешь со мной разговаривать?» — вновь задала я вопрос, на этот раз безмолвно.

— Какой смысл в разговорах? — устало откликнулся он. — Я не могу сказать тебе ничего, что ты не знаешь сама. Тебе предстоит принять решение, Мина, и я не хочу вмешиваться. Всякий раз, когда я вмешивался в твою жизнь, мне приходилось платить за это дорогую цену. Больше я не повторю подобной ошибки.

С этими словами граф отвернулся и уставился в окно.

Я последовала его примеру, хотя мелькавшие за окном дома и улицы ничуть не интересовали меня. Думаю, мы находились где-то в Мейфейр, когда граф постучал в окно тростью, приказывая кучеру остановиться. Граф вышел из кареты первым и помог спуститься мне. Он взял меня под руку, и я удивилась тому, каким равнодушным стало его прикосновение. Человек, идущий рядом, не был со мной ни груб, ни нежен — он едва обращал на меня внимание. Мы двинулись по узкой улочке, в конце которой виднелась небольшая площадь с садом посередине. Хотя стояла глубокая осень, деревья в этом саду были покрыты зеленью, а кусты — цветами. Пораженная этим чудом, я остановилась, чтобы получше рассмотреть ярко-розовый пион, высунувшийся меж прутьев кованой железной решетки, но граф нетерпеливо потянул меня вперед.

Площадь была бы погружена в полную темноту, если бы не свет, падающий из окон трехэтажного особняка в георгианском стиле, который, судя по всему, и служил целью нашего путешествия. Мы поднялись по ступенькам крыльца, снабженного эффектным портиком с четырьмя коринфскими колоннами, и граф постучал в дверь исполинским кольцом, укрепленным в пасти бронзового льва. Дверь распахнулась, и мы оказались в просторном вестибюле с мраморными полами. Широкая лестница со сверкающими позолоченными перилами вела на второй этаж. Два дворецких в ливреях склонились перед нами в поклоне, один из них взял наши плащи, другой подал нам по бокалу с шампанским.

Поднявшись по мраморной лестнице, мы оказались в бальном зале, где играл оркестр и пары кружились в вальсе, создавая в центре комнаты подобие разноцветного вихря. Я заметила, что на всех танцорах были маски, на некоторых самые простые, на других — весьма причудливые, украшенные шутовскими колокольчиками, драгоценными камнями, золотыми крыльями и клювами хищных птиц. Некоторые джентльмены носили золотые и серебряные маски, полностью скрывавшие их лица, были и такие, чьи наряды дополняли воротники из птичьих перьев. Комната была залита удивительным неровным светом, источник которого я никак не могла определить. В камине весело полыхал огонь, но свечи в бесчисленных канделябрах не горели. Приглядевшись получше, я поняла, что свет исходит от самих танцоров. Все они, подобно графу, распространяли сияние — достаточно мягкое, чтобы не слепить глаза, и достаточно сильное, чтобы разогнать сумрак.

— Где мы? Кто хозяин этого дома? — в волнении обратилась я к своему спутнику.

Окинув комнату взглядом, я не увидела никого, хотя бы отдаленно напоминавшего Джонатана. Да и какой ветер мог занести моего мужа на столь эксцентричный маскарад?

— У этого дома нет хозяина, — негромко сказал граф. — Объяснить, что здесь происходит, нелегко, но я попытаюсь. То, что ты видишь перед собой, — коллективная галлюцинация, воплощение сокровенных желаний. Все мы — часть этой галлюцинации. Среди здешних гостей немало тех, кто принадлежит к моей породе. Некоторые из них привели к себе смертных, к которым в данный момент испытывают нежные чувства.

Граф взял меня под руку. Мы пересекли бальный зал и миновали целый лабиринт темных комнат, в каждой из которых уединилась одержимая похотью пара, совокуплявшаяся без всякого стеснения. Всякий раз, нарушая их уединение, я стыдливо отводила глаза, и все же видела свечение обнаженных тел, гибкие, как змеи, руки, переплетенные в объятиях, ноги, взметнувшиеся в воздух подобно крыльям. В одной из комнат с потолка свисали качели, на которых раскачивалась леди в костюме Евы. В другой комнате перед нами предстала сцена совсем иного рода: дама с высокой прической, в платье с пышным кринолином играла на пианино, а джентльмен в напудренном парике переворачивал для нее страницы нот. Голова у меня кружилась от музыки и шампанского, и я никак не могла понять, кто передо мной — смертные или же существа, наделенные способностью жить вечно.

Я вопросительно взглянула на графа.

— Все, кого ты видишь, явились сюда с одной целью — найти ответы на свои вопросы и исполнить свои желания, — пояснил он. — Твое желание — увидеть Джонатана. У него есть свои причины находиться здесь. Так что все устроилось наилучшим образом.

Он распахнул двойные двери и пропустил меня вперед. Мы оказались в комнате, где горело множество свечей. Потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза мои привыкли к мерцающему свету. Разглядев наконец представшую передо мной картину, я буквально оцепенела. Три роскошных платья, брошенных в кресло, два белых и одно ярко-алое, образовывали подобие креста. На исполинских размеров кровати, покрытой пунцовым бархатным покрывалом, возлежал Джонатан. Белокурая женщина в красном корсете — я знала, что это Урсулина, — оседлала его чресла и неслась в бешеной скачке. Ее чувственные пухлые губы извивались от наслаждения, обнажая ряд жемчужных зубов. Две темноволосые женщины, лежавшие по обеим сторонам от Джонатана, ласкали и целовали то его, то друг друга. Веки Джонатана были плотно опущены, рот приоткрыт, на лице застыло выражение неземного блаженства. Темноволосые ведьмы принялись сосать пальцы на его руках, а Урсулина закинула голову, открыв длинную белоснежную шею.

Охваченная ужасом и отвращением, я хотела бежать прочь, но ноги мои словно приросли к полу. Граф с нескрываемым интересом наблюдал за мной сквозь прорези маски. Сладострастники, развлекавшиеся на постели, не обратили на нас ни малейшего внимания. Это всего лишь видение, не имеющее ничего общего с реальностью. Но при виде белокурой бестии, ублажающей моего мужа, бешеная ярость овладела мной. Я позабыла обо всем, кроме одного — передо мной соперница, покусившаяся на мужчину, который принадлежит мне по праву. Я должна во что бы то ни стало наказать ее, раз и навсегда отбить у нее охоту совращать чужих мужей.

Я неотрывно смотрела на ее беззащитное горло, пытаясь сосредоточить свою ненависть. Наконец я ощутила, что способна на расстоянии нарушить целостность ее кожи. Не двигаясь с места, я пальцем начертила в воздухе полумесяц, и у основания ее шеи возник глубокий разрез. Она повернула голову, и взгляды наши встретились. В темных глазах моей соперницы вспыхнуло сначала изумление, потом неистовая злоба. Мгновенно преодолев разделяющее нас расстояние, я присосалась к ране с такой силой, что Урсулина слетела с Джонатана и вцепилась руками в пунцовое покрывало. Я с упоением сосала ее кровь, наслаждаясь непривычным терпким вкусом. Более всего кровь ее напоминала сок недозрелого плода, который вяжет рот и в то же время разжигает аппетит. Напрасно сестры Урсулины пытались оттащить меня прочь, я с довольным урчанием продолжала свое дело. Граф крикнул что-то на незнакомом мне языке, и темноволосые фурии оставили меня в покое. Я сосала и сосала, и сознание того, что я одержала над соперницей победу и теперь могу лишить ее жизни, наполняло меня восторгом.

Но вскоре я ощутила, что Урсулина не только не теряет силы, но, напротив, обретает их. С неожиданной легкостью она стряхнула меня, и шея, истекающая нечеловечески яркими ручейками крови, оказалась недосягаемой для моих губ. Я почувствовала, как моя соперница пытается мысленным усилием исцелить рану, и воспротивилась этому. Два противоположных энергетических потока, испускаемых мной и Урусулиной, вступили в борьбу, и рана то закрывалась, то вновь начинала кровоточить. Пальцы наши переплелись, мы отталкивали друг друга и не могли разъединиться, скованные взаимной ненавистью. Мысленным взором я увидела, как Урсулина, покатившись по кровати, ударяется головой о кованую железом спинку и падает на руки сестре. Вдохновленная этим видением, я со всех сил толкнула ее. Граф подскочил ко мне и прежде, чем я успела нанести второй удар, схватил меня в охапку и потащил прочь. Урсулина, распростертая на пунцовом покрывале, зашипела, точно змея. Джонатан и две голые потаскухи, прижавшись друг к другу, являли собой довольно забавное зрелище. Губы Джонатана дрожали от ужаса, глаза буквально лезли на лоб.

«Скажи ему то, что хотела сказать, — беззвучно потребовал граф. — Скажи, или это сделаю я».

— Ты скоро станешь отцом, Джонатан, — проронила я. — У тебя будет сын.

С этими словами я выскользнула из рук графа и метнулась к дверям.

