Войкулеску Василе

Монастырские утехи

Составление и перевод Татьяны Ивановой

Предисловие Ю. Кожевникова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нельзя сказать, чтобы судьба писателя Василе Войкулеску была обычной. Он был врачом и

никогда не переставал врачевать людей. Литература не вытесняла из его жизни медицины, хотя

всю жизнь он был именно писателем. Возможно, что многие его пациенты и не подозревали,

что «господин доктор» к тому же поэт. Далеко не все, кто уважал и любил поэта Василе

Войкулеску, знали, что он ещё и прозаик. Случилось так, что уже после своей смерти

Войкулеску дважды поразил румынских читателей, дважды произвёл сенсацию. Первой

сенсацией был посмертно опубликованный сборник стихов «Последние, вымышленные сонеты

Шекспира в воображаемом переводе В. Войкулеску» (1964). Второй, не менее сенсационной

книгой явился двухтомник его прозаических произведений, вышедший под общим названием

«Голова зубра» (1966).

Из жизни ушёл доктор Василе Войкулеску, человек необычайной доброты, редкой способности

проникать в души людей, в жизни остался и заставил заговорить о себе с удивлением и

восторгом поэт и рассказчик Василе Войкулеску.

Интересы Войкулеску в области медицины и в области литературы (как поэта, так и прозаика)

тесно соприкасались и в конечном счёте составляли единое целое, имели единую внутреннюю

основу, одну философскую почву, на которой он стоял твёрдо. Этой основой, этой почвой

была для Войкулеску жизнь народа, нашедшая своё воплощение и отражение в обычаях и

особых формах народного мышления, специфическая народная культура, созданная на

протяжении веков пастухами и землепашцами и хранимая ими, несмотря на все исторические и

социальные перемены. «Обычаи,— писал Войкулеску в одной из своих работ,— всё ещё

являются подлинными железными скрепами сельской среды, жизнеспособными

учреждениями, порождёнными примитивным образом мышления, которое не изменяется в том

же ритме, в каком меняется внешний вид села»[1]. А деревенские обычаи были ему близки

всегда. «Я родился в деревне, что и считаю самым большим счастьем своей жизни»,— с

гордостью говорил он.

Василе Войкулеску (1884—1964) родился в селе Пырсков, недалеко от Плоешти. Его дед

держал там бакалейную лавочку, которая была и своеобразным маленьким клубом, где люди

обменивались новостями, рассказывали друг другу про будничное и необычайное, бывальщину

и небывальщину. И отец будущего писателя, женившись, тоже обосновался в селе, после того

как в молодости исходил почти всю страну бродячим торговцем наподобие наших русских

коробейников.

Родители твёрдо решили дать сыну образование. Войкулеску учился в гимназии, окончил

университет. И тем не менее он сохранил внутреннюю связь с деревней, с крестьянством.

Первый период долгого творческого пути Войкулеску можно назвать чисто поэтическим. С

1916 по 1940 год им было выпущено восемь сборников стихотворений. Поэта Войкулеску

румынские критики единодушно причислили к так называемым традиционалистам, прямым

наследникам румынской поэзии XIX — начала XX века. Их творческое становление совпадало

в большинстве случаев с активной поэтической деятельностью таких классиков румынской

литературы, как Дж. Кошбук, А. Влахуцэ, которые на стыке веков привлекали внимание

общественной мысли к проблеме крестьянства и в своих стихах, с одной стороны, со страстью

и горечью говорили о его бедственном положении, а с другой — воспевали крестьянство, видя

лишь в нём средоточие подлинно национальных черт, воплощение национального духа. Если у

Кошбука и Влахуцэ преклонение перед крестьянином-тружеником сочеталось с болью за его

бесправное положение, и это были две неразрывные стороны их таланта, их гражданского

мироощущения, то их последователи традиционалисты — поэты, чье творчество в основном

падало на межвоенный период,— в достаточной степени утратили социальную чуткость,

социальную ориентацию. Капиталистический прогресс породил в них страх, что новые боги:

бог-машина и бог-деньги — техника и капиталистические отношения — всё нивелируют,

обезличат и стандартизируют, лишат жизнь природных форм, запахов и цвета, и человек из

рабства человеческого попадет в рабство машинное, техническое. Этим и было вызвано

стремление румынских традиционалистов искать незыблемые, извечные ценности в душе

народа, стремление отстоять национальную самобытность.

Нельзя сказать, что традиционализм в румынской поэзии был единым художественным и

философским направлением. Если все поэты пытались найти и утвердить нечто незыблемое

испокон веков, то это незыблемое они видели по-разному. Для одних как бы средоточием

всего национально представлялась религия, христианство, для других — не" мистический

национальный дух, для третьих символом неизменных ценностей рисовался мир

этнографический, мир природный, что породило, по едкому замечанию академика Дж.

Кэлинеску, «поэзию плодов». У Войкулеску среди традиционалистов был свой путь и свой

голос. Войкулеску, например, с большим уважением относился к такой книге, как Библия, с её

«суровым величием драмы, наполовину земной, наполовину божественной». Но ни в Библии,

ни в религии он не видел той мистики, которую пропагандировала официальная церковь. Он

был врачом и материалистом, и мистика ему была органически чужда. Вместе с тем он был

поэтом и не мог не находить в той же Библии определённого художественно-поэтического

видения мира, которое проникало и в народное сознание.

И хотя Войкулеску причисляли к традиционалистам, важно то, как он относился к

традиционализму вообще и как его понимал для самого себя. И. Валериан в книге «С

писателями через целый век» воспроизводит высказывание Войкулеску по этому поводу:

«Традиционализм рождается, а не делается... Кто родился и вырос в деревне, кто с малых лет

воспринял на слух пленительные мелодии подблюдных песен, кто участвовал в работе миром,

кто. не мигая, слушал наши сказки, не может быть иным... Но отсюда до традиционалистской

школы большое расстояние; я против неё... Я не отрицаю вдохновения, которое может вызвать

у меня какая-нибудь традиционалистская тема, но я не понимаю, как можно этим

злоупотреблять. Отсюда до традиционалистской системы целая пропасть».

Как можно заключить из творчества Войкулеску, он отрицал традиционализм, который

погружался в мистику и вёл к шовинизму. Писателю был близок и понятен здравый народный

смысл, выраженный в разнообразных видах фольклора.

Войкулеску всегда интересовался фольклором, этнографией, народным бытом. В 1930 году

вместе с Г. Д. Мугуром им был опубликован. «Вопросник социальной анкеты для

монографии», а также «Фольклористический вопросник».

«Этнически мы живем в фольклоре,— говорилось в «Фольклористическом вопроснике».— Вся

сила воображения и творчества окаменела в фольклорном материале. В нём мы обнаруживаем

себя, рисуем и проявляем себя такими, какие мы есть, маленькими или великими, ленивыми

или активными, инертными или творческими». Авторов обоих вопросников интересовали

«поверья и приметы в области метеорологии», «обычаи охотников», «медицинский фольклор и

эмпирическая практика. Суеверия». Они просили сообщить им сведения «о наиболее

характерных обрядах — праздничных, свадебных, связанных с рождением, крещением,

смертью». «Таким образом,— подчеркивали Войкулеску и Мугур,— соберется весь материал,

необходимый для создания румынской фольклористической энциклопедии», Неведомо,

предприняли ли авторы попытку составить такую энциклопедию, но это была серьёзная

попытка проникнуть в душу народа, и закончилась она весьма успешно, о чем свидетельствует

проза Войкулеску.

Особенности Войкулеску-художника, его неповторимая манера, оригинальность его мышления

— о чём выше шла речь в применении к его поэзии — ярко отразились и в рассказах,

созданных им уже на склоне лет.

В основе многих из них лежат старинные обычаи, традиционные в крестьянской среде формы

общения с природой. Таковы, например, рассказы «Среди волков», «Последний Беревой». В

них много чудесного и, казалось бы, магического, потому что Войкулеску выступает не как

ученый, исследователь народных обычаев, который ищет в них научное, рациональное зерно, а

как художник, преподносящий это зерно в оболочке тех ритуалов, которые создавались в

народе на протяжении веков. Но ведь то, что познавалось крестьянином-землепашцем,

пастухом и охотником эмпирически, из поколения в поколение, находит своё объяснение в

современной науке. Вспомним хотя бы о системе сигнализации, которая существует в мире

животных, и тогда мы не воспримем рассказ «Среди волков» как фантастический, а главного

героя, старого охотника Волкаря, как колдуна. В его умении разговаривать с волками, в его

способности повелевать ими сказывается опыт многих поколений охотников, частично

сознательно, частично бессознательно познававших повадки волчьей стаи, её «язык»,

благодаря чему они и научились «управлять» волками, «командовать» ими. Опыт этот достоин

удивления, но это не чудо, как не чудо и то, когда охотник подманивает птиц или во время гона

обманывает оленя, вызывая его на бой игрою в берестяной рожок. Чудо — это буквально

вековое упорство, с каким человек постигал природу, вживался в неё.

Изображая различные связи человека с природой и опираясь при этом на народный опыт,

писатель не остается безразличным повествователем, одинаково восхищающимся всеми

поверьями, заклинаниями, ритуалами. Он отрицает колдовство и магию, ставит под сомнение

веру в какие-то потусторонние силы. Для деревенского знахаря Беревого важнее всего

таинственный ритуал, он вовсе не дрессировщик, поэтому ему и не удается заставить живого

быка преодолеть страх перед чучелом медведя. Как колдун он терпит полный крах, и рассказ

неспроста называется «Последний Беревой».

В рассказах Войкулеску, как и в народном творчестве, четко и последовательно проводится

гуманистическая линия, которая особенно явственно проступает, когда главный герой

Войкулеску, человек из народа, сталкивается с представителями так называемой буржуазной

цивилизации. Величие и могущество премьер-министра из рассказа «Особое поручение»

оказывается мнимым перед подлинным величием крестьянина Бужора, который не страшится

вступить в поединок с разъярённой голодной медведицей. Бужор живёт в лесу, на лоне

природы, он живёт среди зверей, но по человеческим законам. Для него естественно откопать

зимой из-под снега замерзающих глухарей и принести их домой, спасая таким образом от

хищников. Его моральный долг — лечить покалеченных, осиротевших детенышей оленей или

ланей. Для него естественно также приветить человека, дать ему совет, помочь оправиться от

какого-либо житейского потрясения. Человечность Бужора делает его таинственным для одних

и объектом низких сплетен, колдовской фигурой для других. Но чудо Бужора ничего

«чудесного» в себе не таит, оно в том, что он гуманист.

Мы ощущаем, что моральная правота на стороне простого рыбака Амина, который, узнав, что

приехавший из города инженер-рыбовод хочет оглушить динамитом попавшую в садок

огромную белугу, решает выпустить из садка и белугу и вообще всю рыбу («Рыбак Амин»).

Войкулеску выступает в своих рассказах и как сатирик, обрушиваясь на официальную религию

и её ревностных служителей — монахов. К монашеству он беспощаден, он совершенно

непримирим к ханжеству, а именно воплощением ханжества и выглядят в его рассказах святые

отцы. Рассказы «Монастырские утехи» и «Искушение отца Евтихия» показывают две

крайности земной «святости», вернее, святошества, два конца одной палки, которая всех бьёт, а

самой не больно. Без особой утрировки, без нарочитого сарказма рисует Войкулеску

монастырские утехи — чревоугодие и пьянство. В духе лучших фламандских натюрмортов

дается описание их трапезы. Горы всяческих яств, которые поглощают монахи, уже сами по

себе свидетельствуют о ханжестве святых отцов. Монахи не боятся переступить монастырский

устав, когда хотят удовлетворить свою страсть к обжорству и вину, но их далеко не святые

души пугает необходимость сесть за стол в количестве тринадцати человек. Чертова дюжина!

И не верящие в то, что их ряса — достаточная защита от дьявола, они сажают вместе с собой за

стол кобылу. Кобыла за монашеским пиршеством, кобыла на колокольне, куда её прячут от

предполагаемых конокрадов,— всё это едкая ирония над служителями бога. Столь же

сатирически звучит и рассказ о монахе Евтихии, который борется с соблазнами

воображаемыми и действительными. Он держит в своей келье бутылки с вином и копчёные

окорока, но не прикасается к ним. Он хочет видеть перед собой реальное воплощение беса и

победить его. Он испытывает себя, преодолевая искушение реальной женщины, корчмарки

Валенцы. Кажется, что Евтихий доказал свою святость. Но все «подвиги» Евтихия идут

прахом, когда он пытается обратить в лоно церкви двух разбойников. Пока их держат

взаперти, морят голодом, они вроде бы склонны принять постриг. Но как только им дают свободу,

один из них убегает, а другой грабит и убивает игумена. Никакое слово божие, никакая религия не в

силах повлиять на человека, преобразить его. Да и о самом Евтихии автор намекает, что он

вроде бы не в своем уме.

Рассказы о монахах тоже не выходят из общей фольклорной направленности повествования

Войкулеску. Только в них автор следует традиции бытовой сказки, которая также сочно и зло

повествует о монахах и помещиках, обо всех тех, кто всемером с ложкой упорно следовал за

крестьянской сохой.

Используя ещё одну разновидность фольклора — анекдот, Войкулеску в рассказе

«Доказательство» высмеивает богатея помещика, который, чтобы доказать верность своей жены,

выставляет себя с дочерьми на всеобщее обозрение в витрине кафе, с тем чтобы обыватель

убедился, что и у отца семейства и у его детей по шесть пальцев на правой ноге.

Василе Войкулеску, не отступая от правды жизни, возродил в своем творчестве румынский

фольклор, который испокон веков служил тому, чтобы возвеличить добро и заклеймить зло,

показать подлинную красоту человеческой души и осмеять пороки. И в этом Войкулеску был и

остается подлинно народным писателем.

Ю. Кожевников

МОНАСТЫРСКИЕ УТЕХИ

— Ну, на сей раз история будет невыдуманная,— начал он, и взгляд его голубых глаз обжёг

незадачливого рассказчика.

Вот уже десятки лет отец Илие, настоятель городского собора, прогуливал свою красную

камилавку и вишневый пояс протопопа по уезду, объезжая церкви, скиты и монастыри.

Прирождённой своей услужливостью он снискал благорасположение обеих конкурирующих

политических партий, так что, когда одна из них теряла власть, другая неизменно оставляла его

как старого, доброго служаку.

Когда он был возведён в протоиерейский сан, волосы его были точно вороново крыло, а борода

иссиня-чёрная. Теперь на щеках его болтались белые клочья, мягкие, словно пена, и дорожный

ветер ласкал их, припудривая пылью.

Поскольку платили ему кое-как, а суточные были — сущий пустяк, протоиерей воплотил в

жизнь мысль того скептика-законодателя, который, пораскинув мозгами над нашим порядком

вещей, определил ему за труды это скудное обеспечение. Ибо законодатель этот знал, что, как

бы велика ни была оплата чиновника, путевые расходы и содержание всё равно падут на

ревизуемых. И вот протопоп нежданно-негаданно рано поутру оказывался в пригородном селе.

Здесь отпускал он телегу, на которой приехал, и шёл, подобно апостолам, пешком.

Ежели то было воскресенье или какой-то большой праздник, приходский священник и

оглянуться не успеет, а протопоп уже в церкви, где с пристрастием наблюдает, как идёт

служба. И горе тому, кто служил без должного тщания, пропускал молитвы или проглатывал

песнопения!

Затем отправлялся протопоп в канцелярию — обычно комнатушку при поповском доме,— где

просматривал документы, счета, бумаги, приходы и расходы, проверял, сделан ли ремонт,

определял, по чьей вине нанесен ущерб храму господню, выслушивал жалобы, собирал

заявления, не оставлял без внимания и дела миссионерские и просветительские.

— Почему у тебя ошибки в этой записи о крещении?

Священник заикался, стараясь поскорее перелистнуть церковную книгу, но палец протопопа

нависал, подобно гвоздю, над неисправной страницей.

— А где расписки плотника?

— Да, видите ли, ваше высокопреподобие, Стэнике, плотник... Да то, да сё...

— Покажи мне предложения других поставщиков.

— Да откуда их взять, грехи наши тяжкие,— причитал провинившийся,— нету здесь

других поставщиков!..

— Почему не искал в городе? Устроил ты торги, чтобы покрыть купола?

Поп, припёртый к стенке, таращил глаза. Торги? Это ведь когда бьёт барабан и выкрикивают,

как на аукционе. Да разве такое возможно?

В общем, попробуй потягайся с ним — он заведёт дело в такие дебри, что самый ловкий и

многоопытный поп запутается!

Ну, поп всё-таки мужчина, и он даже если и падал духом, то в конце концов приходил в себя.

Но попадью разбирал страх, и над домом разражалась буря, жертвой которой оказывались

сперва ребятишки — им доставалось на орехи, дабы неповадно было проказничать, а потом или

поросёнок — тот попадал на противень,— или цыплята — их сажали на вертел...— иной раз и

то и другое,— лишь бы его высокопреподобие были милостивы к прегрешениям священника,

последний же со своей стороны из кожи лез, чтобы цуйка и вино веселили и умиротворяли.

Протопоп, задав виноватому хорошую баню, быстро смягчался, тем паче что из-за стены вот

уж в третий раз доносился зов попадьи:

— Пожалуйте к столу, чорба[2] остывает.

Отцу Илие, который замешкался с ревизией, ничего не оставалось, как принять приглашение. А

то где ж ему было найти пищу, приличествующую его сану? На постоялом дворе — есть

засиженные мухами бублики и пить самогон вместе со всеми странниками? Не станут ли люди

смеяться над священником, который отпустил его из дому, не оказав гостеприимства?

Обед под разговоры о детях, о бесчисленных бедах и печалях жизни, о болезнях попадьи и

хворобах попа затягивался надолго. Потом, слегка передохнув и подремав, отец Илие,

протопоп, угодный обеим партиям, колдовал над актом согласно установленному порядку,

подтверждая, что он всё нашёл в наилучшем виде, и хозяин впрягал лошаденку в бричку или

брал у соседа телегу, дабы доставить его высокопреподобие в соседнее село.

Здесь протопоп попадал — вроде как снег на голову — в распростёртые объятия другого

священника, который ещё с утра получал депешу от своего собрата о грядущей напасти. Попы

всего уезда поклялись предупреждать друг друга об опасности. Так что едва красная камилавка

отца Илие показывалась у городской заставы, как вся цепочка сельских попов, находившихся

на пути его следования, начинала гудеть почище телеграфа — это пономари, пыхтя, сновали

взад-вперёд с криком:

— Протопоп едет! Уже принялся за нашего отца Михая!

И протопопа угощали и ублажали, носили на руках в каждом приходе, а он продолжал

неуклонно свой дозор. О его возвращении домой заботились сообща все священники. Тот, до

кого доходил черед, отправлялся в город по какому-нибудь делу и загружал в почтовую карету

его высокопреподобие со всеми дарами, которые насильно ему вручали: с гор — цуйку и

вино, с равнин — сало и муку, а на пасху — и живую домашнюю птицу.

Бывало, две-три недели ещё не пройдут — снова тревога. Красная камилавка показывалась у

другой границы уезда, обращая в бегство, точно зайцев, и других священнослужителей. Где

только не настигали депеши бедных батюшек! Одних отрывали от отдыха, других — от дел,

сгоняли с полей, извлекали из трактиров.

— Протопоп. Едет протопоп!

— Значит, отправился протопоп в свой дозор.

Объезд этот не всегда проходил одинаково. Чаще всего события принимали неожиданный

оборот, возникали задержки и осложнения, из-за чего протопоп где замешкается, а где и

вовсе свернёт в сторону: ежели, например, крестины да ещё с обедом — глядишь, целый

день вон. Другой раз, бывало, пышная свадьба: тут уж остановка получалась не меньше, чем

на три дня и три ночи. А там, смотришь, похороны с долгими богатыми поминками. Разве

уедешь, оставив без утешения людей, собравшихся на тризну? На это тоже надо дня три-четыре.

Не забудьте и про престольные праздники, когда прихожане, точно овцы, стекались отовсюду и

их белые стада с волнением и гордостью внимали протопопу, этому величественному гайдуку в

ризе, служившему перед всем собором.

Протопоп не только не избегал подобных случаев, но, напротив, отыскивал их днём с огнём: на

праздниках и пиршествах он распускался как цветок.

Однажды в майское воскресенье, проснувшись на заре, протопоп Илие поехал в церковь на

окраине города, где служили тогда два священника. Он оставил одного из них заканчивать

службу и поспешил с другим, отцом Владом, в его коляске в отдалённую деревню, лежавшую в

стороне от большой дороги, куда давно уже не наведывался.

Погода стояла райская. Небо Молдовы, обычно блёклое, а теперь высокое и насыщенно-синее,

опускалось своими хрустальными краями к далёкому окоему, и солнце вставало из-за него,

глядя на мир точно сквозь гигантскую слезу.

Прохладное дуновение, приносившее с цветущих лугов аромат благовоний, делало ещё

осязаемее лёгкий, свежий и сочный воздух. Он наполнял собою всё и, устремляясь вверх,

становился прозрачнее и играл всеми цветами радуги. Морем волновались нивы, трещали

коростели, стрекотала саранча, выкрикивали своё имя перепелки. Дорога стелилась гладкая,

чёрная, ещё влажная от росы и скользкая. Конь бежал бодро и резво, без понуканий. Отец

протоиерей чувствовал лёгкость и воодушевление необычайное; через ноздри, которые

щекотали запахи, через бороду, которую разглаживала быстрая езда, оно проникало в

богатырское тело и разливалось по нему радостью опьянения и урчанием, пробегающим по

пустому животу.

Мысли рвались вперёд, быстрее рыжего коня, к пище, которая — это протопоп хорошо знал —

его ожидала.

Добравшись до деревни, он направился прямо в церковь. Был полдень, солнце стояло высоко,

пора бы уж кончиться утрене и начаться обедне.

Отец Влад, покинув его у входа на колокольню, вернулся к своей коляске, огрел бичом

арабского коня — и был таков. В спешке у него не оказалось ни времени, ни возможности

предупредить собрата о владычном объезде, и протопоп явился сюда нежданно-негаданно.

Протопоп Илие величественно проследовал во двор. Какие-то старушонки суетились у могил.

Двери церкви закрыты. Оттуда не слышно ни молитв, ни песнопений. Он поднялся по

лестнице, нажал щеколду, подергал сильнее — храм божий заперт. Старухи увидели его и,

робея, приблизились.

— Где священник? — свирепо прикрикнул он.

— Не знаю, ваше высокопреподобие,— сказала одна из них,— мы сами его с зари поджидаем. Не

видать его что-то.

— Вечор он сзывал на молитву? — гневно вопрошал благочинный.

— Не слыхала я, отец протоиерей,— поспешно ответила другая.

— А ты помолчи, небось глухая! Не сзывал он, батюшка. Только мы всё равно пришли — даром,

что ли, зовёмся православными?

— А другие люди — прихожане? — продолжал допрашивать епархиальный благочинный.

— Постояли-постояли да и разошлись, потому как трактир открылся.

Протопоп, сердитый, направился в канцелярию, то есть к поповскому дому, старухи — за ним,

и от этого он разъярился ещё пуще. А здесь попадья хлопотала по хозяйству, босая, в одной

юбке, она рубила траву утятам и время от времени отгоняла прутом стайку ребят, не дававших

птице спокойно поклевать. При виде красной камилавки она в забвении чувств опрокинула на

птиц целое корыто кукурузной муки — и шасть в дом! Пострелята в испуге дунули к изгороди.

Отец протоиерей подождал-подождал, да как начал колотить посохом по полу галереи!..

Никого. Потом стали выползать соседи.

— Посмотри-ка, кто там дома,— мрачно обратился протопоп к одной женщине.— Позови

кого-нибудь открыть мне канцелярию.

Соседушка пробралась с заднего хода и вернулась со словами, что попадья, мол, просит

прощения: она не может выйти, потому что не одета.

— Пусть, это её дело! Мне она не нужна! — гремел протопоп, потрясённый этаким бесстыдством.

— Пускай выходит священник.

— Она говорит, болен он.

— Так ведь не при смерти!.. Пусть выйдет на минуту со мной поговорить!

Женщина опять скрылась, посовещалась с хозяевами и вскоре принесла ответ:

— Говорит, он совсем был плох, и она отправила его в больницу.

— Кого? — растерялся его высокопреподобие.

— Батюшку,— выпалила женщина.

Протопопа в жар от злости кинуло. Он снял камилавку, вытер пот полосатым платком и поднял

глаза к небу. Трудолюбивое солнце уже встало. Голод давал о себе знать. И негде было

разжиться пищей или хотя бы повозкой, чтобы доехать до соседнего села, к попу Макарию —

небось тот живо, в одну минуту схватит цыплёнка, обваляет его в кукурузной муке и зажарит.

— А давно ли болен батюшка? — вспомнил его высокопреподобие свои обязанности

христианина, требовавшие жалости и снисхождения к страданиям ближнего.

Женщина, которая, как соглядатай, переносила слова с улицы в дом и из дома на улицу,

смутилась и снова бросилась было бежать к попадье, когда вмешался какой-то мужчина:

— Да какой он больной, когда я его чуть свет видел здесь неподалёку, на Озёрной поляне.

Их много людей там было, задумали они косить траву. Всем миром работали, как обычно в

воскресенье. Я спросил, почему он не отложит это дело на после службы. А он говорит, как бы

потом дождь не пошел.

Протопоп от удивления рот раскрыл, у него даже пересохло в горле, и он чуть не выругался.

Тут-то и объявился как из-под земли пономарь.

— Сию минуту батюшка бежит сюда,— выпалил он, едва переводя дух.— Нас мальчонка

предупредил, что вы изволили пожаловать,— суетился он, целуя руку, вцепившуюся в палку.

— Значит, не болен он и не в больнице! Всё это ложь, а?! — скрежеща зубами, кричал протопоп.

— Да нет, больной он, только — что делать, работа не ждёт,— откликнулся пономарь.— Батюшка

едва ноги волочит. Да вот и сам он.

Поп Болиндаке еле передвигал ноги, и вид у него был виноватый; извинениями и мольбами он

склонил протопопа, всё ещё гневавшегося, смилостивиться и войти в дом, где всё и

разъяснилось. Поп был болен и ушёл на рассвете, попадья же подумала, что он — как и

собирался — в больнице. Но он не решился оставить работу, которую задумали всем миром

ещё среди недели.

— Хорошо, но служба? Ведь сегодня воскресенье! Как ты осмелился оставить народ без

божественной литургии? — гремел протопоп.

— Так ведь такое дело, ваше высокопреподобие, я-то всё равно не могу служить, едва на ногах

стою,— ответил греховодник.— Сговорился было тут с отцом Митрофаном, из монастыря,

чтоб он за меня отслужил. Ему и поминания принесли, и ладану да ещё полтора лея посулили.

Разве могло мне в голову прийти, что он не сдержит слова! — стонал поп, ломая руки.— Кабы

знать, я всё равно стал бы служить, даже если бы упал прямо в алтаре...

— Почему вечор не сзывал на службу?

— Так ведь я — сами изволите видеть — сильно больной был!

— А звонарь?

— Звонарь (которого здесь не было, и поэтому о нём говори что душе угодно), звонарь напился и

позабыл.

Туда-сюда, в общем, поп повернул дело так, что виной всему — отец Митрофан из монастыря,

он-то и должен быть в ответе и искупить прегрешения. А так как еда не была ещё готова —

попадья ведь тоже хворала,— то отцу Болиндаке удалось направить стопы протопопа в

монастырь, он был неподалёку, куда они и попадали как раз к обеду. У монахов за оградой

пруд, и они варят чорбу из рыбы и подают сарамурэ[3] с перцем — оближешь пальчики!

И чтобы замолить все свои грехи, поп Болиндаке, исцелённый чудесным образом от

соприкосновения с его высокопреподобием, запряг свою прекрасную белую кобылу. Кобылу

звали Лиза, и была она знаменита на всю округу, а сам поп на неё молился. Он держал её

взаперти, за семью замками, будто наложницу, и берег как зеницу ока. Запрягая кобылу, он

рассказывал его высокопреподобию, как воры раза три или четыре пытались её выкрасть. Вот и

на прошлой неделе взломали конюшню. С тех пор при ней в яслях спит сторож.

И в самом деле, кобыла была отменная: тонкая, нервная морда, глаза большие, горящие и

умные, нос словно точеный, дрожащие ноздри, шея напруженная, как тетива, мощная грудь

выпячена, живот подтянут, бабки тонкие, точно перетянутые, и маленькие копыта, которыми

она то и дело била в нетерпении. На ходу корпус её будто вытягивался, и она распластывалась,

что борзая. Одно удовольствие было смотреть с козел, как играла она мускулами крупа —

ровно танцевала и бежала будто своей волей...

— Но-о, Лиза! — любовно понукал её поп.— У воров она всегда на примете. Да и я не плошаю:

если что — она и со мною в комнате поспит,— исповедовался Болиндаке протопопу.— Потому

что днём ворам из-за детей дорога заказана. У меня детишек пока что семеро. Выходит, помимо

меня, четырнадцать глаз и ещё четырнадцать ушей.

— Ну, с разбойниками ты не связывайся,— насторожился старик.— Вот хотя бы теперь — едешь

один. Нет чтобы взять с собою мальчонку.

— Э, если богу угодно, ещё засветло будем дома. Перекусим немного — к тому-то времени

попадья уж чего-нибудь приготовит — да и спать, а завтра в котором часу велите, ваше

высокопреподобие, будем где пожелаете.

— Да где ж ещё? У отца Георге...

— У отца Георге, в Скулени? Чего проще! Туда езды не больше часу с половиной. — И мысленно

он сказал себе: «Ну, я ему, отцу Георге, тоже приготовлю гостинец, какой мне этот негодник

поп Влад преподнёс.— И поп послал проклятие своему неверному собрату.— Пускай ему

протопоп как снег на голову свалится, да и этому старому хрену будет наука, чтоб не совался к

людям без предупреждения...»

Обогнув дубовую рощу, спустились в ложбину и взяли направо по проселку, заросшему по

обочинам кустами шиповника в цвету, увитыми хмелем и чудо-цветом. Вдали, защищённый со

всех сторон холмами, засаженными виноградом, выглядывал из-за зелени монастырь: белый

ковчег — церковь — в хороводе келий.

Здесь новая нежданная напасть. Тяжелые ворота из тёсаного дуба на замке. Постучал поп

концом хлыста, постучал протопоп — ещё нетерпеливее своим посохом, звали, звали, кричали,

кричали, даже бросали камни — никого. Ну просто мёртвое царство. Поп уж надежду потерял

сунуться со своей белой кобылой и красной камилавкой протопопа в ворота и повернул вдоль

высокой, точно крепость, монастырской стены до заднего проулка, через который проносили

сено, проезжали телеги с дровами, подвозили бочки с вином к погребку. Здесь они нашли

решётку из тонких планок, тронешь пальцем — откроется.

И вот они уже во дворе, и на них, шатаясь, надвигается отец привратник в заплатанном кафтане

и монашеском клобуке на взъерошенных волосах, готовый их растерзать. Счастье ещё, что в

каждой руке у него по оплетённой полной бутыли, а на голове — третья, и того тяжелее.

— Чего вам здесь надо, воровское отродье!

Протопоп покраснел как рак и поднял посох наподобие щита. Поп схоронился за спиной

кобылы.

Но тут как раз у входа в погреб, что под монастырской гостиницей, показался игумен Иоасаф,

который, едва завидев протопопа, подбежал к нему, обнял и радостно поцеловал в лоб, в

подбородок и в плечи — точно крестом осенил. Был отец Иоасаф очень весел, и от него пахло

добрым вином. Увидев такое, показался и поп из-за кобылы и тоже удостоился

крестообразного приветствия поцелуями.

— Пожалуйте наверх! — И хозяин повёл их чуть ли не в обнимку.

— Отец протоиерей пойдет. Мне-то нельзя,— сказал священник, озирая двор.

— Почему?

— Я кобылу одну не бросаю, украдут её. Пока не найду, где её запереть или человека какого-

нибудь посторожить, мне нельзя ступить и шагу.

— Ничего, батюшка, это я устрою.

И игумен приказал отцу привратнику не отходить от животного, ибо ответит за него головой.

Через мгновение они уже поднялись в гостиницу.

— Вы ели?

— Какое! Умираем с голоду. — Протопоп раскрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

Игумен ударил в ладоши.

— Принесите нам закуски... Не посетуйте, вы застали нас врасплох,—оправдывался он. — Мы

сами тоже не ели. Вот уже три дня, как мы разливаем вино в погребе — май месяц, и оно,

проклятое, забродило, и так в трудах мы позабыли о нуждах телесных.

— Служили сегодня? — озабоченно спросил протопоп.

— Там, внизу, в погребе,— со святой невинностью ответил игумен,— ведь бог не в одном только

месте, он повсюду.

— Да как же это так?!

— Прочли несколько молитв и поклонились смиренно.

— Среди бочек?

— Бочки, они тоже драгоценную кровь Христову сохраняют,— разъяснил игумен.

Протопоп, оторопев, не сказал ни слова... тем более что прибыли закуски. Удивление он

проглотил вместе с несколькими кусками сыра. Затем воспоследовали крутые яйца, нарезанные

ломтиками, копчёный окорок, пастрама из ягнёнка, брынза, свежее масло, копчёности, свиная

колбаса с чесноком... И всё это омывалось цуйкой из садов святого монастыря.

По мере того как протопоп утолял голод, мягчал и его гнев, который, видно, возрос от пустоты

в желудке.

— А что, если, пока приготовят настоящий обед, нам всем спуститься в погреб? Там ещё

осталось разлить бочку рубинового. Вся братия внизу, не покидать же их, несчастных...

Гости с радостью согласились. Взяв остатки провианта, процессия бодро протиснулась сквозь

узкий вход в погреб. Здесь при свете коптилок монахи, подоткнув свои рясы и засучив рукава, с

котелками, горшками и деревянными ковшами в руках, пошатываясь, бродили от бочки к

бочке. Уже у самого входа ударял в нос, душил, проникал до самого мозга костей винный дух,

пьянящим паром висевший в спёртом, пронизанном плесенью воздухе.

Протопоп, задохнувшись, остановился.

— Смелее,— подбадривал его отец Иоасаф.— Это только вначале тяжко, а потом

привыкаешь и нравится.

Так оно и случилось. Протопоп привык вскорости, как будто бы родился там, среди бочонков

вина. Захмелев, стал и он тоже слегка пошатываться.

— Что это, отец игумен? Я понимаю, ваше высокопреподобие, вы здесь уже три дня занимаетесь.

Но я ведь и десяти рюмок цуйки не выпил...

— Тому виною глубина и застоявшийся воздух,— разъяснил хозяин.— Вы не пьяный и не

думайте, будто мы все здесь пьяны. Просто захмелели от винных паров, которые вдыхаем, они

во сто раз крепче вина, принимаемого внутрь. А как выйдем на свежий воздух да отведаем

жирной пищи — так сразу в себя придём, не успеешь прочесть «Отче наш» — и не узнать

тогда, что с нами было.

Протопоп, поверив, отдался на волю дурманящих паров и попечению игумена, который

потребовал солидной пищи и устроил там, под землей, весьма приятную пирушку, попробовав

кое-что из запасов, какие были наверху. Так, прямо стоя, отведали они голубцов из свинины с

кислой капустой, которую монахи держали в погребе в забитых бочонках, и потому она не

портилась до самого липеца, то есть до июня месяца; жаркого из свинины, вымоченной в

уксусе со специями, а потом зажаренного на гратаре; колбасы, свежей, как утренняя роса, и

прекрасной мамалыги — не слишком жидкой и не слишком густой, какую умела готовить

только та проворная девица, что служила у святой Пятницы[4]. Всё это запивали вином из

глиняных кружек.

В полдень, веселые, вышли они на свет божий и сели за настоящий обед, поданный в большую

трапезную.

— Теперь закусим и мы как полагается,— вздохнул игумен и посадил протопопа на

противоположный конец стола, а монахов разместил по обе стороны.

Отец привратник, призванный колоколом, дабы не нарушить приказа, привёл кобылу к окну

трапезной, чтобы была она на виду у хозяина и чтобы за ней следили и защищали её все святые

отцы разом. Кобыла всунула свою умную морду в окно и заржала, словно что-то проворковала

хозяину. Ей привязали к морде мешок с овсом, чтобы у неё не текли слюнки.

Как раз кончили молитву и собирались приняться за еду, когда, посчитавши, с испугом

увидели, что их тринадцать — иудино число.

— Нельзя! Надо найти четырнадцатого,— решил игумен.

Только откуда его взять? Они вертелись по комнате, тщась отыскать четырнадцатого.

— Сними со стены икону Спасителя, поставим её на стул, а перед ней — прибор, как в Кане

Галилейской,— предложил в конце концов отец Минодор, румяный женоподобный юноша,

баловень игумена.

— Замолчи, дурёха!— одёрнул его игумен.— Во времена брака в Кане Галилейской Иисус был во

плоти и ходил среди людей. Теперь же он наш бог и нас накажет!

Женоподобный не унимался, он продолжал, опустив длинные мягкие ресницы:

— Тогда я не буду есть, а постою за вашей спиною и стану вам прислуживать.

— За мной ты постоишь в другое время и на другом месте,— улыбнулся, смягчаясь, игумен.— А

теперь сядь рядом со мною и спой. Недаром ты иеродьякон. Не тревожься, найдём и

четырнадцатого.

Вдруг отец привратник, которому надлежало не сводить глаз с окна, дабы видеть лошадь,

отчего ему было бы не до еды, вскочил, озарённый мыслью:

— А что, если привести в дом кобылу? Тоже ведь божья тварь. Посадим её во главе стола, чтобы

было ей просторнее и чтоб нас не стесняла, повесим ей на голову мешок с овсом, а кадушку с

водой на стол поставим.

— Говорят, лошадь равна семи людям,— подтвердил игумен.— Так что мы намного превысим

число Искариотово.

Избавление от грозивших препятствий было встречено криками радости.

Угощения следовали одно за другим. Суп с фрикадельками, голубцы, вырезка и отбивные,

зажаренный на противне поросёнок с капустой и картошкой, тефтели маленькие и большие,

величиной с ладонь, шипящие сардельки, из которых, стоит дотронуться вилкой, брызжет сок.

И всё это окроплено пятью сортами доброго вина, которое пили из глубоких хрустальных

бокалов. Поскольку брат Минодор чувствовал большее расположение к женским сладким

винам, игумен, его повелитель, в отеческой своей заботе разъяснял ему когда словом, а когда

примером и направлял его к винам мужским, крепким, вселяющим мужество.

В самый разгар трапезы кобыла, которая ела многовато, стала исторгать переваренную пищу с

непристойным шумом и дурным запахом.

— Скотина, она скотиной и остается! — с отвращением сказал отец привратник и

поспешил перевязать ей мешок с морды на хвост.

Но напрасно. У кобылы были и другие мерзкие нужды. Она без стеснения расставила задние

ноги, и полилась та пахучая влага, которая способна отрезвить пьяниц. Лужа достигла ног

святых отцов, отчего те были принуждены поднять их на перекладину стола.

— Выстави её снова на улицу,— приказал игумен.— Пускай делает у окна, что ей

вздумается.

И её привязали к решетке, а Лиза просовывала сквозь неё голову и, казалось, улыбалась шутке,

какую сыграла с монахами.

— Теперь принесите четырнадцатый прибор сюда, ко мне.

И, шаркая ногами по луже, оставленной грешницей, игумен Иоасаф вновь уселся во главе

стола. По его приказанию справа и слева ему поставили по миске и по бокалу, а к ним рядом с

двух сторон положили вилку и нож.

— Я,— разъяснял он братьям,— ем по крайней мере за двоих, да вас двенадцать — всего

четырнадцать. Но на сей раз, может, одолею и за троих.

Взяв в правую руку ложку, а в левую — другую, он опустил их в суп, потом сунул обе в рот

одновременно, как будто ели сразу двое. Тем же манером, вооруживши обе руки вилками, он

заглатывал сразу по два куска жаркого и два колёсика огурца, размалывая их с лёгкостью

зубами и смакуя, точно сладости. А когда взял в обе руки по бокалу и чокнулся сам с собой, то

воцарилось священное молчание. Все с удивлением и завистью смотрели, как ловко он поднес

их к губам и опустошил оба разом, слегка откинув назад голову, и при этом ни капли не

пролил.

Обед длился до позднего вечера за болтовней, побасенками и историями, но пуще всего за

светскими песнями и стихирами. И не прервался бы, если б не кобыла. Забота о ней протрезвила

попа Болиндаке и отца привратника, попечению которого была она вверена. Отцу же

привратнику было желательно поскорее вернуться на пиршество, с которого он принужден был

уйти раньше.

Где запереть её на ночь? Поповские страхи — будто её преследуют разбойники, карауля, чтобы

украсть,— усугублялись, подстрекаемые вином, от которого, как известно, тревоги разрастаются

по крайней мере вдвое. А тут ещё подул ветер и спустилась тьма, так что попу везде мерещились

схоронившиеся бандиты.

Монастырская конюшня — развалющий сарай, прохудившийся, грязный, где стояло несколько

кляч,— была не для Лизы. Не запереть ли её в келью? Один чёрт! Разбойник ударом плеча может

высадить дверь. Разве если кто там спать будет. Но заботливый хозяин понимал, что, кто бы,

принеся себя в жертву, ни лёг с лошадью, всё равно спать будет без просыпу, как убитый. В

кельях для приезжающих, где крашеные стены и циновки на полах, она снова набезобразничает.

Да и кельи эти как следует не запираются.

Отец Нафанаил, старик с пучками бровей, точно два хохолка, упавшие на сверлящие глазки,

высказал соображение, что стоило бы запереть её в церкви. Толстые каменные стены, кованные

железом двери, стальной замок с потайным запором и окна высоко — сам дьявол на них не

вскарабкается.

Но игумен возмущённо воспротивился и принялся хулить Нафанаила на чём свет стоит.

— Как можешь ты, отец, рассуждать, точно юнец неразумный? — распекал его игумен.— Смеем

ли мы осквернять дом господень?

И стали снова обсуждать, куда укрыть кобылу. Пока они изрядно так друг друга мучили, попу

вспомнился его забытый дом, попадья и заждавшиеся дети...

— Воротимся домой, отец протоиерей,— забеспокоился он.— Доедем поздненько, однако

всех найдем бодрствующими, и стол от еды ломиться будет. Теперь жёнка, как я ей и велел,

зарезала гусыню и двух кур. Пироги испекла из кукурузной муки. У меня и цуйка и доброе винцо,

за которым можно побеседовать.

Протопоп туго стал соображать, мешкал. Игумен же и другие монахи на них набросились и в

один голос со всех сторон настаивали:

— Да как такое возможно! Никогда не позволим. Уезжать среди ночи? Чтоб на отца протоиерея

разбойники напали? Чтобы у попа украли кобылу? Не разрешаем им уехать, и всё тут!

Слыханное ли дело так попирать законы гостеприимства!..

— Беги, брат,— приказал игумен привратнику,— возьми себе кого-нибудь в помощь, заприте

изнутри большие ворота — как зимой. Чтоб никто не ушёл и особливо чтоб никто не вошёл и нас

не потревожил. Да задвинь их покрепче на засов — как от бандитов.

И другие гигантские дубовые ворота, что были рядом — у того проулка, через который въехал

Болиндаке,— тоже были заперты. Теперь монастырь стал как крепость. Чтобы туда

проникнуть, надо было взять его штурмом!

— Ну, что ты теперь скажешь? — спросил игумен.

— Скажу, что кобылу мою скорее здесь украдут, где она сокрыта, чем на дороге,— резонно

возразил поп на похвальбу игумена.— Значит, ночь ей здесь проводить посреди двора, и роса на

неё падёт или дождик намочит. Потому как в конюшню вашу я её не поведу.

Старец почесал затылок.

— Накроем её одеялами.

— Нет... Я другое скажу. Оставлю я в монастыре отца протоиерея — пускай живёт сколько

заблагорассудится.

— Ему надобно пожить здесь не менее трёх дней, как положено в монастыре,— оборвал его отец

привратник.

— Пускай остается сколько вздумается,— продолжал поп,— а вы доставите его дальше, куда ему

нужно.

— Нет!.. Такое тоже невозможно! Что ж это, его высокопреподобие у нас гостем всего на

один-единственный день, как первый попавшийся проходимец? — выговаривал ему игумен. Он

сидел, развалившись, расставив ноги и раскинув руки. — Через мой труп, ну, дави меня, топчи!

— кричал он.

Тут уж со страху все заголосили и при большом шуме, точно на поле боя, потребовали от

гостей послушания и повиновения, как то приличествует священникам.

— С кобылой мы всё устроим, сами знаем, она тоже имеет право на гостеприимство.

В этот миг в мозгу отца привратника жужжала точно муха мысль, которую он тем не менее

никакими силами не мог изловить. Однако она была, монах это чувствовал. И вдруг он ухватил

её.

— Погодите! — завопил отец привратник трубным гласом.— Нашёл!

— Что? Что?

— Спустим её в винный погреб...

— Нельзя,— перебил его игумен.— Вино, проклятое, ведь всякая какая мерзость там случится —

оно весь этот запах примет. Довольно она нам трапезную запоганила.

— Да и я не разрешаю,— всполошился поп, задетый, что его кобылу унижают.— В погребе

сырость, чего доброго, схватит ревматизм, она ведь нежная. И потом, запах спирта и страшная

плесень, мы-то люди и то от этого захмелели, а она совсем отравится. Завтра придём, а она

спит или подохла.

— Другое,— рявкнул привратник.

— Что другое?

— Поднимем её на колокольню. Первое — никому не придёт в голову искать её наверху, будь то

хоть вор из воров. Второе — и захочет, так не сможет украсть. Дубовая дверь устоит и перед

пушкой. Запоры с немецкими замками не поддадутся, даже если их будет трясти Самсон,

разрушивший капище филистимлян. И наконец, на колокольне чисто и здорово — даже

чахоточному побыть не вредно.

— А если у воров разрыв-трава есть и они отопрут замки? — вмешался брат Минодор.

— Ни черта у них нету! — отмахнулся привратник.— Да пусть хоть разрыв-переразрыв-трава

будет, и то им с замками не справиться.

Так и порешили. Кобылу напоили-накормили, потихоньку повели под уздцы и, лаская, гладя и

похлопывая по спине, довели её до входа. Впереди белое животное, а за ним чёрная толпа —

казалось, лошадь тянет за собой погребальные дроги.

У входа небольшая заминка: лестница узкая, скрипящие и крутые ступени. Кобыла

замешкалась, отступила назад и потом испуганно попятилась.

— Не хочет,— забеспокоился поп.

— Захочет, деваться ей некуда! А ну, принесите ведро овса!

И с помощью овса — ведро то подсовывали к самой морде, то ставили как приманку на

следующую ступень, чтобы кобыла поднялась к нему,— поощряя и завлекая её — тут, глядишь,

ласково подтолкнут в спину, там с сердцем переставят ей ноги — помучившись изрядно,

терпением и ловкостью отцам удалось взгромоздить кобылу на колокольню, где они и оставили

её гулять не привязанную. Закрыли на лестнице верхнюю дверь, чтобы ей не вздумалось

спуститься, а нижний вход замкнули множеством замков, замотали цепями и другими

запорами, словно на крепостной башне.

И, покончив с этой заботой, успокоенные, вернулись за стол в трапезную, ибо от таких трудов

и раздумий почувствовали голод.

— Сегодня по порядку была свинина,— объяснял им игумен свои кулинарные замыслы, снова

поглощая голубцы, вырезку, отбивные и другое жаркое.— Завтра же — день птицы. Позаботься,

брат повар. Отыщи откормленную гусыню, поймай того петуха развратника, который совсем забил

нам кур. Да не забудь влить им в глотки две чашки рому. Соверши набег на цыплят, вылупившихся

на рождество, наметь десятка с два. Не удалось мне развести фазанов,— с огорчением обратился

он к протопопу.— Но мы зарежем несколько каплунов, у них такое же мясо... Слышишь, брат!

Да не забудь про голубей для чуламы[5].

Повар кивал при упоминании каждого нового сорта птицы и брал себе на заметку.

Пировали без устали и ночью, поддерживая себя дымящимся кофе, который стал появляться

всё чаще, и сигаретами — их скручивали тут же.

Игумен, развалясь в кресле, тоже курил, держа на выставленном вперёд колене брата

Минодора. Круглые щеки, томные голубые глаза, еле приметно пробивающиеся на верхней

губе чёрные усики, кольцами вьющиеся волосы, ниспадающие на спину, делали его похожим

на ангела, прикорнувшего на груди у святого старца.

Ангел пел мелодичным голосом «Монаха из старого скита», а старец вторил ему. Привратник

трубил... отец Нафанаил мурлыкал «Воскресный тропарь», протопоп бормотал заупокойные

песнопения.

Заря понедельника застала их за этим благочестивым и весёлым занятием. Утро прошло

быстро, незаметно и оставило их на том же месте.

В обед прибыли блюда, заказанные накануне, и весь понедельник пиршество разворачивалось

под знаком домашней птицы, приготовленной в виде супов, соусов, десятка разных жарких — с

картофелем, капустой, на вертеле, на противне, в печке, варенных с чесноком и уксусом, а

также жареной печёнки, желудка, петушиных гузок и грудки каплуна.

По этому случаю переменили и вина — на сей раз на более лёгкие и игристые.

Свинина требует вин более терпких, пьянящих, крепких и старых, чтоб растворить её жир; к

птице же идут вина тонкие, воздушные — красное, пенящееся профирэ, белое, из которого,

как из минеральной воды, выходят колючие пузырьки, а особливо рубиновое, более спокойное

и уравновешенное,— оно подходит к жирным жарким и пирогам из кукурузной муки, а также к

пахлаве, печенью с мёдом и с орехами. Всё это выполнялось в точности. Сорта три белого,

два — золотистого, как янтарь, и огненно-красное с лёгким привкусом базилика стояли на

столах, разлитые в большие кувшины... И снова песни, на этот раз плясовые, и снова смех,

крики и шалости брата Минодора, который, танцуя польку, кочевал из одних братских рук

в другие.

Вторая ночь застала их на тех же местах, неколебимых, как во время большого, торжественного

бдения. За маленькими делами они уже не выходили, вдохновлённые примером кобылы,

память о которой жила ещё у них под ногами и всё ещё отдавала в нос. И потом, отхожее место

было так далеко — в конце тёмного зала, добраться туда можно было только ощупью.

А места у стены много, хватило бы на целый полк, не то что на тринадцать монахов-

отшельников.

Главное же, что на них снизошло просветление, отрешённость, забвение всех забот, точно

какое-то колдовство замкнуло их на счастливом острове. Такое, быть может, почувствуем и мы,

когда перенёсемся в мир иной. А они были там уже сейчас, и на заре третьего дня, то есть

вторника, игумен поведал братии об ожидавших их благах — то бишь прочел меню,— это

будет рыбный день: значит, раки, икра, устрицы, улитки. «Потщись, брат повар! Аминь!»

— Да смотри, как бы не забыть про остропел[6], — не унимался весьма обеспокоенный игумен.

— Остропел из рыбы? — причмокнул протопоп.— Тысячу лет не едал!

— Живите на здоровье ещё тысячу, а уж как наш повар его готовит — такого нигде не найдёте!

Это его гордость!

И игумен, как нектар, проглотил набежавшую слюну.

А потом снова стук, и хлопки, и танцы, и хороводы под кларнет одного из братьев, который

скрывал свой талант, пока не получил приказ от игумена.

Третий день,— значит, вторник,— был, как и решили, днём рыбным, ихтиос. Монастырские

пруды, прочёсанные неводами, явили миру и прислали к столу, словно в сказке, готовых —

варёных и жареных (ибо как иначе мог успеть отец повар всё это приготовить) лупоглазых

сомов, толстопузых карпов, гибких щук, золотистых усачей, сплющенных лещей, линей со

змеиной кожей, угрей, устриц, раков в самых разных закусках и видах: в чорбах, в маринаде с

луком, с капустой, фаршированных изюмом, орехами, под соусами из орехов с чесноком;

потом шли пилафы из раковых шеек, гювеч на противне, с оливковым маслом, с маслинами

Воло, пена икры, штабеля раков, красных, как щеки святых отцов.

— А знаете, ваше высокопреподобие, что нужно, чтобы икра вышла порядочная? —

обратился игумен к протопопу, вонзая свою вилку в гору икорной пены.

Протопоп не знал.

— Нужен расточитель, который лил бы оливковое масло, и безумец, который бы её

сбивал. А вот у нас брат повар, когда речь идёт об икре, он сам себе и рука щедрая и

сумасшедший.

К рыбе и вина идут другие. Значит, переменили напитки, сперва дали вино немножко покислее,

чтобы перебить тяжелый привкус тины и болота; потом появились другие, более крепкие

прозрачные вина, отдающие коньяком, в которых рыба не плавает, точно в воде, а сразу

растворяется.

— Ой! Ты забыл воблу...— огорчился игумен.— Беги, брат мой!

И повар, вспыхнув, поспешил принести вместе с несколькими пучками лучин воблу, которую

тут же опалили, побили, посыпали перцем, петрушкой и полили уксусом и постным маслом.

— Форель тоже принести? — спросил повар.

— Принеси немножко, отведаем.

— Форель здесь? — удивился протопоп.

— Нет, нам присылают её братья из горных скитов — из Секу и Дурэу, в обмен на водку, которую

мы им дарим...

Целого дня вторника не хватило на то, чтобы истощить все дары господни, хотя монахи, как и

гости, бились изо всех сил. Понадобилась третья ночь для завершения труда — особливо

потому, что рыба и рак требуют в еде тщания. Надобно аккуратно отделить их от костей,

очистить от панциря, кожи, разрезать, высосать, обглодать — это ведь не чистая и не лёгкая

работа, как, скажем, со свининой или бараниной. Порой и очки наденешь из-за проклятой

щуки, а то зазеваешься и придется брату привратнику лезть тебе пальцем в глотку, чтобы

вынуть кость, которая не желает выходить ни с вином, ни с хлебной коркой.

Но закончился и день ихтиос, то есть рыбный.

На четвёртый день, иными словами на среду, заказали баранину в трёх её ипостасях: жареный

молочный барашек, овца и баран как обычный, так и холощёный, то бишь кастрированный, и

всё к ним причитающееся — от мозгов, вымени и головы до срамных мест; пирог с ливером,

который зовётся ещё потрохами, холодный борщ, баранину тушеную, кушанья с эстрагоном,

потроха на вертеле и наконец кишки, вывернутые наизнанку и вымытые десять раз в воде.

Само собой разумеется, все подходящие к случаю салаты: из одуванчиков, жабника, кресса,

зелёного лука и чеснока, шпината и особливо салат-латук, взлелеянный на монастырских

огородах; а в заключение блинчики с вишнёвым вареньем, пончики, пироги-вертуты и слойки.

Труднее было выбрать вино. Ягнёнок требовал одного, баран — другого, к овце из-за привкуса

сала нужен был особый сорт, примерно такой же, как для свинины, а супу приличествовали

сорта вин вроде тех, что к рыбе. Было решено поставить на стол, чтобы иметь под руками, все

сорта, полагающиеся к четырём разным кушаньям: свинине, птице, рыбе и баранине, и пусть

каждый пробует и решает, что к чему подходит.

И пятнадцать больших, полных доверху графинов торжественно прошествовали в трапезную и

столпились на столе.

— Этот способ, когда вино подается в одних и тех же постоянно наполняемых графинах,—

разъяснил игумен,— намного выше той примитивной манеры, что принята в местах

развлечений и в большинстве домов, где вино ставится в бутылках, и, опустошённые, они

выстраиваются в ряд, подобно плачевным останкам. Это не только портит доброе

расположение духа, но и постоянно напоминает гостям, становясь своего рода счётом, сколько

они выпили, а у слабых духом пробуждает мысль о мере и тревожит идею сытости и равно всех

невольно наводит на мысль об определённых нуждах и потребностях, явно связанных с

количеством выпитой жидкости, которое, будучи непрерывно перед глазами, их пугает. Тогда

как при постоянно наполненных графинах, не убирающихся со стола, всё происходит

естественно, потребность возникает сама собой и отправляется свободно, словно по

вдохновению.

На этом утром четвертого дня, то есть среды, распахнулись врата праздника в честь барашка.

Только что покончили с предварительными закусками — тушёными почками, жареными

мозгами, варёными языками, гландами и другими железами в винном соусе, с варёными

глазами под хреном и перешли к срамным частям, огромным, как арбузы, когда вдруг до ушей

их, закрытых для всех грешных шумов, донесся принесённый неистовым ветром тревожный

звон. Они прислушались и узнали. То был один из больших монастырских колоколов.

Звон становился всё громче, всё яростнее, точно рука великана вознамерилась расколоть

колокол.

Дрожь пробежала по спинам монахов. Что за нечистый дух решил посмеяться над ними и над

монастырем? По всему видать — дьявол. Это его проделки. Потому что никто другой — дитя

человеческое — не мог проникнуть сквозь все ворота и двери...

— Полноте! — произнес игумен после краткого раздумья.— Сатана колоколов боится, он

к ним не притрагивается, ибо они освящены. Это может быть только делом ангелов! Узнайте

же, что один из них снизошёл к нам, недостойным... возвестить о Вселенском соборе. Мы

заслужили милость за наши унижения и смиренную молитву!

Но набат всё усиливался. Вступил и другой, ещё больший колокол, зазвонил, застонал то

коротко, то протяжно, точно язык его дёргал нечистый.

— Не к добру это, братья...— испуганно произнес игумен.— Берите чудотворную икону и

по кресту, пойдем посмотрим.

С чудотворной иконой в руках, вооружённые большими и малыми крестами, отцы отважились

ступить во двор и издали посмотреть на колокольню, откуда неслись сигналы тревоги. Ничего

не было видно. Лишь ураган стонущих звуков сотрясал воздух. Пришлось подойти ближе.

Поразмыслили, поразведали, сквозь узкое окошко разглядели, как мечется по площадке

привидение в белых одеждах.

— Так и есть, ангел!—подтвердил игумен.— Злые духи — они чёрные.

Вдруг поп Болиндаке, протрезвев, провёл рукою по глазам и завопил как оглашённый:

— Это кобыла!.. Моя кобыла...

И он стал звать её:

— Лиза, Лизушка, детка, подожди, я сейчас!

Теперь было ещё труднее отомкнуть запоры и отодвинуть засовы, обмотанные проволокой,

чем четыре дня назад, когда их запирали. В результате многих усилий дверь поддалась,

и все ввалились разом.

Тут и поняли: кобыла, три дня и три ночи без воды и пищи, ржала, тыкалась в окна, пыталась

грызть дерево двери, вертелась, металась, билась головой о стены, пока, отчаявшись, не

разглядела, подняв глаза, верёвки колоколов, висевшие над ней, и не принялась их есть. Она

вытянула шею, схватила верёвку и потянула её книзу. Язык колокола пришёл в движение и

забил тревогу. Когда колокол закачался на крючке и вырвал верёвку изо рта животного,

кобыла принялась за другую, она в отчаянии потянула её, и снова раздался звон. И опять

колокол сдвинулся с места — вниз, вверх,— и лошадь выпустила изо рта верёвку, но не сдалась.

Она вернулась к первой верёвке, которая теперь не двигалась, и снова схватила её в зубы, и

колокол, дрогнув, жалобно застонал.

Поп проклинал себя, бил кулаками по лбу: как мог он забыть про кобылу так надолго —

бедняга осталась без капли воды, без клочка сена! Но теперь она не желала сходить вниз.

Карабкаясь вверх, она не видела, какая под ней пропасть. Сейчас, едва высунув голову и

завидев крутые ступени, она напугалась, отпрянула и упрямо норовила лечь. Никакими силами

нельзя было сдвинуть её с места. Показали ей ведро с водой, манили вниз мерой овса, ласкали

её, понукали, подталкивали, хватали за ноги, вязали верёвкой. Кобыла только больше пугалась.

Она вырывалась, била копытами, брыкнула нескольких монахов и, придя в бешенство, стала

скалить зубы, кусаться, а то, повернувшись спиной, защищалась, точно от волков.

Поп Болиндаке плакал, игумен в замешательстве чесал бороду.

— Давайте завяжем ей глаза,— посоветовал наконец игумен.— Она не будет видеть и

смело пойдет, куда мы её потащим.

Закрыли ей глаза платком, завязали его за уши. Кобыла трепетала, как тростинка, не понимая,

чего от неё хотят. Теперь она действительно шла, но как слепая, ставя ноги куда ни попадя. За

дверью она провалилась бы в пропасть, если бы хозяин не кинулся к ней и вовремя не

предотвратил несчастья.

— Так не пойдет! — крикнул он.— Надо ломать стену и расширить окошко. Тогда мы

спустим её на верёвках.

Брат Минодор тоже пришёл и подал свой ангельский совет: пусть кто-нибудь сядет на неё

верхом. Почуяв на спине человека, лошадь осмелеет и, ступень за ступенью, спустится вниз.

Монахи испуганно переглянулись.

— Что же, вы и садитесь, ваше преподобие,— проворчал, обращаясь к Минодору, привратник,—

вы полегче будете.

— Нет, нет,— встревожился игумен, напугавшись, не приключилась бы с любимцем какая беда.—

Пускай садится хозяин.

Но тот признался, что кобыла не приучена к верховой езде. Выходит, извлечь её можно, только

если расширить окно... И он попросил инструменты, чтобы разбить стену.

— Погоди! — остановил его отец Нафанаил, старик с кустистыми, нависшими на самые глаза

бровями.— Есть у меня управа на твою кобылу! Разрешишь мне сделать, что я намереваюсь?

— Только не изувечь мне её,— согласился несчастный.

— Нет, скорее доставлю ей радость,— пообещал старик.— Принесите мне...

Монахи навострили уши, думая, что он попросит цепи, колодки и кандалы для лошади.

— Принесите мне полную кадку крепкой водки и бутылку чистого спирта.

Два монаха мигом предстали со странными орудиями, востребованными спасителем кобылы.

Отец Нафанаил подкрался и поставил кадку поближе к злосчастному животному. При виде

питья лошадь с жадностью к нему кинулась, опустила морду и сделала несколько здоровенных

глотков. Потом остановилась, ноздри у неё дрожали, и снова опустила морду, разыскивая воду,

глубоко вдохнула пьянящие пары, висевшие в воздухе колокольни, опять притронулась к водке

и замотала головой, окропляя святых отцов брызгами. Ещё раз с надеждой наклонилась она к

кадке, но пить не стала. Однако водочные пары, блуждавшие над кадкой, на неё подействовали.

Тогда отец Нафанаил, медленно размешивая рукой в ведре овёс, щедро полил его водкой. Затем

тихонько подтолкнул ведро к кобыле. На этот раз немного укрощённое животное, ослабев от

голода, стало есть; через силу, кое-как жевала она овес, размоченный в водке. Съев полведра,

она немного повеселела и успокоилась. Теперь легче можно было к ней подступиться.

— Подержите мне её, братья, и раскройте ей рот...

Двадцать рук схватили лошадь где ни попадя, в то время как отец Нафанаил, всунув бутыль в

раскрытый рот кобылы, влил в него спирт, крепкий, как огонь.

— Теперь погодите немножко, она превратится в ягнёнка,— предсказал старик.

Кобыла тихонько, нежно заржала, мотая, как колоколом, головой, задрожала, раскрыла рот,

закачалась в подпитии, опустилась на колени и, окончательно захмелев, улеглась, заснула и

захрапела.

— А теперь поднимем её,— распоряжался укротитель, подводя подпруги под седельную луку.

— Тихонько, стойте, помаленьку...

И её, как бесчувственный труп, с передышками, от ступеньки к ступеньке, выволокли на

середину двора.

— Положите здесь, на свежем воздухе. После обеда она протрезвится и снова будет в состоянии

выполнять свой долг.

— А до тех пор давайте за стол, ужас как есть хочется,— молвил отец игумен.— Теперь вы

можете спокойно её оставить,— обратился он к отцу Болиндаке,— никакой вор к ней не

подступится.

И так благополучно прошёл четвертый день — под знаком барашка, и превеликие почести

воздали они отцу Нафанаилу, тому, кто хитростью спустил кобылу с колокольни.

К вечеру кобыла проснулась «смурная», выпила три ведра воды, съела две меры овса, зевнула и

заржала в тоске по дому.

— Как бы не пристрастилась она к выпивке,— забеспокоился поп Болиндаке, которому

показалось, что кобыла ведёт себя как-то необычно.

— Позабыли мы о чорбе из птичьих потрохов — и для кобылы и для нас,— хлопнул себя по лбу

отец привратник.

— Но кувшин крепкого кофе можете влить ей в глотку,— посоветовал игумен.

Только отец Болиндаке и этого не разрешил.

— Оставьте, не нужно это. Слава богу и отцу Нафанаилу, что мы видим её внизу. Спасибо

и вашим преподобиям за гостеприимство! — крикнул он, приглашая протопопа в телегу.

— Бог вам в помощь! — благословил их игумен.— Счастливого пути и пожалуйте

поскорее к нам,— провожал он их, размахивая широкими рукавами рясы.— Отвлечёте нас

снова от монастырской тишины, от постов да молитв.

И гости двинулись, проехав на сей раз под величественным сводом главных ворот, где

исчезли, оставив опечаленных, покинутых монахов, красная камилавка протопопа и белый хвост

чудесной кобылы, звонившей в колокола точь-в-точь, как ангелы.

Когда за дубовой рощей стали поворачивать, протопоп, точно проснувшись от

глубокого сна, вспомнил о ревизии, ради которой приехал в монастырь...

— Эх, отец Болиндаке, позабыли мы расспросить их да распечь отца Митрофана за то, что

не сдержал обещания и не служил у вас в воскресенье. Может, вернуться?

Поп, испугавшись, хлестнул изо всех сил кобылу, и она полетела, как борзая.

— Мы больше не вернёмся, потому как, если нас снова поймают святые отцы, не уйти нам

от них раньше, чем через неделю, и попадья подумает, что нас прикончили...

Протопоп глубоко вздохнул и подчинился.

АЛКИОН БЕЛЫЙ ДЬЯВОЛ

Когда-то цех конокрадов был огромным сообществом, сетью охватившим десятки стран. Нити

этой сети тянулись от западных окраин Австрии, через пределы Турции и сходились далеко, на

персидских конных ярмарках.

Кое-где были у них главари и везде — сотоварищи, подмастерья и ученики, друзья и служители,

свои места для ночлега, привалы и тайники, где терялся след лошадей и откуда, словно из

настоящих красилен и лабораторий, кони выходили преображёнными, сменив не только масть, но и

все другие приметы. Свершались чудеса: гривы, которые росли раньше направо, теперь были

приучены лежать налево, кони вдруг становились белоногими, шерсть, некогда тусклая, отливала

точно вороново крыло, а хвосты укорачивались или, напротив, куделью волочились по земле.

Одновременно меняли лошади свой нрав и привычки, обретая иные, и глядишь — былой рысак

превращался в иноходца.

Сердцем этой огромной державы были Венгрия и Румыния. Венгерская пуста и наш Бэрэган

способны были сокрыть целые табуны, украденные из знаменитых конюшен и конных заводов

Европы и Азии.

В отличие от других воров конокрады не были обычными разбойниками. Они не грабили и не

убивали. Напротив: если брали упряжных, то оставляли не только сбрую и коляску, но даже

бросали своих кляч, на которых приехали и которые теперь лишь стесняли бы их при погоне.

Некоторые из них достигли большой славы и доказали, что во многих других отношениях и при

иных обстоятельствах это люди чести и своё слово держат. Коли сказали, например, что уведут

у тебя лошадь, то уж не успокоятся, пока не выполнят обещания.

Во всём можно было на них положиться, пока не завидят они знаменитого каурого или не

заслышат о горячем буланом или норовистом караковом. Тут уж они теряли головы. Крали от

превеликой любви и от чересчур пылкой страсти.

И то сказать, слишком много знати и бояр сами запутались в их паутине, чтобы считать это

обычным воровством. Иногда в игру вступали зависть коннозаводчиков, ревность графов, месть

богатых землевладельцев, подстроенные или неудавшиеся козни, игра честолюбий — как сейчас

в спорте,— страсти, вполне объяснимые в этих знойных степях, над которыми стоит марево.

По ту сторону Карпат отличился из всех конокрадов один, по имени Эгон, белокурый, с

длинными усами, мягкими, точно жёлтый шелк, статный, сильный и гибкий, словно тростник,—

так клонился он в вихре неудержимого галопа. Эгон стал грозой магнатов, и напрасно те

запирали лошадей в каменных конюшнях замками величиной с ведро. Кто знает — была у него

разрыв-трава, нет ли, только он везде проходил.

У нас в Валахии славился своими набегами седой человечек с голубыми, детски-невинными

глазами; был он худ, тщедушен и вёрток, как змея. Имя ему дали по матери — Амоашей, то

есть «сын моаши», повивальной бабки. Чаще всего его мать звали к тяжело рожавшей скотине,

потому что широко разнеслась молва о её лёгкой руке. Если телок застрянет в коровьей утробе

или кобыла принесет полуживого жеребёнка, тут уж не обойтись без повитухи. Бывало,

скотина громко стонет с закрытыми глазами, а бабка засунет ей в утробу по самый локоть свою

сморщенную правую руку, смазанную освящённым маслом, плавными движениями гладит,

помогая левой снаружи, успокаивает и укладывает развороченное нутро; так ей всегда

удавалось и мать спасти, и детёныша живым вынуть.

Конокрад с малолетства сопровождал мать везде, где была нужда в её умелых руках. Звали

повитуху далеко — иной раз за пять уездов. Из-за неё чуть ли не дрались. Бояре сами

присылали за ней коляски. Или, бывало, вскочит она на коня и мчится во весь дух, чтобы

застать в живых рожавшую скотину. А сын — всегда при ней; так он проник во все конюшни,

видел все тайны, знал повадки скота, и особенно лошадей; он рос вместе с жеребятами, как

брат, и полюбил их больше всего на свете.

Потому нетрудно ему было стать самым большим барышником, а потом — главарем

конокрадов. От Брода Черны, вниз по Дунаю, через Бэрэган и Добруджу, до самой Херцы

Буковины Амоашей приказывал и передвигался, ровно владыка, и страна его была обширнее,

чем у Мирчи Воеводы.

По правилам большой политики империи конокрадов полагалось владыке пусты подать через

Карпаты руку правителю Бэрэгана. Так встретились и побратались Эгон-венгр и Амоашей-

валах, и сходились они, когда была в том нужда, в горах десятки раз, в десятках мест, но

особливо — по эту сторону Карпат, на наших землях.

В канун Ивана Купалы, славного своими конными ярмарками, конокрады съезжались на

Лошадином мосту над горой Пентелеул. Там, наверху, под бездонным одиноким небом, есть

величавое плато — люди называют его мостом,— длинное и просторное, как царские угодья,

утопает оно в траве и цветах; целые табуны лошадей могут пастись и резвиться на этих лугах, и

никто об этом не прознает.

Здесь конокрады обменивались поживой. Лошади, добытые Амоашеем, перегонялись на Запад,

в Австрию и дальше. Взятые же Эгоном до времени скрывались в землянках Бэрэгана, а потом

двигались к Браиле. С дунайских пристаней они переправлялись через Босфор и тут

превращались в анатолийских или персидских коней.

И конечно, побратимы обменивались не только кобылами и жеребцами, но и советами, как бы

лучше, втихую свести коней с хозяйских дворов. И, рассказывая о своих подвигах,

раззадоривали друг друга и состязались в храбрости и ловкости.

Увести простых лошадей — пустяк, забава. Сам главарь такой работой даже брезговал.

Посылал ученика. Тут только приманить собак, одурачить хозяина, неслышно шапкой

отомкнуть засов, а уж конь идёт послушнее ягнёнка. Для этого правой рукой, как клешнями,

кладут лошади на храп закрутку, и, зайдясь от боли, она подчиняется. Хозяин проснется

поутру, а стойло уже пусто.

С теми, кто посмелее, кто мог взять их за горло, вернее сказать, где они знали — добром дело

не кончится, конокрады пускались на разные уловки. Травили дворовых псов, поили сторожей,

крепко связывали работников, заговором усыпляли хозяина, и он, против обыкновения, спал

без задних ног; тут-то они и грабили конюшни. Для этого случая у них всегда при себе была

«мёртвая рука», усыплявшая стражей.

А чтобы окончательно сбить всех с толку, они обували копыта украденных лошадей в другие

— из войлока и кожи — задом наперед, так что конские следы заводили пострадавшего в

тупик.

Эгон показал себя дерзким, удачливым и храбрым. Правда, иногда чересчур жестоким. Если он

видел, что никакими силами не может завладеть добычей, на которую зарился, то пробирался

ночью и поджигал конюшню. Охваченные страхом лошади громко ржали, метались, бились о

стойла, поднималась тревога. Сами же конокрады кричали во всё горло: «На помощь, пожар!..»

Хозяева вскакивали, спросонья и впопыхах открывали или выламывали двери конюшен и

выпускали коней, а те вырывались вон и, ошалев от страха, разбегались кто куда. Тут-то Эгон

со своими сообщниками и ловил их. Пользуясь общим переполохом, конокрады вскакивали на

лошадей, и поминай как звали...

Что иногда при этом калечились и гибли дорогие кони, а иной раз сгорали целые хозяйства и

умирали люди — до этого Эгону не было дела. Он своего добивался.

Амоашей был помягче и пользовался только мирными средствами. С хозяевами справиться —

для него легче лёгкого. С лошадьми бывало потруднее... Как-то раз попался ему конь такой

норовистый, что никто, кроме хозяина, не смел к нему притронуться, да и тот подходил с

приманкой. Так что человек этот и конюшню перестал замыкать. Припрет, бывало, колом дверь

—и всё. Потому как хорошо знал: его рысака не украдешь. Но вот конокрад положил на коня

свой невинный голубой глаз. Пытался не раз подойти к нему на пастбище. Конь взвизгивал,

оскаливался и, как к волку, повернувшись к нему спиной, начинал рыть землю копытом. Такого

добром не уведешь. Конокрад — в город, шапку снял, прохаживается, заглядывает в

снадобницы. А когда вернулся, подослал в конюшню мальчонку, и по наущению конокрада тот

под вечер примешал в овес какое-то снадобье из кулька. Ночью Амоашей объявился с

четырьмя забулдыгами, они потихоньку погрузили на носилки каурого — тот не шелохнулся,

спал, как младенец,— и преспокойно себе вышли со двора. Опиум действовал легче и не так

жестоко, как огонь. Эгон, прослышав об этом, поморщился: у валаха бабьи приемы... Но

Амоашей и наперед поступал, как ему подсказывали ум и сердце... В другой раз он играючи

свёл со двора распрекрасную кобылу благородных кровей, да ещё обещавшую принести такого

же жеребёнка. И всего-то ему понадобилось для этого дела око рому, разбавленного крепким

спиртом, да переметная сума сахару. Кобыла, не хуже бабы падкая на сласти, напилась в

стельку: конокрад за полночи до отвала накормил её сахаром, смоченным в хмельном спирте, и

она по доброй воле вышла из конюшни; весело покачиваясь на всех четырёх ногах, она

следовала за вором, как за родной матушкой.

Но в конце концов нашла коса на камень. Жил-был в тех краях, около Бузэу, знаменитый

боярин, и звали его Маргиломаном-старшим. Род его вёлся, как он сам говорил, от

прославленных конокрадов. Так что с ним шутки были плохи; к тому же был он с властями в

дружбе. И Амоашей обходил его стороной.

И всё же когда у старика в конюшне завелся белый, лёгкий как ветер арабский жеребец,

Амоашей забыл обо всех страхах и стал ходить вокруг него кругами. Жеребец был норовистый,

горячий — сущий огонь, чуткий и такой неукротимый, что с ним, даже стреноженным, не

могли сладить четверо. Делать нечего — его не выпускали из конюшни. На свет божий не

выводили, а то того и гляди вырвется и убежит — пойди ищи. Но даже в темноте, спутанный

цепями, он метался и вопил, как разъярённая баба, стоило войти к нему конюшим. Нужно было

прежде схватить его закруткой, а потом уж нести овес и воду. Ясли изгрыз, перегородки

разнёс... О коновязи и говорить нечего. Так он бил копытами, что пол взлетал до самого

потолка. Пришлось его, как дикого зверя, в одиночку запереть: он кусал лошадей, с которыми

поначалу его поместили. Служители кликали его не по имени — Алкион, но по прозвищу —

Белый Дьявол. Хозяин ожидал из заморских стран объездчика, чтобы приручить его и

выездить.

У Амоашея глаза разгорелись от вожделения, и стал он чахнуть... Конюшня хорошо охранялась

и была добротная, каменная, с несколькими маленькими форточками — ласточка, и та с трудом

проскользнет. Дверь — с железными щитами. Сторож спал в соседней каморке. Конь был злее

кровожадного зверя. Конокрад дал знать Эгону, и тот явился на свидание, горделиво

подкручивая свои шелковистые усы.

Ночью они оглядели всё вокруг: двор за высокими стенами, кованые ворота, конюшню, к

которой с трудом подобрались. Оттуда неслось храпение и топот жеребца... Выходит, деваться

некуда: надо принимать план Эгона. Да и это дело не простое. Стало быть, длинный шест

просунуть в форточку и поджечь изнутри конюшню, или сено, или ясли. Потом разбудить народ

во дворе и, пользуясь испугом и суматохой, выкрасть коня...

— Как выкрасть-то? — спросил Амоашей.— Ведь огонь его ещё пуще взбесит, от тебя одно мокрое

место останется...

— Вскочить на него с разбегу и стиснуть ногами бока. Одной рукой в гриву вцепиться, другой —

ухватиться за холку, и езжай куда душе угодно.

— Сам займешься?

— У себя занялся бы сам. Здесь — нет,— ответил венгр, надменно улыбаясь, и они разошлись

холодно.

Амоашей просто заболел с досады. И вот скрепя сердце отправился он за советом к одному

бывшему конокраду, раскаявшемуся на старости лет, с которым некогда враждовал и ссорился.

То был священник Стоян из Линии, горбатый старик с глубоко посаженными чёрными глазами-

буравчиками, глядевшими из-под косматых седых бровей, с острым, как резец, носом и бородой,

пучком ковыля свисавшей ему на грудь.

Стоян поднял было его на смех, но потом загорелся и сам, и они проговорили долго. По совету

священника конокрад взял на подмогу ещё одного толкового сотоварища, Скороамбэ из Волчьей

Долины; вместе и принялись они за дело.

Первая трудность была — миновать всех стражей, пройти через все заслоны и пробраться на

чердак конюшни.

В один прекрасный день Амоашей, гарцуя, подъехал к воротам и сказал, что хочет поговорить с

боярином. У него, дескать, есть на примете кобыла — другой такой не сыщешь.

Боярин велел передать, что, мол, «в другой раз», сейчас он занят. Делать нечего — конокрад

проглотил пилюлю и, пришпорив лошадь, повернул назад, а батраки дивились на его

золотохвостую красавицу рыжую.

— Передайте Маргиломану, что коня я всё равно уведу,— надменно бросил Амоашей через

плечо. И был таков.

Прошла почти неделя, и боярин, столичная штучка, укатил в Бухарест. Через несколько часов

подъезжает на бричке к его имению незнакомый священник и говорит, что, дескать, боярин

приказал ему окропить святой водой и освятить конюшни, дабы изгнать беса из жеребца.

Управляющие нехотя, но совестясь дать священнику от ворот поворот, согласились, открыли

запоры и впустили его во двор. Священник — сразу за конюшню, распряг своих кляч и бросил им

по большой охапке сена из брички. Потом надел рясу, набросил епитрахиль, свершил молитву и

уехал, оставив почти нетронутым стожок сена. Когда спустились сумерки, стог задвигался, и из-

под него, точно змея, выполз Амоашей. Пока поп снимал чары, а батраки осеняли себя крестным

знамением, он вылез через дыру в днище брички, прокрался под ногами лошадей в стог и там

проспал до вечера. Даже не отряхнувшись, весь в сене, вскарабкался он на белую акацию, с неё

перебрался на другую и, улучив удобную минуту, спрыгнул на крышу. Потом, как привидение,

исчез в проеме чердачного оконца и засел на чердаке конюшни.

Внизу конь забился, захрапел, как дикий зверь. Но стоило ему немного утихнуть, как конокрад

просунул через отверстие под яслями палку с клоком волчьей шерсти и принялся раззадоривать

скакуна, проводя шерстью ему по морде. Жеребец встал на дыбы, потом с грохотом опустился

на пол и заколотил задними копытами по двери, по стене — по чему ни попадя, сотрясая до

основания всю постройку.

Люди, поднятые с постелей этим шумом, спросонья с фонарями да ружьями кинулись

смотреть, что случилось. Ничего. На жеребца ни с того ни с сего напала падучая. Может

быть, он испугался мыши? Кто знает, что ещё примерещилось этому дьяволу!.. Они видели в окно,

как он бьётся, как мечется из стороны в сторону и глаза его полны ужаса, ноздри раздуваются,

а грива встала дыбом. Видно, снова на него нашло. Люди говорили, сглазил его поп, вместо

того чтобы снять чары, ещё хуже разъярил. Но слава богу, тут бояться нечего. Пусть бесится

взаперти хоть до следующего дня. И, успокоенные, они разошлись по домам.

Среди ночи их снова разбудил грохот... Конокрад бесперечь дразнил жеребца, и тот, весь в

пене, метался по конюшне, пока не разнес стойло в щепы... Слуги ещё внимательней оглядели

двери, окна, стены. Опять ничего. Просто взбесился этот чёрт и час от часу свирепел всё

больше, а пот так и лил с него ручьями. Валясь от усталости, работники снова разошлись спать

— кто на чердаки, кто в лачуги. А конокрад не отставал ни на миг от жеребца, изводил его

палкой, как непослушного быка, пока конь совсем не выбился из сил — ноздри дрожат,

дыхание хриплое — и не упал на колени, моля о пощаде. Ведь он, точно мышь в ловушке,

бился и извивался в тесной конюшне почитай круглую ночь напролет. Несколько секунд он не

приходил в чувство. Потом снова вскочил. И застыл, глаза выкатились, горят фосфорическим

светом, ушами от страха прядет, а зубы хищно оскалил. Ну чисто сатана, только сатана

измученный, обессиленный. Того и добивался конокрад.

Вдруг конь оживился и вздрогнул... Внезапный озноб прошёл по нему от взлохмаченной челки

до спутанного хвоста. Он вытянул шею... С чердака пахнуло возбуждающе-сладким, пьянящим

запахом, он щекотал коню ноздри, переворачивал всё его нутро. Потом чья-то мягкая рука

подтолкнула к его морде волшебную шкуру, от которой шёл хмельной запах разгорячённой

кобылы.

Жеребец расширенными ноздрями глубоко втянул колдовской дух и, опьянев, снова задрожал,

теперь уже по-другому, и заржал нетерпеливо, но беззлобно.

Тут конокрад, как кошка, неслышно подкрался к жеребцу. От этого человека с головы до пят —

от волос, поддевки, штанов — исходил всё тот же магический запах.

Человек размахивал шкуркой, смоченной в плодоносном соке, и вдруг жеребец тихонько

опустил свою послушную голову на плечо покорителю, а тот ласкал его взмыленную шею,

похлопывал по спине— знак, что конь укрощен. И уж пустяк был для ожидавшего на улице

отомкнуть дверь конюшни и выпустить конокрада и его добычу.

Дворовые спали сладким сном третьей стражи ночи. Когда же конокрад выехал за ворота, он

сидел на Белом Дьяволе как влитый — будто всю жизнь с него не сходил. На дороге его ожидал

второй сотоварищ верхом на горячей кобыле, тихонько ржавшей. Жеребец заржал в знак

привета и одним прыжком оказался рядом с нею... Потом они бежали взапуски, как два

штормовых вала в море ночной тьмы.

Первым получил весть о краже жеребца Эгон. Он был в это время в пусте, где арканил коней из

барских табунов. Его сопровождала надменная графиня, безумно влюблённая в его храбрость.

Оба верхами на превосходных ретивых скакунах, с арканами у седельных лук, в окружении

друзей гонялись за жеребцами по огромным просторам диких степей. Коней сперва

выслеживали в подзорные трубы. Когда на заре, журавлиные шеи колодцев вздымались вверх,

лошади приходили на водопой и конокрады арканили их, даже не спешившись. Тут начинались

бешеные скачки, белый пух так и валил с отцветшего ковыля.

Целые вёрсты «добыча», зайдясь от сдавившей ей шею петли, тянула за собой охотника...

Наконец, выбившись из сил, конокрад пришпоривал свою лошадь и заставлял её поравняться с

диким скакуном. Тогда погоня кончалась. Пойманная лошадь от усталости сбавляла шаг в лад к

прирученной, они шли ноздря в ноздрю, и скачки постепенно переходили в прогулку; так

дикарь оказывался среди объезженных коней, и те встречали его радостным ржанием.

Эгона весть эта озадачила. Она заставила его кончить охоту и двинуться к восточному краю

Карпат, к Валахии. Впрочем, приближался день Ивана Купалы — самое время ворам

встретиться, чтобы уговориться об уже начавшихся конных ярмарках.

Вторым заволновался священник. В ночь набега он пировал на свадьбе на виду у всего села.

Люди дотащили его до дому и оставили на крыльце, где он валялся несколько дней кряду. Так

что власти и не брали его в расчёт при дознании. Священник полулежал в постели,

притворившись больным, и понапрасну сгорал от нетерпения, ожидая Амоашея, который как

сообщнику должен был, согласно уговору, отдать ему часть выручки. Конокрад не

показывался. Растревожившись, старец призвал к себе Скороамбэ. Тот ответил, что, дескать,

не может, занят... Делать нечего. Поп проглотил обиду и стал прикидывать в уме, как быть.

Последним узнал о набеге на конюшню боярин. Перепуганные управляющие сперва

замешкались, они надеялись, что сами изловят воров и вернут рысака восвояси. Отправили

челобитную в волостное управление, в префектуру, повсюду разослали лазутчиков, собрали

отряды... Но вскоре отчаялись; поняли, что всё без толку, и послали боярину в Бухарест депешу

о случившемся.

Боярин, хотя и увяз по горло в увеселениях, но тут же спохватился и — к высшим чинам.

Отдали суровые приказы во все префектуры, поставили кордоны во всех таможнях, проездах и

заставах, перевернули вверх дном все воровские притоны, обыскали все известные их тайники,

схватили и посадили в колодку многих заподозренных, пообещали за поимку тысячу лей в

награду.. Только всё напрасно... Даже кто увёл коня — не знали. Первые подозрения пали на

Амоашея. Но может, это и кто другой.

В конце концов боярин с пустыми руками вернулся в имение и начал розыски на свой страх и

риск — через бродяг и батраков, которыми наводнил базары и ярмарки.

Между тем Эгон ждал в горах, на Лошадином мосту, и прямо удила грыз от нетерпения. Он

привёл с собой на обмен табун рысаков, но день Ивана Купалы миновал, а Амоашей так и не

показывался. Объявились другие конокрады, помельче, с прекрасной добычей. Эгон в их

сторону и не глянул. Но всё свирепее допытывался, где Амоашей и где белый скакун. Никто не

мог ему ответить. Наконец со страшной бранью отправился он восвояси, негодуя на

пренебрежение, выказанное валахом.

Сыщики Маргиломана добрались тем временем и до попа Стояна, и тот встретил их больной и

благостный. Он ничего не знал и тем не менее посулил, что попытается выследить разбойника.

Только хотел он говорить с самим боярином и по секрету.

Боярин тут же прислал за ним бричку и принял его, как именитого гостя, понимая, что это за

птица.

Священник, лакомясь вареньем, потягивая кофе и опрокидывая одну за другой стопочки цуйки,

повторил, что ничего не знает. Но обещал, что по мере слабых своих сил начнет розыски и они

уж как пить дать наведут его на след белого жеребца. Есть у него свои средства. Пусть только

боярин откроет, у кого купил лошадь.

Какая же тут тайна — у Яни.

Поп, заслышав это имя, глубокомысленно подпер рукой подбородок.

Яни был грек, родом из Пирея, вырос в Венгрии, женился в Буковине; он скупал оптом зерно на

Украине, в Австрии славился как барышник, в Малой Азии — как торговец коврами, в

Стамбуле был известен как перекупщик «живого товара», а в Молдове слыл знаменитым

браконьером и проводил несколько месяцев в году из-за румынских ярмарок в Галаце и в

Бухаресте.

— A y Яни он откуда? — спросил священник.

— Откуда? Он аглицкий.

— Быть того не может! — закричал поп.

— Как это не может быть? Мне и давеча коней оттуда доставляли.

— Почем ты знаешь?

— А потому я знаю, что есть у меня все родословные. У скакуна — честь честью — и

грамоты все были. Чистокровный. Папашу его так-то звали, мамашу — эдак...— И у боярина

аж рот на сторону, пока он слова эти коверканные выговаривал.

— Бумаги-то липовые,— отрезал поп.— Жеребец — из страны, где лошадей не крестят в

примарии и не выдают им купчую с именем и родословной. Слишком уж он дик... Ты по имени

его когда-нибудь кликал?

— Да,— сказал боярин.

— И он становился добрее, заслышав своё имя, в бумагах записанное?

— Нет... Ещё злее,— признался боярин.

— Вот видишь, не его это имя,— важно объявил поп, тряся ковылем бороды.— Надул тебя грек.

— Зачем ему было надувать? По мне, ведь всё едино — откуда бы конь ни был...

— Надул, как он есть мошенник из всех мошенников,— разъяснил поп.— Надул, дабы замести

следы.

— Замести следы? — удивился боярин.

— Да... Скакун-то краденый,— упорствовал слуга божий.

Боярин нахмурился и наконец вышел из терпения:

— Как так? Говори, если что знаешь!

— Это пусть Яни скажет, коли захочет. Пошли за ним, боярин. Да меня не забудь — позови, когда

он припожалует. А потом уж я тебе ещё кой-чего расскажу...

Вскоре два гонца верхами — кони по земле стелятся — летели к греку с приказом предстать

перед боярином. Хоть и был Яни иноземец, но приказу тому подчинился и, не теряя даром

времени, отбыл в карете, изготовленной для него в Вене; большая и мягкая, плыла она по

дорогам, как корабль по волнам.

Ибо Яни не помещался в обычную пролетку: лоб-то у него был с вершок, а вот зад — в три

локтя. Пузатый, как бочонок, весь в веснушках и в колючей щетине, с рыжими бакенбардами,

кряжистый и тучный; глаза навыкате, красные веки без ресниц. На тонких и коротких ногах-

козлах он точно две капли воды походил на гигантскую мерзопакостную лягушку в английских

одеждах: у грека всё было в клетку, всё доставлено прямиком из Лондона и сшито по самой что

ни на есть последней моде.

Боярин встретил его дружески, хоть и в халате и ночных туфлях. Крепко пожал ему пухлую

руку, и не успел усадить в кресло, как словно из-под земли объявился поп. Господин Яни, лишь

заслышав о краже жеребца, принялся причитать и до того разошелся, что стал сюртук на себе

раздирать.

— Да как такое может быть? А я-то думал, позвали меня продать кой-каких лошадей из

ваших табунов!.. Дошли до меня слухи,— уж не прогневайтесь! — будто вы много проиграли в

штос, и подумал я...

Боярин остановил его великодушные речи, спросив — как научил его поп,— не продал ли ему

конокрад назад скакуна.

— Да как вам пришло такое в голову?! — захлопал глазами Яни.

— Ты, может, и не заметил,— разъяснил боярин. —Может, он совсем на себя стал не похожий,

может, его покрасили, царской водкой смазали да ещё через пар пропустили, как шелковичный

кокон. Где ж тебе и узнать его?

Господин Яни клялся и божился именем детей и всех родных, что ничего не знает, и обещал не

спускать глаз с товара, который будет проходить через его руки. Пускай боярин на него

положится.

Когда же стали толковать, откуда жеребец, грек даже подскочил в кресле, глаза выпучил, а

руку, которой размахивал, до того сжал, что затрещали суставы. Весь он был алее пламени...

Значит, так-то боярин в лошадях разбирается? Спрашивает, верно ли, что конь аглицкий? Да на

кой тогда важные бумаги и расписка? Да ему за всю жизнь таких оскорблений не было. Да ведь

он доставляет коней для гаремов падишаха...

— Ты, может, хочешь сказать, одалисок,—поправил его боярин.

— И кобыл, и одалисок! — горячился грек, не допуская мысли об ином происхождении жеребца.

Ничего не могли от него добиться, кроме свирепых протестов, клятв и проклятий.

— Спроси его, боярин,— и поп дипломатично спрятался за спину хозяина,— а не осталось

ли хоть самой малости из старой того коня упряжи, тоже аглицкой?

Господин Яни не мог взять в толк.

— Уздечки, куска седла, удил, наконец, какого-нибудь малого знака...

— Да зачем это надобно? — недоверчиво спросил грек.

Ему не ответили. Он пялил глаза на попа. Удила? Уздечка? На кой ляд? Потом торопливо: нет,

он не думает, не помнит...

Боярин насупился. Но, конечно, как только Яни прибудет в Галац, то уж непременно обыщет всё

до нитки. И коли чего найдёт, тут же вышлет. Или сам явится.

Чем больше темнел боярин, тем радужней становился Яни. Но напрасно пытался грек его

умаслить — дескать, хочет он посмотреть хвалёные его табуны, дескать, готов тут же купить и

пшеницу, и мёд... Старик разъярился и выставил его за дверь да ещё велел пошире раскрыть

ворота. И тотчас же приказал возжечь курильницу с благовониями и растворить все окна.

Господин Яни отбыл, вздымая клубы пыли, в которых, как корабль в волнах, покачивалась его

венская карета.

Тут уж и поп отбросил в сторону осторожность.

— Ну, боярин, я так тебе скажу: скакун не аглицкий.

— А какой же?

— Оттуда он, где кони растут злые и дикие, словно кормят их человечиной. От татар он или от

казаков. Из Буджака, а может, и более дальних мест.

Маргиломан молчал и глаз не поднимал от ковра на полу.

— Коли будет на то твое соизволение и твои монеты — пойду по его следу. Я так думаю, что

только хозяин, который его растил да холил, может его найти.

Столковались без труда. Боярин вытащил кошелёк и вложил его попу в руки. Уходя, поп

сгибался под тяжестью золота, и ещё пуще торчал на спине его горб. Маргиломан глядел ему

вслед недоверчиво.

Вскоре, запасясь разными бумагами и грамотами, поп на своей серой кобыле, привязав к её

хвосту другую лошадь, направился в Барбоши. За несколько дней под цоканье копыт пересек он

Бессарабию, её светлые поля подсолнечника, переправился через Днестр и затерялся на

дорогах, утоптанных чабанами и их кочующими отарами. Но особливо — как в сказке по

следам пепла — тянуло его к местам былых его конских краж, содеянных на этих землях... Он

ехал из села в село, от ночлега к ночлегу и повсюду спрашивал, точно в песне, то по-румынски,

то по-русски, то по-татарски о пропавшем белом жеребце, горячем и диком, другого такого на

всей земле не сыщешь. Сетовал он на то, что нет у него куска уздечки, обломка подковы или

стремени, чтоб предъявить их как доказательства потерявшего его хозяина, дабы ему поверили

и наставили на след конокрада.

Усатые казаки слушали его и удивлённо поднимали брови. Татары, с глазами за решеткой

длинных, как у турчанок, ресниц, принимали его ласково и провожали из аула в аул, потчуя

водкой и кумысом.

И сказ о легендарном жеребце, точно ветер, донесся до Кубани, где томился хозяин этого чуда,

который, едва о том заслышав, ураганом пролетел десятки верст навстречу чужестранцу,

принесшему весть о его Мураде, отпрыске той самой белой кобылицы, на которой Магомет

въехал в рай.

К ильину дню священник воротился в сопровождении рослого русского мастерового, не

молодого и не старого, в голубой рубахе, приплюснутой кепке с маленьким козырьком, в

шароварах с напуском поверх коротких, ниже колен, сапог. Тот прибыл опоясанный разными

ремешками, шнурками, верёвками, на которых висел весь его инструмент: ножи и ножички,

шила и иглы, крючки, рогатки и полированные палочки для холощения жеребцов.

Русский явился к боярину, но тот отложил холощение двухлетних и трёхлетних жеребчиков,

потому что стояла жара. Впрочем, ему разрешено было оставаться при боярском дворе до весны,

когда погода будет благоприятствовать.

Русский между тем отправился бродить по деревням. Были там и кабаны для оскопления, и

бычки для холощения, и запаленные лошади, и засёкшиеся упряжные, и овцы, страдавшие

сибирской язвой; он все науки превзошёл и лекарства имел от любой болезни. Иной раз помогал

ему поп — тот служил толмачом и зарабатывал на этом кой-какие деньжата. Достойный человек

был этот русский. Выпить любил, но вёл себя весьма уважительно. Одна водилась за ним

слабость, от неё день и ночь не мог бедняга избавиться: бесперечь насвистывал он казачью

песенку. Где бы ни появился — в деревне, в хлеву, на ниве,— где бы ни проходил — мимо двора,

мимо гумна, по городу или по чисту полю,— везде, куда б его ни занесло, он знай себе

насвистывает. А потом стоит и прислушивается, нет ли отклика. Однажды выбил плечом дверь

постройки, откуда помнилось ему в ответ ржание.

Так, позвякивая инструментами и насвистывая свою песню, странствовал он — один и с попом

вместе — по всем ярмаркам, большим и малым. Не было теперь для них ни одного нехоженого

города, ни одной неизведанной вотчины, ни одного обойдённого табуна. Длинные, просторные

дни, пропитанные синью, провели они в дороге. Исходили вдоль и поперек весь Бэрэган,

проплыли вверх и вниз по всем рекам, обшарили прибрежные пещеры, землянки, лачуги

Власии. Порою снова возвращались на Яломицу, там делали привал, а потом спускались в

Галац. Спали на нивах под присмотром звёзд, и огромная кобза поля стрекотала над их

головой; умывались росою, а пили дикое молоко недозрелой кукурузы... Так протянули они

нити, заткали основу, завязали связи, сплели новые неводы, зачинили износившиеся сети в

старых притонах и новых, к которым едва пробрались. Ничего!.. Одно только всплыло: якобы

найден был когда-то где-то на обрыве труп приземистого человека и рядом павшая белая лошадь.

Стало быть, выходило, будто Амоашей покинул видимый и слышимый мир. Только ведь поверили

этому одни дураки и ещё те, кто не точил на него зубы. Русский с попом понеслись к тому месту

во весь дух. Прискакали — никто ничего не видел. Слышать слышали, только это не здесь... И

труп человека с падшим белым конём растворялся, стоило к нему приблизиться, точно призрак,

вставший из мёртвой воды. А потом снова маячил на горизонте.

Но это не отвратило ни попа от его упорства, ни казака от его посвиста.

Созрели арбузы... Уже олень справил свою нужду в воде, и преображение сзывало толпы

купцов, барышников и воров на другие прославленные ярмарки страны.

Эгон злился, но всё ещё ждал. А графиню так это задело за живое, что она житья ему не давала; в

конце концов терпение его лопнуло, и он порешил перейти горы и смешаться с ярмарочной

толпой, дабы напасть на след неверного товарища и его проучить. Изменив обличье и одежды,

Эгон с графиней и их прихлебатели пробрались через перевал Бузэу к сердцу Валахии, гоня

табун венгерских лошадей. Потом они скрылись в притонах, где их встречали земными

поклонами, но смотрели за ними в оба.