Проходя через бальный зал, я взглянула на собственное отражение в одном из огромных зеркал, и мне показалось, что я стала выше ростом. Моя осанка, и до того превосходная, теперь дышала силой и уверенностью в себе и делала меня величавой, как античное изваяние. Я чувствовала, как толпа поспешно расступается передо мной, аура восхищения и благоговейного трепета окружала меня со всех сторон. Провожаемые изумленными взглядами, мы с графом вышли из особняка. Охваченная сознанием своего могущества, я позабыла обо всех тревогах и заботах, томивших меня совсем недавно.

«Вот кто ты на самом деле, Мина, — безмолвно произнес граф. — Теперь это очевидно всем».

Граф понял, что я слишком возбуждена, чтобы возвращаться домой в карете, и отослал кучера прочь. Мы двинулись пешком по лондонским улицам, где тусклый свет газовых фонарей разгонял ночной сумрак и неизбежный туман. Вскоре, однако, мое воодушевление пошло на убыль, и на душе у меня вновь стало неспокойно. Напившись крови ведьмы, не повредила ли я ребенку, спрашивала я себя. Граф, по обыкновению, прочел мои мысли.

— Не думаю, что ты повредила ему или потревожила его, — заявил он, коснувшись моего живота. — Несмотря на то, что нынешним вечером ты показала, на что способна, ребенок вибрирует с прежней частотой. С частотой своего отца.

— Джонатан слишком слаб, чтобы быть отцом, — бросила я.

«Да, это так, — молча подхватил граф. — Он слишком слаб, чтобы быть отцом твоего ребенка».

— Он ослабел духом и телом, потому что ты отдал его на потеху этим тварям, — процедила я.

— Ты мало чем отличаешься от этих тварей, — заметил граф.

Он уже снял маску, и я заметила, что на губах его играет ироническая улыбка.

Мы миновали Шеперд-маркет, где в окнах закрытых магазинов тускло горели лампы. Ночь стояла прохладная, но я не чувствовала холода. Рука графа лежала на моем плече. Мы прошли по Хафмун-стрит, свернули на Пиккадилли, пересекли ее и углубились в парк.

— Эти женщины — кто они такие? — спросила я. — Они родились смертными?

Слова графа задели меня за живое. Неужели между мной и распутницами, соблазнившими Джонатана, и в самом деле есть сходство? Неужели, когда мои способности достигнут полного развития, я тоже начну совращать невинных?

— Нет, смертными они никогда не были, — покачал головой граф. — Но ведь и ты родилась бессмертной. Подобных женщин нередко называют дочерями Лилит. Некоторые зовут их также ламиями или попросту ведьмами. Они не нуждаются в обществе мужчин до тех пор, пока у них не возникает желания соблазнить какого-нибудь представителя так называемой сильной половины. Сладострастие — их главное свойство, и, услаждая свою похоть, они не стесняются в средствах. Они способны принимать любые обличья — птиц, зверей, рыб иди же женщин со змеиными хвостами.

О Лилит я имела весьма смутное представление, основанное на обрывках библейских историй да нескольких живописных полотнах.

— Если мне не изменяет память, имя Лилит встречалось в записях фон Хельсингера, — заметила я. — Он уверен, что она существует до сих пор.

— В этом наш добрый доктор не ошибся, — кивнул граф. — Все, что было создано когда-то, в той или иной форме продолжает свое существование по сей день. Лилит принадлежала к числу ангелов, которые, подобно Люциферу, возжаждали земных радостей и пожелали обрести физическое тело. Первый раз она появилась на море, в разгар сильнейшей бури, и люди, ставшие свидетелями ее воплощения, назвали ее Повелительницей Ветров. Красота Лилит пронзала сердце любого смертного мужчины. Пытаясь завоевать ее расположение, люди пролили немало крови, убивая и предавая друг друга. Наконец они дошли до того, что стали обвинять Лилит во всех преступлениях, которые сами совершили ради нее. Они твердили, что она соблазнила их благодаря своей демонической силе и вынудила творить зло. Все это оскорбляло Лилит, и с течением времени она стала зла и мстительна.

Лилит произвела на свет множество дочерей, не уступавших ей красотой. Вместе они начали охотиться за мужчинами, которые поносили их особенно рьяно. Дочери Лилит являлись к ним по ночам и сосали их кровь, лишая их жизненной силы. Число их жертв возрастало день ото дня, но жажда мести, полыхавшая в женских сердцах, становилась все более неукротимой. Они соблазняли лучших представителей рода человеческого, самых сильных и отважных мужчин, и после выбрасывали их за ненадобностью. Если кто-нибудь из их бывших любовников женился на смертной женщине, дочери Лилит проникали в его дом и пили кровь его детей.

Внутри у меня все похолодело.

«Они попытаются выпить кровь моего ребенка».

Эта кошмарная мысль вытеснила из моей головы все прочие. О, как безрассудно я поступила, напав на одну из этих тварей, столь мстительных и коварных! Смогу ли я защитить свое дитя, человеческое дитя, лишенное каких бы то ни было сверхъестественных способностей? Мой сын станет для них такой же легкой добычей, какой стал его отец.

— Ламии живут по своим собственным законам, — откликнулся на мои невысказанные тревоги граф. — Мужчины, которые становятся их жертвами, сами избирают свой удел, ибо находятся во власти собственной похоти.

— Вот как? Но мне кажется, Джонатан ничего не выбирал. За него принял решение ты. Он всего лишь человек и не смог тебе противостоять. А ты превратил его в игрушку для своих протеже.

— Ты права, он всего лишь человек. В отличие от тебя.

— А мой сын?

— Твои страхи небезосновательны. Ребенку будет угрожать опасность, но я сумею его защитить. Ради тебя.

На следующий день, увлекаемая любопытством, я направилась поглядеть на особняк, где происходил удивительный бал-маскарад. К немалому своему удивлению, я не смогла его отыскать. Мне казалось, я в точности повторила наш вчерашний путь — дошла до узкой улочки, где мы вышли из кареты, свернула в переулок, ведущий к площади. Однако и сама площадь, и трехэтажный особняк словно сквозь землю провалились. Переулок кончался тупиком, упираясь в грязную кирпичную стену какой-то больницы.

После этого я поняла, что загадкам, которыми так богата моя жизнь, суждено оставаться неразгаданными, и я поступлю разумно, прекратив ломать над ними голову. Мы с графом любили друг друга, и ничто не мешало нам оставаться вместе. Судя по всему, он смирился с тем, что у меня будет ребенок, и даже был готов защищать его от всех возможных опасностей. Мне не хотелось оставаться в Лондоне, ибо я понимала, что в этом городе меня будут преследовать призраки прошлого. При встречах с прежними знакомыми, которых вряд ли удастся избежать, я буду вынуждена пускаться в длительные и невнятные объяснения. Кэт Рид, возможно, до сих пор ждет от меня шокирующих сведений и мечтает с моей помощью написать скандальную статью о бесчеловечных методах лечения, применяемых в психиатрических клиниках. Мисс Хэдли наверняка удивляется, не получая от меня вестей, и уж конечно расспрашивает наших общих знакомых о моей семейной жизни. Но возможно, по городу уже ходят слухи, согласно которым вскоре после свадьбы я сбежала от мужа с каким-то таинственным иностранцем. Это означает, что большинство моих знакомых, столкнувшись со мной на улице, предпочтут меня не узнать.

Так или иначе, я желала бы уехать из Лондона. Но жить в Австрии, в роскошном поместье, где произошло падение Джонатана, мне тоже не хотелось. Обсудив проблему с графом, мы решили, что останемся в лондонском особняке до тех пор, пока он не приобретет загородную усадьбу во Франции. Граф заверил меня, что невозможно придумать более подходящего места для четы, ожидающей прибавления. Французские повивальные бабки, по его словам, куда искуснее английских, а ребенок будет счастлив провести свои первые годы на приволье, в окружении благодатной природы.

— Прежде мы уже жили в этих местах, Мина, — сказал граф. — Когда ты приедешь туда, ты почувствуешь, что вернулась домой.

— Мы были там счастливы? — спросила я.

— То была самая счастливая пора нашей жизни, — ответил он.

После случая с Урсулиной мы с особым вниманием наблюдали за поведением моего тела. Несомненно, органы моих чувств воспринимали мир острее, чем прежде. Что касается перемен, нам удалось заметить лишь те, что были вызваны беременностью. Никаких признаков того, что моя природа преображается, не наблюдалось. Впрочем, это никоим образом не омрачало моего счастья. Как и всякая женщина, ожидающая ребенка, я больше всего на свете опасалась повредить ему и надеялась, что впредь у меня не будет надобности прибегать к своим сверхъестественным способностям или же к магии. Даже подъем духа, который я испытывала, используя свой дар, не соблазнял меня. Граф, подобно опытному врачу, следил за моим состоянием — как физическим, так и метафизическим. Дважды в день он проверял все мои жизненные показатели и непременно исследовал исходящие от меня вибрации. Он был уверен, что происходивший во мне процесс преображения замедлился или даже прервался вследствие беременности. По словам графа, подобные процессы не подчинялись каким-либо правилам, и предугадать их последствия было совершенно невозможно.

— Твое тело само знает, что ему делать, Мина, — часто повторял он. — Плод здоров и силен. Будем радоваться этому.