Лазутчики сообщили попу об этом немедля, и святой отец посторонился, освободив венгру

дорогу для расправы над Амоашеем. Но за каждым шагом Эгона шпионили. А батюшка

занялся другими делами.

По рассуждению священника, Амоашей, видно, порвал со всеми старыми друзьями и завёл

новых. Так легче поверят, будто он умер. Только одного подозревал поп, что, возможно, у него

есть сведения о конокраде. Старого его выученика и сотоварища по воровским подвигам —

Скороамбэ из Волчьей Долины, того самого, что помогал Амоашею в последней его краже.

Поп тут же сообщил Скороамбэ, что хочет встретиться. Тот прикинулся дурачком. Тогда

священник, оставив русского, подвязал полы рясы к поясу, сел верхом на кобылу, и к вечеру

его горбатая, усталая фигура появилась перед воротами Скороамбэ. Постучал; свора псов со

страшным гамом кинулась на него, готовая растерзать на куски. Вышла жена Скороамбэ. В

оглушительном шуме священник едва разобрал из её ответов, что хозяина нет дома... Вот уж

почти месяц, как он уехал, и где теперь — неизвестно.

Святой отец попросил пристанища — дескать, ночь застигла его в пути. Женщина, скряга,

приютить его отказалась, кивая на то, что, мол, хворает ребёнок — горло у него саднит.

Даже ворота не приоткрыла и не подала страннику глотка воды, а быстро вернулась в дом,

оставив его с разъярёнными псами.

Священник взял лошадь под уздцы и потащился прочь, а сам всё оглядывался. На другом конце

села он тайком зашёл к одним добрым людям, и они не знали, как лучше приветить этого слугу

господа бога.

И тут, слово за слово, узнал он, что Скороамбэ дома, но прячется. Подучил жену

отвечать так, потому что боится всех и каждого — как бы не украли его великолепную кобылу,

которая ему дороже жизни. Так и спит в конюшне. Из-за неё-то у него во дворе и свора собак

беснуется. Ночью чуть что — Скороамбэ из дому и палец на курок.

Священник переспал на крыльце, поднялся с петухами, тайком вернулся к дому, откуда был

изгнан, и устроил около него засаду. Прошло немного времени — дверь конюшни заскрипела,

и оттуда вышел человек с ведром набрать воды в колодце. Священник окликнул его по имени.

Деваться некуда — Скороамбэ пойман был с поличным. Пришлось хоть к изгороди подойти.

Старик осведомился о его здоровье, о делах и попросил выгодно распродать скот.

Человек ответил коротко — мол, ему некогда. Он только что вернулся и должен сегодня же

опять ехать по делам.

— Веду продавать кобылу,— торопливо добавил он.

— Правильно делаешь,—подхватил поп.—Ведь вся деревня с неё глаз не сводит. Поперёк горла

она им. Будто других лошадей нету...

Скороамбэ пожал плечами.

— На днях,— продолжал поп,— я тайно встретился с Амоашеем.

— С Амоашеем? — разинул рот конокрад.— Быть того не может!

— Почему ж не может быть?

Скороамбэ не ответил.

— Он не зря приехал,— улыбнулся поп.— Я ему пригоршню монет в шапку насыпал.

Конокрад молчал.

— Всё о Маргиломановом скакуне хлопочет. Про тебя тоже шла речь. Такой же он

завистник и жмот остался, наш друг-то.

Скороамбэ навострил уши.

— Убивается, что тебе кобылу подарил,— добавил поп.— Товар что надо! Не сегодня-

завтра ночью сведёт он её. Так я думаю, очень уж глаза у него горели, когда о ней речь повел.

Не забывает её.

Так, вонзив Скороамбэ нож в самое сердце, батюшка удалился.

Наутро в Волчьей Долине поднялась паника. Деревня гудела, как растревоженный улей. На

кладбище увидели свежую могилу, а между тем вот уж несколько месяцев не слышно было,

чтобы кто-нибудь умирал, да и похорон-то не было. Должно, какие чужаки оставили в этом

селе своего покойника. Кто знает, может, даже, это убийца скрыл следы преступления... Только

убитый не спал спокойно в своей могиле, но, оборотясь привидением, стучал засохшими

костяшками рук в окна к добрым людям.

Женщины запирали детишек в домах, и с наступлением темноты село вымирало. Люди в страхе

перед привидением задвигали все засовы. Помани их золотом, и то не открыли бы. Дверные

петли натирали чесноком, смоченным в святой воде, рамы кропили базиликом. В окнах

выставляли иконы, и около них день и ночь горели свечи.

На четвертую ночь, в самый разгар страхов, когда собаки — круглые сутки начеку — с лаем

кидались на прохожих (правда, тут же замолкали), у дверей Скороамбэвой конюшни раздался

грохот. Из конюшни слышалось лишь храпение кобылицы. Новый грохот, ещё более

оглушительный, и третий раз — даже дверь заплясала, вот-вот соскочит с петель,— тут уж сам

хозяин зашевелился. В щёлке двери показался грозный Скороамбэ с ружьём на плече. Но...

крик застрял у него в глотке, и он упал как подкошенный. Перед ним развевались белые

одежды привидения: голый череп с глубокими глазницами сидел на костяшках шеи, от неё шли

рядами белые ребра, они напоминали позументы на дырявой грудной клетке, которая

опиралась на раскоряченные ноги этого уродливого, оскалившегося скелета. Наутро Скороамбэ

так и нашли на пороге — без чувств; он лежал на ружье с бессильно раскинутыми руками.

Хорошо ещё, что ружьё не разрядилось. Конюшня была пуста, кобылы и след простыл. А

собаки так и не справились с мозговыми костями, такие нарочно им кинули, чтобы грызть их не

перегрызть.

Всё село отправилось выкапывать мертвеца и вбивать привидению кол в сердце... Только

оказалось, что вовсе это не могила, а просто холм взрыхлённой земли, под которым нашли

дохлого петуха. Но тут и прогулки привидения прекратились.

Скороамбэ долго покою не давала мысль о привидении. Он в беспамятстве, как в тифу,

пролежал несколько дней, пока снова не явился старый священник, не помазал его лампадным

маслом, не прочел над ним молитву и тем не поставил его на ноги...

С трудом убедили Скороамбэ, что это было не привидение, а хитрости Амоашея, который

давно задумал свести со двора кобылу... Только ему могли прийти в голову эдакие проделки.

Если всё не так, если привидение было настоящим, то что общего между ним и кобылой?

На исповеди Скороамбэ признался, что с той самой ночи, как они расстались после кражи

скакуна, не видел больше Амоашея и не знал, где тот скрывается. Но он поклялся на кресте и

на Евангелии, что непременно разыщет его хоть в змеиной норе и теперь-то уж выдаст, дабы

отомстить за причинённый убыток и за злую шутку.

Священник наставил его при встрече прикинуться, будто он не знает, кто свёл у него со двора

любимицу. И обманно притвориться, что пришёл к нему пожаловаться на вора и попросить

совета. И даже бросить подозрение в краже кобылы на него, на священника, чтобы тем самым

войти в доверие к конокраду. А Скороамбэ, осатанев от гнева, обещал, что так оно и будет.

Со всех сторон ловцы надвигались теперь на Амоашея, и против него расставлены были четыре

сети:

Эгон с графиней — об этих его тут же предупредили, и за ними он шпионил через людей из

шайки самого венгра;

священник и русский — зачем последний был нужен, Амоашей не слишком понимал. Тут он

больше всего боялся подвоха;

Маргиломан со своими шпионами да с прихвостнями властей. Эти ничуть не тревожили;

и, наконец, Скороамбэ, о беде которого он уже знал, но о вражде которого не догадывался.

Ловцы действовали вслепую, наугад, и он оставался среди них невидимый и недостижимый.

Будь у конокрада любовница, им было бы легче — всё-таки в руках нить. А тут — никакой

зацепки. Говорили, ему по сердцу молодые кобылки, которых он тщательно себе отбирает.

Будто в год меняет он их по две. Конокрад посмеивался, когда слышал это, но не отнекивался,

пускай люди верят. Ему это на руку. Оно даже безопаснее.

Так как Эгон зарвался и, мало того, что не уезжал, но и подобрался близко к одной из его берлог,

Амоашей потребовал, чтобы венгр утихомирился. Но тот упорствовал, и Амоашей решил его

проучить.

Однажды утром лудильщик, перепачканный сажей и обвешанный гроздью кастрюль, вошёл во

двор префектуры Бузэу; посуда звенела у него за спиной, как колокола собора, а сам он кричал

во всё горло: «Лудим кастрюли!..» К нему тотчас же спустился сам исправник Мардаре, и они

торговались, как цыгане, битый час, пока не договорились о полуде медной посуды.

Прошло ещё немного времени, и один из людей Эгона привёз венгру весть, будто видел, как

Амоашей ввёл белую лошадь в конюшню заброшенного имения на окраине деревни Падина.

Эгон подкрутил бравые усы, собрал свиту и, не медля отправившись к имению, устроил засаду

за холмом у деревни. Оттуда он через подзорную трубу принялся разведывать, что творится в

конюшне.

К вечеру он разглядел в трубу белого коня, взметнувшегося на дыбы, и какого-то человека,

который его едва сдерживал. Мелькнули как молния и исчезли. Коня и человека поглотила

конюшня. Но Эгон взвыл от радости. С трудом дождался он ночи и дал своим команду скакать к

конюшне, зажатой кольцом скотных дворов. Он сам первым перемахнул через стену, а за ним

остальные, точно привидения, окружили конюшню. Прислушались, потом Эгон подтянулся до

окна и, согнувшись, чтобы спрыгнуть внутрь, упал в объятия верзилы, который подстерегал

его. И вдруг из конюшни, со двора, изо всех углов откуда ни возьмись толпою хлынула стража

во главе с исправником; они схватили конокрадов, крепко-накрепко связали их и отправили в

погреб. Так гордец Эгон вместе с полюбовницей и всеми своими людьми попал в капкан,

расставленный без труда валахом. Хитрости потоньше конокрад хранил для священника. Скрутив

венгра, он лишь потирал руки. На попа же облизывался, как на лакомство.

Весть о провале Эгона тут же разнеслась среди конокрадов. Теперь священнику опять открылась

дорога. Он хоть знал, с какой стороны ему грозит большая опасность. Значит, надо беречься

властей и Амоашея... Священник призвал на совет Скороамбэ. Венгр, дурак, решил, что перед

ним скакун с Амоашеем. Он и не понял, что всё это был обман, что и лошадь и человек —

приманки. Но это доказывало, что конокрад близко, что он работает потайно и бьёт сильно и

наверняка. Следовало быть осторожнее.

Скороамбэ опорожнил мешок с донесениями... С конокрадом он встретился в Галаце. Они

удалились в трактир, где Амоашей хотел напоить его, чтобы вытянуть из него сведения о

священнике и других старых его товарищах, а особливо — о русском. Скороамбэ притворился

пьяным и пошёл нести всякую околесицу. А когда речь зашла о краже коня, то изложил свои

подозрения по поводу батюшки. Тут Амоашей якобы засмеялся своим заливистым смехом и

сказал:

— Куда ему, замухрышке, ни в жизнь он такого не сделает... И никогда ему не додуматься до

этой затеи с привидением. Тут видна рука человека храброго и хитрого... Скорей всего, это

Эгон, посланный своими людьми. Или я, а? Ты меня не подозреваешь?

Тут он будто снова улыбнулся Скороамбэ.

И, расплатившись, тотчас же исчез — как наваждение. Позже Скороамбэ признал Амоашея в

хромом чернеце, в меднике с кастрюлями за спиной. Но выслеживал издали, чтобы конокрад не

распознал его, иначе лежать ему в сырой земле!..

— Где он? — алчно выспрашивал поп.

Всё в Галаце. Посему он тотчас же заподозрил, что если конокрад вертится там, то уж, без

сомнения, у него с Яни на дороге назначены встречи... И уж конечно, по поводу скакуна.

Стало быть, и конокраду прискучило жить под таким надзором и захотелось его избегнуть и от

заботы избавиться.

Священник, довольный, поддакивал.

И Скороамбэ рассказал священнику, какие предпринял меры. Прежде всего заслал в

помощники конюха к Яни своего человека, серого, ничем не приметного парнишку, который

притворился дурачком. Он состоял при лошадиных хвостах, блюдя их чистоту, и прислуживал

за столом батракам стоя, точно боярам. Водку таскал им целыми ведрами. Ему дан наказ

смотреть во все глаза и в особенности слушать во все уши.

Скороамбэ, подвязав седую бороду и волосы, подобрав благопристойную валашскую одежду,

снарядил телегу, запряжённую двумя молодыми бычками, погрузил на неё бочку цуйки и

полный бочонок уксуса и пригнал всё это к конюшне Яни. День и ночь сидел он там в своей

крытой телеге, набитой сеном, и, как паук, плел паутину вокруг тех, кто входил и выходил из

конюшни.

— Жду, что мне попадётся монах или медник... Вот и жалко терять здесь время,— заключил

Скороамбэ и поспешно вышел, пообещав подавать вести.

Оставшись один, священник надолго задумался. И решил: нечего ждать от других известий.

Давно миновала Малая Пречистая. Священник — теперь прямой, как свеча, в одежде

липованина, метёлка бороды подстрижена и подкрашена в золотисто-жёлтый цвет, за спиной

сеть — смешался с толпой бродяг и рыбаков Галаца. Ночи проводил он в землянке, скрытой в

полях созревающей кукурузы, волны которой с трёх сторон наступали на город, готовые

поглотить его.

Там, растянувшись на земле и подложив руки под голову, он глядел в небо — как кружатся в

хороводе звёзды, и задремывал поздно, завидуя сну казака, забившемуся, вроде барсука, в

землянку.

Утром и вечером он держал путь к телеге валаха, где не спеша выкушивал стопочку водки или

наполнял штоф сливовым уксусом для мамалыги с варёной рыбой.

От эдаких мучений и от ожидания его одолела болотная лихорадка и трясло каждые два дня с

такой силой, что зубы у него стучали, как костяное било. Он дрожал мелким бесом, но думал о

том, что все его страдания окупятся сполна.

Скороамбэ напал на след Амоашея. Парнишка из конюшни выведал, что там втайне готовятся

принять дорогую лошадь. Петля затягивалась. Однажды ночью, когда подвыпивший казак в

сотый раз объяснял, как он вырастил Мурада — холил и лелеял его больше, чем царевича во

дворце,— глядь: перед ним откуда ни возьмись Скороамбэ. Он узнал, что старший конюший

получил от Яни приказ подвести на заре к его крыльцу коляску в сопровождении двух

вооружённых конюхов верхами. Это поведал сам конюший батракам за стаканчиком цуйки:

ему, сказал он, грек открыл, что должен встретиться с одним купцом для покупки жеребца... Но

застенчивый купец не хотел вводить свой товар в город. Он просил разрешения встретиться за

городской чертой на скошенном кукурузном поле, у бывшего турецкого редута. Уговорились

быть там на восходе солнца. И чтобы конюший вместе с двумя верховыми попридержал купца,

если у того возникнут иные намерения.

Из того, что сказал конюший — как это передал парнишка,— для Скороамбэ стало совершенно

ясно: конокрад уговорил грека принять коня вдали от людских глаз. У него не хватило

смелости привести скакуна в город даже ночью. Может быть, чувствовал слежку.

С другой стороны, Яни не пошёл бы на сделку, кабы речь не шла о коне, по которому он

сохнет, то есть о белом Алкионе.

— А деньги? — вымолвил священник.

— Про это парнишка ничего не знал. Думаю, грек привезёт их.

— Но если по дороге его ограбят разбойники? — И батюшка, прикрыв один глаз, заговорщически

пожевал бороду.

— Тогда упустим жеребца, — возразил Скороамбэ.— А так захватим и коня, и грека, и

хозяйскую награду за голову Амоашея.

Святой отец успокоился.

— Молодец, Скороамбэ... Ты весьма осмотрителен. А я в одних лошадях смыслю, в людях

же ошибаюсь,— закончил он, лукаво вздыхая.

Но втайне подумывал, хорошо бы избавиться и от русского, и от боярина и, вырвав скакуна из

когтей конокрада, оставить его себе.

После торопливого отъезда Скороамбэ священник всю ночь провёл как на угольях, терзаясь

тревожными мыслями. Мучительно пытался он себе представить, как встретятся грек с

конокрадом, и не мог. Кто кого надует?

Он так и видел Яни в пролётке с мешком денег, зажатым в ногах. А Амоашей? Верхом на

жеребце или держа его под уздцы? И как его передаст? То есть как произойдет обмен? Грек

протянет конокраду деньги. Но как тот вручит греку лошадь? Ведь разбойник может, сидя

верхом, схватить деньги и дать дёру. Три скачка — и он уж далеко, а Яни остался с носом... До

Яни ему какое дело — он о себе думает. Значит, непременно нужно, чтобы конокрад вначале

спешился... И священник ужаснулся глупости грека.

Но он всё возвращался к тому же. Может быть, грек, как человек осмотрительный, потребует,

чтобы до начала торга коня передали в руки его людей, и только потом отсчитает деньги. Здесь

поповские мысли окончательно смешались, и он просто не знал, как разрешить эту путаницу.

Но быть может, слуга удержит коня, невзирая на его норов?

Батюшка поочередно влезал в шкуру каждого — то конокрада, то грека, мучительно пытаясь

предугадать их мысли, чтобы знать, как защищать их интересы в этом столкновении. Он

мысленно поучал их, какие меры должен принять каждый, дабы не быть обманутым и,

наоборот, провести другого. Потом, оставив их в покое, вернулся к себе и к русскому.

Предположим, что Яни купит скакуна. Как заполучить его у грека прямо там, на месте? Казак

поручился, что ему не понадобятся ни люди, ни оружие, ни даже петля. Только бы это оказался

его Мурад — казак у дьявола его вырвет, не то что у человека. А он как идиот... Послушался

этого дурня! Даже не задержал Скороамбэ... И всё — тут он себе признался — одна жадность.

Теперь он видел, какие совершил ошибки: грек уведёт у него добычу из-под носа. И ещё до

наступления темноты погрузит её на корабль и увезет в Стамбул. Что ещё может придумать

Маргиломан?

И снова его охватила дрожь: а если конокрад знает, что за ним идут по пятам? И сам напал на

их след? Может, даже через Скороамбэ, может, тот подкуплен? И, стакнувшись с Яни,

расставил ему капкан, как Эгону? В конце концов, в сделке между греком и конокрадом нет

ничего удивительного. Один берет деньги, другой — скакуна. Если Яни продаст конокрада

властям, то потеряет лошадь, та попадет тогда в руки боярину. Значит, ему нет смысла быть

нечестным. Амоашею, таким образом, нужно избавиться от скакуна, который поработил его, и

снова выйти на белый свет — к новым делам и наживе. Между ними стоял единственный

недруг — он, священник... Может, они сговорились его уничтожить! До самого рассвета

батюшка не сомкнул глаз — так мучали его тревожные мысли. На заре он порядком помаялся,

пока очухался казак, который спал как убитый...

Рассвет застал попа с русским в высокой и густой, как завеса, кукурузе; и вдруг они увидели

коляску грека: убранная с истинно восточной роскошью в золото и пурпур, она въезжала в

район укреплений. На козлах, кроме кучера, сидел конюший, а два гайдамака с карабинами

скакали по обе стороны.

Немного погодя зашуршала кукуруза и с противоположной стороны выскочил на белом коне

Амоашей, держа рядом на поводке другую лошадь. Поп подтолкнул локтем русского — мол,

что это? Русский вытаращил глаза. Он ожидал, что его любимец переменился. Такого он и не

мог себе представить. Конокрад не посмел коснуться коня. Не решился осквернить его красоту.

Свет играл на его гордой белизне, как на мраморе. Не долго думая русский засвистел своего

казачка, с которым обошёл — как со сказочной разрыв-травою — страну вдоль и поперек.

Белый жеребец под конокрадом вдруг остановился как вкопанный, навострил уши, задрожал и,

вытянув шею в направлении зова, ответил долгим ржанием. Он ждал, весь устремившись на

звук. Все повернули головы. Конокрад, заподозрив ловушку, схватил поводья зубами,

раскорячил ноги, вонзая шпоры, и потянулся за пистолетом. Но не успел его выхватить: из

кукурузы выскочил казак и одновременно послышался по-русски окрик: «Стой!» Конь застыл,

как белая скала, не сводя глаз с хозяина. Напрасно конокрад вонзал ему в бока шпоры. Теперь

ни одна сила в мире не могла сдвинуть его с места.

Русский облегчённо вздохнул — словно гора с плеч — и выкрикнул новый приказ. Конь

вздрогнул. И прежде чем конокрад спешился, Мурад рухнул на землю, подмяв под себя левую

ногу всадника. Все, даже стоявшие далеко, слышали, как хрустнула кость.

Ещё один приказ хозяина — и жеребец вскочил, оставив конокрада на земле.

И тогда казак, обезумев от радости, крикнул: «Мурад!», а конь, словно желая обнять его, встал

на дыбы и устремился к нему. Священник позднее рассказывал, будто он видел у него на глазах

слезы. Прыжок — и русский оказался в седле. С быстротой молнии ринулся он на коляску и

вырвал мешок с деньгами из рук окаменевшего грека. И, залихватски выругавшись, прежде чем

кто-либо пришёл в себя, скрылся на востоке, поглощённый солнцем, в которое вошёл, как в

гигантское поле света. За ним оторопело бежала кобыла, которую привёл конокрад; она ржала

вслед исчезнувшему скакуну.

СРЕДИ ВОЛКОВ

Говорили о крупной дичи и большой охоте. Теперь у нас вспоминают о них всё реже и реже,

хотя в горах ещё полно гигантских медведей, гордых оленей, загадочных чёрных козлов, диких

кабанов, а то и рысей и куниц. Из древней охотничьей фауны нашей страны исчезли только

зубры.

— И жаль, что мы не развели их заново, как это сделали другие государства,— добавил хозяин.

— Я давно об этом твержу,— поддержал его кто-то.— Мы представляем тот уголок земли, где

страстные любители могли бы сравнительно легко испытать волнения и приключения

серьёзной охоты, и не было бы им никакой нужды добираться до Африки и Индии.

Все беспорядочно твердили об упадке этого жизненно важного, исконного занятия — охоты,—

с которым человек пришёл из глуби тысячелетий, когда он был принужден в одиночку вести

неравную борьбу с пещерным медведем и даже львом. А главное — с лосем, буйным

доисторическим оленем, более опасным, нежели все звери, вместе взятые.

Кто-то спросил про лося... Хозяин немедля принёс альбомы с репродукциями рисунков,

найденных в пещерах и изображающих великолепные сцены первобытной охоты, и книги о

роли и значении охоты в древние времена. Мы все склонились над книгами и, разглядывая их,

начали понимать, что в битве с хищниками, гораздо более сильными, чем мы, в необходимости

победить их был залог нашего превращения в людей.

Хозяин разъяснил нам, что для еды человек отыскивал себе дичину послабее и плоды. Но

сопротивление льву, нападавшему на пещеру, или медведю, с которым он сталкивался в

поисках пристанища, или мамонту, его топтавшему, заставило человека превратить охоту в

высшее искусство, в науку и магию и одновременно в технику и культуру. Это было

жертвоприношение и выход энергии, и тут же у алтарей разыгрывались магические ритуалы с

танцами, как показано в сценах, нарисованных на стенах древних пещер, или как это бывает у

дикарей и сейчас.

— Отголоски тех времен,— продолжал он,— всё ещё встречаются местами в нашей стране — в

магических действах или поверьях охотников: заговорённая пуля, колдовские мази, дни

счастливые и несчастливые и разные охотничьи обряды. Настоящий охотник не курит табака и

воздерживается от водки, по крайней мере когда ходит на охоту.

— Но кому теперь ещё придёт в голову,— вздохнул он,— собирать пыль этой разбитой

культуры, в которой некогда воплощалась сущность человеческих идеалов...

И наше возбуждённое воображение обратилось вспять, к тропинкам, протоптанным

людьми палеолита, к пещерам, усыпанным костями медведей и львов, по которым

заупокойную службу — заговоры и ворожбу — свершали колдуны клана.

Немного помолчали, а потом один судейский чиновник, опустив книгу, которую держал в

руках, попросил разрешения рассказать о случившейся с ним истории, смысл которой, равно

как и причинные связи, он понял только сейчас.

— Я был,— начал он,— судьёй одного из округов в гористом крае, покрытом у подножий

девственными лесами. Свирепые воды некогда раскололи землю, и гигантские скалы,

пересечённые под углом слоями сизой глины, перерезанные полосками белого песчаника,

оставляли впечатление архаизма и волнующей первобытности. Нигде более не видел я неба,

разорванного столь глубокими и таинственными закатами, по которому над застывшими

искони берегами стекала жёлтая меланхолическая кровь веков, давно уже позабытых во всем

остальном мире. Я бы ничуть не удивился, если б чёрные дыры, открывавшиеся на крутых

берегах реки, были входами в пещеры, где сохранились следы прошлого, вроде тех, что мы

видели только что в альбомах, которые перелистывали. Край был всё ещё богат дичиной, в

особенности волками и лисами, даже куницами и рысями, но охота меня не интересовала. В те

времена я думал только о своей карьере — как выдвинуться да побыстрее унести оттуда ноги.

И всё же я вознамерился собрать сведения о следах народного права и остатках обычаев этой

земли — для исследования, которое начал со скуки.

Я был удивлен не глубокими поклонами и страхом, с которыми встречали меня люди. С такого

рода вещами сталкивались все служившие там чиновники, и это было понятно. Меня поражало

другое: нечто вроде благоговения, какого-то особого почтения, с которым ко мне относились и

которым мои коллеги — врач этих мест и субпрефект — не пользовались. Однако вскоре мне

всё стало ясно. Я был чародеем. Судью ставили выше других, наделяя его сверхъестественной

силой. Я не бил, как жандарм или волостной староста. И не вырывал больных детей из рук

матери, как врач, чтобы отправить их в больницу. У меня как у судьи была такая сила, что

одной строкою букв я мог заколдовывать или расколдовывать всё, что подготавливали другие:

штрафы, нарушения, процессы. И своею подписью я мог обелить виноватого, отмести все

грехи, за которые его привели ко мне. Чего не мог сделать поп, с которым, впрочем, у села

были распри и тяжбы.

Однажды я оправдал крестьянина, обвинённого в том, будто он занимался охотой без

разрешения в запрещённый сезон и к тому же недозволенной охотой на козочек. Жандарм

изловил его как раз в тот момент, когда он сдирал с козы шкуру.

Человек говорил, будто он не убивал её и не поймал в ловушку, но отнял козочку у терзавших

её волков. И в самом деле: отверстия от пули на шкуре не нашли, только следы когтей, глубоко

вонзившихся в глотку жертвы, а также зубов зверя.

Но село, казалось, было очень недовольно моим судом. Некоторые даже рискнули мне это

выразить. Человек обманул меня. Он охотился и должен быть наказан. Отсутствие пулевых

ранений не было доказательством.

— Как так? — спросил я.— Вы ведь видели, что вся шея козы разодрана волчьими когтями.

— Да, но волки работали по его наущению. Он их натравил.

— Как натравил? — удивился я.— Что, у вас волки стали охотничьими собаками?

— Так оно и есть, как вы говорите,— подтвердили они.— Дикие звери у него на службе, нанятые,

рыщут и по его приказу убивают дичь. Да ещё к ногам принесут. Иначе как мог он отнять у

своры добычу, если не добром? Ведь они б и его могли разорвать в клочья.

И правда, я на процессе не подумал спросить обвиняемого, каким образом заставил он волков

отдать ему добычу.

По этому поводу я узнал, что мой обвиняемый был великим заклинателем волков, при помощи

своих чар и магии он управлял ими, как хозяин.

Звали его Волкарь и почитали за изверга рода человеческого. Это возбудило моё любопытство

и заставило заняться расследованием. Он мог быть мне очень полезен для обогащения моей

коллекции народных поверий и как совершенно необычный человеческий тип.

Он жил, как пария, за селом в овраге, и домом ему служила наполовину хижина, наполовину

пещера, вырытая в глинистом бесплодном склоне. Не было у него ни жены, ни детей... Никого.

Он жил один, как отшельник. Люди говорили, что рядом с ним не может существовать никакая

живность, никакое домашнее животное из тех, что бывают в хозяйстве у людей. Животные

убежали бы со всех ног от одного его вида, а собаки — так те и с воем.

И в самом деле, я не заметил на его дворе никакой живности. «Бедность,— сказал я себе,— не

что иное, как бедность». Только несколько кур копошилось в песке. Я покликал его. Он вышел

неохотно, но, узнав меня, обрадовался. Это был крепкий старик, сухопарый, высокий и

костлявый, мрачный, с горящим взглядом, густыми, падающими на лоб волосами, широкими,

похожими на лапы, руками с растопыренными пальцами. Лицо оливковое и продолговатое,

почти без растительности, едва очерченное ошейником редкой колючей бороды; было в нём

что-то таинственное, печальное и вместе с тем неистовое.

И я понял, почему он был грозой для всех и изгоем в селе, где его ненавидели и свистели ему

вслед. Судя по лицу, он казался человеком ненормальным, сошедшим со страниц Ломброзо[7].

Говорили, будто от его тела исходил дух дикого зверя и будто никто не может вынести ни

этого запаха, ни взгляда Волкаря. Я пытался понять, что правда из той хулы, которую возводят

на него люди, обвинявшие его во многих грехах и преступлениях, но особенно в том, что он

нарочно насылал волков, наводил порчу на домашний скот. А другой раз и сам превращался в

волка и выходил на людей, чтобы растерзать их.

Волкарь принял меня неумело, но почтительно, без низких поклонов, с достоинством и

самообладанием, которые произвели на меня впечатление. Я подошёл к нему близко.

Действительно, сильный запах. Не знаю, приходилось ли вам сдирать кожу со змеи? Так вот, у

неё запах мышьяка, пронзительный запах. Но, думаю, у Волкаря запах исходил от меховой

безрукавки, в которую он был одет, и от пояса, тоже мехового, стягивавшего его тонкую, как у

юноши, талию.

Он пригласил меня в своё логово. В очаге горел огонь, и в котле варились какие-то травы. Лавка

была покрыта шкурами диких зверей. Везде мех: медвежий, волчий, козий.

Я спросил его, чем он охотился. Он сказал, что все шкуры старые. Большая часть от отца и от

деда, другие — с незапамятных времен, когда и он ещё, как все охотники, ходил с ружьём. Но

теперь он состарился и не может целиться, а потому охоту бросил. Так, иногда поймает силком

или капканом какую-нибудь лису, повадившуюся за домашней птицей, или — и того реже —

отнимет с помощью дубины добычу у волка, как это случилось с козочкой, за которую враги

потащили его на суд. Но чем старше он становится, тем тяжелее живёт. И поскольку делается всё

слабее, то ждёт, что как-нибудь хищники разорвут его самого.

Я воспользовался его рассказом о хищниках и прямо признался ему, что меня очень

интересуют его связи со зверьём, в особенности с волками. Из-за того я сюда и пришел. Человек

посмотрел на меня не мигая и промолчал. Я сказал ему, что пришёл с дружескими чувствами и

не собираюсь шпионить за ним или его допрашивать. Что я сам занимаюсь чем-то вроде

заклятий, с помощью которых вызываю духов — я и на самом деле занимался спиритизмом,—

и прошу его открыть мне свои знания и умение. Он отнекивался, мол, на него возводят

напраслину, он знает и может не больше, чем другие люди, хотя и разговаривает с волками и

понимает их язык.

— Ты знаешь язык волков? — переспросил я.

— Да, сударь. Я выучил его ещё малым ребёнком.

— Как и от кого?

— Сперва от деда и от отца, они тоже его знали.

— Они тоже знали?

— Да... Мой дед и отец были лесниками. Они жили в лесах, и рядом с ними росли волки — они

забирали их ещё детенышами. Я родился и вырос среди волчат, с ними ел, играл, а то и дрался,

пока поздно ночью не возвращались из чащи мои домашние. Вот посмотрите: и сейчас ещё видны

шрамы от волчьих когтей.

И он открыл волосатые руки, все изъеденные шрамами,— сплошное сплетение вен, бугров и

узлов.

— А твоя мать? — спросил я.

— У меня не было матери,— ответил он коротко.

— А жена?

— Жена моя — дуплистая липа в лесу.

Я видел, что коснулся больного места, и переменил разговор.

— А зачем твои держали волков?

— Так, со скуки,— ответил он, горько усмехаясь.

— И только?

— И ещё они защищали свою берлогу от людей и зверей.

Я продолжал смотреть на него вопросительно.

— И иногда помогали на охоте,— добавил он.— Но как только они вырастали и им приходила пора

любить, они рвали цели и убегали назад в лес, отказавшись и от дружбы, и от хорошей жизни.

— Ты хочешь сказать, что они были чем-то вроде собак?

— Хищники, сударь, они и есть хищники. Нет возможности их как следует приручить. У отца одни

шрамы были на руках и на ногах от их укусов. Надо прежде накормить их до отвала, а потом уж

подойти погладить и вынуть у них из пасти добычу.

Так, от признания к признанию, и Волкарь пообещал взять меня с собой в какую-нибудь

подходящую ночь и показать, как он управляется с волками.

Он выбрал ночь святого Андрея, когда волки берут свою годовую порцию добычи. Каждому

определена своя жертва — мужчина, женщина или ребёнок,— которую волку разрешается

съесть. И только. На домашних животных и на другую добычу счёт не ведётся. С ними всё

делать позволено, а вот что до людей — тут уж довольствуйся своим пайком. Это был, отметил

я для своего исследования, своего рода закон, обломок древнего установления о

доисторической охоте. Я выведал у него и про другие суеверия и ереси, он отвечал мне

откровенно и умно.

Этот человек, освистанный и оклеветанный, внушал мне не столько жалость из-за своего

одиночества и заброшенности, на которые его обрекло изгнавшее его общество, сколько

напряжённый интерес: своей дерзостью в борьбе за жизнь, силой, принесшей ему победу над

враждебным миром людей, оборачивавшихся для него настоящими зверями.

Когда я уходил, он хотел дать мне шапку свежих яиц. Я отказался. Он быстро вытащил из

сундука роскошную шкурку куницы. Её я тоже не принял. Он понял, что я пришёл не за

дарами, и не настаивал.

Договорились, что в канун дня святого Андрея я зайду за ним. Мне не хотелось, чтобы село

знало о моих делах и вмешивалось в мою жизнь. До того времени оставалось недели три. Не

могу сказать, что я забыл о встрече. Но интерес мой упал настолько, что я не рвался, плюнув на

мороз, выходить из дому.

Меня одолевали другие заботы. Главным образом я ожидал срочного ответа из Бухареста, от

которого зависел мой перевод в трибунал. Следовало бы поехать туда, чтобы поторопить

перевод, но было некого за себя оставить. Так что об обещании Волкарю думать мне было

недосуг.

Но однажды ночью я проснулся от воплей и криков; всё село было на ногах. Два волка с

удивительной наглостью пробрались к зданию суда, где я жил, и пытались выкрасть поросёнка

у судебного пристава. Тут я решил сдержать слово и на следующий вечер с ружьём за спиной

явился в логово Волкаря.

— Ну, получил твое уведомление! — шутливо крикнул я.—Хорошо, что ты послал его, а то я уж

намеревался тебя не беспокоить.

— Да что вы, сударь,— улыбнулся он, и глаза его засверкали.— Какое ж тут беспокойство.

Пожалуйте в дом, скоро станет светлее. Вот покажется луна...

Вошли. При свете коптилки я увидел то, что не заметил давеча. На беленых стенах — большие

и маленькие медведи, олени, лисы, кабаны, одни нарисованы углем, другие — красной глиной

и в разных позах: какие бегут, какие упали, многие в неестественном виде, например на двух

лапах или на ветках деревьев. И среди всего этого — изображение гигантского человека с

огромной дубиной, которой он будто кого-то погонял. Его очертания заходили на низкий

потолок, словно то было охраняющее дом божество.

Рисунок был уверенный, сделанный на удивление искусно, рисунок талантливого человека.

— Детские забавы,— сказал Волкарь, недовольно наблюдая за моим изумлением.— Я впал в

детство и зимой со скуки играю, как некогда играл в лачуге отца.

Оглядевшись, я увидел на печи и в углах других зверей, из глины. Эти были грубее, вроде

ярмарочных игрушек. Иные из них оказались хромыми, безногими, у других в дыры на месте

ребер были всунуты колючки...

Я хотел рассмотреть их поближе, но Волкарь воспротивился.

— Хватит, господин судья,— сказал он серьёзно, возникнув прямо передо мной, так что я

ничего уже не видел.— Взошла луна, и нам пора идти, это далековато.

Пришлось оставить в покое глиняных идолов и последовать за Волкарем. Он взял с собой

только огромную палку. На нём был длинный тулуп из шкуры какого-то дикого зверя —

думаю, из волка,— издававший непереносимо острый запах, которым теперь пропитался он

весь.

Мы шли часа два, кружа, поднимаясь и спускаясь по холмам и курганам, то лысым, то

заросшим лесом, пока не дошли до вершины, вознесшейся над долинами. Теперь, когда я это

вспоминаю, мне кажется, что мы не ушли особенно далеко, Волкарь заставил меня кружить на

месте, чтобы, подобно зверям, запутать свой след. Впрочем, кто его знает... Во всяком случае,

там, где мы остановились, господствовали тишина, уединение и мороз, как на вымершей

планете. Неверный свет луны, от которого всё выглядело ещё более фантастично, обливал нас,

отъединяя ещё больше от мира.

Волкарь помог мне взобраться на раскидистый падуб, где между двумя толстыми сучьями

сделал из стеблей кукурузы настил; сам же он влез потом ещё выше.

Ничто не шелохнулось в лунной гололедице, она отлакировала всё пространство. Но сердце

моё тревожно билось...

И вдруг где-то надо мной раздался горький плач, какой-то жалобный вой, перешедший тут же в

грозное рычание, продолжительное, с переливами и бульканьем... Если бы я быстро не

схватился за сук и не застыл, то непременно упал бы. Я поднял глаза. Человек, обняв обеими

руками ветку, высунул лицо из листвы и наклонил его над чем-то, что держал в руках и из чего

извлекал эти страшные стоны. Несколько минут он молчал, и в это время тишина словно

пронзила мои уши. Потом снова началось это странное улюлюканье, точно зов беды, точно

крик пустоты, точно вопрос... Затем трагический речитатив прекратился, будто чего-то ожидая.

Стонущий рог, который ответил ему издалека, заставлял содрогнуться.

Человек протрубил снова, и с другого конца света донесся другой, ещё более устрашающий

вопль. Он быстро разрастался, этот, я бы сказал, не диалог, а полилог, это дикое бормотание

Волкаря и тех невидимых, чьи горестные голоса неслышно приближались, повинуясь зову

колдуна.

И вдруг всеми своими раскованными инстинктами я ощутил чьё-то присутствие. Я поглядел

вниз: какой-то зверь у ствола падуба, подняв голову, смотрел на нас... И тут же другой — волк!

— тихо прокрался и стал рядом. Человек продолжал долгим ноющим звуком призывать зарю; в

ответ неслось нечто ещё более заунывное, какие-то жалобы, точно стоны вьюги, хриплые

речитативы, крики, застревающие в голодном горле, подобные воплям разлитого по всему

свету отчаяния.

Вскоре падуб был осажден целой стаей — пять волков лежали и сидели вокруг него, точно

собрались на совет. Вытянув шеи, они, сверкая глазами, слегка повизгивали сквозь зубы на

разные голоса и в разных тонах, перемежая бемоли и диезы и таким образом поддерживая

разговор с человеком, который теперь модулировал свой речитатив в коротких синкопических

ритмах, словно подавая сигналы бедствия — от глубин низкого тона до бархатистости флейты

и бросающей в дрожь пронзительности, предупреждавшей о преступлении; на земле дикие

вокализы переплетались с раздумчивым молчанием.

Что говорил человек? Рассказывал ли о чем-то? Или бранил их? Или обещал? Раздавал им

добычу? Волки, вытянув шеи, менялись местами, ползли на брюхе, вскакивали на ноги и вдруг

начинали причитать, лязгать зубами, словно плясали под мелодию хозяина. Сколько длилось

это напоминающее цирк представление — трудно сказать. Я был не просто сбит с толку и

ошеломлён... Я был загипнотизирован. Я застыл, вцепившись в сук дерева и бросив ружьё на

колени... Я не чувствовал холода, но, видно, из-за неподвижности меня пробрало до мозга

костей, и от этого я вдруг пришёл в себя и пошевелился. Тут ружьё стало падать, я хотел

схватить его, но свалился с кукурузных стеблей и, перевернувшись несколько раз, оказался у

подножия дерева, рядом с волками, которые тут же сердито поднялись на ноги.

Но не успел ни один из них на меня кинуться, как Волкарь с устрашающим воем спрыгнул

прямо в центр их круга, подняв наподобие скипетра палку.

Снизу, с земли, он показался мне гигантом — меховой тулуп раскинулся фалдами, конус шапки

загородил луну, которая выглядывала по краям, окружая его голову нимбом. Широко

раскрытые глаза его метали молнии, огнём светились и распростертые руки, в особенности

пальцы: то была фосфоресцирующая материя, какою горят светляки. И снова этот сильный

запах, дух, которого никто не мог вынести, эта едкая, сшибающая с ног вонь.

Волки застыли. Человек опять приложил что-то ко рту, теперь я хорошо видел — это был

горшок, и стал торопливо извлекать из него звуки всё более короткие и настойчивые,

задыхающиеся, булькающие где-то глубоко в глотке; и тут волки, поджав хвосты, стали

отступать, раздвигая сомкнувшуюся вокруг нас цепь.

— Быстрее влезай на падуб,— приказал мне тихо Волкарь, наполовину оторвав лицо от

горшка, в котором кипело эхо воплей.

Я попытался подняться, но не смог. Страшно болела лодыжка.

— Не могу,— простонал я,— очевидно, разорвал связки.

Волкарь, отступая назад, приблизился ко мне и сел на корточки.

— Лезь на закорки, быстрее.

И он согнулся как мог, превратись в небольшую горку, так что я, подтянувшись, обвил его шею

руками. Тогда я был ещё тоненький и лёгкий.

Человек встал, распрямился, чтобы я смог получше разместиться на его широкой спине, и

пошел, держа меня за плечами; он по-прежнему издавал волшебные звуки, продолжая свой

разговор с волками, которые сломали круг и снова собрались стаей во главе с самым большим

хищником.

Я согнул колени, чтобы ноги не волочились по земле и не цеплялись за камни и корни. Так я

сидел у него за спиной, глубоко вдыхая колдовской запах, которым он побеждал диких зверей.

Теперь я чувствовал всю магическую силу этого запаха. Его руки, и в особенности пальцы,

продолжали светиться фосфорическим светом, я видел этот свет впереди, когда он протягивал

палку к хищникам и играл ею, а они, шаг за шагом, отступали перед ним.

После некоторых колебаний стая сдалась... В подобных случаях не должна проливаться кровь.

Одна-единственная капля человеческой или звериной крови — и чары рассеются. Ничто не

могло бы остановить катастрофы. Но Волкарь избежал её...

Вопли, всё более отдалённые, приглушённые мглистой вуалью луны и молчания, потерялись,

таинственно скрылись за горизонтом. Что было потом — не знаю... От волнения, от боли я,

очевидно, потерял сознание или, быть может, просто заснул. Знаю только, что проснулся я в

спальне на своей кровати. Совсем уже рассвело, и пристав, по обыкновению, принес мне в

постель кофе...

Как пробрался Волкарь в мою комнату, держа меня на закорках, осталось тайной. Если б не

боль в щиколотке, я был бы уверен, что видел сон...

Доктор установил, что это был просто вывих, наложил повязку, и я мог ходить, всунув ногу в

ботик и опираясь на палку. Лежать в постели было невозможно — ещё утром пришла

телеграмма, извещавшая, что я должен явиться в Бухарест и получить новое назначение. Я

собрал вещи и тут же уехал.

— А Волкарь?

— Больше ничего не знаю. Я бросил всё, не оглядываясь и не задумываясь. Переехав в Бухарест, я

начал делать карьеру и сам принуждён был стать колдуном, только у другого сорта зверей — у

людей, с которыми, как вы знаете, я много бился. Но ваш спор о волшебной охоте всколыхнул

во мне прежние чувства, и я отчасти постиг тайну случившихся со мной событий.

— Как вы думаете, что за огонь исходил от глаз и рук человека? — спросил кто-то.

— Теперь уж не знаю. Но когда я лежал там в окружении волков, все инстинкты во мне пробудились

и напряглись, и, помнится, я невольно подумал: это пламя — собранная воедино

отчаянная воля человека, магические флюиды, исходящие от существа этого человека, который

сделал невероятное усилие, чтобы отогнать опасность... Без этого я пропал бы. Потом я уже не

думал об этом, просто забыл... Но теперь я снова начинаю понимать. Это напоминает магию

древних охотников. Мой Волкарь перерос себя, он вышел за пределы своего существа,

преодолел узкие границы своей разновидности зверя, чтобы победить волка, понять его и ему

уподобиться. Только познав зверя таким образом — магически,— он мог подчинить его себе и

поработить. То был гигантский подвиг духа, нам уже недоступный. Первобытный колдун

становится, таким образом, архетипом волка, великим потусторонним его духом, перед

которым обычная стая в испуге отступает, как люди при появлении ангела... Доисторический

человек не гонялся за хищниками, но побеждал опасности, расстреливал стрелами враждебные

тайны, расставлял силки проблемам существования...

— Вы преувеличиваете, председатель,— прервали его.— Я думаю, что ваш человек светился

обыкновенным фосфором от гнилушек, какие бывают у некоторых деревьев; он натер ими руки

и лицо, чтобы внушить страх зверью. Я где-то о таком читал.

— Может быть,— согласился рассказчик,— но от этого свет не стал менее волшебным.

И он потер лодыжку, вспоминая о давней боли.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Сражения за то, чтобы стяжать поместья как можно больше числом и землею, тоже имели

своих героев. Одним из них в нашем уезде был грек, я путаю всегда его фамилию, что-то с

...опулос на конце.

Он поселился здесь совсем ещё молодым человеком. Трудолюбивый и не знающий устали,

богатый, на редкость смышлёный и необычайно смелый, он мало-помалу перешёл от аренды к

собственности, нажил в согласии с законом имение свыше ста тысяч погонов[8] в сердце

Олтении, земли мягкой, чёрной и жирной, как икра. Шею поместья украшало ожерелье озёр и

реки, кишевшие рыбой, затылок обвивала широкая лента лесов белой акации, преграждавших

путь нашествию дюн со стороны Дуная, плечи его были расшиты виноградом — гордостью

этих мест, посаженным по руслам пересохших рек, которые были куплены вместе с деревнями

и всем прочим, стан стягивал пояс пастбищ, на котором откармливалось несметное множество

отменных коров. Райский край! Людей не пугали богатства грека, и никто на него не сердился.

Напротив, все смотрели на его дела как на увлекательное состязание, помещику аплодировали,

ценили его смелость, благословляли победы, хвалили за доблесть, ожидая при этом, когда он

свернёт себе шею. Но грек знал, что он делает. Его жадность не преступала рамки закона. Он

не грабил, не лгал, не обманывал. Он бил честно. Его противники другие землевладельцы, из

чьих рук он вырывал поместья, признавали, что он брал их по праву: неоплаченные долги,

опротестованные векселя, аукционы, банкротства, нерадивые наследники... и многие другие

обстоятельства, благоприятствовавшие яростному вояке в его борьбе за богатство; но

карточные выигрыши — ни в коем разе.

В атаках столь славных битв за добро ни он сам, ни окружающие не заметили, как ему

стукнуло семьдесят. Для себя и для людей он оставался всё тем же; рослым, сухощавым, но

крепким, красивая голова с вьющимися чёрными волосами, высокий лоб над карими глазами,

властная линия носа, шелковистые усы, под которыми улыбался тонкий рот и смеялись

сохранившиеся в целости зубы; и всё лицо обрамляла могучая подкова бороды...

Он был так занят, что и не помышлял о женитьбе. По большей части жил он в деревне, в доме,

похожем на замок, и оттуда правил своей империей: вначале пешком или верхом в

сопровождении управляющих, потом в двухколесном экипаже, позднее в жёлтом кабриолете и,

наконец, в пролётке с мягкими венскими рессорами. Хозяйство его обычно вела любовница,

иной раз хорошенькая жёнушка какого-нибудь управляющего, которую он вскоре заменял

другой, иногда просто служанка, тщательно отобранная, которая в свою очередь уступала

место очаровательной официантке или барыньке, взятой вместе с новым куском поместья.

Как-то раз приютил он певичку из кафешантана. Этой удалось продержаться подольше, почти

два года. Он избавился от неё с трудом благодаря другу, бедному адвокату, который за

несколько тысяч лей подрядился свести её с ума и бежать вместе с ней к черту на рога.

С тех пор он поумнел и держался всегда ступенькой ниже: то были экономки, горничные,

служанки, кастелянши, самое большее — белошвейки из города, которые сменялись у него

каждые два-три месяца, обновив и приведя в порядок его бельё. Долгое время, в разгар борьбы

за землю, он редко ездил в город, где был у него большой дом, разве что ради процессов в

трибунал — из-за купчих, политических собраний или выборов. Тогда открывался его дом,

устраивались приемы и давалось несколько великолепных обедов для властей, префекта,

городского головы, высших должностных лиц, парламентариев и других сановников, а

также друзей, оказавших услуги в покупке имений, и адвокатов-кутил.