В начале декабря снегопад покрыл город сверкающим белым покрывалом. Я целые дни проводила в невероятно богатой библиотеке, которую граф собирал на протяжении столетий. По ночам мы обычно гуляли в парке, и благодаря лежавшему повсюду снегу и собственному обострившемуся зрению, я видела после наступления сумерек так же хорошо, как и в разгаре дня. Птицы, животные, деревья — все они жили удивительной ночной жизнью, скрытой от глаз обычных людей, и я затаив дыхание наблюдала за дивным представлением, которое разыгрывала в лунном свете природа. Порой мы посвящали вечера чтению или же, уютно устроившись в гостиной, строили планы на ближайшее будущее. О том, что впереди у нас вечность, мы более не упоминали. Я не имела понятия, сколько лет человеческой жизни мне отпущено на этот раз, и дабы не терять времени даром, принялась учиться играть на фортепиано. В один прекрасный день в нашей гостиной появилась дивная старинная арфа. Едва прикоснувшись к ее струнам, я влюбилась в их мелодичные звуки. Я уже воображала, как буду играть малышу колыбельные.

Как-то раз, на второй неделе рождественского поста, в один из тех коротких зимних дней, когда сумерки начинают сгущаться, так и не дождавшись рассвета, мы с графом сидели в гостиной.

— Кто-то идет, — заметил он, подняв голову от газеты.

В течение нескольких недель ничто не нарушало нашего безмятежного существования, и беспокойство, мелькнувшее во взгляде графа, заставило меня насторожиться. Он резко встал, бросив газету на пол, подошел к дверям и замер. Я с удивлением заметила, что рука его непроизвольно сжалась в кулак.

— Это Харкер, — отрывисто бросил он, повернувшись ко мне. — И с ним еще какой-то тип.

Стоило ему произнести это, я сама почувствовала приближение Джонатана. Все мои ощущения были поразительно отчетливыми — я слышала скрип открываемых Джонатаном ворот, хруст снега под его ногами. Да, он был не один, я тоже это знала. Спутник его, вне всякого сомнения, был мне знаком, но пока я не могла определить, кто он. Про себя я отметила, что способности мои развиваются; прежде я улавливала на расстоянии лишь вибрации, исходившие от графа. Теперь я с такой же ясностью улавливала вибрации, испускаемые Джонатаном. Эти вибрации, рождавшиеся в глубине его существа, говорили о нем куда больше, чем звук голоса или походка. Я знала, он рядом, и я знала также — возможно, это подсказал мне наш ребенок, — что мне необходимо встретиться с ним и выслушать его.

— Если не возражаешь, я приму Джонатана в гостиной, — обратилась я к графу.

— Мне это не по душе, — покачал он головой и, прикрыв на мгновение глаза, втянул носом воздух. — Я ощущаю аромат опасности.

Я догадывалась, что граф, привыкший считать Джонатана слабым и малодушным, не ожидал от него подобной смелости. И теперь он пытался скрыть от меня свою растерянность.

— Не волнуйся, я сумею за себя постоять, — сказала я. Интуиция подсказывала, что мне ничего не угрожает. — Возможно, опасность нависла над самим Джонатаном, — предположила я. — И он явился сюда, чтобы попросить помощи.

«Его проблемы более не имеют к тебе отношения, Мина», — беззвучно произнес граф.

— Я всегда буду чувствовать вину перед ним, — возразила я. — Если бы он не познакомился со мной, ты бы не стал вмешиваться в его жизнь, и Джонатан был бы сейчас здоров и счастлив.

Некоторое время мы молчали, сверля друг друга глазами. Наконец граф понял, что не сможет переубедить меня.

«Я буду за вами наблюдать», — безмолвно бросил он и вышел из комнаты.

Я распахнула дверь прежде, чем Джонатан успел постучать. Человека, стоявшего рядом с ним, я узнала с первого взгляда. То был Моррис Квинс. Оба джентльмена, облаченных в толстые теплые пальто, неловко ежились и переминались с ноги на ногу — то ли от холода, то ли от смущения. За то время, что я не видела Квинса, он заметно постарел. Вокруг глаз и около рта прорезались морщины, губы, прежде постоянно игравшие в улыбке, были уныло опущены уголками вниз, на щеках играли желваки. Джонатан, напротив, избавился от виноватого и затравленного выражения, которое не сходило с его лица с тех пор, как он вернулся из Австрии. Взгляд его был ясен, челюсти решительно сжаты.

Я пригласила их в гостиную, однако они продолжали переминаться на пороге.

— Было бы предпочтительнее, если бы ты пошла с нами, Мина, — заявил Джонатан. — Мистер Квинс хочет поговорить с тобой.

— Ничто не мешает ему сделать это здесь, — сказала я, понимая, что уходить из дома мне ни в коем случае не следует. Это не входило в мои планы и неизбежно привело бы в ярость графа.

— Он дома? — осведомился Джонатан, заглядывая в гостиную. — Не думай, что я боюсь его, Мина, — изрек он прежде, чем я успела ответить. — Я готов встретиться с ним лицом к лицу. Но мне не хотелось бы подвергать опасности тебя. Или ребенка, — добавил он, бросив взгляд на мой живот. — Но я не мог не прийти, ибо уверен, ты должна знать о том, что случилось.

— Ни мне, ни ребенку, ни кому бы то ни было еще ровным счетом ничего не угрожает, — заверила я, слегка погрешив против истины. Стоило мне увидеть Морриса Квинса, ставшего главной причиной гибели Люси, в душе моей поднялась целая буря. Я не была уверена, что справлюсь с желанием придушить его.

Визитеры переглянулись и, поняв, что другого выхода нет, вслед за мной вошли в гостиную. Никто из них не стал садиться.

— Представляю, сколь низкого мнения вы обо мне, мисс Мина, — торопливо заговорил Квинс. — Я знаю, вы не сомневаетесь, что прошлым летом я самым безжалостным образом соблазнил и бросил Люси. Но уверяю вас, это не так.

Я молча опустилась на диван, всем своим видом показывая, что ожидаю дальнейших объяснений. Джонатан нерешительно уселся на стул рядом со мной. Квинс на протяжении всего своего рассказа ходил по комнате туда-сюда. По его словам выходило, что он оставил Люси лишь для того, чтобы, вернувшись в Америку, примириться со своими родителями и сообщить им о своем намерении жениться и заняться бизнесом.

— Я начал сознавать, что художника из меня не выйдет, — признался он, сокрушенно покачав головой. — Прочтя в газете историю о монстре, напавшем на Люси, я испытал настоящий шок. Конечно, все это было полнейшим бредом, однако я понял, что наши тайные отношения могут стать причиной самых тягостных и рискованных ситуаций. Я бросился к ней, но ее мамаша заявила, что Люси больна и никого не принимает. Наверное, следовало прорваться к Люси во что бы то ни стало, но мне не хотелось окончательно падать в глазах миссис Вестенра, которая и без того меня презирала. Я поспешно нацарапал несколько строк, и она пообещала передать мое письмо Люси. Артуру я тоже отправил письмо, в котором сообщал, что мы с Люси любим друг друга и намерены пожениться. Я надеялся, что в качестве джентльмена и моего друга он оставит всякие помышления о браке с ней.

Прибыв в Америку, я незамедлительно послал Люси телеграмму, в которой умолял ее дождаться моего возвращения. Каждый день я писал ей по письму, но ни на одно из них не получил ответа. Проведя в Америке несколько недель, я вернулся в Лондон и узнал, что Люси вышла замуж за Артура и умерла.

Гримаса боли и горечи исказила лицо Квинса.

— Я знаю, что моя вина перед ней огромна, — пробормотал он. — Мне не следовало уезжать. Будь я рядом, весь этот кошмар не случился бы. Но мне так не хотелось подвергать ее унижениям, связанным с побегом и тайным венчанием. Я понимал, если она решится на побег, у моих родителей возникнет о ней превратное мнение. А она заслуживала лучшей участи. Так я рассуждал и в результате убил ее.

Я слушала Квинса, и внутренний мой голос с грустью подтверждал, что каждое его слово — правда. Сознание того, что я тоже причастна к смерти Люси, пронзило меня насквозь. Почему я была настолько слепа? Как могла толкнуть свою лучшую подругу навстречу погибели, уговаривая ее выйти замуж за Холмвуда?

— Мне тоже есть в чем себя упрекнуть, мистер Квинс, — молвила я со вздохом. — Я поверила в то, что вы негодяй, и сделала все от меня зависящее, чтобы убедить в этом Люси. Если это послужит вам хоть каким-то утешением, знайте, она не сомневалась в вашей любви.

— Я сказал все, что хотел, и я бесконечно признателен вам за то внимание, с которым вы меня выслушали, — произнес Квинс. — Если не возражаете, я покурю в саду.

Он бросил на Джонатана многозначительный взгляд, давая понять, что будет настороже.

В ответ на мой невысказанный вопрос Джонатан заявил непререкаемым тоном:

— Мина, ты должна немедленно покинуть этот дом.

— Позволь спросить, почему, Джонатан? — осведомилась я.

Я заметила, что у Джонатана трясутся руки. Несомненно, у него были основания нервничать. Решившись прийти сюда и затеяв со мной подобный разговор, он подвергал себя немалому риску.