За обедом прислуживала его очередная экономка, привезённая из деревни. И это не случайно;

никто его не осуждал, никто не был задет. Все протискивались к нему, обнимали его,

досаждали ему и воздавали ему почести. И какое им было дело до маленькой невидимой тени

— любовницы, раз герой был так велик: верных сто тысяч погонов земли, а то и более.

Потом он хотя и не насытился, но поизрасходовался и потому не мог уже прикупать землю,

и стал наезжать в город, в особенности зимой, когда там гастролировали театральные труппы или

какой-нибудь цирк. Делал он это не столько из любви к искусству, сколько для того, чтобы

выбрать себе актрису, которую фрахтовал на сезон: он запирал её в имении, где она жила до

весны, когда начинались работы, тут он её отпускал и брал другую, посвежее, на следующую

зиму; с актрисами затруднений не было — этим перелётным птичкам он делал крылья из

банкнот, и они радостно улетали в освещённый и роскошный Бухарест, сытые по горло скукой

в имении и непролазной деревенской грязью.

Город, в восторге от его мужских подвигов, галдел

— Нет, вы видели — вот чертов грек! Совсем не стареет!

— Молодец! Так и нужно жить. Не как мы — под каблуком у жён...

— Всё ещё держится ...опулос!

Что же ему не держаться: еда хорошая, воздух свежий, деревенский, движение, размеренная

жизнь, прогулки, охота, развлечения... (Примерно так они представляли себе жизнь

деятельного помещика, которому досаждают заботы с утра до ночи.

— Эта у него пятнадцатая...— подсчитал кто-то.

— Оставь он всех их при себе, был бы у него целый гарем.

— Ну и здоров же он! В его-то возрасте... Ведь ему за семьдесят, и всё ещё не угомонится.

— Что ты хочешь! Седина в бороду — бес в ребро...

И другие похвалы, ещё покрепче и пооткровеннее.

А ...опулос был всё так же статен, моложав и силен, старела только его метрика, которую он,

впрочем, давно выбросил. Он же был по-прежнему неутомим: вставал на заре и был в

движении постоянном — пешком, верхом или в пролетке; он отдавал поручения, покупал,

продавал, жил то в поместье, то в городе; менял любовниц. Пока в один прекрасный день

не попался.

Как раз посредине его владений чудом уцелело именьице — грек называл его осколком.

Именьице принадлежало одному обедневшему помещику, который ни под каким видом не

соглашался продать его. Хотя они и были друзья с господином Михаем и ...опулос многие годы

обхаживал помещика, всё же ни деньгами, ни обманом не удалось ему выманить старика из его

гнезда.

— Господин Михай, может, поладим? У меня два дома в Бухаресте, один из них настоящий

дворец с парком, как Чишмиджиу[9]. Я отдаю их тебе; и ещё сверх того пятьдесят тысяч лей.

Глуховатый боярин вместо ответа брал протянутую для сделки руку, тряс её на прощание и

говорил своим тихим голосом: «До свидания, до свидания», и при этом церемонно кланялся.

И так сотни раз ...опулос ел у него варенье и пил холодную воду[10] на святого ли архангела

Михаила и на Гавриила или на пасху, рождество, во время сева, жатвы, молотьбы или пахоты.

Ибо ...опулос, проезжая свои владения из конца в конец, непременно заглядывал к боярину, чье

поместьице было по дороге. Тот встречал его всякий раз своей обычной упрямой улыбкой,

приглашал на террасу, а если было лето, Анджелика, дочь господина Михая, за которой

следовала горничная с подносом, угощала его традиционным абрикосовым вареньем и кофе со

сливками.

Грек появился, когда девочка — ей исполнилось всего пять лет — потеряла мать. Он был такой

высокий, что почти не видел её — она копошилась где-то внизу, у ног. Потом незаметно

девочка выросла, была послана в пансион в Бухарест, стала барышней и принимала его каждое

лето, когда приезжала на каникулы, а следом за нею шла всё та же горничная с тем же

подносом. Гость смотрел на неё и не видел ни того, как она растёт, ни как становятся длиннее

её платья, ни как округляются её груди. Со своего высокого стула он лишь оглядывал

именьице, окружавшее усадьбу со службами.

И вот однажды, в середине июля, господина Михая прямо на току разбил удар. Сразу побежали

к ...опулосу. Он нашёл в доме полный кавардак и бедную Анджелику, беспомощную, в руках

управляющих, ростовщиков. Он энергично вмешался, взял на себя все хлопоты по хозяйству,

устроил господину Михаю пышные похороны, приласкал девушку, ободрил её... и занялся

делами наследства. Кроме неё, других наследников не было. Поместье, опустошённое долгами,

что зуб с дуплом. Кредиторы налетели словно волки. Анджелика испугалась, заплакала... и

отдалась в руки своего избавителя ...опулоса. Тот, как честный человек, позвал должностных

лиц, дабы они ввели её в права наследства, и принялся разбираться в делах. Прежде всего он

преградил путь своре кредиторов, тащивших векселя и заложные письма, проверил вместе с

Анджеликой её ценные бумаги. Он предотвратил наложение секвестра на урожай, скот и службы

и противостоял ненасытным банкам. Но не было никакой возможности покрыть долги, и именьице

должно было пойти с молотка. Это был единственный выход. Тут уж ...опулос вырвался на простор,

он прямо грыз удила и в этих бегах оставил далеко позади всех участников, купив поместье с

барышней Анджеликой в придачу.

Ибо что было делать девушке? Куда идти? Она осталась в усадьбе, но у неё не было никакой

поддержки, кроме ...опулоса, которого она знала с детства и благородную душу и твёрдую руку

которого почувствовала в достаточной мере.

А как было поступить ...опулосу? Выбросить её на улицу? Сделать любовницей? Он был честный

человек, и он на ней женился.

До тех пор люди не только одобряли его холостяцкую жизнь с бесчисленными любовницами, но

и восхищались и прославляли его за это. Но тут, как только он женился, все недовольно надули

губы и даже стали над ним издеваться. Люди отказались верить в те достоинства, которыми

сами же до тех пор его наделяли. Они уже не видели, что он всё так же прям, высок и статен,

по-прежнему крепок и полон мужества, как и до женитьбы; они почитали его хуже кастрата, что

ходит по городским ярмаркам с подносом, полным пряников.

И пошли сплетни.

— Слышал, старикашка-то как расхорохорился!

— Человеку за семьдесят, и не стыдно над девочкой-то издеваться!

— Что ты хочешь, покуролесил в своё время, и хватит! А теперь вырастут у него рога.

— Он ведь в отцы ей годится, отказал бы ей именьице в приданое да выдал бы её замуж за

подходящего молодого человека.

И другие оскорбления, какие говорят по этому случаю.

Но аппетит приходит во время еды, а любовь жены — в постели. Грек, как все восточные

люди, был неотразим. И скоро признательность Анджелики перешла в любовь.

...опулос знал своё дело. Не прошло и года, как жена родила ему девочку.

В городе и в деревнях его поместья — большая тревога, возмущение, сплетни, пена у рта.

Особенно негодуют женщины.

— Ну не говорила ли я тебе?! Она прижила ребёнка с управляющим. У ребёнка глаза точь-

в-точь, как у того, голубые. (Голубые глаза были у Анджелики, но клеветники не хотели этого

видеть.)

Всё это жужжали в уши и ...опулосу, и он огорчался, расстраивалась и его жена. Но в конце

концов всё обошлось. Только управляющего взяли да выгнали — так, ни с того ни с сего.

Грек, чтобы развлечь жену и чтобы лучше было дочурке, переехал в город. С одобрения жены он

открыл двери дома и стал устраивать каждую неделю пышные приёмы. Цвет города во главе с

важными чиновниками заполнял его салоны. Грек воображал, что, выставляя свою жизнь

напоказ всему городу, обезопасил себя от любых подозрений, до некоторой степени

простительных, пока он оставался в глуши, в деревне.

И он опять взялся за свое: не прошло и полутора лет — маленькую Фульгулицу не успели

отлучить от груди,— как жена родила ему ещё девочку. Имя ей дали чисто греческое —

Ламбра, Ламбрица. Ярость горожан теперь просто клокотала.

— Подумайте, привёз её как раз куда надо, — говорили о госпоже Анджелике, — в город, где

стадами ходят мужчины.

— Он что, ослеп?! Не видит, как мужчины точно мухи липнут к его жене? В особенности

старший инженер.

— Какой старший инженер? Она прижила её с прокурором: у девочки чёрные глаза, ну

точь-в-точь он! (Чёрные глаза были и у ...опулоса.)

И теперь уже не жужжанье, а страшное гудение у самых ушей, набатный колокол — всё что

хотите.

...опулос и его жена страдали, скрежетали зубами, но молчали — они были воспитанные люди.

И снова всё прошло как град, не причинив особых убытков... На этом выиграл только

прокурор, которого перевели повышением в Бухарест: на самом деле, греку, великому

специалисту по выборам, депутату коллегии, стоило только замолвить слово там, наверху, и

чиновник взлетел выше.

В это время стараниями префекта в город был введен кавалерийский полк, чтобы оживить

жизнь и экономику. Улицы пестрели красными мундирами и золотыми эполетами. Сабли

звенели о мостовую, задиристые шпоры цеплялись за платья и сердца вышедших на прогулку.

В городском саду — приводящие в трепет вспышки фанфар...

Балы, адюльтеры, разводы, женитьбы, попытки самоубийств, бегства из дому...

В этом вихре супруга ...опулоса родила ещё одну девочку, третью по счёту. Грек снова не

разрешил дать ей вульгарное имя — какая-нибудь Иоана или там Мария, но окрестил её

Дианой. Диана — как богиня его предков.

И на сей раз раздался оглушительный вой оскорбленной морали общества.

— Послушай, дорогая... И этот слепец не видит!

— Что ему видеть, ма шер... Он искупает свои грехи!

— Так не пойдет! Следовало бы больше не переступать его порога.

— Как же, оторвешь этих голодающих от грековой еды и питья!

— А последнюю она от кого прижила?

— Ты что же, не знаешь?! От лейтенанта, который каждое утро проходил мимо их ворот.

У ребёнка его карие глаза.

На самом деле никто не знал, какие глаза у офицера, а у девочки цвет их ещё не

определился.

Лейтенант ежедневно направлялся в казарму, путь его проходил мимо их дома. За ним

постоянно следовал ординарец.

Город и деревни шумели, а души ...опулоса и госпожи Анджелики были повержены в смятение.

Они закрыли двери дома; больше там никого не принимали.

Госпожа Анджелика уже никуда не выходила. Она похоронила себя дома, посвятив детям. Грек

в ярости перевернул вверх дном столицу и добился того, что кавалерийский полк перевели к

чёртовой бабушке. Это дало новую пищу сплетням.

— Он поступает точно так, как еврей с диваном... — говорили одни.

— Если б она не была виновата, какое ему было бы дело, он держал бы высоко голову,—

уверяли другие.

И долгое время пересуды висели в воздухе, точно удушливая пыль, поднятая на дороге

колесами несущейся телеги. Потом, постепенно просеявшись, пыль опустилась на

семейство ...опулосов.

И вот бедняга подумал: чтобы избавить жену от гонений, надо спрятать её от мира. Он отвёз её

летом вначале на море, потом, в сезон, отправил её на воды, куда и сам наведывался. Осенью

он поселил её в горах, в Синае, и, разумеется, всегда и везде её сопровождали три дочки и няня.

Покончив с полевыми работами, он выхлопотал паспорт, и все они поехали в Брашов, откуда

вернулись только к рождеству.

Более чем на пять месяцев вырвались они из когтей зверя...

Прошло немного времени после возвращения, и госпожа Анджелика поняла, что снова

беременна. И на седьмой год замужества родила ...опулосу четвертую девочку; окрестили её

тоже греческим именем — Афродита.

Поднялся адский вой: пена, слюна, ярость, пересуды. Тем более что теперь дом был заперт

наглухо, никого уже не принимали.

— А эту с каким чёртом она, прости господи, прижила?

— Эх! Мало ли вертопрахов и хлыщей бродит по белу свету. И ведь именно ими кишат воды.

Люди достойные сидят дома и делают себе ванны из орехового листа и серы.

— Ты прав... Конечно, с каким-нибудь фатом...

— Каким, дорогуша, фатом!

— Повитуха говорит, что девочка курносая, с золотистыми волосами и кричит басом.

— Ух ты, всё ясно: это он! Так вот почему его не видать было этой осенью, все говорили ещё, что

он в отпуске.

— Кто, дорогуша?

— Как это кто? Ты не знаешь? Да молодой поп из собора... Как его... Этот курносый, белокурый и

басовитый...

— Поп Андроне? Который, как запоёт, кажется, бык мычит, даже стены дрожат?

— Да, он самый... Только его грек и принимает по первым числам[11], зовёт на крестины. Он их

исповедовал и причащал... Она от него без ума.

— Поп, поп, а такой верзила, что ему и трёх женщин зараз не хватит! А попадья-то выдра, он на

неё и не смотрит...

...опулос почувствовал, что оплёван с ног до головы. Отчаявшись, он оставил попа в покое и

договорился с женой не иметь больше детей. Тем более что все рождались девочки, а у

докторов уже были безопасные средства предохранения.

Они терпеливо выдержали лавину непристойностей и проклятий.

Но сплетники не унимались. Косые взгляды всего города провожали их, когда он с женой и

детьми проезжал на пролетке. Их только что не били камнями. Окружавшая грека злоба

отравляла ему жизнь... Он потерял душевный покой. Он чувствовал, что его разрядили, как

разряжают лейденскую банку, когда дотронутся до неё пальцем. А здесь это были не пальцы, а

грязные руки, нечистые рты. Всё пошло у него вверх дном; засуха сожгла посевы, град побил

виноградники, амбары пылали, скот подыхал... Больше того, чувствуя его внутреннюю

слабость, которая всем бросалась в глаза, в его поместье восстали крестьяне; управляющие

потешались над ним, слуги смотрели дерзко, принуждая его опустить взгляд.

В общем, настоящее бедствие. Ждать было нечего. Когда меньшей девочке, Афродите,

исполнилось восемь месяцев, он решился. Он втайне договорился с господином Сотиром,

хозяином самого большого кафе (впрочем, единственного) на проспекте, как раз в центре

города, что на полдня арендует длинную и широкую, как комната, витрину, выходящую на

улицу, где нежились пирожные, украшенные мухами. Вечером девятого мая шторы, как

гноящиеся веки, опустились на высокие окна.

— Сотир готовит свою витрину к завтрашнему дню,— говорили люди.— Обновляет пирожные,

которые кисли здесь вот уж больше двух недель. Сам увидел, что в них развелись черви.

И город с любопытством ожидал новой витрины.

На другой день было Десятое мая[12]. С раннего утра в пыльный и мрачный городок из пышной

равнины проникла весна со своей командой мастеров-декораторов; она засыпала дворы

липовым цветом и гроздьями белой акации, закрыла пустыри праздничным бурьяном,

окаймила вырвавшейся из-под мостовой травою улицы, по которым не проезжали пролётки. И

раскрасила своим великолепием скудость города, поднявшего трёхцветные линялые флаги —

один на примарии, другой на префектуре.

Но какое всё это могло иметь значение, когда в небе над всем городом солнце развернуло на

лазури своё гигантское знамя света?

И начался парад: толпы людей на улицах, шествие школьников, знати, пожарников, делегатов

от села — крестьян с трёхцветными лентами на кечулах, поток людей на главной улице...

И вдруг в самый разгар патриотического энтузиазма, потихоньку-полегоньку, как занавес

алтаря, штора витрины в кафе Сотира в самом центре городка раздвинулась и внутри, за

вымытым окном, как в панораме, показались на креслах ...опулос в середине, а по бокам — по

две девочки, всего пять человек.

Мадам ...опулос была оставлена дома.

Остолбенение... открытые рты... шум, расходящийся кругами волн, как от камня, брошенного в

пруд.

Люди позабыли про парад и шествие. Школьники смешали колонны, пожарные расстроили

ряды, горожане покинули священнодействие — все толпились, давились, толкались, чтобы

увидеть... Что? Господина ...опулоса и четырёх его дочерей — Фульгулицу, Диану, Ламбрицу и

маленькую Афродиту, хорошо всем известных, которые развалились в пяти креслах, одетые в

самые дорогие, праздничные платья... А кода присмотрелись, увидели — у всех пятерых правая

нога необутая, совершенно голая.

Сперва не поняли. Решили, что ...опулос сошёл с ума.

О чём другом можно было подумать? Старый сифилитик, импотент, развратник,

предававшийся скрытым порокам... Этого и следовало ожидать.

Но человек на витрине, не переставая, жестикулировал и кричал, всё время показывая на

пальцы своей голой ноги — Он шевелил ими, то и дело их растопыривал,— и на ноги своих

дочерей, которые проделывали то же самое... И при этом громким голосом отец считал пальцы

— без роздыху, без передышки, каждой группе зевак: один, два, три, четыре, пять, шесть. У

него на правой ноге было шесть. Потом у дочерей — один, два, три, четыре, пять, шесть... Черт

возьми! У детей тоже было по шесть, и тоже на правой ноге; он считал их громовым голосом во

всеуслышание и на виду у всего городка и всего уезда, собравшихся на праздник Десятого

мая, который превратился в триумф ног семейства ...опулос. А люди не могли на них наглядеться.

Злые языки онемели.

Чтобы примарю, префекту и знати можно было добраться до витрины, потребовалось

вмешательство полиции, эвакуировавшей часть улицы. Потом опять толкучка точно в комедии,

давка, потасовки и обмороки, пока снова не вмешалась полиция, чтобы навести порядок и

заставить толпу двигаться в одном направлении, как обычно проходят перед королевской

трибуной, дабы увидеть воочию доказанное отцовство ...опулоса, который не уставал

демонстрировать его каждому по очереди. Между тем Афродита несколько раз намочила

пеленки, ревела, и нянька из кофейни поднялась переменить их, успокоила её соской и осталась

в витрине, чтобы раскрыть её и показать её шесть пальчиков, похожих на розовых червячков.

Никогда ещё у господина Сотира не было такой бойкой торговли, как утром того памятного

дня Десятого мая. Посетители штурмом брали кафе, были съедены все пирожные, но люди

продолжали толкаться, чтобы увидеть представление хотя бы сзади.

Толпа, жадная до зрелищ, не хотела расходиться, блокировала улицу и не двинулась с места до

ночи.

Но ...опулос дал приказание, и шторы закрыли витрину.

И снова нужна была полиция, чтобы дать ему возможность пройти сквозь исполненную

энтузиазма толпу; он двигался к дому торжественно вместе с четырьмя дочерьми. Настоящая

праздничная процессия в честь Десятого мая была потом перед его домом.

...опулос с женой и отпрысками вынужден был выйти на балкон.

Ведь иначе, боже избави, мог произойти мятеж... Попробуй свяжись с толпою!

РЫБАК АМИН

Трудно припомнить, когда ещё Дунай, вздувшийся от дождей и ледохода, разливался так

неудержимо, как в ту весну. Река была сплошной грядой накатывающихся холмов, которые

обрушивались на берега сумасшедшими потоками, они толкались, давились в брюхах затонов,

плясали по глади степи, во всех ручьях и рукавах, раздираемых остервенелыми водами.

Они принесли с собой множество рыб всех сортов и величин — от карпов и сомов, размером с

телёнка, до плотвы не больше букашки. Их било о льдины, оглушало илом, вертело в

водоворотах, бросало волнами, и они в поисках пристанища у берегов неслись как попало по

воле вод во всех затонах, озерах, окрестных заводях и рукавах.

Пора рыбной ловли никак не наступала. О Дунае и говорить нечего. Но даже и в затонах,

постоянно содрогавшихся от напора вод, нельзя было закинуть сеть или невод: они

превращались в лохмотья. Рыбы мрачно держались в глубине, у дна, в тине и в ямах. Воду

заволакивали пищащие стаи чаек, понапрасну надеясь поживиться у бесплодных волы. Сонмы

бесприютных уток, толпы согнанных с мест лысух, отчаявшиеся гуси, несчастные дрофы,

растерявшиеся цапли, недовольные пеликаны, надутые бакланы метались повсюду в поисках

укромного места, где бы можно было высидеть птенцов. Все — люди и звери — ждали,

созерцая этот разгул вод.

Наконец к середине апреля Дунай угомонился. Погруженная дотоле в пучину дельта вышла из

хаоса. С сел, напоминавших крепости, осаждённые ордами вод, была снята осада. Пустыня

затонов стала оживляться. Из лиманов, из-за поворотов выплыли барки, направляясь к местам

рыбной ловли.

И в большой заводи Назыу тоже объявились люди. Рыбаки с бригадиром во главе на барках

поплыли из деревни в направлении Дуная. Конец заводи соединялся с рекой гирлом, рукавом,

длиной в несколько километров, но узким — всего каких-нибудь десять саженей шириной. Это

Почовелиштя, старое русло, местами очень глубокое. Через этот рукав наводнение заносит в

затон сонм рыб. И через него же они ускользают назад, когда Дунай, опадая, отсасывает свои

воды.

И вот когда рыба возвращается, рыбаки должны перерезать ей путь, чтоб она не скрылась в

реке, куда зовут её неумолимые законы природы. Первыми чувствуют подходящий миг сомы...

Они подают сигнал и отправляются в путь, увлекая карпов и других дунайских рыб в эту

фантастическую миграцию. Рыбаки узнают об этом по стародавним приметам и не дают рыбам

воли. Они задолго в подходящем месте устраивают запруду и там, расставив садки, караулят

рыбу.

Как и каждую весну, жители Почовелиштя проникли в рукав и прошли его больше чем

наполовину. В одном месте гирло сужается, но тут же вода прорывает русло глубже и шире,

образуя бурлящий водоворот, а потом, сдавленная с двух сторон, изливается в омут, в заросшее

тиной озеро, через которое течет дальше. Здесь знаменитый брод, где ловят рыбу, и запруда

Почовелиштя. Два ряда столбов, вбитые друг напротив друга поперёк рукава, преграждают путь

воде. Один ряд со стороны омута, другой обращён к Дунаю. Между ними — тинистая яма

омута.

Чёрные сваи, выглядывающие из воды наподобие мачт,— скелет запруды,— стоят там

незыблемо десятки лет. Только изгородь, их соединяющую, каждую весну привозят из деревни.

Люди вытащили здесь лодки на берег, чтобы разгрузить материал для запруды. Бригадир

мелькал то тут, то там, отдавая приказания шиворот-навыворот; эдакий тупица, черномазый и

губастый, которого недавно сделали бригадиром. Чванливый болтун, он страшно пыжился,

чтобы прослыть умником. А на самом деле был просто дурак дураком.

— Амин,— приказывал он, видя, что люди совсем его не слушаются,— Амин, давай сюда!

Рослый рыбак отделился от группы товарищей и последовал за бригадиром. Взобравшись на

перекладину, соединяющую столбы с одного берега до другого чем-то вроде моста, они

осмотрели каждую сваю, побили её со всех сторон, попробовали, не качается ли... Под ними,

сумрачная, быстрая и суровая, текла вода; она пробивалась из Дуная к омуту между чёрными

столбами, ударяясь о них с тяжелым, приглушённым воем, и глубинные подземные толчки

отдавались в сваях, сотрясая их.

Они сошли вниз.

— Не беспокойтесь,— заверил людей бригадир.— Столбы ещё тысячу лет продержатся... Ну,

ударим разок-другой молотком — только так, для смеха. Тыквы! Эй, где же тыквы? — кипятился

он.

Двое прыгнули в лодку, подъехали к ближайшему столбу и попытались привязать к нему

пустую тыкву. Течение рвало её из рук, как ураган бумажного змея. Потом вторую привязали к

средней опоре и третью — к столбу у противоположного берега. Все три нацелились, словно

стрелы, на озеро. Прочные верёвки гудели, натянутые, точно проволока.

— Хм! Здорово несёт к озеру. Если верить тыквам, вода не спадет и за неделю. Как ты думаешь, Амин?

— Да брось ты свои глупости... Что знают эти сухие головы? Ты на поверхность не смотри: вода

идёт теперь глубиной. Сперва там меняется. Сила вся под низом.

— Ну а ты как думаешь? Когда?

Амин ничего не ответил. Раздетый, он вошёл в воду, держась за кустарник. Но вода не

стерпела. С силой ударив Амина по ногам, она повалила его... Пришлось, чтобы вернуться назад,

плыть до столба и за него ухватиться.

— Сегодня не скажу, только послезавтра,— решил он и отошёл в сторону, чтобы разжечь

костёр.

Потом они дни и ночи по очереди не спускали глаз с тыкв, прислушиваясь к завыванию вод,

выслеживая перемены.

На третий день вечером Амин снова вошёл в омут. Он с трудом добрался до первого столба. Вода

была ему по горло, она бурлила и захлестывала его пеной. Каждая часть его тела — грудь,

руки, ноги — гудела по-своему, в зависимости от глубины, на которой находилась в воде; подобно

антенне, он определял быстроту течения, силу ударов воды — точно твёрдого предмета — на

разных уровнях его тела и делал выводы. Особенно чутки были ступни — они брали пробы,

измеряли, принимали сигналы о мыслях вод на глубине, где носились рыбы. Несколько раз он

окунулся с головой и, посидев под водой, решительно вынырнул.

— От сегодняшнего через три дня надо кончить запруду.

Товарищи глядели на него вопрошающе.

— У берегов вода стала спокойнее. Теперь ждать недолго, она будет возвращаться.

— А в середине?

И бригадир показал на перекладину посреди реки: она тревожно дергалась, и от этого дрожали

столбы.

— И у середины нет уже прежней силы... Я против неё выстоял. Скоро ветер выдует озеро

в Дунай.

Он сказал это так, будто видел, как оно изрыгает воду.

— Да ты что, не замечаешь, вода и не думает спадать. На Дунае она всё такая же высокая,—

дразнил его бригадир.

— А я разве говорю, что она спала? Только я опустил руки в воду... и течение их не сносит.

Посмотри, оно дало мне даже утащить вот это.

И он разжал кулаки, полные песка.

— Песок песком, а вот как рыбы? Речь о них — заплывают они ещё из Дуная?

И грозный бригадир хмуро на него глянул.

— Пока я перебирал воду, ни одна не проплыла. Ты ведь знаешь, Дунай отлучил их от

груди.

— Тогда что же они делают?

Амин улыбнулся.

— Они в заводи, собрались, как воины, и ждут приказа от своего императора, какого-

нибудь мудрого сома, чтобы уйти у нас из-под носа, пока мы здесь разговариваем, вместо

того чтобы взяться за дело... Ну пошли, ребята!

И он схватил кусок запруды и вошёл в воду.

Работали все вместе целую ночь при свете звёзд, работали последующе дни — голые, в

холодной, обжигающей воде, обследуя дно, чтобы приспособить клапаны, связать куски

запруды между столбами; длинноволосые, бородатые, точно боги вод, они погружались сотни

раз, задыхаясь, выходили на берег, чтобы передохнуть. Тревожные воды бурлили, проносясь

над ними, но не могли им помешать. К трём часам утра весь омут — снизу доверху на высоту

человеческого роста — был отгорожен двумя запрудами из планок и тростника, сквозь которые

проникала вода. Последними в садок были вделаны клапаны.

Это были гибкие двери, которые открывались очень хитро, только при нажиме извне, со

стороны гирла — как в мышеловках.

Когда вода из заводи возвращалась в Дунай рыбы, которых она с собой несла, толкали клапаны

и оказывались в ловушке, в садке... И не могли уже вернуться... Всё, что туда ни попадало,

назад не уходило. Вторая, задняя запруда неумолимо стояла на пути.

Дело было сделано, садок поставлен, и ждали только начала лова. Люди перед уходом

говорили друг с другом шепотом. С этого момента никто — ни вокруг запруды, ни в отдалении

— не имел права шуметь: рыбы несказанно боязливы. Напугавшись, они возвращаются с

середины пути.

Как и каждый год, Амин остается на вахте целые недели — один среди безмолвия этих мест. И

никто ему не скажет: «Амин, ты смотри». Даже тупой бригадир. Это лишнее. Все знают, что

нет рыбака более искусного и трудолюбивого, который бы так умело управлялся с садком, что

бы ни случилось.

Товарищи отправились на другие работы, в другие места. Амин даже не проводил их.

Оставшись один, он стал хозяином этих уединённых мест. Изредка сюда залетит какая-нибудь

птица. А иной раз, утром или вечером, ветер пронесется по листве ракит или раздует зелёные

юбки прибрежных камышей.

Сверху, с перекладины первой запруды, точно с носа полузатопленного, застывшего в воде

корабля Амин неустанно сторожит это немотное царство. Теперь он будет всё время обходить

вокруг садок. Десятки раз он спустится, чтобы нащупать пульс реки, понять, куда стремится

течение, подстеречь рыб, дыхание заводи, происки Дуная...

Он ждёт. Ест холодную пищу, и то по капле. Спит редко, всегда без одежды, настороженно и

чуть что вскакивает и снова бежит посмотреть. Он ждёт... И вот сперва медленно, потихоньку,

как в гигантских водных часах, заводь переворачивает свой переполненный пузырь и изливает

лишнюю воду в другой гигантский пузырь — Дунай, который всасывает её в своё русло.

Вначале вяло, потом всё быстрее и быстрее, пока рукав Почовелиштя, изменившись как по

мановению волшебной палочки, не потечет разгневанно вспять, из заводи в Дунай, ударяясь о

первую запруду с клапанами.

Амин постоянно в бегах то к передним мосткам, то к задним — он должен следить за всем.

Река течет быстро под непрерывный аккомпанемент подземного гула. Вода, встретив на своем

пути препятствие, заряжается злостью и движется плотная, тяжелая, точно остывающий

расплавленный металл... И всё сооружение дрожит от погруженного в воду основания до

верхушек смазанных дегтем столбов.

Амин наблюдает неусыпно. Он чувствует, как сонмы рыб стекаются в закрытый садок —

это река забрасывает их туда, спеша дальше своею дорогой. А омут всё наполняется. Когда

какой-нибудь тяжеловесный сом или карп, тянущий на десять око, пробивается через клапаны,

испуганная изгородь содрогается. Пока он попадает в запруду, Амин провожает его глазами; он

узнает рыб по волнам, которые идут от их могучих спин, и не упускает из виду, пока не

удостоверится, что они угомонились и устроились; он готов прыгнуть в воду, если неистовые

гости попробуют перемахнуть через запруду. Рыбы всё пытаются спастись; они то и дело

устремляются к основанию запруды, копаются под ним. Иногда им удавалось оторвать планки,

вырвать камыши, вырыть подземные ходы, и тогда они проникали наружу и ускользали в

Дунай. Амин чувствует: когда рыбы необычно тихие, не вертятся на поверхности, не

нервничают, не гоняются друг за другом, значит, что-то происходит, они пытаются проделать

дырку и уплыть.

Тогда Амин опускается под воду, обследует основание запруды, обходит её на

четвереньках под прессом саженной воды, находит пролом, тут же выплывает на берег, хватает

охапку мятлика, мешки с гравием, камнями и таскает их туда, вниз, пока не заделает

пролом и не укрепит основание. Это занятие не только не утомляет его, но даже ему нравится.

В облике Амина есть что-то от амфибии. Высокий, тощий, с широкой, выпяченной вперёд

сильной грудью — грудью, вмещающей много воздуха, с животом, то втянутым, то вдруг

надутым, с длинными руками и широкими, точно весла, ладонями, длинноногий, он

укорачивается и удлиняется в воде, отталкиваясь, точно лягушка, пружинами всех своих

суставов. На скользкой коже нет ни волоска — наследие далёких предков рода Амина,

происходившего, согласно молве, от рыб. Выйдя из воды, он не ходит мокрый, но мигом

высыхает. Кожа, выдубленная ветром и солнцем, покрывается словно чешуей: поры забиты

илом и всякой грязью, о которую он постоянно трётся в заводи. Он коротко острижен, бреет

бороду, чтоб, поднявшись из глубин, смотреть во все глаза, чтоб пряди волос ему не мешали.

Он самый большой рыбак тех мест, его предки владели по крайней мере тремя четвертями этой

заводи — всеми бродами, складами и рыболовными снастями, а он стал сторожем в запрудах

Почовелиштя и был доволен и этим, рад, что может иметь дело с водой и с рыбами.

Прошла почти неделя... Амин в своей засаде следил за событиями, когда вдруг запруда под ним

заколебалась от жестокого удара и, казалось, готова была обрушиться. Сквозь клапаны садка,

хрустнувшие на петлях, вкатилось что-то огромное; он едва увидел спину чудовища, она

мелькнула, извиваясь, на поверхности и погрузилась в омут.

Это было нечто необычное и нежданное.

Рыбы из породы тех, что держатся у дна, испуганно всплыли целой стаей и юркнули кто куда.

«Громадный сом»,— подумал Амин. Такое случалось в его рыбачьей жизни. Должно быть,

это тот, который вот уже несколько лет опустошает заводь занимаясь грабежом и пугая

купающихся детей. И Амин обрадовался. Он поборется с чудищем и изловит его. Только бы

оно, беря приступом запруду, не сломало садок...

Чудовище не лежало спокойно. Новые стаи рыб, которые оно вспугнуло, поднялись на

поверхность и теперь метались взад-вперёд.

«Видно, буйный»,— подумал рыбак.

Задняя запруда снова сотряслась несколько раз; потом задрожала передняя. Сердце Амина на

мгновение застыло... И снова тишина во всём омуте... Чудовище не подавало о себе знаков. Это

ещё больше обеспокоило рыбака. Что там делает в глубине этот дьявол? Что замышляет? Где

подрывает плотину? Амин потерял покой. Десятки раз в день и столько же ночью он опускался

под воду. Вначале вне запруды, боясь, как бы чудовище не огрело его хвостом и не сломало бы

ему поясницу или не схватило бы зубами. И он наблюдал за основанием запруды только со

стороны рукава, укреплял её камнями, ставил подпорки. А потом снова возвращался на свои

мостки, чтобы следить за движениями чудовища. Однако Амину не удавалось его увидеть.

Чудовище держалось на дне и не кидалось преследовать добычу.

«Видно, сытый,— подумал Амин. — А может, и слишком старый. Любит поспать... Оно и

лучше!» Он снова осмеливался спуститься в садок и там проглядел все глаза, чтобы увидеть

призрак; но сквозь тёмное стекло воды не просвечивала даже гигантская тень. И всё-таки он

встревожил добычу, ступая по держащимся у дна рыбам.

У второй запруды их собралась целая стая; если б не подпорки снаружи, плотина бы рухнула.

Внизу были карпы побольше и потише; над ними — сомы, всегда полные жизни, хищные,

выше — молодые сомята; и ещё выше — маленькие, юркие, проворные рыбешки. И надо всеми

— толпы неистовой плотвы. Опираясь хвостом на нижние слои воды, рыбы напрягаются,

изгибаются, устремляются вверх и с плеском падают назад. Иногда, если вода поднимается,

они выныривают так высоко, что даже показываются над водой.

Амин дни и ночи пытался изловчиться и поймать чудовище в одиночку, чтобы

продемонстрировать смелость и умение, которое ему, первому рыбаку тех мест, слишком давно

не приходилось выказывать. И он хорошо знал, что напрасно старается: ловить было нечем,

разве что голыми руками. Но кто знает, чего можно добиться усердием? И он не терял

надежды. Иной раз он стоял на берегу рядом с чудовищем и поджидал его: если оно покажется,

Амии вонзит в него багор... Он понимал, что это наивно, для чудовища удар багра меньше, чем

укус блохи. Но это успокоило бы его, погасило бы его нетерпение.

В конце концов им овладело какое-то безумие. Он даже опустил ногу в воду и долго болтал ею,

как приманкой: может быть, привлечённое запахом человечины, чудовище кинется к нему. Но

не успеет оно схватить ногу Амина, как тот ударит чудовище багром. Однако и эта хитрость не

помогла. Гигант неизменно держался на дне. Что он там делал? Он не заснул — мёртвый, он

всплыл бы и плавал на поверхности в окружении стаи наглых рыб... А если ему взбредёт в

голову уплыть? И Амина одолевает страх, как бы чудовище не толкнуло запруду и не повалило

бы её, а то, пожалуй, ещё продырявит садок и скроется.

Он не ел и не спал, не расставался с багром, камнями и мешками с гравием, то и дело укрепляя

ими запруду.

Среди недели к нему приехала на лодке жена, привезла кукурузную муку и продукты. В чистом

платье, нарядная, с цветком пеларгонии за ухом, она приехала, чтобы провести с ним день и

ночь. Увидев, что он так похудел, она удивилась:

— Ты заболел?

И хотела обнять его. Он угрюмо её отстранил.

— У меня много дел.

Он всё молчал, но женщина не отставала, пока не заставила его открыться. Он рассказал ей

коротко всё, что произошло, и велел срочно ехать домой и сказать бригадиру, чтоб тот сейчас

же приезжал с бригадой. Ему не под силу совершить этот подвиг в одиночку.

— Скажи ему, рыбы столько, что садок лопается. И боязно, как бы чудище не повалило

запруду. Пускай привезет багры и цепи... И ещё большой невод, на весь омут. Да не забыл бы

куски тухлого мяса.

И пока жена гребла назад, Амин долго провожал её глазами... Впервые после перерыва он

смотрел с помоста, откуда было видно далеко. До тех пор его глаза глядели только вниз, на

воду. И он удивился. Наводнение отступало. Всё вокруг приобретало обычные очертания.

Запруды сбрасывали с себя вихрь пены. Из воды выступали цветущие ветлы. Вставали острова,

опутанные засохшими плетями ив. Между притихшими потоками зазеленели принесённые

водой пни... Суша отделилась от воды и воздвигла свои владения между рукавами реки,

потерявшей добычу. Деревни на обрывах белели среди фруктовых садов. Поля с осевшей на

них тиной поднимали из-за частокола свои крапленые морды. Запоздалые кукушки

остановились на привал в лесах Добруджи и оттуда двигались в глубь страны вслед за другими

перелетными птицами. Стаи цапель и хороводы аистов, напротив, возвращались на место, к

своим привычным берегам, к топям и трясинам, оставшимся после отступления воды. И

радость захлестнула душу рыбака. Дельта возрождалась к жизни, и её казначейства ломились

от рыбного богатства.

Бригада прибыла вечером. Все в молчании выслушали рассказ о гигантском соме. Опустили

глубоко багры, на которые была насажена тухлятина. Попробовали столбы, обследовали

фундамент запруды.

— Всё в порядке,— объявил бригадир.

И снова пристал к Амину с разными глупыми разговорами.

— Если он мне попадётся на багор, повезу его в Бухарест,— похвастался он.— Там

выставка нашего рыболовства.

И бригадир уже видел себя рядом с гигантским сомом в зале, переполненном начальством; он

давал объяснения и получал награду... На шее чудовища должна висеть табличка с надписью:

«Пойман бригадиром Ионом Фыстыком из Почовелиштя».

Амина слова бригадира больно задели, у него будто заболело сердце. Почему-то было обидно,

что над его чудовищем так вот надругаются и выставят всем напоказ. И у Амина отпала охота

его ловить.

Дежурили и спали по очереди. Утром вытащили пустые багры.

— А ведь не поймалась. Хитра, чертовка! — сказал бригадир.

Эти слова тоже не понравились Амину. Почему он обозвал рыбу чертовкой? Она ведь не

простая рыба, она стоит над другими.

— К неводу, ребята,— приказал бригадир.— С кем она вздумала мериться силами?

Четверо на одном берегу омута и четверо на другом развернули гигантский невод,

разукрашенный свинцовыми шариками, и принялись прочесывать воду. Вдруг невод наткнулся

на какое-то препятствие, какой-то неподъемный груз остановил его. Рыбаки поднатужились

раз, другой. На третий невод будто стал легче и начал подниматься вверх — выше, выше. Когда

он поднялся на поверхность, гигант забился в ярости, подпрыгнул, упал на сеть, мгновенно её

разорвал и ушёл на дно. Внезапный рывок потянул вместе с неводом в омут людей, и они

вылезли на берег испуганные.

— Счастье, что он не ударил вас хвостом, переломал бы кости, — посмеялся бригадир.

Как ни быстро всё это произошло и как ни молниеносно исчезло чудовище, всё же можно было

хорошо рассмотреть, что это не сом. Это была белуга. Её все признали. Но белуга огромная, с

рылом кабана и маленькой сплющенной головой.

— Белуга!

— Белуга!

— Белуга!

Все кричали как безумные.

Так вот почему она держалась на дне!.. Она ползала в тине — такая уж у неё привычка. А они-

то не подумали!.. Да и как вообразить такое? Белуги никогда не живут в заводях. Они

приплывают из моря в Дунай прогуляться, мечут икру и тут же плывут назад. С этой

произошло что-то невероятное. Амин не мог прийти в себя: он прошёл мимо чуда и отдал его в

руки другим. Он горевал об этом, как о большой потере.

— Эта, видать, зимовала в каком-нибудь дунайском омуте, где потеплее,— смекнул бригадир,

который учился в школе и читал о подобных вещах в книгах. — Её унес ледоход, а наводнение

втолкнуло в нашу заводь.

Это было единственное возможное объяснение. И всё же они никак не могли успокоиться. Они

галдели, шумели, позабыв о зароке молчать.

— Я прикинул... Она длиной метров десять будет,— сказал один рыбак, смотревший сверху,

всё ещё ошеломленный.

— Тогда в ней больше шестисот килограммов,— сказал бригадир — об этом он тоже читал в

книжке.

Амину это превращение сома в белугу легло на душу тяжестью. Как несчастье. Он

ничего не сказал. Он и сам не знал почему. Может, то было забытое воспоминание? Что-то, о

чем ему рассказывала бабушка? Он не искал объяснений. Какой прок? И он вернулся к своим

занятиям.

— Что теперь-то будем делать? — спрашивали рыбаки, когда оторопь прошла,— Невод лежит

на дне омута. Багров для ловли белуги и молотков у нас нету. Да если б и найти их, мы с ними

не справимся. Тут нужны другие рыбаки, с моря.

И они слонялись без дела, не зная, за что приняться.

— Погодите, я съезжу в Тульчу, в дирекцию, и попрошу всё, что нужно. Вернусь с людьми,

которые в этом разбираются. Она не уйдет,— заключил бригадир.— А вы возвращайтесь к

делам. Амин останется сторожить. Когда вернусь, возьму вас, если потребуется.

Амии оказался в одиночестве. Так было лучше. Только он устал и ему было грустно. Чего он не

поделил с белугой? Она просто не входила в его рыболовецкие расчёты: это была морская

рыба, и Дунай, рассердившись, выбросил её сюда, в паршивую заводь. Сом — другое дело, тут

у него были причины отомстить. Сом постоянно таскал у него уток и гусей. А однажды, хотел

утащить даже ягнёнка из стада, которое ребятишки привели на водопой. Он цапнул за нос

телёнка, что пил воду; укусил за ногу мальчишку, который влез в реку. Было за что его

преследовать, поймать и осудить. Но белуга? Известно, что она не нападает, не рвёт на части.

Она удовлетворяется маленькими рыбёшками, и то хватает их лишь тогда, когда они, глупые,

подплывают, чтобы пощекотать ей усы.

До приезда бригадира он провёл время больше за размышлениями, чем за делами.

Бригадир привёз инженера по рыбному делу, которого послали изучить «случай» и принять

меры на месте.

Вновь прибывший немного послушал, повертелся, покрутился. Амин не спускал с него глаз,

как с больших сомов и карпов, когда они входят в садок.

Инженер непрерывно почёсывал нос и протирал очки: между этими двумя занятиями он решил,

что здесь ради одного «экземпляра» не нужны люди со специальной снастью.

— Так ведь он больше шестисот килограммов весом,— на сей раз робко заметил бригадир.

— Возможно, что и тысячу. Это ничего не значит. Мы в море таких множество ловим...

— Значит, оставим его здесь вместе с неводом и со всеми рыбами? — удивлённо спросил один из

рыбаков.

— Нет! Бросим динамит и разом разрешим всю проблему,— просто и равнодушно сказал

посланный инженер.

Услышав о динамите, Амин, державшийся в стороне, нахмурился. Но не встревожился. «Такое

невозможно,— подумал он.— Не разрешено законом... Он не осмелится. Этот человек просто

не знает, что говорит». Но инженер продолжал показывать, как осуществить это беззаконие...

Амин неожиданно прервал его:

— Это невозможно, сударь.

— Почему? — удивлённо спросил посланец. И он снял, чтобы протереть, очки с такими толстыми

стеклами, что их хватило бы на десять обычных пар.

— Запрещено,— сказал Амин.

— Кем?

И инженер как следует потёр нос

— Законом.

— Законом? — Он засмеялся.— При данных обстоятельствах закон отступает. Мы заменяем его

динамитом! — И он снова засмеялся. Потом серьёзно добавил: — Я констатирую, каков этот

случай, и имею право решать: здесь нужен динамит. На другое не стоит тратить силы. Это был

бы напрасный труд.

Амин сделал шаг вперёд. Он сам не знал зачем... Словно чтобы просить его. А может, угрожать.

— Нельзя это,— настаивал он чужим, изменившимся голосом.— Вся запруда взлетит в

воздух; рыба уйдёт; переправа испортится.

Он задыхался... Товарищи его глядели опасливо, точно боясь взрыва.

— Об этом не беспокойся. Я знаю, сколько надо положить динамита и где, чтобы досталось только

рыбам.

— Когда будем закладывать, господин инженер? — угодливо спросил бригадир.

— Я сообщу тебе по телефону. Приезжай сюда с людьми на лодках и телегах, чтобы грузить рыбу.

— И он повернулся к Амину: — До тех пор смотри карауль всё.

Он сел в моторную лодку и уехал. Рыбаки тоже погрузились в лодки и не оглядываясь уплыли в

деревню — там ждали их мамалыга и чорба.

Оставшись в одиночестве, Амин снова оказался хозяином печальных просторов. Мысль о

динамите всё больше и больше завладевала его рассудком. Он как наяву слышал взрывы,

видел, как высоко взлетают снопы воды, как содрогается омут, выбрасывая из своих глубин

тину. И тут же поверхность воды начинает кишеть убитыми рыбами, они плавают белыми

брюшками вверх, и из жабр у них хлещет кровь, которую уносят волны... А белуга? Он не желал

больше ничего видеть и закрыл глаза руками, хотя знал, что это наваждение.

Его протест был бессилен, он, точно желчь, пропитывал горечью всё его существо; горечь

захлестывала ум, отравляла бессилием руки и ноги.

Непривычная чёрная забота придавила его, он согнулся под тяжестью пугающей

ответственности.

«Это желчь излилася мне в кровь»,— подумал он, пытаясь понять, что с ним происходит.

Он оглядел воду, землю, горизонт, и, куда бы он ни взглянул, глаза его всё пятнали желтизной.

Нагнувшись над сверкающей волной, он отыскал в ней своё изображение; оно показалось ему

тоже зелёно-жёлтым. Что это, отблеск листвы? Он поднялся и сплюнул — слюна была

зеленоватая, вкуса полыни.

Он попытался успокоиться; бесчисленное число раз обошёл запруду. По привычке...

неосознанно. Равнодушно... И не думая об охране. Ничего не осматривая. Словно прогуливаясь.

Полдень давно миновал... Усталый, обессиленный, он поднялся на плотину и против обыкновения

растянулся на перекладине мостков, обвив их руками... Под ним с убаюкивающим гулом

катилась вода. Такого с ним раньше не случалось — он заснул глубоким сном младенца.

Когда он пробудился, уже спустилась ночь... Он пришёл в себя. Наклонившись, посмотрел вниз,

в глубь омута... Странно, как-то вдруг он с лёгкостью разглядел все, до самого дна. Он хорошо

видел: какие-то рыбы равнодушно отдыхали в тине; другие сновали взад-вперёд; щуки

выпрыгивали на вершок; карпы рвались к запретному воздуху; дремали серебристые усачи;

плотва, точно у неё были крылья, стремилась улететь. Он искал глазами белугу. Долго. Её не

было видно. Может, она спряталась? Его охватила досада. Он вспомнил сказку; какой-то

внутренний голос советовал ему перевернуться трижды через голову, как это делал сказочный

богатырь, и тогда он превратится в мысль. Мысль проникнет всюду... Как ни был он опечален,

но всё же улыбнулся — в детстве он испробовал все кульбиты.

— Не так... душой,— прошептал кто-то в нём.

«Ага... значит, чтобы душа трижды перевернулась? Так можно».

Он слышал и слушал этот разговор с самим собой. Надо попробовать. Что от него убудет? И он

напрягся... Один раз — и он точно погрузился на дно смерти. Второй — и он будто всплыл со

дна. Третий — перед ним был свет. Вот оно — он превратился в мысль. Почему он не знал

этого прежде? Значит, нужно было, чтобы пришла беда и его научила?

Теперь он спускался туда, на дно, и он знал все рыбьи думы. Он сосредоточился, как для

скорбной молитвы, движимый одной мыслью — отыскать белугу. Зачем? Чтобы вымолить у

неё прощение? Чтобы попросить совета? Чтобы воззвать о помощи?

Ибо он не знал, не умел обратиться к небу. К небу взывают лишь землепашцы, они молят бога

ниспослать им дождь. У рыбаков своё небо — на дне вод; «небо» гораздо более глубокое и

ошеломляюще таинственное... Их бог не ходит но облакам: он несется на рокочущих волнах,

через водовороты и быстрины, на китах и белугах. Одна из них сейчас здесь заперта, значит,

бог где-то близко.

Торжественный трепет, словно озноб, сотряс всё его существо, точно он услышал зов трубы.

Потом второй, третий, всё быстрее, всё чаще. Он дрожал, будто охваченный страшным

ознобом, зубы у него стучали, как неумолчная трещотка. Что это, снова вернулась лихорадка?