— Прошу тебя, Мина, уйдем. Я знаю, что не заслуживаю доверия, и все же надеюсь, что на этот раз ты меня послушаешь. Сейчас не время для объяснений. Ты должна отсюда бежать.

— Я сама решаю, что я должна делать и что не должна, — отрезала я.

Я никак не ожидала от Джонатана подобной наглости. Неужели после всего, что было, он полагает, что может распоряжаться мной на правах законного мужа?

— Откуда мне знать, что у тебя на уме? — пожала я плечами. — Может, ты намерен вновь вверить меня попечениям фон Хельсингера. Ты хотя бы представляешь, какие адские муки я перенесла в клинике? Ты не забыл, что врачи измывались надо мной с твоего полного согласия? Если бы они осуществили свои планы, я была бы сейчас мертва.

— Мина, поверь, я до конца дней буду казнить себя за то, что произошло с тобой по моей милости. Но я пережил страшный шок, увидав тебя на фотографии в обществе человека, который подстроил мое падение. Стоило мне поверить, что ты действовала с ним заодно, земля ушла у меня из-под ног. Эти чертовы доктора в один голос твердили, что ты больна и нуждаешься в помощи. А я был так ошарашен, что утратил способность рассуждать и тупо соглашался со всеми их доводами. Этот мир, Мина, — он жестом указал вокруг себя, — мир графа, Урсулины, мир, в котором ты ныне обитаешь, враждебен мне и всегда останется враждебным. Представь, каково мне думать, что мой сын вырастет в этом мире и станет его частью?

Взгляд его был исполнен беспомощного отчаяния.

— Дав согласие на то, чтобы тебе произвели переливание крови, я вышел в гостиную и сидел там, охваченный тоской и сомнениями, — вновь заговорил Джонатан. — Меня терзала мысль о том, что ты можешь повторить судьбу Люси. Я уже собирался вернуться в кабинет и сказать докторам, что запрещаю им делать переливание. Внезапно фон Хельсингер и Сивард, бледные и окровавленные, вихрем ворвались в гостиную. Оба визжали так, словно за ними гнались по пятам посланцы ада. По их словам, на них напал какой-то свирепый дикий зверь, более всего похожий на огромного волка. Захватив оружие, мы вернулись в кабинет. Окно было выбито, железные прутья решетки, погнутые явно не человеческой рукой, валялись на полу. Ты исчезла.

Никакие слова не могут описать ужаса и растерянности, в которых я находился, — продолжал Джонатан. — Одиночество внушало мне страх, и потому я решил остаться в клинике. Я полагал, нужно немедленно сообщить властям о твоем исчезновении, но фон Хельсингер и Сивард отговорили меня от этого шага. Они утверждали, что случившееся находится за пределами компетенции полиции. В общем-то, так оно и было. Утратив всякую надежду, я целыми днями не вставал с постели, охваченный неодолимой апатией. Я чувствовал, безумие вот-вот одержит надо мной полную победу и я навсегда останусь его пленником. В одну из длинных томительных ночей ко мне явилась Урсулина. Искушение хоть ненадолго забыть о своей тоске в объятиях этой белокурой дьяволицы оказалось слишком сильным. Я вновь не устоял перед соблазном.

Сознание мое внезапно озарила вспышка, подобная молнии. Со всей очевидностью я поняла, что неприглядная картина, которую мы застали в одной из комнат призрачного особняка, — дело рук графа. Он послал свою приспешницу соблазнить моего мужа, дабы тот окончательно упал в моих глазах. Он был готов на любые ухищрения, лишь бы я поняла — Джонатан недостоин быть отцом моего ребенка. Тот, кого я считала своей единственной любовью, манипулировал мной, как марионеткой. Я ощутила приступ жгучей досады.

«В игре, называемой любовью, не бывает правил, Мина».

Как только голос графа прозвучал в моем сознании, я вспомнила, что он слышит каждое произнесенное нами слово. Пытаться хоть что-то утаить от него не имело смысла, и потому я решила говорить с Джонатаном откровенно и без обиняков. То, что у нашего разговора был свидетель, ничего не меняло.

— Я ни в чем тебя не обвиняю, — заявила я. — Ты стал жертвой могущественных сил, которым не мог противостоять. Но разве ты не боишься меня? Ты ведь видел, что я сделала с Урсулиной.

Губы Джонатана чуть вздрогнули, и я вспомнила, как в прошлом, которое казалось теперь столь невинным и безоблачным, обожала его открытую мальчишескую улыбку. Теперь он улыбался совсем по-другому, как человек, успевший многое пережить и понять.

— Знаешь, Мина, после всех испытаний, выпавших на мою долю, я тоже изменился, — произнес Джонатан. — С тех пор как я узнал, что ты жива и ждешь ребенка, я думаю только о вас обоих. Быть может, я недостоин подобного счастья, но все же я хочу стать настоящим отцом своему сыну. И я сделаю все от меня зависящее, чтобы с честью выполнить эту обязанность. Иных желаний у меня нет, Мина. Ты можешь меня презирать, сколько тебе угодно, но знай — я не переставал тебя любить.

Признание Джонатана тронуло меня, но сказав, что разделяю его чувства, я погрешила бы против истины. Узы любви, связавшие меня с графом, были невероятно крепки и не шли ни в какое сравнение с заурядными супружескими узами. Но если раньше во всем мире для меня существовал только мой возлюбленный, теперь между нами встал третий. Этот третий рос внутри меня, и, с нежностью думая о нем, я сознавала, что не могу быть совершенно равнодушна к его отцу.

— Я более не та ходячая добродетель, которую ты когда-то полюбил, — сказала я. — Я изменилась и не собираюсь становиться прежней.

— Тебе не было необходимости говорить об этом, Мина. Произошедшие с тобой перемены слишком очевидны.

То, что Джонатан способен разговаривать ироническим тоном, явилось для меня новостью. Впрочем, ирония свидетельствовала о том, что он обрел глубину мысли и проницательность.

— Я тоже стал иным, — продолжал Джонатан. — Теперь я точно знаю, мечты, которым мы предавались в прошлом, никогда не станут явью. Но возможно, реальность, которая нас ожидает, окажется не хуже этих наивных грез.

Огонек надежды мелькнул в глазах Джонатана, и я ощутила, как тени прежней любви ожили в моей душе.

— Я не требую, чтобы ты вернулась ко мне, — донесся до меня взволнованный голос Джонатана. — Но поверь, тебе нужно как можно скорее бежать отсюда. Грядут ужасные события. После того как граф похитил тебя из клиники столь необычным способом, фон Хельсингер уверился в том, что имел дело с вампиром, которого необходимо уничтожить. Не знаю и не хочу знать, кем является граф в твоих глазах и каким образом ему удалось тебя пленить. Я точно знаю одно — что бы здесь ни произошло, ты не должна пострадать. Фон Хельсингер прочел множество трудов, посвященных вампирам, и выяснил, что убить вампира может только серебряная пуля, попавшая прямо в сердце. Сегодня на закате он явится сюда вместе с Сивардом и Годалмингом. Последний, как тебе известно, коллекционирует оружие и славится меткостью стрельбы. Если их планы осуществятся, граф не выйдет отсюда живым.

— Их планы не осуществятся, — пожала плечами я. — Граф бессмертен. Никто и никогда не сможет его убить.

— Фон Хельсингер полагает иначе. Они будут здесь совсем скоро. Прошу тебя, уйдем. Пусть их разбираются между собой сколько угодно. Сейчас ты должна думать только о собственной безопасности и о безопасности ребенка.

В голосе Джонатана звучала мольба.

— Фон Хельсингер давно свихнулся на почве своих диких идей, Сивард считает его гением и смотрит ему в рот, — заметила я. — Но с какой стати лорд Годалминг решил принять участие в этой безумной авантюре?

— Боюсь, на подвиг его вдохновили мои рассказы, — усмехнулся Джонатан. — Эта троица осаждала меня вопросами насчет графа и его дел в Лондоне, которыми я занимался. Фон Хельсингер без конца твердил, что им важна каждая деталь. Я упомянул, что граф отправил в Англию морем пятьдесят ящиков, наполненных всякого рода ценностями, в том числе и золотом. Именно для этого он нанял «Валькирию». И наши охотники за вампирами уверились, что золото хранится в этом доме.

— Годалминг намерен поживиться сокровищами графа?

— Именно так! Ведь нет никаких документов, подтверждающих, что это золото действительно существует. Граф оформлял недвижимость, используя вымышленные имена, а золото является частью его секретного капитала. Никто о нем не знает, никто не спохватится, если оно исчезнет. Как ты понимаешь, все это играет на руку Годалмингу.

В голове у меня зазвучал издевательский смех графа. Судя по всему, планы фон Хельсингера и компании немало его позабавили.

«Сборище алчных идиотов», — услышала я его беззвучный голос.

На память мне пришла «Валькирия», прикованный к штурвалу мертвый капитан, исчезнувшие в морской пучине матросы. Все они нашли свою смерть, потому что золото графа ослепило им глаза. Можно было не сомневаться, банду начинающих грабителей ожидает не менее печальная участь.

— А ты тоже рассчитываешь на часть добычи? — осведомилась я. — Ведь именно благодаря тебе твои товарищи узнали о золоте.