Потом дрожь прекратилась, и он начал гореть. Какой-то внутренний огонь, добрый и ласковый,

точно печка, когда войдёшь зимою в дом. Он успокоился... Ему было хорошо. Теперь он мог

смотреть и не падать в «небо», что было под ним.

Он прислушивался к себе и понимал — это второе, глубокое превращение. Теперь ему не было

дела до работы... С той минуты он посвящал себя размышлению, ставшему отдыхом... Как его

дед... Уж не постарел ли он вдруг, внезапно? Он снова прислушался к себе: возможно! Но как

бы то ни было, это старость какая-то новая, это иное обличье жизни... Старость, обогащённая

безмерными сокровищами того, что было и что будет, драгоценное воспоминание, какое-то

высшее бескорыстие, беспристрастие человека, благосклонно взирающего на всех с высоты

своего парения. Старость, обретшая милосердие, отрешённая от плоти, но не утратившая силы,

внутренней напряжённости,— как для полета. Разве это может быть старостью, когда он

чувствовал, как клокочут в нем могучие соки, мгновенно выжатые из тысяч и тысяч других

жизней, и самое ценное из всех них было даровано ему?

Теперь он окончательно понял: жизнь — не сегодняшний день, и не завтрашний, и даже не

целый год. Для настоящей жизни достаточно и мгновения, мгновения полного, в котором кулак

судьбы спрессует время в одну слезу духа. Мгновения, когда он ребенком впервые изловил

рыбу — карпа вдвое больше его самого. Мгновение, когда однажды ночью, склонясь над

дедушкой, он услышал его шёпот и последний вздох, от которого застыло время, и тогда он

слил свою душу с его душой. Эти мгновения — не время, и они никогда не умрут...

Внутренний огонь стих. Пот, точно роса, выступил у него на лбу. Теперь его охватило

спокойствие всепобеждающей уверенности. Зачем копать, зачем искушать свою душу

вопросами и сомнениями? Это дело времени, будущего. Не лучше ли оставить неразрытыми

богатства судьбы, благоразумно удовлетворившись сознанием, что они там спрятаны, точно

скупец, не отрывающий клада, затаённого его предками в подземелье, над которым он спит?

И вот ему открылся другой, великий источник жизни, позабытый за делами, заслонённый от

него до тех пор нетерпением, работой и заботами: воображение. Он сразу заполнил пустоту

одиночества и отчаяния видениями, он создал для него мир и приготовил его для неслыханных

дерзаний, помог достигнуть недостижимого.

Он закрыл глаза и мысленно проник сквозь хрустальные слои своего водного «неба», открывая

один за другим все его своды. Как сверкают там таинственные созвездия струй, держась за

руки в фантастическом хороводе, окружающем вселенную! Среди них снуют гигантские рыбы,

от которых ведут свой род левиафаны, легендарные предки, правящие судьбами рыбаков,

необъятные киты, чудовищные белуги, сторожащие глубины, победители всех потопов; они

выходили на берег, чтобы родить из своего плодовитого чрева людей и основать на пустынных

берегах их могучие роды. Они, пощажённые вечностью, казались ему теперь более близкими и

настоящими, чем несчастные рыбаки — его спутники, вместе с которыми ещё недавно он

закидывал подобный паутине невод и греб веслами, похожими на соломины.

Мысли взрывались в нем одна за другой с треском динамитной шашки. И наконец взорвали его

сознание.

Самые крепкие и глубокие садки взлетели в воздух, обнаружив свои основы: они были не его...

Он проник в котлованы самых первых зачатий, прошёл окольными путями развития от начала

всех начал, он видел всё и знал всё, он чувствовал и понимал всё... И узкие стены не

ограничивали его более.

Он видел наяву предков, они уже не сидели в кельях, подобных медовым сотам, разделённым,

обособленным друг от друга, хотя и находящимся в едином улье, которым был он сам.

Перегородки между ними были сметены бедствием, и всё их накопленное трудом добро, все их

знания, открытия, вся их наука и тайные победы излились теперь из их глубин в его глубины.

И теперь он снова поглядел вниз... В яшмовой глубине, проткнутой звёздами, дно омута было

дальним возвращённым раем...

И он вошёл в него, оставив время, как слугу, ждать его на поверхности. Оно прождёт его

понапрасну: он направляется в вечность...

В великом своем бреду он один являл собою целое общество, целый вселенский собор

древности. Он уже не был осколком. Он вобрал в себя все, он заполнился всем. И все, что было

вне его, наполнилось им.

О!.. Теперь он мог смотреть долго и не упасть в глубину простёршегося под ним «неба», в

высоту его глубин.

«Какой толк в том,— говорил он себе,— что небо над нами, отмеривая время, кружит свои

перевёрнутые созвездия и показывает Плеядами и Медведицей полночь?»

Оно проделывает это миллионы раз... И всё же оно закрыто. А вот его, глубинное, «небо»

открылось.

Теперь впервые он, проникал в него весь. Переселялся целиком. Он начал с тонких,

таинственных нитей света: они протянулись от него — из глаз, из сердца, из кончиков пальцев,

они ткались между ним и всем, что населяло глубину. Были ли это мысли? Возможно. Но

другого порядка — то было мгновенное постижение. Он всё понимал: там двигались звёзды и

рыбы, не по отдельности, но слитые в единое создание. Все созвездия мира собрались в этой

запруде... И он вспомнил: они порабощены, заперты им, и завтра динамит сотрет их в порошок.

А вот и белуга! Понапрасну она ползает по дну, пытаясь спрятаться за созвездия. Она так

огромна, что созвездия её не загородят. В брюхе её сияют проглоченные звёзды. Так значит,

она питается небесными телами?

Он наблюдал за ней точно в отражении волшебного зеркала. Был ли то архангел вод? Нет. Нет.

Теперь он знал: это не белуга. Это его легендарный прапредок, о котором ему рассказывали. Он

поднялся из других водных миров, издалека, он прижился среди туземцев и основал между

рукавами реки крепчайший из родов — род Аминов. Он дал им закон: не трогать белугу. И

сгинул бесследно во время бури.

Амин знал, что бредит, чувствовал, что бред разрастается, наполняя его сознание страшными

призраками.

Всё разворачивалось так быстро, что он не мог поспеть за видениями. Образовались глубокие

провалы, чёрные пустоты. Потом он снова поймал их. Да, ему не просто показалось. Здесь, под

ним, находился рай. Рай был в воде. Как мог он позволить негодяям обратить его в прах? Куда

пойдёт он после смерти? Он знает, что должен сделать. Теперь ожидание не будет просто

оцепенелым испугом, он выйдет навстречу событиям и бедам.

Напряжение подняло его и понесло к постижению начала всех начал. Время? Неясное

будущее? Он не позволит им больше провести его тайнами, прятать от него неожиданности. Он

заставит их раскрыть мгновенно чудеса полного свершения. Впрочем, у него есть ключ. Ключ в

его руках. Он поднялся. Спокойная сила несла его как во сне.

Он обошёл несколько раз запруду, поднялся наверх и лёг ничком на поперечной балке. Он все

взвесил, обдумал; потом спустился, вдохнул в себя ночной воздух и бросился в воду.

Испуганные созвездия погасли. Остались одни рыбы. Он пулей падал вниз, к основанию

среднего столба, надеясь добраться туда, где лежали камни, мешки с гравием и груды камыша.

Вода смыкалась над ним. Вокруг сновали рыбы и таращили на него глаза.

Он задохнулся, всплыл наверх, взял орудия и снова, набрав как можно больше воздуха,

погрузился на дно. Он крушил, разбивал, разрывал; он пробил брешь в запруде, на которую

напирала вода. И когда она хлынула в пролом, отбросив его руки, вместе с нею его ударил

поток рыб. Быть может, Амин не успел или не хотел противостоять ей. Вид белуги был грозен.

Она вонзилась в пробоину и, сделав усилие, втянула в себя Амина, а потом двинулась ураганом

через опрокинутую запруду.

Так, гигантским апофеозом двигалась триумфальная сказочная процессия рыб, и посреди нее

— фантастическая белуга, окружённая водной бездной; она несла во чреве своего потомка —

человека, рыбака Амина — к немеркнущей космической легенде его вечного исхода.

ЧАБАНИЛА

Он был тяжело болен. Его бросили на солому под навесом, и там он лежал весь в жару,

неподвижно, словно мёртвый. И только когда человек, который изредка навещал его, вылил

ему на голову горшок холодной воды, грудь его чуть приподняло дыхание, да по коже прошла

дрожь озноба. После нескольких дней беспамятства он очнулся, открыл глаза и попытался

встать. Но тело не слушалось: лишь пошевелилась нога, оскалились зубы да отрыгнулась

зеленоватая пена. Ему же показалось, что он встал, а потом, обессилев, лёг на место и

погрузился во мрак — больше он ничего не помнил. Однако спал он с тех пор спокойнее, без

судорог — путь к выздоровлению был открыт.

Потом он совсем проснулся, напряг сведённый затылок, и послушная шея подняла его голову с

земли, и глаза огляделись вокруг. А позднее, когда ноги перестали подгибаться, они подняли

вверх всё его тело.

Человек, следивший за ним, на радостях поставил перед ним миску молока и положил кусок

мамалыги. Он понюхал: запах оживил его ноздри, запах звал, как зыбкие воспоминания,

донесшиеся из чёрного далека... Он лакал молоко с остановками, запинаясь и захлебываясь.

Потом склонился над мамалыгой, но есть не стал, только вильнул хвостом, повернулся и снова

упал на солому... Так и в другие дни он ел из рук человека и глубоко засыпал, пока однажды не

проснулся совсем здоровый, здоровый, как прежде... большой, сильный и мохнатый белый пёс,

овчарка, спустившаяся с летнего пастбища, прямо с гор.

Тогда человек отдал ему приказание, назвав по имени, которое услышал от пастухов, когда его,

полумёртвого, привезли в мешке на осле и оставили здесь.

— Самсон, пойди сюда!

Но пёс не признал его за хозяина, голос этого человека не шёл прямо к сердцу, не трогал. Он

слегка пошевелил кончиком хвоста и глазами чуть-чуть печально улыбнулся. Так с самого

начала между человеком и животным пробежал холодок внутреннего отчуждения, не

замедливший сказаться — собака встала и пошла к воротам. Человек кинулся за ней, догнал; он

застенчиво гладил её по голове, за ухом, незаметно надел на неё ошейник с цепью, привел,

ласково уговаривая, назад и привязал к столбу у навеса, под которым она лежала. Потом

принёс ей вкусную еду; собака к ней не притронулась.

— Отпусти её, раз она хочет, пускай идёт за стадом,— уговаривала человека жена.— Собаки

умеют идти по следу, и, может, она отыщет своего хозяина.

— Но ведь сам старший чабан мне её доверил и просил за ней приглядеть, а если выживет —

держать до весны, когда они снова будут подниматься на Фоишаг. Он мне даже задаток дал —

кадку брынзы, и я пообещал. А потом она нам дом сторожит, ведь у нас нет даже шавки лаять

на прохожих.

Но Самсон не знал ни об уговоре старшего чабана, ни о страшной болезни, сразившей его,

когда стадо спускалось в Медвежью долину, ни о том, как лежал он в мешке, который многие

вёрсты нёс осёл, ни о том, как, отказавшись нести его дальше, чабаны по дороге к болоту

отдали его в первый попавшийся дом, прося приютить, пока не решится: подохнет он или

выздоровеет.

— Это чумка,— сказал новый хозяин, когда его брал.— Смотрите, как горит у него нос и гноятся

глаза. Он не кашляет?

— Как же, и кашляет тоже,— с грустью сказал старший чабан.— Этот пёс дорог мне, как сын,—

продолжал он.— Ведь какой работящий да умный — просто чудо! Сгоняет овец, стережёт их

получше нас. Ленивым просто никогда не бывает... С тех пор что он у нас, ни один волк у

загона не показался. Прямо сердце разрывается, что его бросаю, ведь сам его вырастил, совсем

был он махонький. Значит, будем считать, не бросаю я его,— повернулся он к хозяину,

продолжая говорить со словоохотливостью человека, которому в горах приходится больше

молчать, человека, привыкшего лишь к односложному: «Эй, овечка, родная!.. Ну, овечка!»

— И вот я тебе оставляю его,— снова начал чабан.— В дороге нас застали дожди, и он до нитки

промок. Как бы не было у него прострела.

Хозяин, одурев от этакой словоохотливости, кивнул головой — мол, так оно и есть — и поднял

глаза к небу, с которого вот уж неделю кряду сыпался мелкий частый дождь, гонимый

холодным, как бывает в горах, ветром.

— Значит, оставляю я его тебе,— снова взялся за своё говорливый чабан,— как я вижу,

хозяин ты зажиточный... а за уход и кормёжку — вот, держи эту кадку. На обратном пути, если

он будет жив, дам тебе и другую плату, потому что, значит, продадим брынзу. И знай,—

добавил он, оборачиваясь,— что имя его Самсон, ибо он храбрый, как его библейский тёзка.

И он ушёл — и вместе с ним стадо, пастухи и весь скарб словно растворились в дождевой мгле.

Но, как было уже сказано, о договоре этом между старшим чабаном и хозяином Самсон не

знал, да и знать не хотел. Он тосковал по чабанам и по стаду. Здесь цепь пускала только на

сажень, куры из-под носа выклёвывали мамалыгу, а нахальные поросята без конца хрюкали и

задирались, так что от них надо было обороняться и кусать их за уши, как непослушных овец.

И вот у него лопнуло терпение. Однажды ночью он рванулся что было силы, выдернул

прогнивший столб и проволок его несколько шагов. Хорошо, что цепь соскользнула с дерева и

столб остался на дороге. Волоча цепь по земле, он перескочил через высокие ворота и кинулся

как безумный разыскивать своих.

Уже у ворот он понюхал грязь и стал петлять по дороге. У дома, в соседнем рву и на окрестной

траве, где отдыхало стадо, он различил лишь спутанный след и прочитал носом, как письмена,

его привкус, отпечатавшийся в запахе земли. Но чем дальше, тем труднее было искать след, и

наконец он потерялся. Дожди смыли его окончательно... Но Самсон продолжал бежать наугад,

опустив уши и хвост, а потом вдруг остановился.

Он не знал, куда дальше двигаться. Он лёг на обочине дороги и взвыл, подняв морду к горам,

затем— обратясь к равнине; но ответа не было. И он снова вскочил, пробежал с версту и,

наконец выбившись из сил и потеряв надежду, заснул в кукурузе.

На заре он снова отправился в путь. А утром, когда солнце поднялось ещё выше, вошёл в

деревню. Он двигался медленно, с осторожностью, прошёл мимо первого дома, мимо дощатого

забора, за которым слышался шум и — как ему показалось — блеяние овец. У него

перехватило дух: это были его друзья... Он подошёл и остановился у открытых ворот. И в

самом деле: в загоне, как для овец, резвилось стадо, но овцы были другой породы, по большей

части белые; они прыгали, дрались, бегали.

Пёс вошёл во двор. Никто не обратил на него внимания. В глубине прямо перед ним показался

белый дом с большими окнами, какого он не видел никогда в жизни. Над крытой галереей —

доска, на которой, если бы он знал грамоту, Самсон прочел бы: «Начальная смешанная школа

коммуны Красивый Луг, хутора Поляны». Но он был неграмотен, да и детей никогда не видел.

Он знал только взрослых, главным образом старшего чабана и пастухов. Другие, с кем

приходилось иметь дело, ему не нравились. Он бы и укусил их, да хозяин ругался, и он мог на

них только рычать. А эти малыши, прыгавшие здесь в загоне, напоминали барашков, которых

отделили от овец, и они блеяли, отыскивая мамаш. Он подошёл и обнюхал их...

Какой-то мальчуган заметил его и поднял тревогу. Пёс с всклокоченной шерстью, запылённый,

вымазанный в грязи, волочивший за собой цепь, выглядел устрашающе. И испуганные

ребятишки толпой бросились к школе.

— Господин учитель,— кричали они,— господин учитель, бешеная собака!

Тут в загоне объявился сильный человек с усами и с хворостиной в руке.

— Что за шум, дети? — спросил он.

— Бешеная собака! — снова загалдели они.

— Где?

— Вон там...— И дети показали на Самсона.

«Это их старший чабан»,— решил про себя пёс. Он поднялся на ноги и покорно поджал хвост.

Учитель посмотрел на пса издали: он и в самом деле был уродлив, но не казался опасным —

стоял спокойно и будто бы ничего не замышлял. И всё-таки в школе ему не место. Учитель

сделал несколько шагов, нагнулся, поднял камень, кинул в пса и присвистнул.

Самсон, как всякий чужой, не стал ждать: он кинулся вон, и учитель закрыл ворота,

ограничившись на прощание еще: «Пшёл!» Но пёс далеко не убежал; его заинтересовали эти

барашки, не похожие на тех, что он знал... и он остановился. «Загон-то, кажется, принадлежит

старшему чабану, а дорога, видно, ничья!» — рассуждал Самсон и уселся, не спуская глаз с

ворот.

Ребята, по примеру старшего, нашли камни и столпились у изгороди, чтобы бросить в Самсона.

Учитель бранил их:

— Собака беглая, может, заблудилась... Оставьте её в покое. Входите в класс.

Ребята не слушались, они так и прилипли к забору.

— Эй, посмотри, какая у него большая голова...

— Видишь, на шее цепь.

— А глаза не красные, и слюна не течёт,— сказал один мальчуган.

— Пёсик, пёсик, на...— позвал кто-то.

Собака от удовольствия завиляла пушистым хвостом.

«Эти барашки, когда не кричат, разговаривают, как мой старший чабан»,— подумал он.

— Отец говорит, что это хороший знак, если к дому приблудится собака.

— Ладно, ладно, здесь не дом, а школа. И хватит... входите в класс...

И учитель едва загнал ребят хворостиной, как стадо, в загон.

«Конечно, барашки»,— заключил Самсон. И стал к ним принюхиваться.

Нет, это были не овечьи барашки, хотя одежда их пахла шерстью, но барашки людей...

Так решил Самсон. С этих пор он знал, кто они. Он прилег, положил морду на лапы и стал

наблюдать за оградой, интересуясь, что будет дальше, но от голода и усталости неожиданно

уснул.

Проснулся он от знакомого шума и от криков «барашков». Встал. Дети с шумом выходили из

класса; они вприпрыжку разбегались по двору, надеясь поиграть. Но учитель погрозил им

прутом, он собрал их, как чабан, выстроил парами и приказал идти к воротам. Потом, открыв

ворота, он выпустил их со двора, а сам вернулся в свой загон.

«То туда, то сюда: точь-в-точь как у нас в горах!»— И Самсон выразил свою радость не только

кончиком хвоста, но всем хвостом сразу. Он нашёл часть стада со старшим чабаном... Ясное

дело, что им понадобится и работящий пёс... В особенности если их — как здесь — посылают

одних на пастбище... Потому что куда ещё мог чабан выпустить их из загона?

Ребята снова увидели собаку. Один, посмелее, подошёл совсем близко...

— Эй, осторожней, он тебя укусит! — кричали ему со всех сторон.

— Ничего, я не боюсь. Он не кусается, если его не обижать.— И мальчик стал шарить в своем

мешке у пояса.

Самсон следил за каждым его движением... Мальчик вынул кусок мамалыги с брынзой и

бросил псу. Тот проглотил его на лету: белые клыки на мгновение грозно блеснули, показалось

чёрное нёбо, и ребята испуганно отступили назад. Но собака поблагодарила всех своим

пушистым хвостом — значит, ожидала другого куска. Мальчик бросил ей ещё один ломоть, и

Самсон схватил его тоже. Ребятам только того и надо было... Все полезли в свои котомки и

стали кидать псу кто кусок лепёшки, кто ломоть брынзы, кто немного свинины, а кто и яблоко.

— Ты что, не знаешь? Собаки яблок не едят...

— А моя сливы ест, её мать то и дело бьёт, из сада гонит.

— Вот так пёс у тебя! На дерево лазает...

— Что ты, дурак, он их собирает на земле.

— Небось голодный он у вас,— вмешался другой.— Накорми его мамалыгой, а потом подбрось

косточку и увидишь: он ни на кукурузу, ни на яблоки и не позарится.

Самсон утолил голод и теперь, облизываясь, с удовольствием разглядывал их, и в глазах у него

светилось воспоминание... Он уже полюбил этих «барашков».

Один мальчуган постарше, набравшись храбрости, подошёл к нему, протянул руку и погладил

— сперва по голове, а потом отважился и по спине.

Собака слегка взвизгнула и лизнула ему руку. Тут и другие столпились вокруг, трогали его,

чесали, галдели, пинались и толкались, чуть было не подрались... Собака стояла спокойно, она

не получила приказа от их чабана вмешаться и навести порядок.

Учитель услышал шум у ворот, рассердился, прогнал собаку, построил ребят и отправил их по

домам. Стоя с хворостиной, он ждал, пока они не скрылись. Самсон убежал за угол забора и

уселся в ожидании, провожая их глазами.

Ребята снова заспорили:

— Эх, бедняга, воды ему не дали, должно, ему пить хочется!

— Ладно, сам на речку сбегает,— равнодушно возразил кто-то.

— Ты что же, когда пить хочешь, на речку идёшь?

— Если попить нечего, так и иду.

И чуть было не вспыхнула ссора.

— Ладно, вы, я из дому принесу ему кувшин воды, я живу близко.

— Только будет ли он тебя ждать?..— забеспокоилась одна девочка.— Я бы к себе домой взяла его.

— Ишь какая!.. Смотри, мать тебя прибьёт. У неё и для тебя-то мамалыги не хватает...

— Вот я про тебя скажу маме,— захныкала девочка.

Так, споря, разошлись они по домам.

Вскоре вернулся мальчик, который обещал принести воды. Но он не поставил кувшин на

землю, а гордо держал его у самой морды Самсона, и пёс лакал из его рук — повод

похвастаться, рассказывая остальным о своем подвиге.

Когда после обеда ребята вернулись в школу, собака была на своем посту, у ворот. Каждый, кто

проходил, ласкал её. Она считала ребят, когда те входили в загон.

— Ой, забыл я принести ему еды,— сказал один.

— А у меня в кармане есть орехи,— вспомнил другой.

И псу бросили целую пригоршню орехов. Самсон понюхал один, взял в рот и разгрыз. Потом

ловко выел зерно, и оно ему понравилось. Он взял другой орех. Мальчик был счастлив.

— Смотри, он умеет есть орехи! Вот умный!

Тот, кто поил Самсона водой, чтобы не отстать, решил приукрасить свой подвиг и показал,

как он поил пса прямо из сложенных рук.

Когда дети скрылись в классе, Самсон снова устроился за углом и заснул. Он знал, что они

разбудят его своим шумом, когда выбегут в загон.

Часы прошли в ожидании, и вот стая человеческих ягнят дала о себе знать криками, и собака

появилась, чтобы принять их. Она увидела, что чабан построил их и отправил в путь. Собака

удивилась. Она ничего не понимала. Как! Отправить их на пастбище вечером? И одних? Там, в

горах, такого не бывало — чтобы бросить ягнят, да и более взрослых барашков на произвол

судьбы... Ведь их съедят волки!.. И пёс пошёл за ними вслед, волоча свою цепь — сперва на

расстоянии десяти шагов, потом всё ближе и ближе; он обратил внимание, что они расходились

по одному в загоны на разных участках поля. Деревенские собаки почуяли его, и поднялся

гвалт... Самсон вдруг ощутил себя чужим и бесправным и, благоразумно отступив на середину

дороги, вернулся в школу. Правда, он и здесь был не дома, но тут его терпели хотя бы у ворот.

Там он и заснул.

На рассвете он подробно обследовал всё вокруг, нашёл реку, попил, вошёл в воду и помыл себе

лапы, полизал их, почистил, выгрыз зубами репей, запутавшийся в шерсти. Потом снова

вернулся на пост и застыл у загона, куда приходили ягнята... Немного позже они стали являться

снова — иногда по одному, а то по двое, по трое, крича и догоняя друг друга. Он и на этот раз

их встретил — встал, забежал вперёд и махал всей метёлкой хвоста.

— Сказал я вам, что он не уйдет? Вот видите, он нас ждал.

— Я думал, его учитель выгонит...

— А почему учителю его гнать? Он ведь тоже видит, что пёс хороший, умный.

— Умнее тебя: если его принять в школу, он по арифметике тебя заткнет за пояс...

Все засмеялись. И подарки — брынза, кости, мамалыга — так и сыпались на Самсона. И все его

ласкали.

— Пойдём, а то мы опоздаем,— опамятовался один мальчуган.

Но учитель уже увидел, что они задержались, и встретил их у ворот с хворостиной.

— Опять вы теряете время с этой приблудной собакой! — закричал учитель.— Быстро входите в

класс.— И стал искать камень, чтоб её прогнать.

— Не гоните её, господин учитель,— попросил староста,— она может охранять школу и ваш дом.

В углу двора находилось жилище учителя — две комнатки, гряда сухих цветов перед окнами, а

сбоку была водокачка. Учитель ничего не сказал, только долго разглядывал собаку, а она

посмотрела ему прямо в глаза теплым, преданным взглядом, как смотрела на своего чабана. И

странно — учитель точно устыдился, опустил взгляд и не стал её гнать, а молча повёл детей в

класс.

Мальчик, который заступился за Самсона, был вне себя от радости, что всё так удалось.

В обед то же самое: процессия ягнят снова прошла перед Самсоном. И опять ребята

остановились, гладили его, с ним играли, и он играл, играл с удовольствием, слушался всех, будто

все они были его хозяевами.

Учитель не уходил, наблюдая, что будет дальше. Когда дети ушли, Самсон отправился за ними и

немного проводил их. Потом он остановился: у него не было приказа драться с чужими

собаками... Самсон в недоумении постоял на дороге и вернулся на своё место. Учитель ждал

собаку. Он жил в одиночестве — без жены, без детей, и не было у него даже своего дома. Он

пришёл в деревню с пустыми руками... Когда ребята расходились, он оставался совсем один на

краю села, где стояла школа. И он вдруг пожалел и себя, и собаку, тоже бесприютную,

бездомную, одинокую. Кто знает, может, у неё когда-то был свой дом, хороший хозяин, раз она

тянется к людям, любит детей... И он решился. Он ласково позвал Самсона во двор. Пёс робко

подошел, виляя хвостом.

— Пойди сюда.

И учитель сделал собаке знак подойти.

Самсон растянулся у его ног, тихонько скуля.

Учитель наклонился, провёл рукой по шерсти, нащупал ошейник, сдавливавший собаке шею,

расстегнул его, и цепь упала. Пёс встал, отряхнулся, будто сбросив груз, и лизнул учителю

руку; он был больше и сильнее, чем казалось вначале, и учитель порадовался, что взял его.

Закрыв ворота, он позвал Самсона с собой на галерею дома, где они вместе поели.

— Ты останешься здесь, у меня,— сказал учитель.

Самсон понял столько, сколько полагалось умной собаке, и подчинился.

После обеда дети нашли его на школьном дворе, у ворот. Он был без цепи и принял их важно

— за его спиной стоял чабан.

— Дети,— сказал учитель,— я убедился, что это действительно хорошая собака... Кто знает, как

она потерялась... Я оставлю её здесь, при школе... Заботьтесь о ней и никогда её не обижайте.

Может быть, она нам пригодится!

— Мы будем, будем о ней заботиться!..— закричали все радостно.

Так Самсон, настоящий сторожевой пёс, оказался хозяином школы, двора и всего, что там

находилось,— живых существ и вещей. Но в особенности ягнят. На первой же перемене он был

уже среди них. Ему нравилось, как они по-бараньи стукались лбами, как бегали друг за

дружкой... Но он не разрешал им больше убегать за ворота, в дальнюю часть загона или висеть

на заборе. Он тут же бежал за бестолковыми и приводил их на место, в стадо.

Учитель удивлялся, наблюдая за тем, как пёс себя ведёт. Ребята смеялись, принимая это за

игру. Когда стадо стало уходить, собака подошла к воротам и пристально посмотрела на чабана

— не разрешит ли он проводить ягнят?

— Иди,— сказал учитель и протянул руку, показывая, что разрешает. И Самсон нёс свою службу.

На этот раз он уже не плёлся пугливо в хвосте процессии, он бежал, чувствуя ответственность,

то впереди, то рядом. Он старательно направлял их движение, а учитель, всё больше удивляясь,

шёл за ним. Время от времени Самсон оборачивался к нему, чтобы посмотреть, доволен ли

хозяин, как он, Самсон, выполняет свой долг. Только ему странным казалось, что ягнята один

за другим покидали стадо, и он не знал, как быть, и бежал назад к чабану...

— Оставь его,— приказывал учитель, делая Самсону знак рукой,— оставь... Иди с другими

дальше.

Пёс понял и продолжал нести службу — бежал то рядом, то впереди,— как было нужно, чтобы

удерживать ягнят. Выскакивали деревенские собаки, которых дети боялись и от которых

оборонялись прежде камнями и палками. Теперь в этом не было нужды: Самсон на мгновение

бросил процессию и, кинувшись в первый попавшийся загон, хорошенько расправился с

обидчиком, а потом, успокоенный, возвратился. Шавка, загнанная во двор, протяжно выла. И

так в этот первый день своей службы потрепал он несметное количество дворняжек,

пристававших к его ягнятам. Стадо уменьшилось. Они дошли до конца улицы, учитель —

сзади. Осталось всего несколько ребят, и они разбежались по боковым улицам... Самсон, как

храбрый и совестливый пастух, хотел довести и этих ягнят. Но учитель позвал его, и он

послушно вернулся.

— Молодец,— гладя пса, похвалил его хозяин, и счастливый Самсон завизжал от

удовольствия.

Учителю стало ясно. Он проделал опыт, который убедил его в том, что он и подозревал утром:

собака пришла с горного пастбища. И была вышколена на овец. Он испытывал пса еще

несколько раз, и всегда Самсон показывал себя одинаково храбрым и заботливым; можно было

на него положиться. Одна за другой деревенские собаки, большие и малые, как с правой

стороны улицы, так и с левой, испробовали свои силы и сразились с ним; всем им пришлось

несладко от его зубов, и больше они на дороге не показывались. Только трусливо брехали из

подворотен. Если какой зарвавшийся пёс и отваживался выйти за ворота, Самсону стоило

толкнуть его, и тот катился кубарем, к великой гордости ребят.

Через некоторое время все собаки стали его бояться, и достаточно ему было показать зубы —

да не все, а только верхние,— как эти жалкие трусы исчезали, продолжая тявкать из-за ограды.

Наконец учитель подверг его ещё одному испытанию. Он договорился с одним хозяином, что,

когда пёс будет провожать ребят, тот кинет ему кусок мяса. Учитель хотел испробовать, как

поведёт себя сторож, увидев приманку. Сказано — сделано. Самсон на ходу понюхал мясо, но

не остановился... На обратном пути он нашёл кусок на том же месте и нагнулся к нему. Учитель,

любопытствуя и отчасти потеряв веру, остановился посмотреть; он сожалел, что собака не

держалась твёрдо до конца.

Но, во всяком случае, пёс не забыл о своем долге. Теперь, когда он проводил детей, можно

было позволить себе слабость. Самсон же, обнюхав мясо, повернулся, поднял заднюю ногу,

помочился на него... и пошёл за хозяином. Учитель от радости прямо посреди дороги обнял и

расцеловал Самсона. Хорошо, что было уже поздно и никто его не видел... С тех пор учитель

никогда больше не наблюдал за псом и никак его не испытывал.

Самсон стал гордостью школы. Дожди вымыли его, и он снова похорошел и весь — от

макушки до кончика хвоста — оделся в белую сарику[13]. Что ни утро, Самсон принимал у входа

ягнят. Что ни перемена — сторожил их, обегая их хоровод. Он знал, что чабан облёк его

полномочиями, и принялся муштровать их по заветам своих предков, сторожей с горных

пастбищ.

Когда доходило до драки, он смело просовывал между забияками голову или всё туловище и

разнимал их. А самых непослушных валил лапами на землю и так держал, покуда не приходил

учитель.

— Я приказал собаке,— говорил учитель,— поймать и привести мне самых неугомонных.

А другие и радовались — пускай наказывают забияк.

Ребята послабее, когда их обижали сильные, кликали пса себе на помощь. Он прибегал тут же,

прекращал драку и устанавливал мир. Теперь уже все были уверены, что собака была не как

другие — волшебная. Так сказал о ней один мальчишка, когда Самсон вытащил его из-под

врага, сидевшего на нем верхом и лупцевавшего его кулаками.

— Он спасёт даже из когтей Змея.— Мальчик слышал сказку о Фэт-Фрумосе[14] и о тяжелой

земле и лёгкой земле.

И все думали так же, как этот мальчик.

Поэтому никто на него не обижался, что он всех воспитывал — ведь не обижались же они за

наказания на господина учителя. Пёс был теперь их старостой и защитником, и дома они без

конца похвалялись его подвигами.

— Смотри-ка, учитель-то ваш спятил от одиночества,— говорили некоторые родители.—

Собаку завёл! Вместо того чтобы взять себе в жены какую девушку из нашей деревни: вот хотя

бы Кожокову Иляну или нашу Мариуцу.

Ребята хотели дать псу имя, чтобы можно было его кликать.

— Как мы его назовем? — спрашивал учитель.

И вот началось «крещение» собаки: перебрали все имена, какие только приходили в голову.

— Гиочел...

— Да нет, Брындушел! — кричал другой.

— Ты не видишь, что ли — он белый, как гиочел — подснежник!..

— А я думаю — Урсей,— вмешалась одна девочка.

— Нет, красивее Азор, это как в стихах,— предложил умный староста.

— Негоже это: ведь тот пёс умер. Назовем нашего... Думан.

— Погоди, дурачок, это бычье имя!

— Бужор, назовем его Бужором,— решил какой-то мальчуган.

— Да что он — цветок[15]? Он храбрый, как лев. Назовем его Лев. Так и есть, Лев!

Многие разинув рты смотрели на того, кто выдумал такое подходящее имя. И каждый

досадовал, что не он предложил его прежде. На том и порешили. Но тут вступили другие,

поученее.

— Нельзя это, львы не водятся в нашей стране,— обратились они к учителю.

— Нет, Лев.

— Нет, не Лев...

Учитель принужден был с помощью хворостины положить конец этой перепалке. Пёс был

рядом, тут же, и наблюдал за всеми их движениями, готовый прыгнуть и их утихомирить...

— А я вот что думаю,— сказал наконец учитель, недовольный тем, как прошло обсуждение,—

я думаю, назовем мы его Чабанила.

Дети удивились.

— Почему?

— Потому что он ведёт себя с вами и сторожит вас точно так же, как чабан своих ягнят.

— Чабанила, Чабанила! — загалдели, обрадовавшись, дети.

С тех пор так и стали звать Самсона. Он принял это имя с удовольствием, так как оно положило

конец ссоре, признал его и стал послушно на него откликаться.

Так прошла длинная осень с дождями, редкими прояснениями и грязью.

Не нравились Чабаниле только воскресенья и праздники... Он не понимал, почему в эти дни его

ягнята не возвращаются в загон. Выйдет, бывало, на дорогу и долго ждёт их... Некоторые дети

звали его издали. Он бежал к ним и пытался загнать в школу. Но появлялся чабан и вёл ягнят в

другое место — к загону, куда пёс не имел права входить и откуда доносилось пение. В эти

скучные дни гулко отдавался звон большого колокола, не похожий на маленький писклявый

бубенчик на шее племенного барана в горах... Этот колокол звал туда ягнят и чабана. Звуки его

доносились, как звенящий ветер, они пронизывали его и пугали... Он поднимался и спешил на

улицу — подальше от колокольни, и там лежал, положив морду на лапы... Когда кончалось то,

что там происходило (он не знал что: стрижка шерсти, доение?), они возвращались домой

вдвоем с учителем, оба хмурые,— их ягнята смешались с толпой людей, и извлечь их оттуда

было невозможно.

— Ничего, Чабанила, завтра они опять придут,— успокаивал его учитель.

Потом зима раскинулась вьюгами, сквозь которые надо вести стадо, и наступило рождество с

каникулами. Школа опустела; собака и учитель опечалились... Чтобы скоротать время, чабан

принялся сооружать псу укрытие от мороза: сбил доски, построил конуру, выстлал её сеном.

— Будешь здесь спать по-царски, Чабанила,— сказал, кончив работу, хозяин, подталкивая

пса в будку.

Но загнать его туда пришлось почти силком. Пёс не желал оставаться в будке ни минуты. Он

выходил на снег и никакими силами не хотел примириться с этой давившей его крышкой...

Утром хозяин снова нашёл его на галерее. Он свернулся калачиком у дверей.

— С твоей косматой сарикой ты можешь спать и на улице...

И хозяин оставил его в покое.

Но пёс чах и мрачнел. Чтобы развлечь Чабанилу, хозяин взял его на рождество с собою в

церковь. Когда вышли со службы, то началась потасовка на снегу, собака и ягнята кувыркались

друг через друга, а люди глядели и радовались. Чабанила потерял всякую серьёзность: он

шалил хуже несмышленого дитяти.

Тогда учитель собрал учеников и сказал им так:

— Дети, Чабанила без вас скучает, он всё время по вас тоскует. Я предлагаю — заходите каждый

день за ним в школу.

— Но, господин учитель, мы пойдем колядовать.

— Тем лучше, возьмите и его с собой, он будет сопровождать вас, когда будете ходить с сорковой[16]

и с плужком... Он везде вам будет охраной и товарищем.

Ребята радостно зашумели и даже стали подбрасывать в воздух свои кэчулы — к великому

удовольствию Чабанилы, который подпрыгивал, чтобы поймать их.

Так собака ходила в стайке колядующих; им подавали бублики, орехи и кренделя. Чабанилу

особенно веселил медный колокольчик, под звяканье которого его ягнята бродили по загонам.

Он поднимался на задние лапы и просил, чтобы ему дали понюхать колокольчик. У

колокольчика был хороший запах, и Чабанила его слегка лизнул. Он понюхал также веточку

сорковы, но она ему не понравилась, у цветов не было запаха гор. Их дух напоминал книги,

которые дети несли под мышками, когда приходили в школу.

На крещение он тоже был вместе со всем стадом. Правда, в церковь не входил. Но шёл с

процессией до самой реки, в которую погружали крест. Ну и помучился он потом, собирая

своих ягнят, которые не могли вскарабкаться по обледенелому склону! Пришлось помогать и

пастуху-учителю.

Вторая половина зимы была снежная, с глубокими — до пояса — сугробами. Чертенята

зарывались в них, а потом звали его их искать. Он храбро входил в пушистый сугроб, скреб

лапами, разгребал снег, хватал ягнят зубами за зипуны и вытаскивал наружу ко всеобщей

радости.

Теперь темнело рано, и ночь наступала прежде, чем он разводил ребят по домам.

Но прошла и зима. Пасха осветила деревню, принарядившуюся и побеленную по случаю

праздника. На каникулы ребята приходили по вечерам брать его ко всенощной, а днем — в

поле, где они играли на траве. Они собирали цветы, делали букеты и отдавали их собаке.

Чабанила брал их в зубы и так ходил некоторое время, чтобы доставить ребятам удовольствие.

Утомившись, они все садились на траву, и тогда Чабанила был господином учителем. Он сидел

и выслушивал их. Один за другим проходили они перед ним и читали ему стихи, а то и

отвечали уроки. Если кто-нибудь ошибался или путался, другие подавали собаке знак, и та

ставила ему плохую отметку, то бишь ставила его на четвереньки и валяла по траве. Все

смеялись, а пёс вилял хвостом.

На святого Георгия один мальчик принес с собою пару ягнят. Чабанила долго и старательно

обнюхивал их. Запах настоящей овцы всколыхнул в нем глубокие воспоминания и уснувшую

тоску, приведшую его в смятение. А тут ещё ветер с лугов, синее, как в горах, небо и

дурманящие запахи земли — они волновали его и не давали покоя.

Но он был всё тот же сторожевой пёс, верный стаду человеческих ягнят и в особенности их

чабану. Однако он просыпался по ночам, вскакивал, выходил во двор, вглядывался в темноту,

нюхал ветер и, полный пугающего беспокойства и странных предчувствий, не мог больше

заснуть. Он ждал... Ждал чего-то, что придёт и нарушит обычную череду дней... В нём

теплилась искра неведомой надежды, и в ней тлели воспоминания и чувства, которые он

сохранил до сих пор.

Однажды на заре померещился ему звон колокольчика. Он напряг слух... Звук нёсся издалека, с

равнины, и поднимался вверх. Волна ветра стёрла его. Чабанила лег; земля не поделилась с ним

известием. Он снова встал и насторожился... Он до боли напряг слух и сквозь хрусталь воздуха,

разбуженного первыми вспышками света, услышал доносившийся точно из бездонной глуби

леса серебряный голос колокольчика, болтавшегося на шее Флорина, гордого племенного барана,

с которым у него были старые счёты. Он застыл, весь обратившись в слух: мало-помалу он

различил и другие колокольчики — тот, который висел на чудесной овце, единственной, что

ушла от волка, и колокольчик пузатого вислоухого Фолти, тащившего его на спине, когда ноги

его уж не держали. Подождал ещё немного... Лай. Это лай Лэбуша, вожака собак их стада... И

он уж не сомневался, не медлил больше... Это была правда!.. То обманное логово, где он

укрывался до сих пор обратилось в прах. Что ему новые ягнята, их чабан, всё это белое стадо?

Это — препятствие, которое он преодолеет так же, как некогда с цепью на шее он перепрыгивал

встречавшиеся на пути ворота. Не оглядываясь назад, он кинулся бежать по дороге, устланной

тенью росы и солнечных бликов, и вырос вдруг, как из-под земли, прямо в центре стада. Он

подпрыгнул, положил чабану на плечи лапы, уткнулся носом ему в грудь, и тот обнял его, как

вернувшегося блудного сына.

БИХЕВИОРИЗМ

Мы говорили о многом. Но возможно ли такое где-нибудь, кроме как на охоте?

Отрезанные чудовищной вьюгой пять горожан, мы оказались в деревне П., куда отправились

однажды утром на крещение, срочно призванные местным судьей. Там, в излучине Бузэу,

появились дикие утки.

Дикие утки в горах!.. Для нас, привыкших довольствоваться жалкими пригородными зайцами,

это означало охоту почти экзотическую, настоящее событие.

Действительно, случай это довольно необычный: только страшные метели, гуляющие по

болотам, выгоняют укрывшихся там на зимовку уток. Тогда они поднимаются, подхваченные

вихрем, до самой дальней вышины и ищут другого пристанища. Жалко смотреть на них —

стаями они вертятся, сбитые с толку ветром. Часть из них направляется вверх по долинам, к

горам и опускается у рек. Именно такое убежище предоставила бедным изгнанницам излучина

Бузэу у села П., куда, казалось, привёл их горестный опыт далеких предков.

Здесь они незамедлительно привлекают внимание лоботрясов наподобие нас, которые в погоне

за редкой охотой кидаются за ними вслед на машине. К счастью, как только уткам чудится

опасность, они тут же взлетают в воздух и снижаются далеко у другой излучины, и мы добрых

полдня бежим за ними, но тут они вспархивают у нас из-под носа и летят назад.

На этот раз нам не пришлось играть с ними в жмурки на белых болотах, ибо как раз к обеду нас

настигла и захватила вьюга, гнавшая и преследовавшая уток. Мы уж думали, что и не

доберемся до ночлега. Ураган чуть не вырвал из земли, чуть не унес с собой холмы вместе с

деревней и со всем, что там было.

И на три дня нас заковали снега — пятерых горожан и шестого — судью, говоривших обо всем.

Говорили и пили так бесконечно много, что рты, принуждённые служить для обоих этих

занятий, в конце концов перестали различать их.

Как-то в полночь обсуждение дошло до книги «L'homme, cet inconnu»[17]. Один из друзей,

перелистав записную книжку, спросил, знаем ли мы, что такое бихевиоризм. Он встретил это

слово в упомянутом труде, не помнит, на какой странице, не понял его смысла, но записал, чтобы выяснить.

Бихевиоризм? Я, признаться, не знал. Остальные, казалось, тоже. И мы поспешили перейти к

другому, к разным безделицам, когда друг наш Эрмил, преподаватель философии, наведя на

нас наподобие пистолета свой гигантский указательный палец, пригвоздил нас к месту.

Бихевиоризм? Не знаем? Он нам разъяснит.

И стал что-то бормотать о теории одного американца — я позабыл его имя,— занимавшегося

так называемым поведением индивида в группе людей, попавшей в опасность... Или реакцией

каждого индивидуума в отдельности в условиях одного и того же тяжкого испытания. Мы мало

что поняли. А профессор Эрмил опять взялся за своё — поведение, реакции, и отношения, и

всякая такая галиматья.

В отчаянии мы попросили у него конкретных примеров; тогда, собравшись с мыслями, он

предложил нам следующее: катастрофа на железной дороге, и мы должны представить себе,

как поведёт себя каждый пострадавший от этого несчастья. Один, как безумный, бежит в поле,

другой спокойно ищет свой багаж, третий принимается собирать чужие вещи, в то время как

четвёртый, не обращая внимания на свои собственные раны, спасает попавших под вагоны,

всем помогает; и тут же, рядом с ним, кто-то, может быть, наклонясь над трупом, ворует деньги

и драгоценности.

Ну, теперь мы начали понимать, на каком мы свете.

— Если так, то я расскажу вам самое что ни на есть бих... как это называется?

— ...евиористское,— закончили мы.

— Бихевиористское приключение,— вмешался самый ревностный говорун.— Подлинное,—

продолжал он,— не вымышленное, как у нашего друга.

И, уж не дожидаясь разрешения, примарь города, дядюшка Тасе, до некоторой степени наш

староста,— он вёз нас на машине — большой любитель всяких историй, начал:

— Ну, вы знаете, что я из хорошего рода и по отцу и с материнской стороны. Чего ты, чёрт,

смеёшься? Хочешь, я покажу тебе свою родословную, и тогда тебе придётся просить у меня

извинения.

— Так ведь, дядюшка Тасе, что общего между вашим происхождением и бихевиоризмом?..—

отважился заметить получивший взбучку.

— А вот то и общее... Слушай и не прерывай...

Со стороны матери мы происходим из семьи Водяса[18], отпрыски старого княжеского рода, в

котором младших девочек посылали в монастыри, чтобы не дробить состояние и чтоб было

кому замаливать родительские грехи.

Но не во всякий монастырь посылали, а в скит Водяса, основанный нашими предками по

женской линии из семьи воеводы, матерью и дочерью, обе девы, жёны и вдовы господарей.

— Как же так, дядюшка, и девы, и супруги, и вдовы одновременно?! — подзадорил его один из

нас.

— Ну, значит, мать — Анка — была супругой Велику-водэ, а дочь их, княжна Драгомира, вышла

замуж за Хрынку-водэ.

— В допотопные времена,— пробурчал насмешник. Но примарь бросил на него такой свирепый

взгляд, что тот осекся.

— Супруги воевод,— продолжал примарь,— овдовев — их мужья были убиты турками,— обе

отправились, мать и дочь вместе, в горы и основали там на скале скит, защищённый, как

крепость, и до того дня, когда он был разрушен землетрясением, игуменьями в нем были

только девицы из их рода. И я тоже, будучи ребенком, провёл несколько недель в ските Водяса,

когда последней игуменьей там была сестра Теофана, моя тётушка. Тогда-то я и услышал из её

уст рассказ об этом приключении, хранившийся в анналах скита... Из него вы поймёте, что

такое это самое поведение. Но начнём по порядку.

Скит был основан во имя божьей матери. И было строго-настрого заказано ступать туда

любому существу мужского пола — будь то мужчина, петух, кот, бык или скакун... всё равно...

Скит предназначался для существ женского рода, то есть, кроме женщин, туда могли войти

кошки, куры, коровы, овцы и так далее.

— Дядя Тасе,— попытались прервать его...

— Все вопросы потом, когда я кончу... Сейчас не смей, чёртов сын! Хочешь сбить меня с толку...

— И рассказчик продолжал: — Вот почему, кроме отвесных скал, защищавших скит с трёх

сторон, он был окружен ещё крепкими высокими стенами с зубцами железных шипов и

глубокими рвами у основания. Проникнуть в него можно было через три ряда прочных,

кованных железом ворот, задвинутых на толстые, как бревно, засовы, замкнутые на замки,

величиной с миску.

Ко времени этого происшествия там было что-то около двадцати монахинь, удалившихся от

мира по доброй воле. Некоторые — молодые. Большинство старых. Были среди них и такие,

которые уже стояли на пороге иного мира.

Порядок жизни был заведён, как полагается у отшельников, а послушание — почти воинское,

рука у моей прабабки, унаследовавшей престол и традиции Водяса, была железная. Одна

монахиня состояла при коровах, другая — при овцах, третья — в саду, ещё две сменялись на

посту у ворот...

— Прости меня, дядюшка,— сказал я.

Дядюшка Тасе буравил меня злыми глазами.

— Вопросы потом.

— Прости меня, дядюшка, не могу утерпеть...

— Говори.— разрешил он.

— А когда им нужно было яйцо? Ведь мы знаем, что яйцо без участия петуха невозможно...

Потом, им молоко нужно было. Между тем коровы без быков...

— Ну, слушай, и потешные же вы! Они посылали вниз, в деревни, монахинь, что помоложе; одну

— с курами, другую — с коровами — к петуху, к быку, куда надо! Будто трудно было

сообразить, вместо того чтобы меня перебивать... И потом что же,— продолжал он,— думаешь,

в святом скиту куры не могут нестись без петуха, а коровы...

— Не могут, дядюшка, хоть лопни,— не могут куры нестись без петуха. Это закон.

— Ну, прекрати в конце концов...— сердито накинулся он на меня.— Ты разве не знаешь, что на

Святой Горе и теперь стоит монастырь, куда не только не ступает нога существа мужского

пола, но даже дикие птицы, пролетая над ним, разделяются: мужчины, значит, самцы,

поворачивают налево и огибают его далеко стороной. Они не решаются ни крылом, ни глазом

осквернить воздух монастыря Святой Девы.

И дядюшка Тасе торжествующе огляделся.

— Однажды, примерно на рождество, в буран, вроде сегодняшнего, когда сугробы навалило, что

копны сена, и люди сидели в заточении по своим берлогам почти с обеда, в ворота скита кто-то

постучал...

Мать привратница в своей келье под колокольней, притворившись глухой, несколько раз

осенила себя крестным знамением и не двинулась от очага. Иной раз нечистый уклонится с

дороги, чтобы сыграть шутку над доброй христианкой.

Но вскоре стали стучать так чудовищно громко, что двор скита загудел сильнее, чем от

большого клепала. Послышались чьи-то грубые голоса. Монахиня и тут не сдвинулась с места.

Кто знает, может, пронесёт и это. Есть искушения, которые нельзя побороть иначе, чем не

обращая на них внимания. Но тотчас же град ударов обрушился снова на ворота, ещё более

неистовый, вперемежку с воплями: «Откройте, откройте!» — так что мать привратница,

закутавшись в шубу, вышла спросить, кто это. Ветер вырвал вопрос у неё изо рта и перебросил

его через стену.

— Люди добрые,— был ответ.

— Какие люди? — поинтересовалась монахиня.

— Люди добрые, откройте, мы больше не можем ждать.

— Мужчины или женщины? — выпытывала монахиня, хотя по голосам можно было подумать,

что это буйволы.

— Смешанно,— принес ответ ветер.

— Как это смешанно?

— И мужчины и женщины.

— Как и мужчины и женщины?! — возмутилась монахиня, подозревая нечистое.

— Вот увидите... Только откройте. Мы вам всё скажем...

— Нельзя. Мы не откроем,— решила благоразумная привратница и хотела было снова войти в

тепло кельи.

Но тут поднялся такой грохот и такие чудовищные понеслись крики, что привратница дёрнула

за верёвку и зазвонила в колокола. Через несколько мгновений весь скит был уже на ногах.

Перепуганные монахини, накинув шубы, одна за одной выползли, как лисы из нор, и

сгрудились возле привратницы.

— Что такое, матушка?

— Что случилось, сестрица?

Они пришли кто с топорами, кто с вилами, малыми и большими, а иные и с пистолетами,

набросились, как стая ворон, на привратницу и клевали её вопросами: «Что такое? Пожар?

Мятеж? Землетрясение?»

Между тем стук в ворота прекратился, видно, стоявшие там молчаливо ждали.

Но вот быстрым шагом вышла игуменья, бесстрашная и готовая противостоять любой

опасности.

А там, за воротами, как будто её увидели. Стук и крики понеслись ещё пуще.

— Откройте! Откройте! Не то разобьём ворота.

Игуменья шла торопливо, мелкими шагами.

— Что такое, сестра Феврония? — спросила она растерявшуюся привратницу.

— Не знаю, мать игуменья.

— Как не знаешь? Тогда на что ж ты здесь? Спроси!

И монахиня снова спросила ветер:

− Кто там?

— Мы!

— Кто мы?

— Мы, люди добрые. Откройте!

— Слышишь, мать игуменья,— согнулась в поклоне Феврония к уху старухи. — Будто люди

добрые.

— Спроси их, чего хотят! — приказала хозяйка.

— Чего хотите? — повторила Феврония эхом слова матери игуменьи.

— Приюта, мы умираем. Приюта,— добросил ответ ветер.

— Слышишь, мол, хотят приюта, будто умирают, − перевела привратница для заржавевшего слуха

начальницы.

— Скажи им, что сюда мужчинам нет входа, − закончила беседу игуменья.

Привратница в точности сообщила решение.

— Откройте, не то разобьём ворота! С нами три обмороженные женщины.

— Слышишь, мать игуменья, с ними, мол, три обмороженные женщины.

— Где они? — приказано было спросить.

Женщины были в санках, которые везли мужчины. Они обморожены и, если ещё помедлить,

умрут там на улице.

— Как нам в этом убедиться? — продолжался диалог между монастырем и теми, кто был за

воротами.

Последовало растерянное молчание.

— Разрешите нам войти,— предложил грубый голос — Мы оставим женщин на ваше попечение,

а сами тут же уйдём.

Можно ли было колебаться и откладывать? Несколько человеческих существ погибали там зря

на морозе. А они ещё торговались...

Игуменья всё же была озабочена.

А вдруг это ловушка? Чего только на свете не случается!.. Она снова велела спросить, как они

здесь оказались.

— Мы заблудились,— донёс ветер.— Отправились искать скотину, на которую напали волки, да

вьюга закружила. Не знаем, где мы и куда нам идти.

Замешательство игуменьи росло. Что делать?

Тогда худенькая монахиня, недавно пришедшая из другого монастыря, на которую до сих пор

не обращали внимания, выступила вперёд.

— Я взберусь на колокольню и посмотрю, кто там!

Дело было, надо сказать, что ни на есть простое. Но другим, перепуганным насмерть, оно

показалось чудесным откровением.

— Иди, сестра, − радостно одобрила её игуменья,— да рассмотри повнимательнее. Благослови

тебя господь!

В мгновение ока монахиня была уже на колокольне и сразу — назад.

— Там двое мужчин, впряжённые в санки.

— А в санках? — забеспокоилась игуменья.

— Что в санках, разобрать нельзя. Какая-то куча, поверх — одёжка, кафтаны. Больше ничего.

— Не можем их впустить,— был приговор хозяйки.

Адский грохот и вопли понеслись в ответ на отказ... Стоявшие за воротами стучали и кричали

как сумасшедшие.

— Откройте, не то разобьём ворота! У нас женщины замёрзли, помирают...

Но воротам не было дело до этих угроз. Они стояли себе в три ряда, кованные железом.

— Наши ворота нельзя разбить. Их охраняют ангелы,— был гордый ответ игуменьи, переданный

Февронией.

— Тогда мы подожжём их и всё равно войдем! — крикнули из-за ворот.— Принеси соломы,

Констандин, да зажги огниво.

Монахини, услыхав о такой невиданной подлости, побледнели и стали перешёптываться. Так и

есть! Дерево горит! Даже ангелы не помешают ему сгореть. Игуменья судорожно искала выхода

из положения и не находила его. Она тихонько помолилась, подождала... Вьюга почти что

кончилась. Только большие снежинки, насев друг на друга, пригоршнями рассыпались в

воздухе и в изобилии падали на землю. Испуганные монахини дрожали всем телом, ожидая, что

на мать игуменью снизойдет откровение. Но оно не снисходило. Только из-за ворот ветерок

доносил дым и запах паленой тряпки.

— Я вот как думаю, мать игуменья,— произнесли басом верзила монахиня.— Разрешим им

входить, только по одному мужчине за раз. Как первый войдет, я его схвачу и не выпущу. Из

моих рук,— и она скрестила свои обрубки, одетые в перчатки,— его не вырвет даже сам Иисус

Христос.

— А потом? — спросила игуменья.

— Потом впустим в ворота второго. Как только он появится, его схватит мать Агапия, прямо

здесь, я её знаю, мы с ней боролись в горах, когда коров пасли. И я никакими силами не могла

повалить ее.

Мать Агапия, толстая, как колода, смиренно потупилась, прежде чем принять поручение.

— Ну а потом? — недовольно произнесла игуменья.

— Пока мы будем держать их, как в тисках, кто-нибудь — другие монахини — втащит сани с

женщинами во двор. И мы тут же выбросим мужчин вместе с санками и со всем их добром

назад за ворота.

Мать игуменья положилась на куриные мозги Агапии и сказала «добро».

— Добро! — крикнула Феврония за ворота, повторяя согласие госпожи.

— Что? — прилетел из-за ворот вопрос.

— Пусть войдёт сперва один мужчина.

Короткое молчание. Люди советовались.

— Откройте. Мы сделаем всё, что вы хотите, лишь бы спасти женщин. Чёрт возьми, ведь вы

христианки.

Привратница и две атлетки прыгнули к воротам, точно пришпоренные, и быстро открыли два

внутренних ряда. Когда же дошли до третьего, открывавшегося наружу, Феврония крикнула:

— Пусть войдёт первый!

И чуть-чуть приоткрыла створку, так что в щель с трудом мог пролезть ребенок, да и то

бочком. И кроме того, мать Агапия вцепилась своими обрубками в обе створки да ещё уперлась

покрепче пятками, чтобы стоявшие за воротами не вздумали открыть их пошире.

Первый из мужчин с трудом протиснулся, он вышел из щели ворот, как из материнской

утробы, и незамедлительно попал в акушерские щипцы рук Агапии, которые быстро

перенесли его во двор, где великое множество монахинь насели на него, точно воробьи

на дымовую трубу. Ворота захлопнулись...

— Второй по очереди! — скомандовала Феврония, едва приоткрыв створки, словно

впускала мышь.

И второй, детина с молодого буйвола, смеясь, угодил в клещи Филотеи...

Ворота снова захлопнулись.

— Бывает, и волка съест ягнёнок,— пошутил он, подчинившись рукам монахини.

— Агнец божий,— добавила монахиня, гордая своею силой.

Теперь оба мужчины стояли смирно в объятиях двух амазонок, улыбались и просили

привезти санки с замёрзшими женщинами, которые нуждались в срочной помощи.

Игуменья дала разрешение. Стайка монахинь поспешила за ворота, впряглась в санки и

подтащила их к двум товарищам.

— Бедняжечки! — запричитали монахини над женщинами в санях.— А ну давайте мы их

вытащим. Их сколько?

— Три,— весело ответил тот, который уткнулся носом между грудями Агапии.

— Отведите их в гостиницу, там тепло,— приказала хозяйка.

Но не успели монахини до них дотронуться, как войлочные одежды и сермяги

зашевелились и из-под них встали три дюжих разбойника с мушкетами наперевес,

пистолетами у пояса и ножами в зубах.

— Руки прочь! — рявкнули они злобно.

И железные руки Агапии и Филотеи превратились в мамалыгу. Теперь пять

разбойников с ружьями и пистолетами окружили стайку монахинь, которые жались

друг к другу, как овечки, когда их гонит волк. Мать Феврония, только что закрывшая

последние ворота, упала в кустарник и была при помощи тумаков доставлена к

остальным.

— Сколько вас всего? — спросил атаман, смуглый детина в шапке величиной с ведро и с

усами, закрученными под самые уши.—Да не вздумайте врать, чёрт вас подери!

— Двадцать,— с достоинством ответила игуменья.

— Кто ты такая, чтоб отвечать?

— Я игуменья,— отважилась моя прабабка.

— Ага! Так ты и есть игуменья! Значит, выходит, нам будет с кого требовать богатства...

— Нет здесь никаких богатств, батюшка. Скит бедный...

— Цыц!.. Это господарский скит, основанный на вклад воеводы... Я знаю. И не врите.

Вынимайте золото, пока я не начал вас пытать, Каркалет и ты, Влайку, входите в

церковь и грузите сокровища, всё золото и серебро. Да не забудьте чаши, ищите

повсюду, всё обшарьте. Где подвал? — спросил он.

Погреб был как раз под комнатами для гостей.

— В подвал их! — мрачно приказал бандит.— Но прежде мы их пересчитаем...

Пересчитали: было только семнадцать.

— Куда вы спрятали трёх? — рявкнул он.

Их не прятали. Они лежали по своим кельям больные или старые. Атаман приказал

двум бандитам разыскать и притащить их сюда.

— Кто пойдёт показать нам дорогу?

И тут же добровольно объявилась та самая монашка, что залезала на колокольню.

— Что ты делаешь, сестра Пелагия? — стала выговаривать ей игуменья.

— Я хорошо делаю. И не стану отдавать вам отчёт,— ответила та с большой дерзостью.

И тут же вернулась, волоча трёх старух.

— В подвал их,— был приказ.

Игуменья попыталась было воспротивиться, но от двух ударов упала в снег, откуда её с

трудом подняли монахини. Процессия двинулась медленно, монахини были ни живы

ни мертвы. И это послушное стадо было брошено в люк подвала только после того,

когда разбойники убедились, что другого выхода оттуда нету. Там их и закрыли.

— Тудор, ты возьмешь ключи от ворот,— приказал атаман.— Где ключи?

— У меня,— произнесла Пелагия, которая до тех пор стояла за спинами у

разбойников. — Возьмите.

И она протянула кольцо с ключами, величиной с топорище.

— Ты была здесь? Чего тебе надо? — набросился на неё разбойник.—Отправляйся

на место, к остальным... Буду вытаскивать вас по очереди, чтоб признавались в своих

грехах и богатствах.

Пелагия не двигалась.

— А ну, пошла в подвал! Чего ждешь? — прикрикнул на неё грабитель.

— Тебя жду, Чопалэ!

Разбойник вытаращил глаза и схватился за оружие.

— Стой! — властно остановила его монахиня.

— Откуда ты меня знаешь? — удивлённо произнес Чопалэ.

— Я знаю тебя потому, что столько раз пела тебе в заезжих дворах. Погляди хорошенько,

ты меня не узнаешь?

И она стала напевать:

Лист зелёный, цветик алый,

Берегись смотри, Чопалэ!

Пусть тебя укроют скалы!

Люди о тебе судачат,

За тобой погоня скачет

И тебя в тюрьму упрячут.

— Это ты, Пэуна?

— Я.

— Чего тебе здесь надо?

— Того же, что тебе. Только ты меня обскакал. Если бы не ты, я бы весною открыла

ворота этой крепости. Ограбила бы скит. Теперь же разделю с тобой добычу. Как,

согласен?

Бандит, игриво глянув на нее, сказал:

— Ладно, Пэуна. Только уж начистоту, выдашь все, что спрятано у этих ворон. Не

вздумай утаить деньги или драгоценности, чтобы потом за ними вернуться.

Пелагия обещала.

— Я вот что думаю, Чопалэ.— И монахиня прижалась к бедру грабителя.—Здесь много

надо перерыть да поискать. Надо полы поднять в кельях, перевернуть все сундуки и

ящики, размуровать замурованные ниши. Для этого нужно время и тишина. Скоро

ночь, больно уж вы припозднились из-за торговли у ворот. Сегодня возьмем только то,

что в церкви, зажжём толстые свечи в подсвечниках и в люстре... А с кельями сейчас

трудно, послушайся меня.

Чопалэ стоял в раздумье. Он смотрел на неё из-под кустистых бровей, нависавших над

зелёными глазами наподобие второй пары усов.

— Я здесь не буду прохлаждаться. Уйду сегодня же...

— Как хочешь... Но тогда уйдём с пустыми руками.

— Почему уйдём? — спросил бандит.

— Потому что и я с тобой... вместе.

— А если я останусь?

— Тогда я приму тебя, как епископа, и угощу тебя и всех твоих так, словно я игуменья.

— Хорошо, я остаюсь.

— Тогда прикажи немедля освободить из подвала пять молодых монахинь по моему

выбору.

— На что они тебе?

— Помогут у печки испечь хлеб, потому что тесто уже подошло, зарезать и зажарить в

духовке гусей, испечь вам слоёных пирогов... монахини будут прислуживать за столом.

И потом, на ночь каждому из вас будет по хрупкому женскому телу — это тоже не

помешает!

— Хорошо,— подумав, сказал бандит.— Давай четырёх, мне не нужна.

— Как угодно...

И Пелагия пожала плечами. Один разбойник проводил её в подвал, где она тщательно

отобрала четырёх монашек...

Бедняжки заливались слезами и шли, как на заклание. Они приносили себя в жертву

бандитам. У Пелагии едва хватило времени шепнуть им на ухо несколько слов.

Церковь сияла всеми зажжёнными свечами, как во время службы на пасху, бандиты

грабили алтарь, срывали оклады, хватали чаши, вырывали дорогие кресты, сдирали с

шеи Пречистой ожерелья и медальоны, выковыривали кинжалами драгоценности из

нимбов святых, подаренных некогда господарями. А сверху, с купола, нарисованный

всевышний равнодушно благословлял тех, кто осквернял его дом и его агнцев.

В зале монастырской гостиницы в подсвечниках тоже горели свечи, с руку толщиной.

При свете их две монашки ставили на стол самые дорогие приборы игуменьи,

полученные ею от дедов и прадедов. Две другие, обливаясь потом у горящей печки,

следили за тем, как жарятся гуси. И все вертелись волчком, выполняя приказания

Пелагии под присмотром одного из бандитов, который не сводил с них глаз и не

разрешал им ступить ни шагу в сторону.

Когда поздно вечером в дверях объявился Чопалэ с мешком, набитым золотом и

драгоценностями, Пелагия вышла вперёд.

— Теперь пойдём поищем в доме игуменьи. Знаю я все её тайники, потому что

подглядывала за нею множество раз.

Разбойник долго, испытующе смотрел на нее, его недоверие, хоть и глубоко

спрятанное, сказывалось в том, с какой медлительностью и каким трудом принимал он

решения.

— Ты со мной боишься? Тогда оставь до завтра,— произнесла Пелагия.—Я только дам

тебе план, и ты сам пойдешь.

— Совсем я не боюсь,— спокойно сказал Чопалэ.— Пошли...

— Девушки, поторопитесь с угощением,— приказала предательница и отправилась

с разбойником.

Часом позже они возвратились с другим раздутым мешком драгоценностей и с

эмалированной серебряной курильницей, набитой золотыми.

— И всё-таки остался ещё один необследованный угол,— вздохнула Пелагия.—

Если хочешь, после угощения... Поищем и Евангелие в золотом окладе, украшенном

изумрудами.

— Посмотрим...— коротко и всё так же мрачно сказал Чопалэ.

— Готово, девушки? — по-хозяйски крикнула монашка.

— Готово, сестрица,— поспешили ответить помощницы.

— Пожалуйте, можно начинать... Садитесь,— приглашала Пелагия пятерых

разбойников, собравшихся вокруг стола.

Рядом с Чопалэ и четырьмя бродягами, высокими и сильными, монашки выглядели

куропатками, на которых нацелились ястребы. Но те покамест пожирали взглядами

стол, принюхивались к богатой пище, громоздящейся на белой скатерти, у них потекли

слюнки. Запах свежевыпеченного хлеба наполнил комнаты. А аромат, исходящий от

подрумяненного гуся, ввёл бы во искушение и святого. Но все ожидали знака Чопалэ,

который обводил глазами помещение и медлил.

— Ты что-нибудь ищешь? — предупредительно спросила Пелагия.

— Попробуй вначале всё сама,— приказал он хозяйке, глядя на неё из-под взъерошенных

бровей.

— Давайте, девушки,— просто сказала Пелагия.

И монашки стали пробовать еду из каждой посудины и пить.

— Как, вы забыли соленья!? И бутыль водки. Сбегай, сестра Макрина! Чопалэ, пошли

человека помочь ей открыть крышку бочки с капустой. Хотите, я вам немного капусты

потушу? Беги, сестра Рахира, поставь на огонь сковороду с маслом. Да смотри, чтоб

мамалыга вышла не слишком густая.

Вскоре на столе появилась капуста, водка, от которой по очереди вкусили Пелагия и

другие женщины.

Наконец, когда Чопалэ разрешил им, его сообщники накинулись на угощение. Рядом с

каждым была расторопная монашка, чтобы прислуживать.

Утолив голод и жажду, четыре разбойника стали поглядывать на женщин, сидевших

тут же, и принялись ласкать их. Пелагия сорвала с монахинь клобуки, и длинные,

волнистые волосы рассыпались по плечам. Она силой сняла с них чёрные рясы, и,

освобождённые, вздыбились их груди.

Чопалэ только и съел что кусочек хлеба, ножку птицы да выпил стакан вина. Он сидел

во главе стола, насупившись, насторожённый, и приглядывался ко всему и ко всем.

Пелагия пила, ела и пела вместе с другими, как в корчме.

— Ешь, Чопалэ,—угощала она,—завтра будем поститься.

— Ничего, я то, что останется, сложу в мешок,— отвечал он.— Это ты пей и ешь, тебе

пригодится.— И усы его дрогнули от коварной улыбки.— Мне в этом нет нужды,—

добавил он.

От усталости, от холода, а главным образом от обильной пищи и питья у разбойников

слипались глаза.

— Теперь спать,— приказал атаман.— Завтра на заре очистим весь скит. А в обед

мы должны быть отсюда далеко.

Но его сообщникам теперь нужны были женщины, и нельзя их было оторвать от

нежных тел монашек.

Пелагия предложила, чтобы каждая из них повела мужчину в свою келью,— пускай

там и спят в тепле. Надо и монашкам отведать сладость давно желанных мужских

объятий. А мужчины завтра почувствуют себя легче, будут прилежнее и трезвее, и

потому нельзя мешать этому заслуженному удовольствию.

Чопалэ искоса посмотрел на Пелагию, но разрешил.

— А ты, Пэуна, что будешь делать?

— Я останусь с тобой, чтобы ты не скучал, Чопалэ.

— Нет, мне не надо. Иди с Констандином.— И он указал на красивого верзилу, едва

державшегося на ногах.

— Констандин, позаботься о ней. Чтобы была довольна.

— Положись на меня!—заплетающимся языком проговорил Констандин.— В таком разе

у меня получаются две...—ухмыльнулся он, обхватив другой рукой Пелагию.

— Нет, пятая останется здесь заложницей, будет мне топить печь и приглядывать за

свечами. Потому что я не буду спать. Я буду сидеть и ждать, пока вы насытитесь и

протрезвитесь.

И Чопалэ стал мрачно по очереди у одного за другим отнимать пистолеты, ножи,

мушкеты и складывать их штабелем в углу у двери; при этом он ласково влеплял

каждому по затрещине и отправлял:

— Теперь можешь идти...

И, дав каждому в пару по монашке, пошёл вслед за ними с пятой, которой вцепился в

руку и потащил её за собою. Через некоторое время они остановились.

— Вот моя келья,— сказала Пелагия.

— Входи туда с Констандином,— приказал разбойник.— А вы стойте здесь и меня ждите, —

обратился он к трём другим парам.

Чопалэ втолкнул в комнату Пелагию и Констандина и сам вошёл вслед за ними, волоча

за собой монахиню. Там он всё подробно обыскал и взял себе нож и топорик,

попробовал решетки на окнах и, выйдя, запер дверь на два поворота, оставив под

замком Пелагию с разбойником. Ключ же взял с собой.

— Зачем ты это делаешь? Боишься? — крикнула с издёвкой Пелагия.

— Нет, не боюсь. Просто хочу тебя завтра утром застать дома. Ведь Констандин будет

спать без задних ног и ты, окажись у тебя нож, могла бы его зарезать.

Так Чопалэ развёл по кельям все пары, тщательно обыскал их, чтоб не осталось у

женщин оружия, и запер, а ключи взял с собою. Ибо хорошо знал, что пьяные

разбойники будут спать как убитые.

Потом вместе со своею спутницей вернулся в монастырскую гостиницу, заставил её

подбросить дров в печку, принести ему воды и уложил её на диван, что стоял у стены.

А сам снова сел во главе стола, напротив двери, поставил нож острием вверх, под

самый подбородок, чтобы в случае, если начнет клевать носом, уколоться; таким

образом приготовился он бодрствовать. И мысли унесли его далеко.

Монашка заснула или притворилась спящей. Разбойник же сторожил всю ночь, и перед

ним стоял кувшин воды. Лишь несколько раз он зевнул так угрожающе, что бедная

женщина испуганно вскочила. Но, увидев его всё на том же месте, снова свернулась

калачиком.

Наконец белая копоть заиграла на окнах, освещённых снегом. Заря... Лестница

заскрипела под чьими-то торопливыми шагами, дверь открылась, и Констандин вошел

в комнату — красная накидка, остроконечная меховая шапка надвинута на лоб, усы

закручены...

Чопалэ взглянул на него исподлобья и прикрикнул:

— Эй ты, как посмел без разрешения выйти? Как удалось тебе ускользнуть?

Но товарищ ему не ответил, а направился прямо к горе оружия, схватил мушкет и,

прежде чем Чопалэ успел вытащить из-за пояса пистолет, поднял оружие и разрядил

его прямо в грудь разбойнику. Чопалэ, согнувшись, упал на стол.

— Собака! Обскакал меня,— промычал он.— Ещё бы час, и я отправил бы тебя на

тот свет... Ах, подлец!

И бессильной рукой он тщетно пытался вскинуть пистолет, нацелить его на врага. Тот

сбросил накидку, сорвал шапку и усы... Из-под них поднялась тоненькая, гибкая сестра

Пелагия — как некогда на ярмарках, где она пела балладу.

— Пёс! — кинула она ему в лицо.— Думаешь, я не знала, что ждало меня сегодня?

Я тебя опередила.

Монашка с испуганным воплем спрыгнула с дивана. Разбойник подобно раненому

быку бился, силясь встать.

Пелагия крикнула женщине, чтобы та помогла ей. Она кинулась к Чопалэ, повалила его

на стул, прислонила к высокой спинке его тело и заставила монашку держать его,

притянув за волосы к стулу, так что шея его легла на край спинки, как на колоду. А

сама, схватив обеими руками наточенный ятаган разбойника, двумя ударами

перерубила ему шею.

Голова упала, закатив глаза. Из горла фонтаном хлынула кровь,

взвившись до самого потолка. На дворе уже был день, и свет залил окна... Только одна

свеча продолжала гореть на столе.

Пелагия сделала знак монашке, и они вдвоем потащили труп вон из покоев, по

лестнице вниз, и бросили его на двор... Снег принял его, одев белым мягким саваном.

Рядом с телом бросили потом и голову с застывшей усмешкой, растянувшей одну

только левую сторону лица. Труп обыскали, вынули ключи, и обе монашки побежали в

кельи, где запертые Чопалэ пары спали, ни о чем и не подозревая. Связали крепко-

накрепко верёвками и ремнями руки и ноги разбойникам и вытащили их по очереди во

двор, в снег, двух по одну сторону от атамана и двух — по другую. Потом освободили

из-под замка испуганное стадо монашек. Одна из них умерла... Игуменья малость

рехнулась от переживаний и так никогда и не поняла подвига Пелагии, оставшейся в ее

глазах великой злодейкой... Но для всего скита Пелагия была теперь больше чем

идолом.

— Вот,— заключил дядя Тасе,— поведение бедной женщины, к тому же монашки,

которая подверглась суровому испытанию! Разве это не бихе... как

вы там его назвали... и настоящий, наш, не выдуманный американскими философами.

Мы все с большим удовольствием выслушали историю нашего друга. Однако так

забавно было донимать его возражениями, он так искренне огорчался!..

— Хорошо, дядя Тасе, пусть история подлинная, но...

— Что но, черти вы полосатые!.. Мне её рассказала сама моя тётушка именно так, как она

сохранилась в анналах скита...

— Погоди, погоди... откуда знала игуменья, что всевышний во время грабежа с купола

церкви смотрел равнодушно на разбойников?

— Как откуда знала? Что она, не знала свою церковь?

— Да, но во время грабежа она была заперта в погребе.

— Вот придиры!.. Ей сказала сестра Пелагия...

— Которая готовила угощение в покоях...— прибавил я. И продолжил: — Почему

разбойники выбрали вьюжный день, как вот сейчас?

— Это уж на их совести. Пойдите спросите их... Более серьёзные возражения у вас есть? —

бросил нам вызов, как на ринге, дядя Тасе.

— Дядя Тасе, как Пелагия вышла из кельи, куда её запер Чопалэ?

— Ну, слушайте, и чудаки же вы! Влезьте в её шкуру. То есть подумайте, как она могла

поступить, согласуясь с поведением, пример которого она до тех пор являла!

— Вот потому-то мы и недоумеваем... Дверь закрыта, окно зарешёчено... И никакого

инструмента, чтобы разбить дверь или согнуть прутья решетки... Чопалэ позаботился о

том, чтобы отнять всё, что могло бы помочь Пелагии, которой он не верил, отомстить

за себя...

— Именно это выше понимания? — накинулся на нас дядя Тасе.— Тогда поглядите

вокруг, как это сделала Пелагия, припертая к стенке опасностью... Ну, давайте...

Посмотрим, как вы будете себя вести... Ну, пришпорьте своё воображение...

Мы не нашли решения.

— Ну, ладно, нескладёхи эдакие, я вам помогу. Что вы видите там?

— Печку, дядя Тасе,— ответили все хором.

— А над печкой?

— Над печкой? Ничего, дядя Тасе.

— Как ничего? А труба?

— Правильно, труба!

— А куда ведёт труба, нескладёхи?

— На чердак, дядя Тэсикэ.

— Ну и увальни же вы! При всем вашем уме, натренированном в школах и на трибунах,

бедная монашка даст вам десять очков вперёд.

— Как так, дядюшка Тасе?!

— Ну, разбейте же трубу...

— Чем, дядя Тасе? Ведь Чопалэ всё взял...

— Кулаками... Погодите! Гляньте туда, у дверцы лежат несколько поленьев. Стучите,

долбите поленом по трубе, пока не вылетит кирпич. Этого достаточно. Потом все

развалятся. Хоть руками вынимай. И что остается, ну же, придурки?

— Большая дырка, дядя Тасе.

— Ну вот, тогда — вперёд! Дырка ведёт на чердак, чердак — на крышу, и вы с лёгкостью

— прыг вниз, во двор...

— А Констандин? — продолжали мы его поддразнивать.

— Констандина Пелагия во сне крепко-накрепко связала его же собственными поясами —

по рукам и по ногам,— перед тем как разбить трубу. Впрочем, у Констандина было

лучшее занятие. Он спал как убитый в изнеможении от усталости и от любовных утех.

Ибо сестра Пелагия не сдалась, пока не довела его до изнеможения.

— А другие разбойники, дядя Тасе? — продолжали мы донимать его.

— Ну, значит, теперь вам нужен эпилог. Молва о подвиге Пелагии достигла столицы, куда

было приказано перевезти разбойников. Их трупы подняли на вилы и поставили на

площади в центре города — двух справа и двух слева от Чопалэ, которого повесили за

подмышки, поставив голову ему на место при помощи кола, заострённого с двух

сторон,— на один конец насадили голову, другой вогнали в туловище.

— Дядя Тасе, разреши мне тоже спросить...

— Спрашивай, птенчик, сколько угодно. Я сотру тебя в порошок.

— Как же тебя-то принимали монашки в скиту? Ведь всё равно то, что ты носил тогда,

называлось брюками, пусть даже они были очень коротки...

— Эх, чтоб вам,— произнес он, и лицо его посветлело,— задурили вы

мне голову своими глупостями, и я совсем позабыл презабавную часть этой истории.

Монахини, убоявшись ещё одного нападения, а в особенности мести других

разбойников, обратились с нижайшей просьбой к епископу — освободить их от зарока

и разрешить взять себе мужчин, ибо они больше не могут оставаться одни.

Епископ, испугавшись, переслал прошение в резиденцию митрополита, митрополит,

чтобы снять с себя ответственность, переслал её патриарху в Константинополь,

мотивируя столь смелую просьбу понятным испугом монахинь, их женской слабостью,

пустынностью тех мест и отсутствием защиты.

Патриарх ответил монашкам. Он проклинал их за распутство и угрожал анафемой...

Что погрузило скит в немалую печаль.

Впоследствии оказалось, что все, начиная с епископа, поняли ходатайство превратно,

то есть будто матушки просили разрешения взять мужчин себе в мужья! А они,

бедняжки, только и молили прислать работников для охраны и защиты монастыря. Что,

как скоро это выяснилось, и было сделано.

И с тех пор древние законы и запреты исчезли.

Во времена, когда я приехал в монастырь, там были не только петухи, коты и

работники, но и мужчины, выполнявшие при иных монашках службу, которую с

проклятиями запретил им патриарх Византии.

— Ну, строгого ж поведения была твоя прабабка игуменья! — пошутил один из нас.

— И многие в вашем роду на неё похожи?

Дядя Тасе помрачнел на этот раз не на шутку.

— Помолчи, щенок... Не цепляйся к предкам, а то тебе несдобровать...— И,

повернувшись к окну, переменил разговор: — А посмотрите-ка, ребята, не кончилась

ли вьюга и наконец не двинуться ли нам в путь. Ведь мы всё на свете провороним из-за

этих несчастных уток, к тому же ещё диких.

МЁРТВЫЙ СЕЗОН

Мы были сыты по горло охотничьими рассказами, в которых доблесть каждого из

повествователей намного превосходила подвиги легендарных героев-охотников

древних времен и обычно вообще не имела пределов.

— А другого вы ничего не знаете? — прервал нас новичок, только что присоединившийся

к нашему кружку,

— Другого? Чего?

— Разве с вами, охотниками, когда вы не охотитесь, ничего не случается? — произнес он

вкрадчиво.

Мы удивлённо переглянулись. Что за вопрос! Какие ещё события могут происходить в

мире, кроме тех, где действуют зайцы, волки, медведи, кабаны и олени?

— У вас не бывает мёртвого сезона? — продолжал досаждать нам возмутитель

спокойствия.

Мы все сникли при воспоминании о времени, когда охота запрещена, о мёртвых

сезонах, с которыми приходится сталкиваться охотнику.

— Вот я вам расскажу — как бы это назвать? — происшествие. Собственно, это случилось

не со мной, а с моим другом,— внезапно поднял брошенную перчатку доктор Икс, врач

и поэт в свободное время, которого у него, слава тебе господи, было вдоволь...

— Только тот, кто разлучён с любимой,— начал он,— в состоянии понять муки,

переживаемые настоящим охотником в «мёртвый сезон», как выразился здесь коллега.

В это время охотнику жизнь не в жизнь, и еда ему не впрок, словом, всё — ничто по

сравнению с моральными пытками, какие переживает этот несчастный, пробираясь

через ту жестокую Сахару, имя которой — «мёртвый сезон».

Сквозь такую вот пустыню шёл и я несколько лет тому назад знойным летом в

покинутом всеми Бухаресте. Не знаю, как это случилось, что я остался один, не

получив ни единого приглашения, не договорившись ни с кем. Я маялся — пресные

дни, бессонные ночи, карманы, полные веронала,— и не находил себе места.

Генерал Б., который некогда, бывало, заезжал за мной на машине, и мы заглушали

охотничью тоску, бродя по лесам вокруг столицы или обследуя арендованные места

охоты у Обилештов,— этот генерал уехал за границу. Место для стрельбы среди

платановых аллей и зелёных холмов уже не существовало. Здание спортивной

ассоциации с залами и тиром было на ремонте. Будка, в которой помещался тир с

девизом «Меткий глаз, рука тверда — ими родина горда», куда мы частенько хаживали

после обеда—извлечь из-за ширмы маленькую невесту, разбить трубку во рту у старика

или запустить мельницу,— а потом в сумерки заглядывали в «Повозку с пивом», что

находится сзади,—эта будка исчезла с пустыря на углу бывшей префектуры Ильфов, и

мы не могли больше напасть на её след. Майская ярмарка была закрыта.

В отчаянии я бросился к лесу Бэняса, на опушке которого стояла старая машина для

метания в воздух дисков и глиняных голубей. Когда-то я скрежетал зубами, наблюдая

за состязаниями любителей стрелять дублетом по злосчастным дискам,— диски

печально охали, подброшенные над навесом двумя пружинными руками, которыми

незаметно управлял льстивый слуга. Я не мог выносить этого удовольствия больше

часа. И то ради друзей. Мне чудилось, что все черепки, разбитые там, под небесами,

обрушиваются мне на голову, и я бежал, проклиная эту комедию под названием

«павильон»... Теперь бы я, кажется, простоял там целый день. Но механизм испортился,

и павильон был похож на заброшенную мельницу. Клубы были закрыты на каникулы.

В карты не играли нигде. Все девочки, разведённые жены и вдовы отправились искать

счастья в горах или на море. Я пропадал от тоски, от сплина.

Я только что испытал, как говорят французы, avant goût[19] самоубийства, свесившись

над балюстрадой одного из мостов через пересохшую Дымбовицу, когда кто-то потряс

меня за плечо.

— Что ты здесь делаешь? Неужели не чувствуешь, какая снизу идёт вонь?

Это был мой друг Шарль, потомок одного старинного французского рода, давно

осевшего в нашей стране; и не успел я открыть рот, как он оттащил меня на несколько

шагов, за пределы вонючего пространства.

Я оторопело на него смотрел.

— Скажи, как ты поживаешь?

Я равнодушно пожал плечами.

Приятель участливо взглянул мне в глаза и понял.

— Ты свободен?

— Да.

— Поехали со мной.— Он посмотрел на часы,— Сейчас половина двенадцатого. —

Без одной минуты час уходит поезд. Бери чемодан с самыми необходимыми вещами, да

не забудь зубную пасту, и приходи на вокзал. Без четверти час я буду на перроне у скорого

на Плоешти. Билеты куплю я.

И как во сне я очутился в тот же день пополудни на маленьком вокзале, после того как

поезд, гудя, пролетел мост через Яломицу. Там нас ждала бричка. Под приглушённый

стук копыт по тихим просёлочным дорогам, где пыль лежит в три вершка, мы

миновали несколько белых сел, погребённых в молчании, пересекли Яломицу в

обратном направлении и ступили в прохладную ванну лесов.

Друг мой, человек молчаливый, за всё время не проронил ни слова; он давал мне

возможность самому помаленьку прийти в себя. Да и я не спрашивал, куда мы едем и

что будем делать. Я просто отдался на волю волн.

После восхитительного путешествия по дороге, устланной бархатной тенью деревьев,

мы к вечеру подъехали к лужайке, что виднелась в конце аллеи, где окружённое

колючей проволокой находилось жилище моего друга.

Нас встретил мрачный слуга по имени Симион. Друг тут же оставил меня и направился

влево, где был встречен разноголосым писком, кудахтаньем и хлопаньем крыльев.

Вскоре он, однако, вернулся ко мне — я всё ещё стоял посреди двора, ошалевший от

тряски и опьянённый свежим воздухом,— и подтолкнул меня к землянке; я спустился

на три ступени вниз и утонул, как ладья, зачерпнувшая воду.

Он предложил мне потом холодное жаркое и бокал доброго вина, после чего дал в руки

зубную щетку и указал на жестяной таз и кружку с водой в углу помещения. Пока я

умывался, он разложил походную кровать, постелил простыню и одеяло и вышел из

землянки. Я лёг и проспал до утра.

Проснулся я от непонятной тревоги. Когда я высунул голову из землянки, то увидел

Шарля — он двигался по двору, осаждённый целым войском цыплят, только что

вылупившихся и побольше, кур, клушек, петушков и петухов, которые ходили за ним

стаей и пищали, чирикали, кудахтали, прыгали ему на голову, садились на плечи,

клевали его туфли, щипали за ноги, тянули за брюки, доставали до его рук.

Это было колыхание живых волн сотни цветов и оттенков: королевский блеск пуха,

перьев, крыльев, плюмажа и хвостов один одного пышнее и надменнее. Везде в

неистовом смешении брызгами искрились золото и лазурь, зелень и райская голубизна,

красный цвет и осенняя ржавчина.

— Ну, что скажешь? — спросил, направляясь ко мне, Шарль.

Тотчас и я был окружен наводнившим двор и обрушившимся на нас валом несметного

множества живых существ. И тогда меня осенило, что это были фазаны, сотни фазанов

всех сортов и возрастов, всех величин и цветов; они дрались, разбегались и сбегались,

возились у наших ног рядом с курами и цыплятами, с которыми вместе росли,— и все

просили еды у моего приятеля, а он, подобно богу, широкими жестами разбрасывал им

зерно. Я понял. Мы находились в фазаньем питомнике, расположенном в глубине леса,

и я возрадовался, как дитя. Друг улыбался мне. Когда птица немного успокоилась, он

передал миску с зерном слуге, и мы вышли из этого мятущегося круговорота, но тут и

фазаны разбрелись, согласно сортам и симпатиям, к открытым вольерам: молодняк —

под достойным водительством старшего сержанта наседок, а взрослые — хлопая по

воздуху крыльями в своем земном полете.

— Вот видишь,— сказал мой друг.— Эти живые существа надо оберегать и

защищать день и ночь. Иначе они погибнут все до единого меньше чем за неделю.

Отовсюду каждую минуту их подстерегают враги, видимые и невидимые.

Очевидно, я сделал какой-то жест или недоверчиво улыбнулся, считая, что друг мой

преувеличивает.

— Нет, нет,— произнёс он,—я не шучу. Здесь охота не запрещена ни на секунду и не

прекращается никогда. Это состязание между хищными зверями и смертью, с которой

они сталкиваются, поскольку, как ни старайся, почти никогда не удаётся оградить птиц

от опасности.

Говоря это, он поднял ружьё, которое я не заметил, и подбил сороку, опустившуюся на

ближайший тополь.

С тех пор началась для меня новая охотничья жизнь. Была она и в самом деле мелкая,

жалкая, без славы и перипетий, но отнюдь не лишённая очарования и неожиданностей.

Этот фазаний питомник посреди леса распространял свои сверхъестественные чары

очень далеко. Чаща бурлила, безумствовала от восторга. Волны и эманации,

излучаемые столь многочисленными живыми существами, долетали до хищников и в

чащобах дремучего леса и самой выси небесной. Возбуждённые, они парили, летели,

бежали, крались, пробирались через все кордоны, через все преграды, через все

препятствия сюда за вожделенной добычей. Огромный очаг жизни и вкусной пищи,

зажжённый моим приятелем, пробуждал аппетиты и постоянно звал, притягивал

глубинными своими токами прожорливые рты и животы. Взбудораженные хищники

двигались стаями, они нападали в определенные часы, и мы должны были поджидать

их, встречать и противостоять каждому в соответствии с его нравом.

По утрам, на заре, появлялись сороки с белыми невинными грудками. Хотя деревья

вокруг были подстрижены, чтобы им негде было скрыться, они всё же находили способ

приблизиться. Они подстерегали из-за всех углов, таились подо всеми ветками, под

заборами и в воздухе. Их не пугали ни чучела на шестах, ни трещотки, которые

заставлял говорить ветер, ни ястребы, распятые на поперечных планках высоко в

воздухе. Они нагло опускались на стаю цыплят и хватали того, кто подворачивался.

Приходилось целиться в них очень тщательно, чтобы не попасть в наседок. Подстрелив

сороку, мы отрезали ей правый коготь и вешали его как трофей рядом с другими,

нанизанными на проволоку. За один месяц мы собрали сто тридцать семь таких когтей.

Вскоре после этого появлялись тюбики и сразу за ними насупленные соколы, за

которыми тянулись ястребы; чёрные или пестрые, они летали над лужайкой,

постепенно уменьшая круги, опускаясь всё ниже и ниже. И вдруг один из них нырял

оторопело, сражённый на лету пулей. Если бы только у него были целы крылья, он

сцепился бы с нами и мы с трудом уберегли бы руки от его страшных когтей. Им мы

вели счёт отдельно. Восемьдесят три чешуйчатые лапы — жёлтые, лиловые, синие —

висели на почетном месте.

В полдень над нами кружились кобчики с зубчатыми крыльями, алчные и гордые;

геральдические орлы и беркуты маячили в небесной выси, привлечённые запахами,—

бог знает с какой высоты они чуяли их своим сверхъестественным нюхом. Орлы

шпионили за нами из поднебесья, но редко какой из них спускался ниже, и потому нам

не удавалось их подбить.

И в это же время надо всем мелькали расшитыми серыми платками галки, жуликоватые

вороны, сойки-клеветницы, глазастые дятлы и опять говорливые сороки — они

акробатически ткали свои летучие узоры над фазаньим заповедником и не спускали с

него глаз, ни на минуту не ослабляя своего надзора. Ибо, по правде говоря, мы были их

дичью.

После полудня возникали другие хищники, голод преследовал их, и каким-то

таинственным путем они получили сведения об этой сокровищнице мяса в сердце

чащобы. Нам предстояло встретить осаду галок — любительниц сырых яиц, они

подступали смиренные, как монашки, дербников, поддерживаемых ветром,

молниеносных тюбиков.

Мы принуждены были пораньше отправлять в вольеры стаи фазанов, потому что к

вечеру выходили из дупел сирины, предвещающие беду, лупоглазые сычи, совы с

хохолками у ушей — все любители беспомощных цыплят, хищники, с которыми

гораздо труднее было сладить в игре теней, принесённых сумерками.

Тут начиналась другая война — с миром тьмы и ночной суеты, с дикими зверями,

привлечёнными обаянием того волшебства, которым веяло от вулкана жизни,

уснувшего за колючей проволокой. В жажде сырого мяса прибывали стаи

изнемогающих хищников. Лисы на войлочных лапах, позабыв об осторожности,

выходили из зарослей и описывали круги около вольеров. Заметив их следы, мы не

успокаивались, пока не истребляли всех до девятого колена. Бобры, о которых идет

молва как о ленивцах с речных берегов, оставляли на нашем заборе свои шкурки. Пегие

ласки, известные своим ядовитым укусом, пытались прошмыгнуть сквозь железный

забор. Бесстыжие хорьки рыли землю под забором. Крысы, мыши, хомяки,

лупоглазые сипухи, хохочущие филины и сколько ещё другого неизвестного

зверья кралось, шло, словно это было паломничество к святым местам, к

радостному, манящему пиршеству. Из глубин чащи проскальзывали дикие кошки —

дымчатые, в чёрную полоску, с большими круглыми головами.

Ещё более горячий бой дали мы бродячим собакам, убежавшим из деревень, которые

укрылись в лесах, где и разбойничали, ловя зайцев и гоняясь за тяжелыми на подъём

фазанами. Мы не успокоились, пока не уничтожили их всех до единой. Мужчины дни и

ночи держали псов на цепях, а женщины замыкали в комнатах кошек. Иначе на долгое

время в округе не осталось бы и духу этих животных.

Ибо всех их ожидали наши недремлющие ружья и расставленные капканы. Мы

снимали с них шкуру или отрезали лапы и бросали в кучу, как поступали фараоны с

рабами, взятыми на войне...

Мы смотрели рассказчику в рот, очарованные его пылом, когда кто-то вдруг вставил:

— И что же вы делали с такой уймой падали? Наверно, запах там был хуже, чем на

скотобойне.,.

— Бросьте, сударь, ну что за интерес? — оборвали мы его.

— Он прав,— согласился рассказчик.—Это была проблема, которую Шарль разрешил

изобретательно и практично. И в самом деле, всю эту мертвечину надо было собирать и

быстро вывозить или закапывать. Иначе она бы ещё больше увеличила безумие и без

того ожесточённого леса. Горы падали звали на новый приступ воронов, любителей

мертвечины и предпочитающих гниль стервятников, до которых ветер доносил

зловоние, сизоворонок со спинами, отдававшими синевой.

Дело в том, что, поскольку исчезли дождевые черви, муравьиные яйца, да и личинок не

хватало для сотен птиц, жаждавших живой белковой витаминной пищи, мой друг

распорядился рубить на мелкие куски дичину и давать её прямо сырой птицам.

— И они ели?

— Её сушили... Иной раз угощался и Азор какой-нибудь ножкой, поджаренной

специально для него. Кости прокаливали в печке и толкли. Потом смешивали с кормом,

чтоб цыплята вырастали здоровые. А куры и фазанихи от этого несли яйца с более

крепкой скорлупой.

Иногда, бывало, ночью, крадучись, пробегал ёжик, охочий до цыпленка. Его с пылом

выслеживал сам Азор и злобно облаивал до тех пор, пока не приходил кто-нибудь из

нас.

Они стояли нос к носу. Комок шипов — с одной стороны и нерешительно поднятая,

осторожная лапа — с другой. Едва завидев нас, пёс с отвращением опорожнял свой

мочевой пузырь над живностью, которая притворялась мёртвой и, опровергая легенду,

не шевелилась даже в ответ на это высшее оскорбление. Ежи были в ведении Симиона;

он обливал их нефтью и поджигал. Мы уходили прежде, чем начинало пахнуть

горелым салом.

Но особенно полезна была собака в охоте на змей, которых она отыскивала, я бы

сказал, с бесподобной интуицией. Змеи, когда им это удаётся, едят птенцов, заглатывая

их живьём. К нам приползали в жажде полакомиться этими хрупкими недотёпами, о

которых распространилась уже молва, чёрные лесные змеи, зелёные садовые, в синюю

полоску,— ползли они со всего света, и надо было вовремя их поймать и уничтожить.

Я много раз бродил по лесу с Азором, чтобы отыскать их гнезда и убить на месте, не

ожидая очередного их визита.

Когда мы убивали змей из ружья, слуга сдирал с них кожу и натягивал её на палку.

Мышцы змеи, пахнущие чесноком, долгое время ещё извивались под укусами

одолевавших их муравьев. Так собрались у нас самые разные цветные палки.

Дошло до того, что и жабы прослышали о чудесном, взращённом в лесу мясе и тоже

его возжаждали. Мы об этом не знали и не приняли мер, пока однажды я не услышал

испуганный писк: большая глазастая жаба с жадностью схватила цыпленка и силилась

его проглотить, чудовищно разевая рот и раздувая зоб.

Таким образом, питомник стал гигантским магнитом, но одновременно и огромным

капканом для всех живых существ, обитавших в воздухе, на земле и под землею; все

они роились вокруг него, подобно бабочкам, привлечённым светом, и приходили

умирать под огнем нашего оружия.

На нескольких погонах луга я наблюдал отчаянную битву — скрещение аппетитов и

вожделений, сплетение жестокости и хитрости, атак и защит, борьбу не на жизнь, а на

смерть, и всё это было поучительно, как тысяча книг, собранных воедино.

Не помню, говорил ли я, что в наших экспедициях в лес, как и в охране питомника, нам

помогал Симион? Правда, в охране больше действовал Азор, и о нём я должен еще

рассказать, ибо он играл важную роль в событии, о котором я только сейчас вспомнил

и намерен о нем повести речь.