— Да, Мина, то была моя оплошность, о которой остается лишь сожалеть, — вздохнул Джонатан. — Поверь, я сделал все, чтобы отговорить их от этой жуткой затеи, но все мои попытки окончились ничем. Тогда я решил отойти в сторону. Граф способен за себя постоять, ведь в его распоряжении все силы ада. Но, так или иначе, дом, где вскоре вспыхнет перестрелка, не самое подходящее место для беременной женщины. Твои сверхъестественные способности могут не уберечь тебя от случайной пули.

Джонатан попытался взять меня за руку, но я вырвалась.

«Мина, теперь ты знаешь, кто ты, — раздался в моем сознании голос графа. — Обратного пути нет».

Правота этих слов не вызывала у меня сомнений: как я могла вернуться к заурядному человеческому существованию после всего, что мы испытали вместе? Но с другой стороны, как я могла сказать Джонатану, что его сына будет воспитывать другой человек — точнее, даже не человек, а существо, принадлежащее к иной, бессмертной породе?

«Мина, время решать, что ты хочешь», — настаивал граф.

Я ощущала притяжение графа, ощущала исходящие от него волны энергии, окружающие меня со всех сторон. Казалось, вот-вот эти волны накроют меня с головой, заставив забыть обо всем, кроме дарованной мне вечной любви, и унесут туда, где ждет мой слуга и повелитель. Войди он сейчас в комнату, я бросилась бы в его объятия, охваченная одним желанием — никогда с ним не расставаться. Стоило мне подумать об этом, граф услышал мой безмолвный призыв, и материализовался в пространстве между мной и Джонатаном. От неожиданности Джонатан резко подался назад, налетел на стол и едва не упал.

— С вашей стороны было очень любезно нанести нам визит, Харкер, — изрек граф.

— Я пришел вовсе не для того, чтобы оказать вам любезность, — процедил Джонатан, с трудом возвращая себе равновесие.

— Истинная цель вашего визита для меня очевидна, — кивнул граф. — Полагаю, Харкер, у вас была уже возможность понять, что мне открыты все ваши желания, даже самые сокровенные. Как я не раз объяснял Мине, в этом мире еще не было случая, когда бы в сети соблазна попадало существо, действительно невинное и телом и помыслами. Искушению поддается лишь тот, кто в глубинах собственного подсознания давно предавался порочным мечтам. Вы согласны со мной, мой юный друг?

Вопреки всем моим ожиданиям, на лице Джонатана не дрогнул ни один мускул. Он выслушал тираду графа со спокойным интересом, словно тот знакомил его с любопытной научной теорией.

— Я согласен с вами целиком и полностью, — кивнул он в ответ на вопрос. — И я здесь потому, что не мог упустить возможность осуществить свое самое заветное желание: быть хорошим отцом своему ребенку и мужем своей жене.

— Что ж, я никогда не препятствовал исполнению ваших намерений, — усмехнулся граф. — Не буду изменять своему обыкновению и на этот раз. Мина совершенно свободна. Выбор лишь за ней.

Две пары глаз устремились на меня, ожидая моего решения. Я молчала, чувствуя себя былинкой, увлекаемой противоборствующими ветрами чужих желаний. Все мои усилия были направлены на создание невидимого щита, ограждающего от обоих мужчин мои мысли и чувства. Борьба двух энергетических потоков была так сильна, что я едва не разрывалась на части. Понимая, что лишь внутреннее зрение может подсказать мне ответ, я опустила веки. Картины той жизни, что готовил мне каждый из возможных избранников, стремительно проплывали перед моим мысленным взором. О, несомненно, останься я с графом, меня ожидало бы блаженство, не сравнимое с радостями обычной семейной жизни. Но у маленького существа, обитающего в моем теле, уже были свои предпочтения. И оно требовало, чтобы я их учитывала.

Должно быть, такова участь всех матерей — разрываться между собственными стремлениями и интересами своего ребенка. Мое истинное «я» открылось мне совсем недавно, я лишь начала вступать во владение удивительными дарами, о которых прежде не имела понятия. Готова ли я пожертвовать всем этим и смириться со скукой благопристойного существования?

«Выбор за тобой, Мина, — повторил беззвучный голос графа. — Я не буду вмешиваться».

— Мина, что ты решила? — вслух спросил Джонатан.

Внезапно решение созрело в моей голове.

— Я хочу, чтобы мой сын был здоров и счастлив, — произнесла я, глядя прямо перед собой. — Я хочу, чтобы у него была любящая семья, которой сама я была лишена в детстве. Мои собственные желания и мечты, равно как и ваши, более не имеют для меня значения. Главный и единственный предмет моих забот — ребенок.

Теперь я чувствовала, ни одна жертва не покажется мне чрезмерной, когда речь идет о моем сыне. Разве любая мать не готова отдать собственную жизнь ради спасения ребенка? Да, мне предстояло отказаться от своего дара, от вечной любви и неземного наслаждения. Но, может быть, наивысший дар, ниспосланный женщине, как раз и заключается в способности забывать о себе ради ребенка. Джонатан прав: мир, в котором обитает граф, будет враждебен нашему смертному сыну.

Стоило мне примириться с ожидающей меня реальностью, как я испытала чувство огромного облегчения. Я твердо знала, жертва не будет напрасной. Графа, судя по всему, ничуть не удивил мой выбор. Как только я приняла решение, он принял свое.

«Итак, все повторяется», — услышала я его беззвучный голос.

Волны энергии, захлестывавшие меня со всех сторон, стихли, невидимая нить, соединявшая меня с графом, порвалась. Я ощутила внутри себя зияющую пустоту, словно из груди у меня вырвали сердце. Это было так мучительно, что я едва не завыла в голос. До тех пор, пока миг расставания не настал, я не представляла, насколько полным было наше единение. Джонатан, разумеется, не представлял, как велико мое отчаяние. Но, должно быть, я изменилась в лице, потому что он обнял меня за талию, не давая упасть.

Джонатан взял меня за руку и потянул к дверям, но я словно приросла к месту. В этот момент в гостиную ворвался Моррис Квинс, распространявший отчетливый запах сигар и еще более отчетливый запах опасности.

— Они уже здесь, — выпалил он и тут же испуганно отпрянул, увидев графа.

— Что ж, я всегда рад гостям, — проронил граф.

Судя по его безмятежному виду, предстоящее столкновение скорее казалось ему забавным, чем волновало. Но я каждой клеточкой своего тела чувствовала исходившую от него угрозу.

До нас донеслись осторожные шаги, затем входная дверь бесшумно открылась. Первым в дом прокрался Годалминг с пистолетом в руке. За ним следовали Джон Сивард и фон Хельсингер. Лица обоих были покрыты шрамами, оставшимися после схватки с призрачным волком.

— Моррис?

И Сивард, и Годалминг буквально оторопели от изумления, увидев своего давнего приятеля. Годалминг, похоже, лишился дара речи, а Сивард злобно рявкнул:

— Какой черт занес тебя сюда, Моррис?

Фон Хельсингер меж тем буравил глазами Джонатана.

— Харкер, вы предали нас этому монстру, — процедил он и добавил, повернувшись к Сиварду: — Я говорил, что ему не следует доверять. Человек, укушенный вампиром, становится его пособником.

— Этого следовало ожидать, — бросил Сивард, скользнув по мне презрительным взглядом. — У Харкера и его жены семейная тяга к этим тварям.

Сказать, что при виде своих прежних мучителей я не испытала страха, означало погрешить против истины. Внутри у меня все трепетало, стоило мне представить, что они схватят меня, отвезут в свою клинику и вновь начнут пытать во имя торжества науки. Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем я вспомнила, что теперь отнюдь не беззащитна.

— Тому, кто тронет меня хоть пальцем, придется об этом горько пожалеть, — произнесла я.

Оба доктора с опаской взглянули на графа. У них и мысли не было, что в случае необходимости я могу с легкостью разделаться с ними сама.

Никто не двигался с места до тех пор, пока Моррис Квинс, первым вышедший из ступора, не набросился на Годалминга, сжимавшего в руке пистолет. В мгновение ока он повалил растерянного лорда на пол и принялся осыпать градом кулачных ударов.

Доктора, не ожидавшие встретить здесь еще одного, к тому же чрезвычайно воинственного противника, в замешательстве переглянулись.

— Прекрати, Моррис! — завопил Сивард. — Ты сам не знаешь, в какую переделку ввязался! Убирайся отсюда, пока цел.

Он попытался оттащить рассвирепевшего Квинса от поверженного врага, но справиться со здоровенным американцем оказалось не под силу. Квинс продолжал дубасить Годалминга, а тот мотался под его кулаками, словно тряпичная кукла. Пистолет, который лорд так и не выпустил из рук, неожиданно оказался направленным на Сиварда. Заметив, что прямо в лицо ему смотрит черное дуло, доктор отскочил в сторону.

Фон Хельсингер предусмотрительно отступил к дверям, взгляд его выпученных жабьих глаз метался от дерущихся на графа. Джонатан сделал несколько шагов по направлению к Квинсу, как видно, намереваясь унять его, но граф бросил сквозь зубы:

— Не суйтесь не в свое дело, Харкер.

— Вы правы. Мое дело — увести отсюда Мину.

Джонатан сжал мою руку, но граф слегка коснулся его плеча:

— Не сейчас.

Я заметила, как Джонатан сморщился и дернул плечом. По всей видимости, ему пришлось собрать в кулак всю свою энергию, чтобы скинуть руку графа.

«Нужно точно знать, когда настает момент для вмешательства в людские дела».

Хотя существовавшая между нами связь прервалась, я по-прежнему слышала его беззвучный голос. Он был исполнен горечи и обиды, и я поняла, что вновь нанесла своему возлюбленному глубокую рану.

Охваченный яростью Квинс, не получая отпора, все сильнее входил в раж.

— Это тебе за Люси, — приговаривал он, пиная ногами врага, который оставил всякие попытки сопротивляться. Квинс, несомненно, превосходил Годалминга физически, к тому же был охвачен ненавистью. Сивард кружил вокруг него, пытаясь выбрать момент и оттащить прочь от жертвы, но американец так яростно размахивал руками, что доктор то и дело боязливо отскакивал прочь.

Мой взгляд был прикован к пистолету в руках у Годалминга. Квинс, казалось, забыл о том, что пистолет может выстрелить. Меж тем пальцы Артура по-прежнему сжимали курок. Я понимала, мишенью случайного выстрела может стать каждый из нас. Оставалось лишь надеяться, что Годалминг выпустит пистолет. Однако он никак не желал расставаться с оружием, проявляя достойную удивления цепкость.

Квинс орудовал кулаками, не давая передышки ни себе, ни врагу. После очередного сокрушительного удара Артур выронил пистолет, тот скользнул по полу и оказался у ног фон Хельсингера. Доктор проворно схватил оружие.

Моррис не обратил на это ни малейшего внимания. Судя по всему, он был полон решимости добить Годалминга.

— Моррис, опомнись! — крикнул Сивард, напрасно стараясь придать своему дрожащему голосу уверенные докторские нотки. — Если ты его убьешь, тебе придется об этом пожалеть.

— Прошу, останови его, — повернулась я к графу.

Артур, погубивший мою лучшую подругу, не вызывал у меня никаких чувств, кроме ненависти, но мне вовсе не хотелось быть свидетельницей того, как человека забивают до смерти.

«Прошу, прекрати это», — повторила я, на этот раз мысленно и подкрепила просьбу взглядом.

Я знала, только граф может остановить избиение. Но в ответ он бросил на меня равнодушный взгляд и ничего не предпринял.

«Это не мое дело», — прозвучал в моем сознании его бесстрастный голос.

Граф повернулся и взглянул на фон Хельсингера, сжимавшего пистолет в трясущихся руках. Я думала, он собирается ударить Квинса пистолетом по голове и спасти Годалминга, но вместо этого он отступил на два шага и начал целиться в графа. Медленно, словно не понимая, что делает, старый немец принялся спускать курок. Похоже, он не ожидал, что курок пойдет так туго. Ему даже пришлось использовать оба пальца. Дуло пистолета меж тем моталось в воздухе. Шанс на то, что фон Хельсингер попадет в цель, был ничтожен, но он мог поразить любого из нас.

— Отойдите в сторону, Харкер, — взвизгнул фон Хельсингер. — Сейчас я пристрелю этого дьявола.

«Смотри на меня, Мина, — раздался в моем сознании беззвучный приказ. — Смотри на меня».

Пистолет в руках фон Хельсингера приковывал мой взгляд, но ослушаться графа было невозможно, и я перевела глаза на него.

По губам его скользнула едва заметная улыбка. В следующее мгновение прогремел выстрел. Джонатан схватил меня за плечи и оттащил в сторону. Я не видела, в кого или во что попала пуля. Когда эхо выстрела стихло, я поняла, что тошнотворные звуки кулачных ударов прекратились. Квинс оставил свою жертву и вскочил на ноги.

Фон Хельсингер дрожал как осиновый лист, глаза его, казалось, вот-вот выскочат из орбит. В руке он по-прежнему сжимал пистолет с дымившимся дулом. Глаза графа сияли так ярко, как никогда прежде.

— Ничего не кончено, Мина, — произнес он, глядя на меня. — Конец никогда не наступит.

«Нам принадлежит вечность», — безмолвно добавил он.

Пуля пробила ему грудь, но на рубашке не было ни единой капли крови. Вместо крови из раны повалил белый пар. Выражение его лица оставалось спокойным и безучастным, взгляд был неотрывно устремлен на меня. Вдруг его тело начало блекнуть, подобно живописным полотнам, выцветающим под действием времени. Разница состояла в том, что сейчас этот процесс проходил с головокружительной скоростью. На наших глазах тело графа лишилось красок и обрело прозрачность. Теперь он выглядел в точности так, как на фотографии, сделанной в доме Гаммлеров. Потом испускавший жемчужное сияние силуэт стал утрачивать четкость очертаний, превращаясь в белое облако, подобное тому, что когда-то проникло в окно клиники. Еще несколько мгновений — и облако бесследно растаяло в воздухе, присоединившись к сонму невидимых человеческому глазу созданий.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем свидетели этого поразительного явления обрели дар речи. Фон Хельсингер пробормотал что-то по-немецки, а Сивард откликнулся: «Аминь». Судя по их потрясенным лицам, они никак не ожидали, что результат выстрела окажется именно таким.

Окаменевшие словно статуи, мы смотрели на место, где только что стоял граф. Никто не решался двинуться с места. Моррис первым шумно вздохнул, напомнив всем прочим о необходимости дышать. Фон Хельсингер, сотрясаясь всем телом, уронил руку с пистолетом, и Артур с неожиданным проворством подскочил к нему и выхватил оружие из его дрожащих пальцев. В следующее мгновение дуло оказалось направленным прямо в грудь Морриса. Артур без колебаний спустил курок.

Моррис рухнул на колени. На лице его застыло удивленное выражение. Годалминг вновь прицелился в грудь своей жертвы. Моррис вскинул руки, умоляя о пощаде. Его убийца не опустил пистолет, однако второго выстрела не потребовалось. С непроницаемым выражением лица Годалминг наблюдал, как глаза Морриса закрылись, а тело, только что исполненное силы, обмякло и распростерлось на земле.

Джон Сивард бросился к Моррису и, опустившись на колени, разорвал на нем жилет и рубашку, обнажив рану, из которой хлестала кровь. Увидев в левой части мускулистой выпуклой груди темное отверстие, Сивард безнадежно присвистнул.

— Господи боже, — пробормотал он, и я поняла, что медицина здесь бессильна.

— Если вы можете извлечь пулю, я закрою рану, — сказала я.

Доктора посмотрели на меня как на сумасшедшую, потом удивленно переглянулись.

— Она способна залечить рану, — подтвердил Джонатан. — Я видел, как она это делает.

Сивард приложил руку к шее Морриса, пытаясь нащупать биение пульса, но глядя на его уныло сгорбленную спину, я поняла, что попытка безуспешна.

— А воскрешать мертвецов она умеет? — спросил он с кривой усмешкой.

Слишком поздно, догадалась я. Жизнь оставила тело Морриса в то самое мгновение, когда пуля пробила его сердце. Артур заслуженно пользовался славой меткого стрелка.

— Это не сойдет вам с рук, — повернулась я к убийце. Пистолет, который он держал в руке, не внушал мне ни малейшего страха. Я знала, выстрелить в меня он не посмеет.

В этом опухшем от побоев человеке невозможно было узнать прежнего лорда Годалминга. Лицо Артура превратилось в один сплошной синяк, заплывшие глаза казались маленькими красными щелочками. Судя по перекошенному окровавленному рту, мощные кулаки Морриса сломали ему челюсть и лишили нескольких зубов. Теперь его кошмарная внешность и гнусная сущность полностью соответствуют друг другу, злорадно подумала я.

— Все, кто здесь присутствовал, видели, что бывший любовник моей жены едва не убил меня, — хладнокровно изрек он. — Я всего лишь защищал свою жизнь. Если вы решите утверждать обратное, мне придется напомнить вам, что свидетельство беглой пациентки психиатрической клиники вряд ли может быть признано заслуживающим доверия. Вы согласны со мной, джентльмены? — добавил он, обведя всех прочих взглядом.

И фон Хельсингер, и Сивард хранили молчание. Джонатан подошел ко мне и взял за руку.

— Мы с Миной уходим отсюда, — бросил он.

Я резко стряхнула его руку, чувствуя, как внутри у меня поднимается волна ярости. Прежде столь же жгучую жажду мести возбуждала во мне только Урсулина. Вероятно, Джонатан понял, что со мной творится, ибо счел за благо отойти в сторону. Я ощущала, как бушующий во мне огонь ненависти наполняет меня силой. Мысленно я представила, как, перелетев через комнату, впиваюсь зубами в шею убийцы и сосу его кровь до тех пор, пока он не превращается в труп. Если в случае с Урсулиной я ограничилась аккуратным разрезом, теперь я собиралась действовать как настоящая хищница. Мне хотелось дать своему гневу полную волю, грубо разорвать кожу убийцы и причинить ему невыносимую боль. Отомстить за Люси. Отомстить за Морриса.