Азор — великолепная немецкая овчарка. Стройная, с широкой грудью, выступающей,

как подводная часть корабля, с подтянутым животом, сильными лапами и хвостом,

поднятым гордо, как трофей, и слегка, как полагается, закрученным влево. С самого

первого дня я, пытаясь завоевать его симпатии, попробовал играть с ним. Но собака,

хоть и молодая — всего трёх лет,— приняла меня холодно и смотрела на меня сверху

вниз, как бы говоря: «Будьте серьёзны, сударь».

Я тут же понял, что это степенный и хорошо воспитанный пёс. Пёс благородный, у

которого стиль поведения соответствовал вкусу хозяина. Сказать, что Шарль был

высокомерен или чванлив? Упаси боже! Но он тем не менее всегда держал тебя на

расстоянии — своим молчанием, сдержанностью и вежливостью, которая

чувствовалась во всём. Он сознавал свою «породу» и старался сохранить её

неприкосновенность. Хороший друг, однако всегда холодноватый... И это меня

восхищало, потому что я сам против фамильярности даже между близкими друзьями.

Этим всё можно испортить. Шарлю нравились охота, одиночество, чтение, люди с

изысканными манерами. Он был сдержан, умерен и уравновешен во всем.

Обоняние у него было очень тонкое, и бледное лицо его кривилось, когда приближался

Симион, от которого разило чесноком и спиртом. Вот почему Шарль сам на примусе

готовил себе пищу. Он говорил, что все грязнухи, и не давал никому стелить свою

постель.

Жену Симиона, которая приходила каждые два-три дня с кукурузой, молоком и сменой

белья, он не принимал в землянке. И даже не смотрел в её сторону. В питомник и то с

трудом её пускал. Говорил, что от неё дурно пахнет, что она воровка, что она крадёт

фазаньи яйца, что потерявшиеся ложку и нож она, должно быть, взяла себе.

Только я один не раз привечал её, беседовал с ней, шутил. Насколько угрюм и

необходителен был муж, настолько же оживлённой и привлекательной оказалась жена.

Её нельзя было назвать красавицей или, пожалуй, и можно бы, кабы ей малость

пополнеть. Потому что худоба её была следствием недоедания и тяжкого житья.

Женщина прятала свои светлые кудри под синей косынкой; глаза у неё были

зелёные, широко расставленные, удлинённые, полоска бровей прочерчена прямо, без

изгиба и взгляд внимательный, немигающий; кожа бледная, но чистая, лицо

немного скуластое, тонкий прямой нос, острый подбородок и пухлый рот; когда она

смеялась, у неё приподнималась верхняя губа, что придавало её обычно печальному

лицу особое очарование.

Фигурой же она хоть и была худощава, но изящна; полная, округлая грудь, маленькие

белые ноги, длинные и стройные. Платье на ней, всегда чистое, пахло свежестью и

сухими цветами. Я тщательно её рассматривал, сам того не замечая, не желая и не

стремясь к этому. У меня ведь были другие мысли и занятия. С утреннего кофе,

который Шарль приносил мне на заре и ставил на столик позади вольера, и до ужина в

землянке, после чего я, измученный, падал на кровать, я не знал отдыха. Закрываясь с

головой одеялом, я ожидал с минуты на минуту, что меня разбудят. Друг мой спал под

открытым небом насторожённо. Собака, не привязанная, спала во дворе. Слуга ложился

где-нибудь прямо на кожухе, готовый вскочить по первой тревоге.

Надо сказать, Шарль никогда бы не разрешил отклонения от монашеских правил,

которым мы подчинялись. Он жил целомудренно, как схимник. Такой режим я принял

тотчас же и без большой жертвы. О женщинах у нас ни разу не заходила речь.

И собака, которая вела себя столь же достойно, как и её хозяин, не выказывала никаких

признаков легкомыслия или неблагоразумия, ни тени скуки и не помышляла о

бродяжничестве в поисках приключений. Весь день она подавала нам сигналы. Когда

она лаяла отрывисто, мы знали, что где-то поблизости сорока. Если она бегала,

производя большой шум,— значит, кружится ястреб. Коли приглушённо фыркала —

учуяла хорька. На лис она тоже реагировала по-особому. На змей и ежей заливалась

почти до хрипоты. Это было животное необычайно умное и понятливое. Ни на час она

не оставляла вверенного ей питомника.

Однажды утром после дождя — дело было в начале августа — я нашёл петляющие

лисьи следы вокруг вольеров, Азор был спокоен. Я заставил его понюхать следы, я

тыкал его носом, но пес лишь вилял хвостом и весело лаял, как на старого знакомца.

Нам оставалось только удивиться и насторожиться. Пес весь день лежал, устало

положив морду на лапы. Я пощупал его нос. Тепловатый. Я решил, что он болен и дал

ему миску молока. Он к ней не притронулся. И вечером не показался... Я кликнул его.

Он не пришёл. Куда-то исчез. Два дня мы прождали его понапрасну. Он не появлялся.

Мы оба почувствовали тогда, особенно Шарль, такую боль утраты, будто потеряли

брата. Я высказал предположение, что пёс спрятался где-нибудь подальше, чтобы

умереть,— так обычно делают животные, почуя конец. Друг мой, который знал его

лучше, стоял на том, что Азор умер бы у его ног. Шарль боялся другого. Как бы не

пустился пёс на опасную охоту — на зубастого волка либо на другого зверя — и не

заплутался бы. Или не случилось бы с ним в лесу чего ещё хуже. Может, его убил

какой браконьер.

На третий день вечером, когда вышла огромная луна, мы, закрыв на замки питомник,

отправились все втроём наугад обследовать лес. Это были величественные остатки

древней Власии: гордые кроны дубов, перемешанные с буком, ясенем и вязом. Среди

них виднелись и липы. То здесь, то там — непролазная чаща, заросли, звериные норы,

которые мы обшарили в поисках трупа Азора.

К полуночи мы остановились на прекрасной поляне и простояли там долго: луна была в

зените. Вдруг послышался отдалённый лай. Шарль посвистел условным свистом, на

который пес всегда прибегал. Напрасно. Лай повторился... Мы устроили засаду. Луна,

стоявшая прямо над головой, изливала на нас свою пьянящую магию.

Прошло немало времени, и вот на поляне появились два зверя. Они прыгали в траве;

впереди — Азор, он резвился как мог, а за ним, тонкая и боязливая, следовала его

рыжая подруга...

— Лиса! — закричал один из слушателей.

— Точно! Это была лиса,— подтвердил рассказчик.

— Такого не бывает! — бурно запротестовал кто-то.

— Чего? — спросил доктор.

— Собаки никогда не спариваются с лисами.

— А, собственно, почему? — вмешался раздражённо другой.— Есть обстоятельства,

когда...

— Вы слышали когда-нибудь, чтобы спаривались кошки с зайцами? — обрушился на них

четвертый.—

— Я...

— Невозможно! Мало ли что болтают в народе! — крикнул первый.—

Здравомыслящий человек не может утверждать ничего подобного.

Ну просто-напросто сука прибежала из деревни.

— Думайте, как знаете, но это была лиса,— стояли намертво противники.

И начался спор — кто за, кто против лисы, а рассказчик, скрестив руки и презрительно

улыбаясь, ждал, когда всё затихнет.

Наконец препирательство кончилось, и доктор по нашей просьбе продолжал рассказ.

— Было почти смешно видеть эту игру: степенный и серьёзный Азор, припав на

передние лапы, подскакивает, выделывает всяческие коленца, виляет хвостом, бегает

вокруг лисы, а она дичится и обороняется от его ласк.

Симион вскинул ружьё. Но Шарль ударил его по рукам, и ружьё опустилось.

— Тс-с...— прошептал он укоризненно.

Симион был отправлен назад в питомник и, послушно подчинившись, ушёл на

цыпочках. А мы остались. Друг мой долго жадным взглядом наблюдал за любовными

играми зверей, завершившимися в конце концов спариванием. То была поистине

сказочная свадьба — луна над головой, деревья вокруг поляны и мы — свидетели и

гости.

Всё вокруг источало запахи — запахи зрелости, предвещающие осень. Легкой грустью

веяло от деревьев, сбрасывавших порою увядший лист. Задумчивое дуновение ветра

нечаянно приносило шум из заглохших лесов и заснувших деревень, где бодрствовали

одни лишь любовники. И немое томление исходило от щекотавших наши лица,

набухших, никогда не кошенных трав, готовых стряхнуть с себя колосья, отягчённые

плодоносными семенами. Ото всего этого по телу пробегал какой-то озноб, какой-то

спазм, всё толкало к завершающему воплощению, без которого жизнь не имела бы

смысла.

И друг мой никак не мог наглядеться, наслушаться, нанюхаться; странная улыбка

застыла на его губах, а глаза излучали дикий свет. Я решил, что он радуется счастью

собаки, и не трогал его, пока собака с лисой не углубились в лес. Тогда я вернул его к

действительности. Точнее, попытался, но мне это не удалось. Он был словно во хмелю

и даже слегка покачивался. На обратном пути он, обычно молчальник, проговорил всю

дорогу о мощной силе воспроизводства, о великом зачатии мира; он возносил гимны

любви, которая достигает полюсов и растапливает ненависть родов и рас, превращая

их, подобно алхимику, в любовь. Он защищал Азора, чьим вкусом — более чем

сомнительным — я выразил неудовольствие. И метал громы и молнии против

слуги, посмевшего поднять оружие; при этом он рассказал мне притчу из

«Метаморфоз» Овидия о каком-то юноше, которого покарала Афродита за то, что он

разлучил двух сплетённых змей. Я насилу успокоил его и уложил в постель. На другой

день он не произнёс ни слова и был упрямо сосредоточен, как воин накануне битвы.

Азор вернулся, но слуга посадил его на цепь, и пёс покорно дремал. Ведь он не спал

столько ночей.

К обеду пришла жена Симиона. Шарль точно ждал её: кинулся встречать, как только она

появилась, просил зайти в вольер за курами, заставил осматривать гнёзда, проводил до

землянки, где дал чинить разорванную простыню, и, когда она собралась домой, прошёл

с ней несколько шагов по дороге. Уж не знаю почему, но всё это невольно напомнило

мне, как ластился к лисе Азор...

Потом мой друг забрался в постель и пролежал на спине почти до самого вечера;

вечером же он встал и объявил, что немедленно отправляется в Бухарест на процесс, о

котором позабыл и который должен происходить как раз на следующий день. Напрасно

я пытался убедить его, чтобы он послал Симиона за бричкой. Ему, говорил он, известна

тропинка, которая более чем в половину сокращает путь и прямо лесом выводит к

вокзалу, где он будет в полночь, когда и отходит поезд. Фазаний питомник он оставлял

на моё попечение. Взяв с собой только ружьё да в карман несколько патронов, он исчез

в чаще.

Я накормил с помощью Симиона и угомонил птиц, а потом собрался дать еду Азору.

Но собака порвала цепь и убежала.

Нас обоих вдруг разобрала злость, тлевшая подспудно ещё с прошлой ночи и в

особенности после внезапного и непонятного отъезда Шарля. И не долго думая, по

молчаливому соглашению мы взяли карабины, дождались, пока луна взошла повыше, и

отправились по следу, оставленному волочившейся собачьей цепью. Вскоре мы его

потеряли, и я хотел вернуться. Но Симион твёрдо решил убить лису. И я с этим тут же

согласился. Тогда медленно, окольными путями, неуверенно двинулись мы в чащу

леса. И там блуждали несколько часов, обходя опушки, поляны, пересекая просеки,

пока, наконец, не добрались до лужайки, к которой лунный свет стекался как к пруду.

Я едва не заснул, как вдруг до моего слуха внезапно донесся шорох. Верно, лань. Или,

может, лиса... Мы навострили уши и всмотрелись. Из-под косматых деревьев лёгкими

шагами выбежала дичь... но нет, то был силуэт женщины. Теперь её хорошо видно.

Белая рубаха, как парус, плыла к середине поляны.

С противоположной стороны от ствола отделился другой силуэт, тоже человек; он

бежал, вытянув руки, навстречу женщине. Это был Шарль. Луна освещала его лицо.

Женщина приникла к его груди. Он поцеловал её долгим поцелуем, потом схватил,

поднял вверх, как добычу, понес к дубу и упал в его тень, так и не разжав объятий.

Все это произошло за несколько мгновений. Когда я обернулся, Симион уже поднял

ружьё и целился. Я едва успел ударить по нему снизу; залп был долгий, дробь

посыпала дерево, под которым в экстазе метались любовники.

В одно мгновение Шарль вскочил и выстрелил. Я успел всё же повалить Симиона и сам

броситься на землю. Подняв глаза, я увидел женщину, убегавшую подобно

привидению; слуга, который лежал рядом со мной, исчез...

Я подбежал к Шарлю, крича, чтобы он не стрелял, что это я, доктор... Он прислонился

к дереву и смотрел на дым, всё ещё поднимавшийся от ружья.

Я взял его за руки и, успокаивая, повёл домой. Он не сопротивлялся, но всю дорогу

городил какую-то ерунду; вынул из кармана бумажник и дал мне пачку денег по тысяче

лей, приказав тут же пойти в деревню и выкупить у Симиона жену: «Я дам ему,

сколько он скажет». Потом просил поехать в Бухарест и купить целое приданое — от

рубашки до бального платья. И всякие другие бредни...

Я утихомирил его только сильным снотворным и холодными компрессами на голову,

которые часто сменял. Думаю, у него сделался — как бы это лучше выразить —

лунный удар...

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Лунный удар... Его мозг попал под слишком сильное воздействие луны. Так же, как у

иных бывает солнечный удар, есть люди, чувствительные к значительно более

магнетическим лучам луны...

Когда он успокоился, я повёл его в землянку, уложил на кровать, накрыл одеялом и

ушёл, удостоверившись, что он спит без задних ног. Караульный пост у землянки занял

я. Впрочем, мне всё равно было не до сна. Вскоре какая-то зеленоватая рябь, точно

вода, стала просачиваться за кулисы горизонта. Звёзды становились всё ближе и

больше, и Венера, с кулак величиной, поднялась на востоке, чтобы посмотреть на эту

феерию...

Луна зашла.

И мало-помалу тьма рассеялась — так в концентрированном растворе от нескольких

капель реактива выпадает осадок. Мир и вещи начали обретать плотность, оседать одна

за другой на дно, на землю — вначале верхушки деревьев, потом крыши вольеров, за

ними столбы, ограды, землянка, низкий кустарник вдали...

Я вдруг решительно отогнал овладевшие мною видения и почти бегом бросился в

деревню. Я вышел из лесу, вброд перешёл Яломицу и побежал к дому Симиона. Было

совсем светло, и лучи солнца, которое ещё не появилось, торчали из-за горизонта,

точно шпаги.

С бьющимся сердцем постучал я в ворота. Он вышел из-за дома. В руках его была коса.

Мы обменялись приветствиями, я заплатил ему жалованье за три месяца вперёд и

попросил вернуть взятое ружьё. Он молча принял деньги и вынес ружьё, в котором не

хватало двух патронов. Я оторопел и стал сбивчиво спрашивать его о жене. Он кликнул

её, и она тут же вышла, держа в одной руке веник. Завидев меня, она глянула мне

прямо в глаза. На лице у неё были синяки, а одно веко оплыло. Когда я собрался

уходить, то заметил свежую шкуру рыжей лисы, натянутую на заборе.

— Сюда и пошли пули,— заметил один из слушателей.

— Я тоже так подумал,— согласился рассказчик,— и облегчённо вздохнул. На обратном

пути я зашёл к леснику и попросил его прийти помочь нам, пока мы не найдем

работника, поскольку у Симиона много дома дел и он больше у нас служить не может.

Человек с радостью согласился, и мы с ним тут же двинулись в питомник.

Когда мы пришли, тревога и суета были в самом разгаре. Птицы громогласно

требовали пищи и едва нас не съели. Азор вернулся и с новым рвением лаял на ястреба.

Шарль по-прежнему спал в землянке.

Проснувшись после полудня, он выглядел таким же невозмутимым и здоровым, как

прежде. И всё так же с достоинством, спокойно принялся за дела. У него не дрожала

рука, и он убивал всякий раз, как стрелял. Собака неукоснительно сидела на страже и

больше не убегала. Я с беспокойством ждал ночи. Шарль, как обычно, лёг спать под

открытым небом. На следующий день он проснулся первым, покормил птиц и принялся

обихаживать питомник.

Я пробыл там, пока не началась охота, то есть ещё немногим больше недели, и мы не

проронили ни слова о случившемся, как будто ничего и не было. Иногда мне казалось,

что я видел всё это во сне.

Пришло время, и мы расстались так же внезапно и спокойно, как встретились.

Потом уж виделись и вовсе редко... Я позаботился о том, чтобы не оставаться в

одиночестве на время мёртвого сезона.

— В конце концов, как же вы объясняете случай с вашим приятелем и всё это ночное

приключение? — спросил кто-то.

— Я не психолог и тем более не фрейдист,— извинился рассказчик.— И я не искал

объяснения тому, как вспыхнуло в Шарле человеческое чувство, победив все

условности.

Что побудило его на этот мезальянс, на любовь к крестьянке, которую он до того

презирал,— влияние ли луны, или пример собаки, или долгое воздержание, на которое

он себя обрёк,— не хочу знать. Для меня его приключение было естественным; с

любым человеком, более легкомысленным, то есть нормальным, это могло случиться

гораздо раньше.

Только характер и идеи Шарля придали странный поворот этому в общем очень

банальному эпизоду.

Конечно, мой друг ничего не потерял в моих глазах. Да и Азор, который впоследствии

сделался так же холоден, благопристоен и серьёзен, как и до своего морганатического

брака,— закончил доктор Икс своё повествование.

ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ

В те времена я был одним из самых видных, может быть, единственным в своем роде

кинооператором страны. Я основал первую службу кинематографии при министерстве

внутренних дел и едва справлялся с заказами, которые получал от министра — начиная

от самых неприметных введений в должность и торжественных встреч и кончая

самыми дурацкими банкетами или другими проявлениями общественного тщеславия.

Хотя наряду с многочисленными соперниками и конкурентами я подготовил себе и

несколько учеников, мне приходилось самому наблюдать за всей постановкой, в

особенности когда на сцене появлялись выдающиеся личности. Иначе было

рискованно. Кто-то выходил кривым или вдруг оказывался на втором плане, что могло

не только вызвать неудовольствие и упреки, но и сократить мой скромный заработок,

при помощи которого мне удавалось сохранить, несмотря на тысячу трудностей, свое

маленькое заведение, хотя многие считали его паразитическим. Но, будучи

энтузиастом, я радовался, что нашёл поле для своей кинематографической

деятельности в этих краях, и рыл носом землю, чтобы все остались довольны. Однако

нужны были новые, усовершенствованные аппараты, умелые помощники, а главное —

деньги. Ради этого я носился с премьер-министром как курица с яйцом — лишь бы он

одобрил мои притязания, которые другим казались безумными.

Впрочем, он, видимо, меня ценил и почти что мне протежировал.

Однажды я был срочно вызван в его кабинет. — Дорогой мой,— обратился он ко мне,

выгнав предварительно из комнаты всех посторонних.— Мне нужна ваша помощь в

одном крайне конфиденциальном деле.

Он пригласил меня сесть.

Разумеется, я продолжал стоять, вся моя фигура выражала преданность и напряжённое

ожидание, глазами я пожирал очки его превосходительства, огромные, как у лошади,

везущей погребальные дроги, в чёрных оглоблях оправы толщиной с палец.

— Мне нужен,— продолжал он весьма доверительно,— грандиозный фильм.

Я напрягся, насколько был в силах, погрузившись в ещё более тягостное ожидание.

— Фильм,— произнёс он задумчиво,— фильм... о глухарях.

Я изо всех сил держался, чтобы не вздрогнуть и таким образом не испортить своей

серьёзной мины.

— Мне это абсолютно необходимо, то есть, вы понимаете, конечно, стране, ради

международных связей для одной иностранной особы из высшего дипломатического

круга, которая обожает охоту на глухарей.

Я отважился лишь ещё пуще вытаращить глаза...

— Понимаете, этот фильм, который вы будете снимать в горах, на натуре,

послужит приманкой, чтобы привезти эту особу к нам. Мы наверняка завоюем её на

нашу сторону. Успех, однако, зависит от вас.

Плечи мои опустились под тяжестью огромной ответственности, которая на них легла,

но жестом я показал, что абсолютно уверен в успехе.

— Вы поняли? — повторил он настойчиво.

— Да, ваше превосходительство,— ответил я твёрдо, пытаясь поскорее прийти в себя и

вспомнить хотя бы, что такое глухари.

— Отправляйтесь немедленно. Я отдам все необходимые распоряжения.

И он позвонил начальнику канцелярии, приказав ему безотлагательно договориться: с

министерством внутренних дел, чтобы оно дало указание префектам быть в моём

распоряжении; с директором железных дорог — обеспечить мне столько вагонов,

сколько потребуется... Я был подавлен.

— Ничего не жалейте, лишь бы получилось как можно лучше,— подбадривал он меня.

— Но относительно расходов, ваше превосходительство...

— Ах, да... Конечно, вам понадобятся деньги; Отправляйтесь в министерскую кассу и

возьмите под расписку. Сколько вам потребуется?

— Не могу знать,— ответил я смущённо,— я не подсчитывал...

— Это не должно помешать вам уехать как можно скорее. Возьмите в счёт приказа,

который выйдет позже, несколько тысяч лей... Наконец, если не хватит,

телеграфируйте, вышлем еще. На месте будет видно...

И он обязал начальника канцелярии проводить меня до кассы, чтобы дать мне

«маленький аванс».

Потом он отпустил меня, крепко пожав мою обмякшую руку.

Директор департамента охоты принял меня холоднее всех.

— Вы слишком легко согласились, и не знаю, как вы справитесь с этой задачей.

— А что было делать?

— Надо было сразу отказаться. Ну где я сейчас найду вам глухарей?

— Как где? — нервно произнес я.— Конечно, в горах!

— Разве вы не знаете, что сейчас конец мая?

— Знаю.

— Так откуда, чёрт подери, я их достану?!

— А разве эти глухари — перелётные? — спросил я наивно.

Директор изумлённо уставился на меня:

— Вы даже этого не знаете? И беретесь снимать фильм?

— Так как же? — продолжал я, не теряя самообладания.— Улетают они или нет?

— Кто, сударь?

— Ваши глухари. Они, как бекасы, только пролетом или коренные жители?

Эти вопросы обрушили на мою голову целую лекцию о «самой превосходной и

трудной охоте в Карпатах», как назвал её директор, и о поре любви (у птиц, не у

директора), которая уже прошла, и глухари рассеялись по лесным тайникам.

— Это ничего. Я отправлюсь за ними и их найду,— продолжал я бодриться.— Вы

только объясните мне, где они и кто может помочь найти их...

Потом я отправился в министерство внутренних дел, где мне не чинили никаких

трудностей, после чего отбыл.

И вот от начальника к начальнику, от префектуры к субпрефектуре, от примарии к

примарии — из рук в руки, поездом, на телеге, верхом я добрался до гор; моими

проводниками были знаменитые охотники, меня сопровождал помощник и

обслуживали шесть лесников в шляпах, украшенных веточками ели. Вся аппаратура и

тюки с продовольствием, навьюченные на горных лошадок, тряслись сзади. Я вёз с

собой два штатива, кинокамеры и кучу коробок с пленками. Я хотел во что бы то ни

стало быть на высоте возложенного на меня поручения. И мне не было дела, что горцы

дивились — какой скарб я тащу за собой?

Глядя на бедных животных, которые пыхтели под тяжестью моих жестянок, я

спрашивал себя, что со всем этим буду делать... Но «на месте будет видно», тут же

подумал я, повторяя формулу его превосходительства.

Мы поднимались по долине, плотно укутанной войлоком тумана. В Бухаресте было

почти лето. Здесь же мы застали конец упрямой зимы, с трудом отступавшей к

вершинам. Очевидно, я в слишком сильных выражениях обнаружил неудовольствие

тем, как враждебно меня принимают горы, потому что один из местных жителей

немедля поставил меня на место.

— Так ведь и у нас ещё недавно было солнце и хорошая погода,— сказал он и

поглядел на меня подозрительно, словно бы я привёз им всю эту мерзость.

Я проглотил это и с тех пор поднимался молча, покорно следуя за группой проворных

горцев. На середине дороги мы погрузились в непроглядную тьму, глухой мрак,

плотный и удушливый, преградил нам путь. Мы принуждены были остановиться.

— Это зовется у нас мга,— пояснил с какой-то хозяйской гордостью один из

проводников.— Что поделаешь, у гор тоже свои привычки,— пытался он меня

утешить.— Но ничего, это пройдет!..

Я впервые услышал про мгу — и всё это было совсем неутешительно; меня тревожило

не столько опоздание, сколько жестокий холод и гнусная сырость, проникавшая,

казалось, даже под кожу. Слепой туман вперемежку с клоками белого пара и

моросящим дождем, вдруг сменяющийся мелким градом, обступили нас со всех сторон

непроницаемой стеной. Невозможно было сделать и шагу, ни вперёд, ни назад, ни в

стороны — везде вас подстерегали пропасти. Мы были пленены более чем на два часа,

пока туман не поднялся ещё выше. Когда всё уже можно было разглядеть как сквозь

сито, мы двинулись в путь. Но тут потеряли дорогу и заплутались...

Мы уткнулись носом во что-то вроде стеклянных стен, высоких, до самого неба, глядя

на которые у нас кружилась голова. Счастье еще, что откуда-то взялся местный житель

и вывел нас по одному на свист, точно овец. Сквозь цепенящий туман человек маячил

перед нами гигантским призраком, и мы с трудом его угадывали.

Его голос вёл нас, как колокольчики стада, пока мы не добрались до хорошей дороги;

тут он исчез.

После долгих плутаний — я то скользил и падал, то меня вели под мышки, а иногда

тащили почти на закорках (верхом я ехать боялся), ночью мы добрались до

охотничьего домика на горе, славящейся своими глухарями, и я упал без сил.

Здесь ужасная погода долго не унималась — вьюги, снег с ветром, задувавшим с сотни

сторон одновременно. Барометр неуклонно стоял на буре. После нескольких

потерянных дней охотники, поглядев на взъерошенные вершины, поспешили покинуть

меня. Без сомнения, я приносил несчастье! Со мною остались только лесники, с

которыми мне удалось объясниться. Они поняли, что я любой ценой должен

запечатлеть глухарей, а главное — снять их знаменитые свадебные игры. Но и они,

степенно улыбаясь из-под усов и указывая на мои аппараты, спрашивали:

— Вы что же это, барин, хотите с этими зверями подойти к глухарям?

И объясняли мне, какие трудности испытывает даже закалённый охотник, столь же

ловкий и гибкий, как рысь или лисица, прежде чем подкрасться к этой самой чуткой и

подозрительной птице.

Едва лишь тучи рассеялись и можно было двигаться, как я назначил операцию.

И вот ни свет ни заря я ощупью плутаю по лесу, и ботинки мои чавкают от воды, а

брюки мокры по самые колени; передо мной между деревьями крадутся лесники,

прислушиваясь, не раздаётся ли знаменитое токование.

Так несколько дней подряд мы, сонные и дрожащие, безрезультатно колесили по всей

округе вплоть до верхних лиственниц, что у полян, где мы установили незаряженные,

похожие на пушки аппараты. Кто-то один оставался держать бедных лошадей, чтобы те

не вздумали тронуть с места или заржать — надо было хватать их за морды и чуть не

душить. Постепенно лиловый свет заскользил сквозь плети елей, и блёклая заря

обиженно глянула на нас. День вставал сумрачный, сморщившись от холода, и нам

следовало возвращаться... Час глухариного тока снова миновал, и мы с жалостью

поглядели друг на друга — на мокрые носы и глаза, красные от бессонницы. Да что там

говорить! То ли из-за хмурой погоды, то ли срок свадьбы прошел, только глухарей

никакими силами не удавалось обнаружить.

В конце концов мои сопровождающие — многие из них были взяты по принуждению,

— измученные и голодные, попросились домой: кто на службу, кто к своим

хозяйствам...

Я отблагодарил их деньгами и отпустил с миром, как и своего помощника, тщедушного

юношу, которого разобрал такой насморк, что он ни на минуту не переставал чихать и

тем самым огорчал меня, поскольку мог спугнуть глухарей.

Сам я упрямо решил остаться. Невозможно было обмануть доверие премьера.

Добросердечные лесники отдали мне лошадь и покинули на другой стороне горы на

попечение пастухов, расположившихся здесь со стадом на летнем пастбище. И на

пороге утра, грязного, как щелочной раствор, я оказался один и провожал долгим

взглядом счастливцев, которые поспешно спускались к теплу, еде и отдыху.

Стадо, державшееся у старой седловины, состояло более чем из ста коров и быков-

производителей. Днем оно бродило по горам в поисках пищи под присмотром

пастухов. Вечером же собиралось в поместительном загоне, огороженном березовыми

горбылями, которые сцепляли крепкие петли. Пастухи отдыхали в отсеке из плохо

пригнанных бревен; туда задувал ветер и ел глаза смолистый дым от очагов без труб,

на которых варилась в чугунных котелках мамалыга. Было среди них и несколько

женщин — одни помогали пастухам, другие пришли снизу со своими коровами.

Люди приняли меня с недоумением, но благожелательно. Долго дивились на моё

«оружие», считая, что аппараты — нечто вроде пулеметов для охоты. А потом

изумились ещё более, когда узнали, на что они мне, в особенности когда услышали о

приказе начальства, приведшем меня в горы... Поскольку охота не была их профессией,

они долго советовались, что со мною делать. Глухарей там решительно не было. Один

из них говорил, будто дичь вроде бы водилась ниже, в болотах. Другой — будто она

улетела выше, к бурелому. Большинство же никогда её не встречали, сколько ни

бродили по ущельям.

Чтобы разрешить это недоумение, один старый чабан предложил позвать Бодуна,

старосту всей лесной живности. Все равно тому нечего делать. Другие ополчились на

него: зачем приводить сюда этого негодяя? И разгорелась перебранка, в которой

приняли участие и женщины — они были на стороне неизвестного старосты и

восхваляли его сообразительность и ловкость.

Несмотря на охватившую меня дремоту, я понял всё же, что в этих краях существовал

кто-то, кому нравилось жить на свободе и кого не касались законы и установления

общества. Он не был женат, но в доме его укрывались по три-четыре любовницы сразу,

и они служили ему верой-правдой, как паше, и жили друг с другом в мире, пока их не

прогоняла его мать; тогда он приводил новых. Он совсем не работал. Женщины

трудились за него, с избытком запасая в его логове мясо и другие продукты.

— Все вы его поносите и завидуете ему, но никто из вас не решится с ним связаться,—

бросил им старик.— А женщины дерутся за то, чтобы поступить ему в услужение.

Разве не видите? Они поднимаются к его владениям со всех сторон, как в Недейю на

горе Гэина[20].

Пастухи молчали, с отвращением сплёвывая.

— Лучше бы сказал, как коровы к нашему пятнистому быку,— проворчал седой

чабан.

— Да, вот и молодец он! — продолжал старик.— Поумнее нас будет. Нас-то небось

обкрутят в церкви и потом подпишем купчую в примарии на всю жизнь с одной

женщиной, и та злющая. А этот — мужчина. Он сразу десять взнуздывает!..

— Не взнуздывает он их, греховодник,— накинулась на старика его жена, похожая

на медведицу, подняв палку, которой она мешала мамалыгу.— Они к нему липнут,

потому что там им хорошо живётся и опять же утешаются... Он держит их всех оттого,

что, слава тебе господи, у него всего вдоволь, не как у тебя...

Другие женщины захихикали, подталкивая друг друга локтем.

В конце концов вышло по-дедову. Решено было послать за Бодуном с просьбой, чтобы

он поднялся к стойбищу, поскольку один боярин из Бухареста просит проводить его в

горы.

— Заплачу, сколько он спросит,— вмешался я.

— Ты только не говори ему об охоте и не упоминай про деньги, а то не пойдёт,— сказал

старик.

И постановили отрядить посланца, придурковатого парнишку с зобом — что головка

палки, на которую он опирался.

Я бросился на охапку сосновых веток и съёжился в комок. Сквозь беспокойную

дремоту ожидания я слышал крики пастухов, всё удаляющееся звяканье колокольчиков

и песню женщин, похожую на плач.

К обеду зобатый вернулся с ответом, что «дядя Бодун прийти не хочет, говорит, у него

дела»...

— Должно, чёрт тебя попутал назвать его Бодуном! — допытывался у парнишки чабан.

— Ыгы,— простодушно ответил зобатый и махнул дубинкой в знак того, что так

оно и было.

— Холера тебя разбери, ты что же, не знаешь, он сердится.

И, обернувшись ко мне, пояснил:

— Это его прозвище, так люди его прозвали. Он просто лопается от злости, когда

слышит.

— Бодун? Он не прав. Прекрасное имя,— возмутился я, раздосадованный, что после

стольких препятствий и неудач приходится страдать ещё из-за привередства какого-то

лесника.

— Видишь ли, его настоящее имя Бужор.— И, хитро улыбаясь, старик добавил, глядя на

товарищей, повернувшихся к нему спиной: — Люди прозвали его так, потому что он

охоч до женщин. Что с них взять, с дураков-то?

Я не очень-то понял, что он хочет сказать. До меня дошло только, что парнишка

совершил глупость, которую я не должен повторить.

Пастухи стали расходиться, им не было дела до моих бед. И я вдруг оказался таким

одиноким и заброшенным и настолько не знал, куда мне деваться, что какая-то

женщина, пожалев меня, поспешно сказала:

— Ничего, сударь, я провожу вас...

— Правильно сделаешь, Иляна. Попытайся задобрить Бодуна,— поощрил её не без

издёвки старик.

Но женщину это ничуть не тревожило. Она знала что делала. Поручив чабанам на

горных пастбищах своих коров, она теперь возвращалась домой.

Я оставил в залог на стойбище свою лошадь и весь скарб вместе с киноаппаратом и тут

же отбыл с женщиной, шустрой и болтливой вдовушкой, от которой, пока мы

спускались в долину, я многое узнал о горных поселениях, о чабанах, а главное — о

Бужоре, с ним она была из одной деревни.

Бужор, рассказывала она, живёт тихо в своем доме, где он сам себе хозяин. Одну

только матушку слушается. Весь честной мир любит его и подчиняется ему по доброй

воле — животные и пчелы, звери и женщины. Потому что он никому не причиняет

вреда.

После скоропостижной смерти отца мать дала зарок постричь сына в монахи и еще

мальчиком отвезла его в один скит. Однако монахи держали мальчика слугой при

конюшнях, и она оттуда его взяла домой, но, дабы не изменить слову, данному господу,

дом свой превратила в нечто вроде скита. Вот почему здесь находили приют бедные

женщины, из-за которых шла дурная молва о Бужоре. Жены, обиженные мужьями,

бедные беспомощные старухи, женщины без кола и двора приходили к Бужорихе.

Здесь им оказывали помощь, давали совет, успокаивали. Те, которым некуда было

деться, селились в одной из келий дома, пока не находили себе пристанища. Таким

образом, в усадьбе Бужоров всегда жили человека три-четыре, но хозяйство их, вместо

того чтобы беднеть от лишних ртов, процветало.

Я внимал этому рассказу как сказке и даже не пытался вообразить себе то, что слышал.

Слова жужжали у ушей, а я следом за женщиной ступал по крутым скользким откосам.

Время от времени она останавливалась и срезала ветку, и тогда я её догонял. А то вдруг

она запевала короткую песню. От всего её существа, скованного бедностью,

изувеченного вдовством, измученного несчастьями, исходила тем не менее такая

непобедимая сила, от которой и я понемножку словно стал возвращаться к жизни.

Сперва я шел, опустивши голову, а тут стал разглядывать всё окрест. Мрачные тучи и

мгла остались позади... Мы шли теперь по прозрачным долинам и ласковым

плоскогорьям, где трава отливала светом. Купол туманного неба растрескался, из-под

него поблескивала голубая майолика... Мы вошли в другой мир. К вечеру мы оказались

у просеки букового леса, пролезли через лаз и попали в огороженный сад. Я не поверил

глазам своим. Заходящее солнце играло на побеленных известью стволах яблонь и

груш и на сочной зелени листьев. Узкая тропинка огибала холм, а у его подножия на

поляне расположились дом и службы усадьбы Бужоров.

Моё удивление перешло почти в оторопь. Сколько дней я видел только туманы и

дождь, спал на скотных дворах, дрожал от холода, а тут — что это? Сказочное царство?

Мы остановились у дома. Собаки почуяли нас.

И сразу же появилась статная старуха в благочестивом горском одеянии и спросила,

кто мы такие. Иляна подбежала и смиренно приложилась к ручке. Хозяйка,

наклонившись, дотронулась губами до её лба.

Сказка о святой Пятнице из подземного мира воплощалась в жизнь. Женщины о чем-то

поговорили, потом я был приглашен наверх, в дом, где на ларях и сундуках кипами

лежали домотканые ковры и шелк-сырец, и старуха послала за сыном.

Открылась дверь, как по волшебству на пол упали косые лучи солнца, которого я не

видел уже неделями, и вместе с ними, точно выхваченный их светом, появился Бужор.

На несколько мгновений мною завладело ощущение чуда. Должно быть, это можно

объяснить переутомлением и недоеданием, давшим что-то вроде лихорадки. Лицо моё

пылало, и меня бил озноб. Но и сегодня такое объяснение кажется мне

недостаточным.

Это было так неожиданно, что я вытаращил глаза и застыл. Режиссер во мне ошалел.

Ничего более удачного для появления в фильме-феерии молодого чудо-героя нельзя

было и придумать. К нам шёл солнечный юноша — статный молодец, высокий и

гибкий, волосы кольцами ниспадали ему на плечи, руки длинные, белые рукава,

выглядывающие из-под накинутой на плечи крестьянской куртки. Тонкий стан,

опоясанный широким поясом, усыпанным, словно звёздами, сверкающими гвоздиками,

подчёркивал в нем совершенную гармонию мужества и красоты. Я забыл все свои

злоключения. Я ждал: вот сейчас начнется сказка, и, как в бреду, мне казалось, что я

должен его снимать.

— Это тот барин, о котором тебе сообщал старший чабан,— представила меня

женщина и робко отступила в тень.

Юноша сказал мне «добро пожаловать» и прежде всего справился о здоровье. Барин не

очень хорошо выглядит...

Я ответил, что измучен и простудился. Он поспешно предложил мне заночевать у него.

Об остальном поговорим на следующий день.

Несколько стаканчиков водки из дикой черешни, немного горячей мамалыги с

творогом и вареные яйца снова привели меня в нормальное состояние, так что к травам

старухи я не притронулся — в них не было больше нужды.

На другой день Бужор показался мне ещё более статным и сильным, чем все горцы,

которых я встречал ранее, но вместе с тем обыкновенным человеком. Лицо у него

было бело-розовое, продолговатое, на щеках ямочки, которые при улыбке

превращались в неглубокие складки, подчеркивавшие ещё рельефнее выступающие

скулы. Большие чёрно-зелёные глаза, точно яшма, под взлетающей линией темных

бровей, маленький рот защищен чёрными тонкими усами, мясистый подбородок,

аккуратно вылепленный вокруг ямочки, напоминающей сердцевину плода,— все

говорило о мужестве и о необычном целомудрии. И главное — всё его

существо излучало доброту. Не размягчённую, кроткую, обычную, но доброту

мужественную и твёрдую, я бы сказал стальную. Мы вышли на двор. Он приласкал собак,

успокоил скот, отправлявшийся на пастбища. Заставил снять с телят намордники с

заклепками, которые мешали им сосать в промежутках между доением, и потом мы

отправились на лесную пасеку, напоенную жужжанием, где отцветающие яблони

отряхивали последние лепестки.

— А ведь я вас знаю,— начал он.

— Откуда? — удивился я.

— С гор. Помните, под Скалой духов.

Я не понял.

— Где вы заблудились неделю назад. Я вывел вас, я был вашим проводником.

Я обрадовался, что не совсем для него незнаком...

Он сразу же понял мою просьбу и выразил удовлетворение, что я не собираюсь

охотиться с оружием, а только с аппаратами для съемки. Он не убивал зверей и не

выносил, когда другие их преследовали.

Сговорились легко. Бужор обязался вместе со мной облазить горы в поисках глухарей,

хотя было слишком поздно. Токование уже кончилось, и птицы выводили птенцов. Но

чтобы совсем меня не огорчать, он подал мне надежду, что, быть может, нам повезет и

мы застанем какое-нибудь запоздалое сражение за самку. Иногда молодые и более

слабые петушки, которых отогнали сильные соперники, уходят в тайники и, появляясь

позже, призывают одиноких самок, а те в поисках приключений откликаются на их

горячий зов. Тут я высказал опасение, как бы дурная погода не застала нас в горах и

нам не помешала бы. Он поглядел на горы, прозрачные и безмятежные, как дитя, и

заверил меня, что беспокоиться не о чем: пока я с ним, погода будет хорошая и ни за

что не переменится. На меня произвела впечатление эта его уверенность.... И

любопытно: я ни минуты не сомневался. И не задумывался, основано ли его пророчество

на приметах таинственной метеорологии зверей или людей, непосредственно

соприкасающихся с природой. Или он сам, мастер на все руки, подряжался совершить

чудо и протягивал его мне с той простотой и уверенностью, с какой обещают стакан

воды из вырытого в саду колодца.

Он был не против, чтобы я взял с собой киноаппарат, оставшийся при стаде, хотя не

понимал, каким образом я подойду с ним к дичи. Для этого путешествия он

посоветовал взять на службу на всё время, пока мы бродим по горам, ту женщину,

которая меня сюда привела. Пускай она несет домашнюю утварь и поджидает нас по

вечерам на условленном месте. То есть чтобы она находилась поблизости, готовая

прийти нам на помощь.

Иляна согласилась и ушла, распевая от радости, унося на спине перемётную суму,

набитую провиантом, несколько пушистых шерстяных одеял и сарику. Бужор дал ей

напутствие — сперва зайти туда, где осталось стадо, взять мою лошадь и аппарат и

вечером ждать нас у костра на условленном месте, где мы устроим привал. Мы вышли

позже с ранцами, наполненными снедью. К моему удивлению и огорчению, парень не

захватил с собой никакого оружия. Он только прицепил к поясу ножны с тремя

ножами, а в руки взял тесак... У меня не было даже револьвера. Но я ничего не сказал...

Бужор с удовольствием пощупал моё кожаное пальто на меховой подкладке,

непромокаемые ботфорты на толстом каучуке, и мы отправились. Поднявшись по

склону, мы оказались над холмом, и хутор был под нами, разбросанный по долине;

потом мы вошли в освоенный лес, упорядоченный человеческой рукою, и, пройдя

сквозь него, поднялись к зелёному плоскогорью. Надо было добраться до гребня, чтобы

перейти по седловине горы на другую её сторону, к юго-востоку, где светило солнце и

где останавливались глухари со своими гаремами в поисках семян, почек и ранних

букашек.

Погода исправилась, словно по волшебству. Зима, до той поры меня преследовавшая,

скрылась, сбросив в ущельях свои белые лохмотья. Всего за несколько часов я вступил

в новую весну. Тот год был мне памятен — год с двумя веснами. Под водительством

Бужора мы днем бродили по лесам с золотистыми лужайками в поисках глухарей, их

гнезд и токовищ.

Вечером Иляна, приходившая другими тропками, встречала нас в

условленном месте. Ещё до нашего прихода она вбивала несколько кольев, срезала

охапки гибких прутьев и сооружала нам хижину, перед которой пылал костер. Вся

утварь была уже разложена, одеяла постелены, мамалыга сварена. О привале

договаривались заранее, чтобы от него было близко до лужайки, окруженной

пихтами или березами, где на рассвете собираются порезвиться глухари.

Вечером мы осмотрели лужайку, с большой осторожностью, установили на штативе

аппарат, приготовленный для съёмок. Бужор качал головой, но предоставлял мне

действовать. Спать ложились рано, в одежде и среди ночи были уже на ногах и

отправлялись в засаду. Я вырвал у Бужора, всегда молчавшего, кое-какие разъяснения

о том, как глухарь падает на сучок и как тяжело он бьёт крыльями. Как поёт, или,

вернее, бормочет он свою песню, в которой три части, отделённые короткими паузами —

птица будто захлёбывается, икает, и как во время тока можно подойти к ней

незаметно, потому что на эти мгновения она глуха.

Я знал по книгам о соперничестве между глухарями и о последующих схватках перед

зрительницами-самками, располагавшимися, как на спектакле. Однако мне не довелось

присутствовать на этом представлении. Глухари угомонились и, разбредясь по лесным

тайникам, занимались только тем, что ели. Лишь изредка мы вспугивали какую-нибудь

самку или тревожили лань с сосавшим её детенышем, который путался у неё между

ног. Мы открыли горы костей и среди них попадались козьи рога — остатки зимних

пиршеств волков.

После ещё нескольких дней напрасного кружения с одного склона горы на другой я

решил отказаться от особого поручения и вернуться домой...

Здесь кое-кто из слушателей зевнул... Говоривший остановился и смущённо поглядел

на нас.

— Мне кажется, я напрасно утомляю вас рассказами о своих скитаниях за мифическими

глухарями. Я не сообщил вам ничего существенного.

— Но зато у вас очень красочные описания гор,— успокаивали мы его.

— Полноте, я знаю, моя история — точно политый снаружи глазурью, но пустой горшок.

Внутри — ничего, ни единого кусочка...

— После встречи с твоим героем мы и впрямь ожидали чудесных подвигов.

— А я?! После столь блестящего появления Бужора я думал, что горы бросят к его ногам

все свои чудеса. Козочки выйдут нам навстречу рассказать о своих тревогах; медведи

будут кланяться и лизать нам руки, а глухари — ходить за нами стаями, точно крысы за

волшебной дудочкой Крысолова.

Но вы видели: ничего подобного. Магия Бужора распространялась только на то, что

было вокруг меня,— на небе весь день светило солнце, а ночь была звёздная, и воздух

настолько теплый, что я наконец перестал дрожать.

Но и этого было немало после того ада, через который мне пришлось пройти. И я был

признателен Бужору, хотя он неизменно сохранял сдержанность. Он не был ворчлив.

Но молчал... Он молчал, как горы, как деревья, как звери, которые выдают свои тайны

лишь в заветный час.

Я выпытывал у него тайны о жизни леса, о подспудном существовании живых

существ, над которыми, как говорили люди, он имел королевскую власть. Он

отвечал коротко. Всего несколько незначительных слов. Когда я был слишком

настойчив, он делал вид, что завязывает ремешки на постолах, и я отставал. На время

привалов он обычно исчезал. Возвращался через час, и лицо его сияло нездешним

покоем и радостью. Иляна говорила, что он нарочно уединяется, чтобы помолиться.

Должно быть, у него в этих краях есть свои старые деревья, святые пещеры, которые

служат ему церковью... Видно, он встречается тут и с какими-то зверями,

приносящими ему донесения,— своего рода местными стражниками и

управляющими...

Бужор сдержал данное мне слово: было солнечно и тепло. Он даже заставил вылезти из

земли цветы, и женщина, стеснявшаяся меня меньше, чем его, собирала мне букеты.

Перед Бужором она выказывала смирение, как перед святым, и, прислуживая ему,

закрывала подбородок и в особенности рот уголком платка, дабы его не касалось ее

греховное дыхание... Впрочем, кто знает почему?

Однажды в отсутствие Бужора Иляна — видно, и она устала от скитаний — отважилась

поучить меня:

— Почему вы не попросите, чтобы он сам поймал вам глухарей? Надо же когда-нибудь

отсюда выбраться...

— Значит, он может! — воскликнул я.

— Может, а то как же?.. Он дома в клетке их держит.

— Дома? Что-то не видел. Почему ты мне не показала?

— Да сейчас выпустил. Он только зимой их держит.

— Должно быть, при курах вместо петухов,— пошутил я.

— Какое! Они ведь дикие. А перья на хвосте — все двенадцать — одно другого красивее.

Только Бужор теперь не хочет.

— Не хочет?

— Нет... Он их жалеет. Он детеныша лани держит в конюшие, только пока тот не

подрастет.

— Капканом ловит? — спросил я.

— Капканом? Бужор? Что вы!.. Он собирает по лесам и дает приют всем убогим зверям,

пока они не окрепнут. Тогда он их отпускает.

— Выходит, у него что-то вроде скита для немощных. Зверей привечает, как его матушка

убогих женщин,— заметил я.

— Правильно, именно скит,— обрадовалась моим словам Иляна.— Он долго не мог

отделаться от одного медвежонка, тот гостил у него несколько месяцев... Избаловался

зверь от хорошей пищи да человеческой ласки. Несколько раз уходил в чащу. А как

соскучится — возвращается к логову Бужора. Собаки уж знали его и не лаяли. Точно

околдованный был.

— А теперь больше не приходит?

— Нет... Видно, нашёл себе пару, завёл семью и жена не пускает.

— Чья?

— Жена медведя...

Иляна говорила всё это о зверях с той естественностью и уверенностью, с какой

говорят об односельчанах, о ближайших соседях...

— Не иначе как он посвящённый,— заключила она.

Когда появился Бужор, я попросил его поймать мне несколько глухарей, как он это

делает для себя.

— Я узнал о ваших чарах и вашей силе,— пытался я польстить ему, разжечь его

честолюбие и тщеславие.

Бужор, как обычно, отмалчивался.

Тогда я стал напоминать ему обо всех медведях и козочках, о которых мне прожужжала

уши Иляна. Он задержал на ней укоризненный взгляд.

— Никакое это не колдовство, сударь.

— Не колдовство? — вспылил я.— Как же так, мы здесь почти три недели, облазили все

горы и не нашли даже следа глухарей, а вы, оказывается, стаями их держите у себя в

клетке? Вы это могли бы мне объяснить?