В какую-то долю секунды я преодолела расстояние, отделявшее меня от Морриса. Мне казалось, я не сделала ни единого движения, а ноги мои сами собой обвились вокруг его тела, да так крепко, что он не мог меня сбросить при всем желании. Пистолет, выскользнув из пальцев Артура, с грохотом упал на пол. Вцепившись ему в волосы, я заставила его откинуть голову назад, обнажив длинную белую шею. Его жидкие сальные волосы были отвратительны на ощупь, а исходивший от него кислый запах пота вызывал у меня приступы тошноты. Но отказываться от своего намерения я не собиралась.

— Помогите! — сдавленно пролепетал Артур. Кричать во весь голос с запрокинутой головой он не мог.

Краем глаза я видела, как фон Хельсингер потянулся к пистолету, но ботинок Джонатана прижал к полу мясистую лапищу доктора.

— Делай то, что задумала, Мина, — произнес Джонатан.

С исступлением, неведомым прежде, я впилась зубами в шею Артура. Испуганные вопли тех, кто стал свидетелем этого зрелища, долетали до моих ушей, но я была слишком поглощена своей жертвой, чтобы обращать на них внимание. Урча, словно дикий зверь, я не просто высасывала кровь из раны, но разрывала его кожу в клочья, заставляя корчиться в агонии. Я выпила бы его кровь до последней капли, не будь она столь мерзкой на вкус. Казалось, в жилах у него течет прокисший уксус.

Разжав зубы, я освободила его, и истекающее кровью тело рухнуло на пол. Я закашлялась и несколько раз сплюнула, пытаясь избавиться от противного вкуса во рту. Затем, насухо вытерев губы, я повернулась к Сиварду. Доктор, бледный как полотно, замер у стены, прижавшись к ней так крепко, словно хотел слиться с обоями.

— Настал твой черед, Джон, — с улыбкой молвила я. — Ты ведь хотел меня, верно? Сейчас ты меня получишь.

Прежде чем Сивард успел двинуться с места, моя рука уже сжимала ему шею. Заглянув в его серые глаза, я вспомнила все страдания, которые он мне причинил, и поняла, что хочу его убить. Зубы мои уже коснулись его кожи, когда дверь вдруг распахнулась настежь и в комнату ворвался ледяной ветер. Он закружил меня, пробирая холодом до костей. Ветер принес с собой протяжный заунывный звук, скорбный голос женщины, поющей погребальную песнь. Плач, исполненный неизбывной печали, наполнил комнату, и память, хранившая опыт веков, подсказала мне — нас посетил дух смерти.

Я выпустила Сиварда, и он бессильно осел на пол, привалившись к стене. Не знаю, что внушало ему больший страх — я или то неведомое и невидимое, что наполнило собой комнату. Я огляделась по сторонам в поисках источника звука, но ничего не увидела. Песнь становилась все громче и громче, она пронзала тоской насквозь, мешая дышать. Должно быть, граф напустил на нас какие-то беспощадные потусторонние силы, пронеслось у меня в голове. Мужчины метались по комнате, стараясь вырваться из объятий звука, окружавшего их со всех сторон. Скорбная песнь превратилась в оглушительный вой, невыносимый для слуха. Он был так громок, что стены в комнате сотрясались. Я зажала руками уши, и все прочие сделали то же самое.

Неожиданно завывания прекратились. Комнату все еще пронизывал ледяной холод, так что всех нас бил озноб. Артур по-прежнему лежал на полу, истекая кровью. Воздух вокруг него начал испускать сияние, принимая знакомые очертания молодой женщины. Когда Артур понял, кто перед ним, лицо его исказилось от ужаса. Длинные белокурые волосы женщины рассыпались по плечам подобно плащу, облака золотистой и белой энергии окружали ее, словно прозрачное одеяние.

Артур завизжал и попытался закрыть глаза руками, не в силах выносить ее пронзительного взгляда. Но когда она повернулась ко мне, лицо ее было безмятежным, а на устах играла улыбка. Она протянула руку к Моррису, и душа его, целая и невредимая, оставив разрушенную телесную оболочку, устремилась навстречу возлюбленной.

Эпилог

Лондон, 31 декабря 1897.

Дорогой читатель, моя история еще не закончена. Никому не известно, каким будет ее финал. В начале 1891 года мы с Кейт Рид написали статью, посвященную бесчеловечным методам лечения, практикуемым в психиатрических клиниках. Помимо прочих фактов там сообщалось, что переливание крови, применяемое в Линденвуде, стоило жизни двум пациенткам. Статья эта произвела в обществе немалый резонанс, и в результате власти были вынуждены начать расследование. Однако прежде, чем комиссия успела прийти к каким-либо выводам, Джон Сивард покончил жизнь самоубийством, а доктор фон Хельсингер бесследно исчез. Вероятнее всего, он решил вернуться в Германию. Мы с Кейт посетили клинику вместе с представителями комиссии, и миссис Снид сообщила нам, что накануне к доктору приезжал некий рыжеволосый джентльмен с большой шишкой на лбу. После долгого разговора они вышли вместе и уехали в неизвестном направлении. Полагаю, эти господа, объединив свои усилия, состряпали исполненный нелепых выдумок роман, с которым некоторые из вас, возможно, имели случай ознакомиться.

Вскоре после того, как наша статья вышла в свет, Кейт забеременела от Джейкоба, который не замедлил на ней жениться. После свадьбы он оставил газету, предпочтя поприщу фоторепортера работу в текстильной компании своего тестя. Что касается Кейт, она никогда не изменила бы журналистике, но редактор уволил ее, заявив, что ни один мужчина в здравом уме не станет держать на службе беременную женщину. Мы с Кейт часто видимся. Сыновья наши почти ровесники, чего не скажешь о дочерях. Девочке Кейт уже исполнилось пять лет, в то время как моя еще лежит в колыбели. Став матерью двоих детей, Кейт, тем не менее, исправно посещает собрания и митинги поборников женского равноправия. Что до меня, я по-прежнему не ощущаю себя обделенной вследствие того, что лишена столь скучной обязанности, как участие в выборах. Впрочем, полагаю, моя дочь и представительницы ее поколения будут относиться к подобным вопросам иначе.

Не так давно Кейт показала мне газету, в которой сообщалось, что лорд Годалминг обручился с некоей богатой наследницей. По слухам, здоровье лорда оставляет желать лучшего, он давно уже мучается бессонницей, а его бледность и худоба обращают на себя всеобщее внимание.

Возможно, никто из героев этой истории не пережил столь неожиданного и счастливого поворота судьбы, как мисс Хэдли. Как и предсказывала Кейт, пансион благородных девиц вынужден был закрыться, будучи не в состоянии конкурировать с более современными учебными заведениями для девочек. Мисс Хэдли, оказавшись не у дел, пустила в ход навыки брачной охоты, которые она столь успешно передавала будущим счастливым женам, и в возрасте шестидесяти пяти лет вышла замуж за почтенного обеспеченного вдовца на пять лет моложе себя.

Хотя порой мысли о будущем, ожидавшем меня при ином стечении обстоятельств, приходят мне в голову, поверь, мой читатель, я ни разу не пожалела о сделанном выборе. Мы с Джонатаном никогда не вспоминаем прошлое, однако опыт общения с представителями иной породы, выпавший на нашу долю, открыл нам целый мир чувственных удовольствий, который мы продолжаем познавать друг с другом. Джонатан утратил обаяние юности, которое когда-то помогло ему завоевать мое сердце, но я никогда не забываю о том, что в значительной степени сама послужила причиной этой утраты. К тому же ныне Джонатан является весьма уважаемым адвокатом и любящим отцом семейства.

Наш сын, Моррис, радует нас крепким здоровьем и веселым нравом. Когда он был младенцем, меня несколько настораживала жадность, с которой он сосал грудь. Но по мере того как малыш подрастал, мои тревоги оставались в прошлом. Наша дочь, Люси, еще совсем мала, и судить о ее характере пока что преждевременно. Вторая моя беременность и роды протекали с достойной удивления легкостью. Люси появилась на свет, почти не доставив мне боли, и когда повивальная бабка подняла девочку в воздух, она, вместо того чтобы заплакать, внимательно поглядела на меня моими ярко-зелеными глазами.

— Посмотрите только! — воскликнула повивальная бабка, указывая на винное пятно на бедре новорожденной. — У нее в точности такая же отметина, как у матери!

Полагаю, не лишним будет сообщить, что, против ожиданий, я по-прежнему обладаю сверхъестественными способностями и, будь у меня желание, могла бы их развивать. Нередко я читаю мысли других людей, и, признаюсь, это не доставляет мне особого удовольствия, ибо почти все люди, за исключением детей, всецело поглощены скучными ежедневными заботами. Не могу сказать, что меня томит жажда крови, хотя я не отказалась бы от возможности отведать ее вновь. Не сомневаюсь, рано или поздно подобная возможность у меня непременно появится, хотя не знаю, когда это будет. Как-то раз Джонатан, охваченный любовным экстазом, предложил мне попробовать его крови. Мы оба вознеслись на вершину наслаждения, но после Джонатан долгое время недомогал, так что впредь я отказалась от подобных экспериментов.

Все мои знакомые в один голос твердят, что я совершенно не меняюсь с годами, оставаясь все такой же молодой и красивой. Впрочем, мне не исполнилось еще и тридцати, а в этом возрасте еще рано ждать признаков старости. Будущее покажет, есть ли у меня основания рассчитывать, что время не властно надо мной.

Через несколько недель после смерти Морриса Квинса Джонатан ознакомился с содержанием документов, хранившихся в его конторе, и сообщил, что граф передал мне право собственности на свой лондонский особняк, на содержание которого будет ежегодно поступать определенная сумма денег. Все слуги графа исчезли, и я сама наняла нескольких человек, которые следят за домом. Мы с Джонатаном здесь не живем, ибо чувствуем себя намного уютнее в нашем маленьком домике в Пимлико, но я часто посещаю особняк, читаю книги графа или просто лежу на огромной кровати, на которой проснулась после того, как граф спас меня из психиатрической клиники. В этих двух комнатах, библиотеке и спальне, я сильнее всего ощущаю его присутствие. С тех пор как граф на моих глазах растворился в воздухе, он не приходил ко мне ни разу. Порой я чувствую, он где-то неподалеку, хотя глазам моим и не дано его видеть. Но он жив, носится где-то в бескрайних просторах времени и пространства. Я верю в то, что он сказал мне перед разлукой — конец нашей истории не наступит никогда.

Как-то раз, просматривая в библиотеке древние манускрипты, я обнаружила алхимический трактат, посвященный свойствам серебра и взаимодействию этого металла с эфирными телами. Согласно утверждению средневекового алхимика и мистика, серебро неразрывно связано с луной и оказывает влияние на ауру, окружающую все живые существа. На рукописи отсутствовала дата, но я мгновенно узнала отчетливый остроугольный почерк, столь хорошо мне знакомый.

Что касается романа, вышедшего из-под пера рыжеволосого писателя, то, несмотря на всю рекламную шумиху, поднятую вокруг этого опуса, и довольно бойкий язык, которым он написан, книга не завоевала успеха ни у читателей, ни у критики. Полагаю, роман ожидает участь, постигающая большинство сочинений подобного рода, — немногочисленные читатели очень скоро его забудут, и через несколько лет книги, залежавшиеся на прилавках, будут отправлены на свалку или же в огонь. На полках библиотек этим злополучным книжонкам суждено пылиться несколько дольше, но и оттуда их выбросят, чтобы освободить место для новых, более увлекательных плодов человеческого воображения. Боюсь, мои дети, увидев в одной из таких пустых историй имена своих родителей, окажутся в плену заблуждения; для того, чтобы рассказать им правду, я и предприняла этот труд.

От автора

«Моя дорогая Мина, почему мужчины так благородны, а женщины так мало достойны их?»

«Отважная мужская кровь — лучшее средство для женщины, попавшей в беду».

В романе Брэма Стокера «Дракула» вы встретите множество подобных утверждений, причем ни в одном из них не ощущается ни малейшего привкуса иронии. Сегодня этот роман нередко воспринимается как предостережение против женской сексуальности, которая заявила о себе в конце девятнадцатого века. Именно поэтому мне захотелось вывернуть эту историю и представить читателю ее изнанку, так называемую «подсознательную подкладку», высветив те культурные мифы, а также страхи и предрассудки, которыми насквозь пропитано творение Стокера.

В эпоху, когда был написан «Дракула», женщины, за исключением тех немногих, что пополняли ряды сторонниц эмансипации, были всецело привержены викторианским идеалам чистоты и добродетели. Полное отсутствие сексуальных желаний считалось единственно возможной нормой. Я изобразила психиатрическую клинику доктора Сиварда такой, какой она могла быть в те времена, сделав ее пациентами не опасных для общества безумцев, но женщин, единственный недуг которых состоял в том, что сегодня мы назвали бы нормальным сексуальным аппетитом. Истории болезни пациенток клиники я почерпнула из подлинных документов конца девятнадцатого века, с которыми познакомилась в архивах королевской больницы в Бетлеме, более известной как Бедлам. (Исключение составляют эксперименты фон Хельсингера по улучшению женской породы посредством переливания женщинам мужской крови. Эти псевдонаучные опыты всецело являются плодом моей фантазии.)

Не могу не отметить двух удивительных совпадений, произошедших во время работы над этой книгой. Я избрала Слиго местом рождения Мины прежде, чем выяснила, что именно в этом графстве появилась на свет матушка Брэма Стокера, рассказавшая своему сыну множество народных преданий о духах и привидениях. Характер одной из героинь, одноклассницы Мины, эмансипированной журналистки по имени Джулия Рид, я придумала задолго до того, как прочла записи Стокера, где встречается сходный персонаж. У Стокера подругу Мины зовут Кейт Рид, и я, пораженная подобным совпадением, решила переименовать свою героиню. У Стокера поместье Дракулы находится в Стайрии, и я сохранила это местоположение, дабы указать фанатам вампирских историй на источник своего вдохновения.

Вампир, порожденный фантазией Брэма Стокера, произвел на свет щедрое литературное потомство. Мне хотелось привлечь внимание к историческим и мифологическим корням этого героя, некогда воспламенившего мое детское воображение, вновь посетить мир, где женщины исполнены магической силы, столь опасной для некоторых мужчин. Надеюсь, бессмертная душа мистера Стокера, которому я глубоко благодарна за его замечательное творение, примет мою книгу с благосклонностью. Надеюсь также, что всякий, кто откроет мой роман, прочтет его с таким же увлечением, с каким я его писала.

Приношу свою глубокую признательность не только тем, кто помог мне в работе над этим романом, но и всем, кто сделал возможной мою писательскую карьеру. В Даблдей Билл Томас и Эллисон Каллгэн вдохновили меня на освоение литературной территории, и Эллисон, с ее твердой рукой, тонкой интуицией и неизменной готовностью к сотрудничеству, немало сделала, чтобы вселить в меня уверенность в собственных силах. Я благодарна Тодду Дафти и Эдриен Спаркс за их искренний энтузиазм и творческое мышление. В точности то же самое я могу сказать и о Рассел Перролт и Лизе Вейнерт из издательства Винтаж/Анкор (Vintage/Anchor). Благодарю креативного директора Джона Фонтана за то, что он снабдил меня прекрасными книгами; Нору Рейхард за ее ангельское терпение и усердие; всех сотрудников за их неизменную поддержку. Я счастлива, что моя книга вышла в свет именно в Даблдей и Винтаж/Анкор (Vintage/Anchor).

Эми Уильямс из Нью-Йорка, Дженни Фрэнкел и Николь Клеменс из Лос-Анджелеса я с полным правом могу назвать не только своими представителями, но и творческими партнерами и верными друзьями. Не представляю, что бы я делала без этого триумвирата энергичных женщин.

В Лондоне Кэти Хикман распахнула передо мной двери своего дома, ввела меня в общество своих друзей и помогла мне в решении многих проблем. Каролин Келлетт-Фрейси оказала мне неоценимое содействие в эзотерических изысканиях. По эту сторону океана мои давние друзья Вирджиния Филд, Элани Спербер и Ник Манзи делали все от них зависящее, чтобы вселить в меня бодрость духа.

В течение пятнадцати лет Брюс Фейлер («Совет Брюса») поощрял мои амбиции, разрешал мои сомнения и прилагал немало усилий, чтобы я поверила в себя как в писателя. Майкл Кратц оказывал мне поддержку всегда и во всем. В зависимости от того, в чем я больше нуждалась в данный момент, Беверли Кил щедро одаривал меня то своей душевной теплотой, то своим острым как бритва юмором. Я не знаю более внимательного и чуткого слушателя, чем С. В. Кортнер, которая по моей милости провела не один час с телефонной трубкой у уха. Мой брат Ричард с энтузиазмом читал все, выходившее из-под моего пера, и сделал мне немало дельных замечаний. Мама и отчим изрядно надоели всем своим друзьям и знакомым, вознося моему будущему роману самые беззастенчивые хвалы.

В Лос-Анджелесе неизменный оптимизм Винса Джордана помогал мне не опустить руки, а длинные задушевные разговоры с Джейн Маккей служили источником творческих сил. Циничный юмор Кейт Фокс служил замечательной приправой к превосходной еде и винам, которыми она меня снабжала. Благодаря заказанным ею авиабилетам я смогла посетить экзотические страны, в которых происходит действие моих книг. Мою дочь Оливию я с полным правом могу назвать своей музой, так как она не только вдохновляла и вдохновляет меня, но и является прообразом многих моих героинь. Именно ей, моей отважной и жизнерадостной девочке, я посвящаю эту книгу.

Content

Карин Эссекс
ВЛЮБЛЕННЫЙ ДРАКУЛА

Пролог

Часть первая ЛОНДОН

Глава 1

Глава 2

Часть вторая УИТБИ, ЙОРКШИРСКОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья ГРАТЦ, ГРАФСТВО СТАЙРИЯ

Глава 8

Глава 9

Часть четвертая ЛОНДОН

Глава 10

Часть пятая КЛИНИКА ЛИНДЕНВУД, ПУРФЛИТ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть шестая В ЛОНДОНЕ И НА МОРЕ

Глава 14

Часть седьмая ИРЛАНДИЯ

Глава 15

Глава 16

Часть восьмая ЛОНДОН

Глава 17

Эпилог

От автора