— Очень просто. Зимой, когда их засыпает снегом, глухари, как кроты, прорывают в

сугробах длинные ходы и, свернувшись в клубок, ждут конца снегопадов. Многие

погибают там с голоду и холоду или попадаются лисам и рысям, которые умеют их

откапывать. Найдя такие тайники, я глубоко засовываю в них руку и вытаскиваю этих

закоченелых бедняг. Потом я приношу их домой и не выпускаю до оттепели... Дольше

я их не задерживаю — мне нечего с ними делать.

— А козочки? — недовольно воскликнул я.

— Козочки? Несчастные! Я беру козлят, которые потерялись, когда волки преследовали

их мамаш. Искусанные хищниками козочки, увечные, измученные голодом лани...

Звери сами идут к тебе, ищут защиты. Достаточно поманить их пучком свежего сена.

Их приручают несчастье и суровый климат.

Глаза Бужора смягчились, и язык развязался при воспоминаниях о лесных драмах.

— Когда не можешь нести их на руках и на ногах они не держатся,— продолжал

Бужор, как будто рассказывая не о себе,— то кладёшь их на носилки

из еловых веток и волочишь до дому. Они не шелохнутся! А поднимаешь их — они

утыкаются холодным носом в твою руку.

И Бужор снова замолчал, поглаживая, точно дикого барашка, снятую кэчулу. Я

растерянно слушал его, и в моём воображении, точно мираж, вставал миф, сотканный

вокруг этого человека.

В конце концов мы решили уйти. В последнюю ночь Бужор предпринял отчаянную

попытку. Мы поднялись выше, в молодой лесок, и выбрали для засады полянку,

окружённую хрупкими березками, в центре которой стояла старая ветвистая пихта. До

того как забрезжила заря, мы пробрались туда сквозь темноту леса. Я остался на

опушке у киноаппарата. Бужор змеёй прополз до пихты и словно слился с нею,

растворился у её ствола. Как ни таращил я глаза, было невозможно понять, где он. И

вдруг сквозь мёртвую тишину прорвался магический ток глухаря. Лес принял его с

изумлением и отослал далеко в уснувшую темноту.

Второй, третий раз птица со всеми подробностями повторила своё колдовство —

щелкая, бормоча, запинаясь и, наконец, издав звук пронзительно-острый, словно

точили на бруске косу. Потом замолчала.

И вот из кустарника вспорхнула дрожащая тень и опустилась на ветку дерева. Но

ничего не было видно. Можно было скорее угадывать. Чёрное подвижное пятно

покачивалось среди ветвей на фоне зари. Что это — призрак знаменитой птицы?

Сердце моё замерло, я затаил дыхание.

Всё вокруг меня застыло в упрямом ожидании.

Через несколько мгновений тень разрослась и будто удлинилась, и оттуда снова

донеслось пение. Один раз, два и три, птица оттачивала горло, точно косу о камень, и

вдруг захлопали крепкие невидимые крылья... Но я всё ещё не мог снимать. Ведь нужна

была вспышка магния или яркая электрическая лампа, а об этом я и не подумал. Я был

уверен, что зрелище продлится до рассвета. Пронзительная песня прозвучала еще

несколько раз. Но безответно.

Звёзды надо мной задрожали, казалось, они вот-вот осыплются, повиснув серой

паутиной на лепке потолка сосновых вершин. Свет тлел ещё в готовой разорваться

оболочке ночи.

Я больше не мог терпеть. Я сделал необдуманное движение. Призрак птицы с сухим

шумом оторвался от ветки и, шурша, пролетел надо мной, растаяв в дальней слепоте

леса.

Я так сосредоточенно наблюдал за ней, что Бужор, вышедший из-за дерева, заставил

меня вздрогнуть.

Я страшно рассердился, что Бужор скрывал до сих пор своё искусство имитировать ток

глухаря. «Почему?» — спросил я его. Он не дал мне никакого ответа. Ни в чём не

преуспев, вернулся я к привалу. Тогда я поверил рассказам людей и Иляны о том, что

Бужор знает много чудес леса и его живых существ, но поклялся держать их за семью

печатями. Он не мог открыть их мне, пришельцу.

Заря поспешно пробуждалась. Нити — белые и золотые — ткались между ветками,

повсюду.

Так ничего и не добившись, мы снялись с места и перешли через перевал назад к

стойбищу, где оставалась часть моего багажа. Там я должен был распроститься с

Бужором.

Когда мы поднялись на лысую вершину горы, заря у горизонта была точно кипящая

молочная пена, готовая расплескаться на огонь.

Мы прибыли перед полдником. Стадо разбрелось по седловине горы до самого леса и

гуляло под надзором орла, кружившего над ним в небесной лазури. Чабаны от мала до

велика собрались внизу у котла в ожидании мамалыги.

Чтобы не уезжать в Бухарест с пустою лентой, я решил быстро, пока готовится еда,

снять фильм с пастухами, лачугами и горным видом, украшенным стадами, которые

выглядели весьма живописно в окружении альпийских вершин.

И вот я скликал отовсюду чабанов; они подошли, выстроились в линейку, опираясь на

свои отполированные палки. Бужор стоял в отдалении, стараясь остаться

незамеченным. Он не хотел сниматься и ждал только момента, чтобы уйти. Теперь,

разлучённый со своим лесом, он казался обыкновенным, незаметным, почти

банальным. Чабаны, теснившиеся вокруг меня, здоровые и плечистые верзилы, шутили

наперебой, но время от времени всё же искоса поглядывали в его сторону. Я не

обращал на него внимания... Бужор же, как всегда скромно молчавший, старался

сжаться, исчезнуть.

И вдруг до нашего слуха долетел приглушённый топот — точно издалека спешил

верховой. Мы посмотрели вдаль. Стадо за оврагом перестало жевать, коровы подняли

головы, и вдруг из-за опушки леса, вниз по склону прокатилось устрашающее мычание.

Прямо на нас во весь опор — так что под ней гудела земля — неслась корова, вскинув

вверх хвост и раскачивая рогами. Пастухи испуганно расступились,

— Бешеная,— произнёс кто-то.

— В такое время не может быть бешеной. Что-то другое.

Корова, как громадная скала, катилась сквозь ряды своих соплеменниц, и те яростно

фыркали, бодали рогами землю, готовые последовать за нею. Крики и мычание

наполнили котел долины. Быки ревели так, точно их резали.

Внезапно пастух, взобравшийся на пень, крикнул: «Медведь!» Все сгрудились по краям

загона, у скотных дворов. Корова была уже в каких-нибудь десяти саженях — здоровая,

белая, она бежала в смертельном испуге, ища защиты у чабанов.

— Медведь! — крикнул и другой чабан.

Я всё ещё стоял посреди двора и искал глазами зверя, преследовавшего корову, когда в

воротах загона показалось нечто чудовищное... Бужор, который возник рядом со мной

как из-под земли, едва успел оттащить меня и втолкнуть на скотный двор.

Сперва я не понял, в чем дело. На меня бежали сросшиеся два зверя. Только когда они

молнией пролетели мимо, мне стало ясно: корова несла на спине вцепившегося в нее

медведя. Он впился когтями ей в затылок и пригибался, пытаясь прокусить корове

шею. Но это ему не удавалось. И голова медведя кружилась от быстрого бега и от

судорог жертвы. Корова была очень сильная, с невероятным упорством она

напряжением своих железных мышц стряхивала с себя голову зверя.

Слабость медведя проистекала ещё и из другого. Он пытался вскочить на корову как

всадник, но ему не удалось подпрыгнуть настолько, чтобы сесть на неё верхом, а потом

вытянуться на ней как следует. Он так и висел, вцепившись в шею, а задние лапы его

болтались из стороны в сторону от толчков коровы, которая брыкалась что было силы

и, казалось, готова была перевернуться через голову,

И всё же медведь не выпускал из когтей своей добычи.

Всё это я осознал позже. А тогда я видел лишь чудовищные гонки и слышал страшный

рёв и мычание. Корова сделала на наших глазах круг — точно бык на арене — и начала

второй. Никто не тронулся с места. Чабаны застыли по сторонам и ждали, когда

животное, прибежавшее к ним за помощью, исчезнет, унося на спине в ущелье своего

дикого седока.

В страшном шуме можно было различить вопли какой-то женщины. Она узнала свою

корову и принялась оплакивать её, звать по имени, рвать на себе волосы.

Тогда вдруг Бужор кинулся вперёд и быстро закрыл ворота. И как раз вовремя.

Подобно всё сметающему потоку, разъярённое стадо, наклонив головы, ринулось,

чтобы атаковать медведя. Двинься они на нас, они стёрли бы и нас в порошок вместе с

амбарами и всем прочим. Поток, остановившись у закрытых ворот, разделился надвое,

обтек загон снаружи, с грохотом направляясь в глубь долины.

Корова совершала теперь третий круг. Бужор подстерегал её с толстым колом в руках.

Едва корова оказалась перед ним, он молниеносно выскочил вперёд и кинул ей под

ноги палку. Животное споткнулось, упало, некоторое время продолжая ползти, потом

уткнулось мордой в землю и затихло.

Бужор отошёл на два шага в сторону и остановился в ожидании, опираясь на топорик.

Корова по-прежнему не двигалась, только втягивала окровавленными ноздрями пыль.

Медведь пришёл в себя. Он выпустил из когтей корову и встал на задние лапы. Он был

выше человеческого роста. Сперва он огляделся, точно собираясь бежать. Но, заметив

Бужора, пошёл на него. Человек сделал шаг назад и вдруг, поднявшись на цыпочки,

вскинул двумя руками тесак и с глубоким стоном быстро опустил его на голову

медведя. Удар — и зверь осел на четвереньки, протянув передние лапы к врагу,

который повис на тесаке, вонзённом в череп, что топор в колоду.

Люди, продолжая держаться поодаль, смотрели как зачарованные. Бужор выдернул

тесак из черепа медведя и позвал на помощь.

Все кинулись к нему; медведя положили рядом с коровой. Это была гигантская

медведица с медово-жёлтой шерстью.

— Долгонько будут ждать её медвежата,— произнес старший чабан, ощупывая медведицу

и глядя на неё с сожалением.

— У неё малые медвежата? — спросил я.

— Да...

— Откуда вы знаете?

— Видно по набухшим соскам. Она для них еду добывала.

Бужор помрачнел; я посмотрел ему в глаза. Он, видно, прочитал в моём взгляде упрёк.

— Если бы она на меня не кинулась, я б не убил её,—ответил он вслух на мои мысли.—

Дал бы ей перепрыгнуть через частокол — пускай шла бы себе с миром.

— А почему ты не побежал к нам в укрытие?

— Она кинулась бы за мной и догнала бы. Или, что ещё хуже, набросилась бы на

другого... И потом — чем эта несчастная виновата?

И он показал на распростёртую на земле корову, по изодранной в клочья туше которой

всё ещё пробегала дрожь; женщина, на коленях перед ней, плакала.

Уходя, он вытер о шерсть медведицы свой топор, шкуру же подарил мне. Я подарок

принял, но был неутешен, что, имея под рукой всё кинематографическое снаряжение,

при свете дня упустил случай снять свой коронный фильм — своеобразную охоту в

Карпатах. Вместо глухарей я мог бы привести в дар министру медведя...

При расставании я вынул из кармана часы и протянул их Бужору. Он улыбнулся,

показал на солнце и вернул мне подарок... Я понял, что он прав. За всё время, что мы

провели вместе, часы нам ни разу не понадобились. Время определялось по другим

знакам и приметам. И часы, забытые в тайнике кармана, остановились.

Когда наконец я вернулся в Бухарест, выяснилось, что правительство давно пало.

Бывший премьер, мой покровитель, находился за границей... Я побежал в

министерство. Меня уже выгнали за то, что я без причины покинул службу, и заменили

самым остервенелым моим конкурентом. К тому же мне вменялось в вину, что я взял, не

оформив, материальную часть, и предлагалось вернуть сумму, истраченную без

оправдательных документов. Я заплатил всё и умыл руки — бросил кинематографию,

ушёл в нефтяное дело. Вот почему, дорогие мои, я теперь среди вас,— окончил свою

исповедь инженер Петку из «Румынского горючего», уже в десятый раз протягивая

бокал, чтобы мы его наполнили.

— Я позабыл вам сказать,— вернулся он к своей повести, сделав несколько глотков,— что,

как раз когда ушёл Бужор, погода совсем нахмурилась. Началась страшная вьюга,

потом пошёл мокрый снег, потом просто дождь, так что я, добравшись вниз, в деревню,

куда меня провожала Иляна с лошадью, совсем закоченел и до нитки промок.

— Знаете что? — сказала она мне по дороге.— Это небо мстит и посылает нам все свои

снега и дожди, которые заколдовал и остановил Бужор.

И мне было совсем нетрудно ей поверить.

ПОСЛЕДНИЙ БЕРЕВОЙ

Прошли обильные кровавые дожди, и времена настали алые и неспокойные. В

беспорядке превращений сгинули великие охотники, любители бессмысленного риска,

мастера загнать зверя в самые недра гор. Владельцы земель, которым как-никак

пристало защищать свои леса и луга от дикого зверя, исчезли. У местных жителей

отняли даже самое завалящее ружьё, даже самый захудалый пистолет. И в сумятице

изначальных лет зверей развелось видимо-невидимо.

Горы кишели хищниками. Оголтелые волки опустошали летние пастбища, медведи

совершали набеги на стада коров. Пастушьи дубинки были им нипочём! Пройдут

сквозь них, схватят молодых волов и — поминай как звали.

За неимением оружия из-под сугроба времен стали поднимать головы древние

практики, первобытные мастера защиты.

Тем более что появились и другие угрозы. Из-за туманных пиков гор встали

фантастические видения. Тени гигантов шагали по мягкой сутолоке облаков. Они

выходили из чёрной мглы, заполоняя долины, и, вдруг расплывшись туманом,

накрывали стада, приводили в смятение чабанов, а взбираясь назад, брали с собой как

добычу две-три заблудившиеся коровы.

В конце концов надо было позвать на помощь духов и обратиться к тайным силам.

Семь сел у горной цепи Стура озабоченно советовались, вороша воспоминания.

Сверху, с летних пастбищ, долетали вести одна другой хуже. Не проходило и недели,

чтоб не пропала тёлка или не нашли задранного в клочья быка.

Особливо выделялся грабитель-медведь, чудовище, пристрастившееся к говядине и тем

смертельно огорчавшее скотоводов. Это был просто сам Нечистый. Он унюхивал

западни, обходил капканы, проникал никем не замеченный и выскакивал — точно

подкатывал на санях — как раз, когда никто его не ожидал. Он являлся или в туман,

или во время обеда, или когда все спали; преспокойно хватал корову и уходил с ней в

глушь под носом одураченных чабанов, а вслед за ним неслись крики и бессильный

лай.

С ним бы не сладили и бояре из Бухареста, а уж о пастухах, вооружённых одной только

палкой, и говорить нечего.

Здесь, видно, нужен был совсем другой подход. Перетормошили всех бывалых людей,

проникли в лачуги к древним старцам и наконец на одном отдалённом, забытом хуторе

обнаружился какой-то мужичок, без возраста, без имени, сохранивший в памяти

старинную ворожбу. Он почти ни с кем не якшался. Его загнали попы, преследовали

учителя, врачи затаскали его по судам, и, порицаемый молодежью, чтобы избавиться от

всех проклятий, он похоронил себя заживо в ущелье, где, позабыв своё имя, жил

отшельником вместе с овцами, коровой и несколькими курами. Умение своё он

скрывал с особым тщанием.

Немногие, кто ещё знал его, называли, его Дед Вязаная Шапка.

Только и известно было о нём, что летом и зимой он носил какое-то подобие

остроконечного ночного колпака, связанного вроде чулка из грубых шерстяных ниток.

— Я получил его в наследство от своих предков,— отвечал он тем, кто прозвал его Дед

Вязаная Шапка.— В давние времена, о которых я помянул, только видные люди эдакие

носили. Теперь такой почёт мне одному.

И он нахлобучивал свой чудо-колпак, точно гибкую кольчугу, и было ему невдомёк,

что своё происхождение колпак ведёт от священной шапки, поверх которой языческие

жрецы, древние маги, надевали митры, а короли — короны. Это была знаменитая

шапка шапок, знак свободных и родовитых людей, из которых выбирались правители

целых народов.

Посланцы застали его в трудах и подступились к нему смиренно.

Старик, уверенный, что колесо истории повернулось вспять и пришло его время,

выслушав жалобы, вышел из скорлупы благоразумия. Старое тщеславие — что он

знает и может всё — снова его захлестнуло. И, не раздумывая ни о чём, он тут же

пообещал очистить горы от скверны. Колдовство для него было как высокий боярский

сан — оно налагало особые обязательства. Поклонение смиренной толпы, умолявшей о

помощи и о спасении, давало власть, стремление к которой втайне давно в нём тлело.

И вдруг... он весь преобразился. Изменение было так неожиданно и так разительно, что

походило на перевоплощение. Поблекшие глаза его помолодели, их выцветшая

голубизна теперь отдавала тёмной сталью. Щёки разрумянились, лицо расправилось.

Он потряс головою, и седые волосы упали ему на плечи. Хилое тело его распрямилось,

и грудь выпятилась вперёд.

Подавленные глубинные силы, прорвавшись наружу, сквозили в его взгляде,

движениях, в голосе. И из высохшего старичка возник хозяин с твёрдой рукой,

требовавший подчинения и послушания.

Люди только удивлённо моргали глазами и бессознательно опускали их долу. Он

настолько одушевился, что, казалось, от него просто исходил жар.

Но это длилось недолго. Вскоре он сник и погас.

Испуганные селяне пытали его, какую он возьмет плату, боясь, как бы он не попросил у

них взамен их души.

— Ничего мне не нужно,— ответствовал он. И осведомился лишь, сколько

пастухов в стаде.

— Семеро.

— Хорошо.

Ему нужна ещё помощь. Впрочем, он сам выберет себе помощницу.

— Женщины там есть?

— Ни единой.

— Это тоже хорошо.

Так пусть же ни одна и не посмеет туда подняться, пока он там будет.

Потом, как хозяин, он отпустил людей, и они ушли от него в сомнении: ведь если не

возьмёт денег, то и не свершит чуда. Он же принялся за дело. Обшарил свою лачугу,

повесил на плечо котомку, набитую скарбом, за пояс заткнул флюер[21], на спину, как

переметную суму, повесил чимпой[22] и двинулся в путь.

Он зашёл только в несколько стоявших на отшибе домов, покричал что-то, поговорил с

кем-то у забора. И отправился своею дорогой.

Через час после него какое-то существо, закутанное, чтобы никто его не узнал, с

головы до пят, вышло на цыпочках и, озираясь по сторонам, направилось в горы. Ещё

через час по другим тропкам прокралось другое существо.

Старик так всё устроил, что они друг о друге ничего не подозревали и не встретились.

Каждому были даны поручения и каждый знал, где и когда старика найти.

Прибытие колдуна вывело стадо из оцепенения.

Первое дело было загасить огонь в загоне — новый огонь, зажжённый огнивом или

спичкой.

Он раздул древний, живой огонь, единственный, угодный духам. Искра, от которой он

зарождается, подобно ребёнку, должна брызнуть, точно живое семя, из кубаря крепкого

дерева, если потереть его о другое, более мягкое.

Потом был отдан приказ — убрать из загона все предметы и инструменты из железа

или любого другого металла — топоры, ножи, котелки. Даже таганки и те отнял,

молоко подогревали теперь только на очагах с каменными нишами и только в

деревянных чанах. Сняли колокольчики с коров. Но оставили бубенцы из сплава

металлов, куда входило серебро — благоприятствующее колдовству. Он отобрал у

людей перочинные ножи и огнива, снял с них широкие пояса с латунными застёжками,

кольца с рук. Одному чуть не разорвал мочку уха, вытаскивая серьгу, которую вдела

ему мать с самого рождения. Старик запрятал всё это далеко в ущелье, под осыпью

камней.

Жители гор вернулись назад к веку дерева и к возрасту камня.

Потом он взялся за пастухов, погрязших в лени и злости.

Им лишь бы целый день есть да спать, а в голове всё женщины, что оставались там, в

деревне; ради баб они и стадо, бывает, бросят. Бесстыжие, непослушные, друг с другом

на ножах; с великим трудом дед приучил их к повиновению, необходимому, чтобы

поддаться чарам.

Сперва они все отшучивались, потешались над стариком да развлекались — ни веры не

было, ни понимания важности дела. Но в конце концов колдун их осилил и так

подчинил своей воле, что они слились в единое тело и единый дух. Подобно

вышколенному войску, они были подвластны его приказам. Когда он так их

преобразил, началось нечто вроде посвящения в таинство каждого в отдельности.

Каждый из них был по секрету обучен, что делать и как себя вести. Нужно соблюдать себя

в чистоте, не браниться, не поминать дьявола, не дотрагиваться до водки и табака и —

упаси бог! — не осквернить какое-нибудь животное из стада. Но главное — молчать.

Что бы ни случилось, не промолвить ни слова всё время, пока находишься в плену чар.

Иногда он собирал травы и корни в ущелье: змеиную траву, солянник, медвежий

коготь, волчью лепешку... Из них составлял он чудотворное зелье, которое придавало

мужества и обеспечивало победу. Он сливал его в маленькую кадку за дверью амбара.

Когда всё было готово, он собрал пастухов и сделал несколько проб, представляя себе,

как будет происходить самый обряд колдовства.

Но всё было как нарочно: никогда ещё медведь не причинял столько убытков, как в то

время, пока старик готовил своё колдовство. Можно было подумать, будто зверь знал,

что его ожидало, и прощался со стадом.

И вот в одну безлунную ночь, подходящую для медведя, старичок пустил в ход свои

чары. В совершенной тьме он вошёл в глинобитный амбар, куда никто, кроме него, не

имел права ступить. Чабаны ели и спали под открытым небом. Там он раздул огонь,

тлевший в левом очаге. У самой стены в глубине амбара он потайно сделал ясли,

покрытые белой коровьей шкурой, под которой что-то шевелилось. Старик разложил

шкуру на яслях рогами наружу.

Потом он вышел, чтобы привести по одному всех семерых пастухов. Они выстроились

молча — трое с одной стороны двери, трое с другой, двумя крыльями по бокам седьмого,

старшего, чабана.

По знаку парни повернулись на каблуках и воткнули свои прямые дубинки у стен.

Потом снова возвратились на место и легли, каждый против своей палки, лицом к

яслям. Распростёртые на земле, они образовали теперь полукруг, разомкнутый со

стороны яслей, и семь дубинок сторожили их, словно копья.

Из загона доносилось сопение встревоженного скота. Колокольчик на шее одной из

коров подавал сигнал тревоги. Дрожь звуков, упавшая в белую тень стада, расходилась

всё расширяющимися кругами звона. И все потревоженные бубенцы отозвались в

ночной тьме.

В амбаре угасал огонь. Чабаны притворялись, будто спят тяжелым сном, стонали и

храпели. Колдун, надев вязаную шапку, ворожил стоя. Сквозь дверь, в проёме которой

подмигивали звёзды, прокралось на четвереньках, останавливаясь и озираясь, какое-то

чёрное страшилище. Казалось, оно ступает неслышно на войлочных подошвах. Оно

двинулось вправо, на цыпочках проскользнуло мимо полукруга лежащих людей и

подкралось к яслям. Там оно встало и, протянув лапы, хищно кинулось вперёд. Из-под

корчащейся шкуры понеслось устрашающее мычанье. Пастухи проснулись, сели и

протёрли заспанные глаза. Костёр вспыхнул. Колдун опрокинул в него какую-то смесь,

и языки пламени пугливо взметнулись. Тут пастухи вскочили на ноги. Чудовище,

которое распознали, пыталось отпрянуть назад. Было видно, что это человек, одетый в

медвежью шкуру, как в шинель, у которой зашили рукава. Голова зверя с оскаленными

клыками сидела на макушке. Лицо человека под ней было закрыто чёрной маской.

Старикашка вытащил из-за пояса флюер и заиграл песни. Пастухи закружились в

хороводе вокруг зверя. Они так и не притронулись к дубинкам. В руках у них было

всего лишь по прутику. И вот начался танец с прыжками. Они кружились вокруг

чудовища-медведя, то расширяя, то сжимая кольцо в ритм песни. Они смело подходили

к зверю и тут же испуганно отступали. Чудовище в центре круга набрасывалось по

очереди на каждого. Атакованный пастух ударял его прутом, прут переламывался.

Волшебная игра заключалась в том, что медведь не должен был быть побеждён

человеком. Раззадоренный зверь не только защищался, но, сломив хворостину, нападал

на чабанов и умудрялся даже схватить некоторых когтями лап, в которые были всунуты

руки. Медведь мог взаправду рвать человека, что он и делал. В то время как пастухи

должны были лишь спасаться. Их тонкие хворостины изображали дубинки, но ещё не

заколдованные. Из ноги одного пастуха потекла кровь. На руке другого зияла глубокая

рана. Вот почему человек в медвежьей шкуре должен был оставаться неизвестным.

Иначе внизу, в деревне, его ждала месть.

Кровь была сигналом конца игры. Голова в вязаной шапке поднялась от флюера.

Хоровод разорвался. Пастухи, отступив к двери, кинулись бежать, оставив свои

дубинки. Борьба с незаколдованными людьми закончилась. Медведь-победитель

кичливо смотрел по сторонам, страшно рычал, обнюхивал следы беглецов, а потом

вышел из амбара вслед за ними.

Колдун влил в костёр другую смесь — масла с благовониями, набросав в костёр кучу

сухой березовой коры и хвои, которая ярко разгорелась, вспыхивая, как фейерверк.

Окружённый искрами, старикашка призывал на помощь дух великого быка гор, старого

архибыка, предка сегодняшних, чтобы тот одарил силой своих потомков.

В это время чёрное чудище снова вошло в помещение. Оно надменно вскинуло голову,

отряхнулось и, двинувшись на четвереньках, смело подползло к яслям и запустило туда

когти. Из-под шкуры снова вырвалось испуганное мычание. Услышав его, в дверь

ввалились семь рогатых чудовищ, завернутых в гигантские коровьи шкуры.

У шестерых из них за кушаками были засунуты пучки травы, а по бокам позвякивали

копыта. При каждом движении хвосты их били воздух. У седьмого, самого мощного,

под животом висел член быка — кусок дерева, выкрашенный в красный цвет,— и

подпрыгивали, прицепленные к нему, два чёрных клубка.

У входа они напились из ведра, как коровы, волшебного варева — три стояли с одной

стороны, три — с другой, и во главе — готовый к бою бык.

Дед подбросил в костёр пучки медвежьей и волчьей шерсти, которая вылечивала

боязнь и одаряла сердца мужеством. Он кончил заклинание, поднес ко рту чимпой, и

дикое бульканье, вырвавшееся из него, прозвучало подобно призыву. Чудовища,

стоявшие до тех пор неподвижно, ожили, и начался магический танец. Бык бежал с

ревом, роя землю. Остальные — от него по обе стороны. Медведь, как и в первый раз,

направился было к двери. Но стадо волшебных коров отважно его атаковало.

Разъярённые коровы терзали его со всех сторон, совершая ритмические движения,

потом его окружили тесным кольцом. Оно то растягивалось, то сжималось, стадо

изводило зверя прерывистым мычанием, и старикашка управлял им при помощи

чимпоя, который то раздувался, то опадал.

Медведь огрызался, а его бодали, били копытами, бросали из стороны в сторону.

Когда чимпой замолчал, бык вонзил рога медведю в бок, и тот повалился наземь. Из-

под шкуры выполз на четвереньках человек в маске и мигом исчез в дверях. Посреди

амбара осталась огромная неподвижная шкура с раскоряченными лапами, похожая на

чёрную лужу в изменчивом свете неусыпного пламени.

Вокруг трофея разгорелось теперь другое, праздничное действо. Изображавшие коров в

ритме танца попирали тушу зверя, они, пятясь, топтали ее, проходили перед ней,

менялись местами и равномерно бодали её, наклонив голову, точно в глубоком

поклоне, рогами касаясь земли... Потом разбегались, с мычанием неслись вокруг

помещения и снова возвращались, сходились над зверем, донимали его победным

мычанием и гиканьем.

В конце концов бык поддел рогами шкуру и кинул её к ногам колдуна.

Старик остановил их. Они подчинились и выстроились снова. Все шестеро, они

образовали круг, но на этот раз стояли спиной к яслям. Седьмой бык, который погубил

медведя, остался среди них, но стоял лицом к мифическим яслям.

Старик разрешил им короткую передышку — в это время он собрал в охапку дубинки и

прислонил их к двери. Потом он заиграл другую песню — нежную, призывную.

Бык отделился от своих неподвижных спутников, втянул в себя воздух и протяжно

замычал. Из яслей ему ответило другое, расслабленное мычание. Сено зашевелилось, и

из-под него явилось белое видение, женщина, завернутая в юбки и шарфы, с лицом,

закрытым фатой невесты. За спиной у неё колыхалась шкура, под которой она была до

тех пор скрыта. Два изящных рога, точно месяц, сияли у неё на голове.

Амбар заволокло одуряющим дымом, пахло тяжело — палёной шерстью и сыромятной

кожей, пахло кровью и неудовлетворённым желанием, как бывает в интернатах, в

казармах или в кельях некоторых монахов.

Колдун быстро сменил дойну на свадебную песню, и чимпой радостно взвыл. Бык и

девушка шли друг другу навстречу и, сойдясь, остановились, потянулись друг к другу,

подошли ближе. Он ласкал ее, нежно лизал ей шею.

Огонь вдруг погас. Испуганная девушка выбежала через прорыв в кругу коров, бык с

мычанием ринулся за ней, и они исчезли в ночной темноте. На ходу он схватил у двери

охапку дубинок и унес их с собой.

Порядок был таков, что бык-победитель соединяется с освобождённой девушкой в

ущелье, где дед приготовил им постель. Их соединение происходило тоже молча и

втайне. После этого они сразу и навсегда расставались. Никому из них не разрешалось

снимать ни звериную шкуру, ни маску. Женщина оставалась неопознанной, как и

мужчина, переодетый медведем. Месть ожидала того, кто попытается открыть эту

тайну.

На свадебной постели бык раскладывает семь пастушьих дубинок, дабы они обрели

такую же крепость, как член быка-преследователя. Зачатый младенец должен без

промаха убивать зверя, и, так как он заколдован, ни одни зверь его не тронет.

Шестеро оставшихся у яслей в изнеможении скинули шкуры, сняли с головы рога и

задремали, не понимая, почему покинул их старший чабан и какую роль исполняет

дальше бык. Каждый знал лишь то, что касалось его, и ровно настолько, насколько

научил его дед, который исчез вместе с быком, предварительно заперев их в амбаре.

Когда заря постучалась в дверь и коровы замычали, призывая подоить их, знахарь

появился в сопровождении старшего чабана, который нес заговорённые дубинки.

Шестеро чабанов с трудом проснулись от их криков.

— А ну, вставайте,— будил их дед, и это было знаком, что и им разрешается говорить.

— Только дьяволы и бояре встают поздно. Добрые люди, что ангелы, поднимаются

поутру, чтобы взяться за дела.

Последний акт церемонии совершился под открытым небом при свете дня под

радостные крики.

Пастухи получили из рук колдуна заговорённые дубинки, натёртые колдовским

маслом. Каждый по очереди поднял дубинку, и в пламени зари блестящее дерево

пылало, как факел; потом пастух размахивал ею на все четыре стороны света,

поклонялся горам, грозил туманам, и все ударяли по медвежьей шкуре, распростёртой

на земле.

Теперь оставалось только, чтобы дух и твёрдость быка перешли в настоящего бугая.

Пастухи направились к стаду. Одни открывали загоны, другие с криками выводили

животных. Они разделялись сами. Поток быков и яловых коров рассыпался по

пастбищу. Дойные коровы расположились по другую сторону.

По наущению деда самого сильного быка с большим трудом отделили от стада и увели

в сторону вместе с шестью белыми коровами, у которых отняли телят и которых давно

не доили. Понуканиями и дубинками их гнали к узкой долине, а затем по бывшему

руслу реки, поднимающемуся отвесно в гору и заканчивающемуся широким

амфитеатром, ограждённым со всех сторон стенами скал. Там — ни воды, ни травы.

Одни только валуны, которые скатились в засохшее ложе реки, устремившееся к небу.

Семь животных, недоумевающие, погоняемые со всех сторон, вбежали в эту западню и

оказались в тупике. Они повернули головы к гнавшим их людям, помычали, обращаясь

к стаду, с которым их разлучили.

Вдруг внизу, в том месте долины, где она превращается в щель всего в несколько шагов

шириной, старик быстро всадил кол, завернутый в шкуру медведя: голова шлемом

сидела на острие кола, а лапы на двух палках были угрожающе простерты к

окаменевшим от ужаса животным.

Чтобы спуститься вниз, к водопою, к пище, им надо было встретиться с медведем,

заслонившим путь назад. Пастухи, взобравшись на скалы, смотрели на них с вершин.

Изгнанные животные притихли и долго стояли неподвижно.

Потом коровы легли; набрякшие, разгорячённые вымена опустились на мокрые камни,

охлаждённые росой. Издалека коровы казались белыми глыбами, пережёвывающими

одиночество. Успокоенные, они лежали будто в загоне, ожидая, когда их по

заведённому обычаю позовут доить.

Только бык по-прежнему стоял и беспокойно глядел вниз, в долину, подкарауливая

опасность. Людей уже не было видно. Осталось одно лишь пугало. Бык повернулся и в

неистовстве промычал несколько раз, обращаясь к прозрачной как стекло пропасти.

Ему ответило его же мычание, усиленное эхом. Он осторожно обошёл свой

застенок, с шумом обнюхал скользкие утесы, втянул горный воздух и погрозил

синеве, как врагу, рогами. Потом вытаращил покрасневшие глаза на ястреба, который

упорно над ним кружил и спускался всё ниже и ниже, дабы удостовериться, что это не

падаль.

Проходило время.

То ли ветер не дул и до быка не доносился медвежий запах, то ли шкура была

слишком старая и уже не пахла.

Пастух прошёл по гребню и, подобравшись к долине позади стада, сбросил вниз камни;

они покатились, с грохотом ударяясь о скалы, и доскакали до животных, выгоняя их из

ловушки.

Коровы точно оцепенели. Они не понимали, что случилось. И чабан перестал

сбрасывать камни — их грохочущий поток мог раздавить животных.

Дед пошёл на другие ухищрения: внизу, у входа в долину, раздалось призывное

мычание. Знахарь держал между коленками кадушку, отверстие которой было закрыто

кожей. В кадушке был натянут конский волос. Когда человек проводил жирными

пальцами по волосу, кадушка издавала жалобное мычание голодного телёнка или

боевой клич быка — в зависимости от того, как управляла ею рука.

Коровы навострили уши и поднялись на ноги. Бык подался вперёд, вытянул шею,

прислушался, глядя на неподвижное пугало, и вернулся на место. Он разгадал обман.

Шутки с ним не удавались.

После завтрака чабаны, которые пришли к долине вместе со стадами, принялись

кричать, гикать, звать, щелкать бичами, как они обычно делали, собирая стада из

ущелий. Вопли их сталкивались, отскакивали от скал, ограждавших долины, и долины

клокотали в безумии, как во время великой битвы.

Этим добились только того, что упрямые животные отступили ещё глубже.

Но у старика хватало терпения. Он знал, что голод и жажда всё победят. К обеду

загнанные животные двинулись сами, пришло время второй дойки и напомнило

коровам о ласковой руке скотоводов, успокаивавшей их набрякшее вымя. Снизу

доносился звон колокольчиков и тихое мычание телят, зовущих своих матерей. Быки,

оставшиеся на свободе, взывали к отсутствующему вожаку. Животные потихоньку

двинулись к теснине, вход в которую загораживало пугало. Спуск начали подгоняемые'

голодом коровы: бык не двинулся с места и яростно ревел, обращаясь к пастуху,

стоявшему в дозоре, а глаза его сверкали пламенем. Коровы дошли до середины русла,

на секунду остановились, уставившись на чудище, потом, не колеблясь, ринулись к

быку, под его защиту. Они окружили его и, глядя назад вытаращенными глазами,

словно указывали, откуда грозит опасность. Побуждаемый их испугом, он гордой

поступью направился вниз, спустился немного к неподвижному медведю, издал

нутряной крик, с шумом втянул воздух, поскреб землю копытом, призывно взревел,

размахивая зобом, вытянул вверх шею и поглядел на врага. Тот не принял вызова. Он

стоял, точно мёртвое дерево. Бык снова издал боевой клич и принялся свирепо бить о

камни копытом; он затряс рогами, сердито взметнул на спину хвост. Пугало, как и

прежде, застыв, стояло перед ним.

И так повторилось несколько раз.

Бык недоумённо повернул к своим коровам и встал поперек дороги на стражу.

Пускай враг сам подойдёт к нему.

Тогда решили использовать другие средства.

Разгорячённую корову-двухлетку подвели сзади к медведю, и она замычала, призывая

быка. Запах её раздразнил ноздри быков из стада, они замычали в ответ.

Бык на горе остался равнодушен к приманке. Он только сморщил мокрый нос, раздул

ноздри и вздёрнул верхнюю губу, обнажив в зловещем оскале широкие зубы.

Теперь доблести его следовало пробудиться от заколдованного зелья, выпитого ночью

быком, поборовшим супостатов.

Отважный старикашка нахлобучил вязаную шапку, пробрался между скал, поднялся

выше медведя с полным ведром воды и поставил его на виду у быка. И пока бык,

окаменевший от бешенства, пришёл в себя, старик в два прыжка скрылся из виду.

Бугай, мучимый жаждой, охрипший от мычания, должен был, по расчётам колдуна,

выпить заговорённую воду, которая пробудит в нем храбрость, рассеет осторожность и

заставит действовать.

Если он набросится на чучело, опрокинет его и затопчет, то сколько бы раз медведь ни

встретился на его пути, бык никогда уже не отступит. Он бесстрашно набросится на

зверя. Таков неколебимый закон ворожбы.

И дед вместе с пастухами ждал, что заколдованное зелье сделает то, чего не добился он

ни одним из своих ухищрений.

Бык размеренными шагами подошёл к ведру и с подозрением обследовал его, шумно

понюхал, склонил сильную шею, словно собираясь пить, и, поддев на рог, одним

рывком сбросил со скалы. Ведро расплющилось в лепешку, а жидкость, как дождь,

посыпалась крупными каплями на сожжённые солнцем камни и мгновенно высохла.

Остался только тяжелый, навязчивый запах.

Упрямый бык, ещё больше помрачнев, вернулся назад.

Приближался вечер. Все способы были использованы. Больше делать было нечего.

Растерянные чабаны глядели на колдуна и озабоченно ждали.

Он нахмурился и опустил глаза. Потом, будто ожидая подспорья, посмотрел на

вершины.

Суровые горы грозно воззрились на него всеми своими пиками. В их жесткой

прозрачности колдун увидел приказ и будто упрек.

Может, он в чем-нибудь ошибся? Он стал себя проверять. Как слабый луч

просачивается сквозь скважину двери, так он проник в заветные тайники своей души.

Мастерство он унаследовал от древних предков вместе с людской завистью и злобой,

предопределёнными для всех, кто поднялся на одну ступень выше окружающих.

Может, он что-нибудь п о з а б ы л ? Он вёл свою родословную от отца, Беревоя-

младшего, знаменитого знахаря и колдуна, который за многочисленные на него жалобы

— будто он останавливал дождь, наводил порчу на коров, подбрасывал наговорный

нож — был принужден скрываться в Трансильвании, где и погиб.

Или он пренебрёг о б ы ч а е м?

Он дошёл до своего деда, Великого Беревоя, прорицателя и звездочета, которому

служил дух, запрятанный в бутылке; тот был убит господарем за предсказание, будто

вместо него на трон взойдет один боярин, что впоследствии и исполнилось.

Или нарушил у с т а н о в л е н н ы й порядок? Он двинулся дальше, по следу горения

древнего духа, он погрузился в глубины воспоминаний и дошёл по цепочке рода до

самых древних предков.

Может, он не в ы п о л н и л  с в о е г о  д о л г а ? И в горячем порыве он потревожил сон

предков в таких же, как у него, вязаных шапках, самые храбрые из которых некогда

бросались голой грудью на пики и несли богам весть от живых, если несчастья

обрушивались на род. Что забыл он? Чего не исполнил?

Но Беревои, все от века мученики ворожбы, печально проходили мимо и не

ответствовали. И их боль проникла в его душу.

Тогда, словно ворота, распахнулась туманная завеса его души. И возник вдруг великий

бык былых времен. Не тот, одураченный чучелом, а другой, с рогами, покрасневшими

от крови, И потом ему явился трагический медведь древности, который умирал,

поделившись с ним тайной. Магия погибла в человеке. Силы её переместились в

железо и сталь. Горы ждали охотников с пугающим оружием, а не старикашку,

плетущегося в хвосте века. И все они звали его туда, к себе.

Туманная завеса снова заволокла его душу.

Он пробудился. Теперь он знал. Магическому быку было нужно настоящее мужество,

живой супостат, а не чучело. Старик посмотрел вокруг. Пастухи его покинули.

Помощника, рядившегося медведем, он отпустил. Он остался один.

Законы ворожбы запрещали ему иметь дело с животными. Он только как хозяин сверху

управлял их судьбой. Но теперь уж ничто ему не помешает. Он решился. Он был

свободен, словно десять цепей свалились с его рук и ног, десять цепей, которые он до

тех пор волочил за собой.

Просветлённый, он снова вышел из-за скал. Он бросил вызывающий взгляд на горы и

решительно двинулся к чучелу. Быстро сняв медвежью шкуру с кола, он надел её в

рукава, смело вышел над тесниной на виду всей долины и остановился.

Бык заметил его. Он лишь повернулся на месте, согнул передние ноги, сгорбил спину,

выгнул шею и, не двигаясь с места, вперил свои злые дьявольские глаза в зверя.

Прошло несколько минут. Старикашка продолжал, не дрогнув, стоять на месте. Бык

потряс головой, точно отгоняя какую-то мысль, и зловещий, яростный взгляд его

смягчился. Только хвост, как змея, бил по ногам да согнутые колени были напряжены.

Дед, недовольный, прошелся на четырёх лапах. Потом, осмелев, несколько раз

подпрыгнул, зарычал, как медведь, и стал размахивать протянутыми лапами. Бык

задрожал и весь сжался, готовый кинуться. Колдун сделал несколько шагов назад и

вниз, дошёл до кола и к нему прислонился — спокойный медведь, вставший на задние

лапы, чтобы посмотреть на гигантские соты гор, из которых, подобно каменному меду,

сочился свет.

Человек ждал.

Он томился в тяжелой шкуре и, призвав на помощь все свои душевные

силы, решился. На этот раз горы улыбнулись ему, ободряя его и поощряя. Он

успокоился и стал снимать шкуру прямо на виду у быка, он бросил её к ногам и остался

стоять, раскинувши руки, словно распятый.

Чабаны за скалой оцепенели. Только взгляды их метались от человека к быку и

обратно. Крик ужаса застыл у них в горле. Что будет? Чего хочет старец? А знахарь

мечтал, и мысли его парили. Он медлил. Разве правда, что магия умерла? И в человеке

и в. звере? Может быть. Но это последнее колдовство во что бы то ни стало должно

было свершиться. Бык должен победить любой ценою. А потом сгинет и он, ненужный

знахарь со своею старомодной ворожбою.

Он напряг все силы, направил волю и начал другoe заклятье. Не дымом и не огнем... а

мыслью, вонзённой прямо между рогами бугая, без всякого посредника.

И снова в нем зажглось что-то, зажглось и излилось наружу. Он почти светился. Бык

слегка застонал. Знахарь угас. И старикашка в нем вновь пустился в воспоминания.

Была ли его вина в том, что не получилось?

Вот он стоит, готовый дать отчет и заплатить то, что с него причитается. Но он пойдет,

живой, туда, куда надо, посланец тех, кто не достиг цели, кого нет, кто погиб,

проситель за тех, кто покинут внизу, на земле.

И, взяв шкуру, он свернул её и с силой бросил в быка, рога которого искушали его

подобно двум копьям.

Зверь не стерпел.

Он молнией пересек разделявшие их несколько саженей, растоптал в прах шкуру,

поддел человека, с грозным хрипом поднял его на пики рогов и стал победно

спускаться вниз.

Разъярённое стадо обрушило следом за ним свой поток.

В мгновение ока процессия валом выкатилась из теснины и с безумным грохотом

двинулась по плоскогорью. Там старикашка отделился от выси рогов и упал на

пастбище. Над ним с топотом пронесся поток стада, возбуждённые кровью животные

бежали за своим вожаком.

Беспорядочный вал остановился далеко от места атаки, лишь у края пропасти.

Там бык помахал висящей на роге вязаной шапкой, сорванной с головы колдуна, с

гордостью показав её горам, дабы те знали, что впредь никто не сможет ему

противостоять.

И, величественный, он протрубил в свою стальную глотку на все четыре стороны, что

он, бык Стура, победил самого страшного зверя, человека-медведя, защитника

животных, последнего Беревоя.

КОЛДОВСКАЯ ЛЮБОВЬ

(Зерно романа)

I

Трое голышом лежали на солнце — поэт, врач и художник, который привёз нас на

машине в этот единственный в своем роде уголок, Каличкиой. Я, четвёртый,

наблюдатель, рассматривал берег, не имеющий себе равных на побережье Чёрного

моря.

Это кусочек Бетани — сводчатые скалы, заброшенные далеко в сизое море, радужные

гроты, кишащие косоглазыми бакланами, тучи уток на выветренных утёсах и без

устали порхающая пена чаек.

Приглушённый звук голосов нарушил тишину. К нам направлялись две татарки. Они

узнали машину художника, эмира здешних мест, и явились, чтобы погадать ему. Они

помешали нам. По знаку художника мы принуждены были прикрыть наготу. Мы дали

им выложить их нескладный вздор и быстро отпустили с небольшим вознаграждением.

— Как бедно море фольклором,— вслух подумал поэт.

— Ты неправ. Ты просто не знаешь,— бросился на защиту моря художник.

— Нет, знаю и знаю море не хуже гор,— ответил поэт.— Но чтобы не спорить понапрасну,

я расскажу вам случай, воспоминания о котором таю с давних пор. Однако здесь, при

этом беспощадном свете, отбрасывающем тени и пугающем призраки, я решусь

поделиться с вами.

Несколько лет назад я начал работу, для которой, как мне представлялось, нужны были

исключительная тишина и сосредоточенность.

И вот я искал вне Бухареста чистую и суровую атмосферу, благоприятную для

необходимого мне высокого напряжения. Я колебался между горами и морем.

Как раз в это время мой друг, фольклорист, готовился к летней экспедиции. Он

обнаружил девственный край, просто невзорванную фольклорную мину, спрятавшуюся

в складке грандиозного массива. И пригласил меня, если я хочу, его сопровождать.

Он составил для меня список того, что надо взять. Но снаряжаться всерьёз я отнюдь не

собирался. Мне ничего не было нужно, кроме атмосферы, благоприятной для

вдохновения, в огне которого я собирался гореть день и ночь подобно Махатме[23].

У меня с собой не оказалось ничего, кроме небольшого чемодана. Мой приятель,

увидев меня в вагоне столь бедно оснащённым, улыбнулся:

— Там, вверху, ты почувствуешь, что тебе многого не хватает.

Как более опытный, он взял с собой помимо туго набитого рюкзака ещё сундук,

наполненный самым разным провиантом и оснащением.

«Ненужное барахло»,— подумал я про себя, но смолчал.

После дня и ночи пути — вначале поездом, а потом телегой — мы оказались у

подножия горы, в самом дальнем из сёл, к которому вели проезжие дороги. Здесь все

дороги кончались. До поселения, куда мы стремились, добраться можно было только

по бывшему руслу потоков и по тропкам.

Мы были принуждены сделать здесь привал и поискать средства передвижения. В

особенности нас связывал багаж.

В трактире нам сказали, что люди, к которым мы едем, злые, негостеприимные,

полудикие.

На другой день утром мы попросили совета и помощи у местных властей. И пока мой

чемодан ликовал, сундук друга стоял надувшись на крыльце примарии, где мы

подряжали человека любым способом доставить нам вещи.

Но нам повезло. Наша тягловая сила оказалась как раз из того хутора, который мой

друг намеревался, как он говорил, сделать «центром области своих исследований и

изысканий». И вместе с солнцем мы на заре отправились в дорогу, напутствуемые

причитаниями нотариуса.

— Бедные вы, несчастные!

Мы смело пробирались по дну узкой расселины, о стены которой тёрлись бока двух

лошадёнок; между ними покачивался рядом с мешком кукурузы величественный

сундук. Над ним, как ненужный хохолок, мотался мой чемодан.

Из расселины мы вынырнули к потоку, прорезавшему своё русло в самом сердце гор,

среди глыб величиною с буйвола. Это был единственный путь, по которому можно

было пробраться наверх. Время от времени, когда нас одолевала жажда, мы

становились на колени, чтобы напиться.

Так поднимались мы часами, зажатые этим ущельем, выбитым в скалах,

сохранившихся от древних обвалов. Только синяя лента над головой напоминала, что

там — небо.

Временами дорога дышала свободнее, раздвигая в стороны желтоватые стены; мы

останавливались и восхищались архаизмом этого пейзажа, его допотопностью,

величием и обнажённостью первобытных ущелий, где не было ни единого цветка, ни

единой травинки. Гигантские оползни и обвалы, нагромождения камней, ведущих свое

начало непосредственно со времен потопа,— свидетели чудовищных мук рождения

земли.

Дорога была длинная и изнурительная. Нам следовало сдружиться с проводником,

который всё время прислушивался к нашим разговорам о фольклоре. В общем, помимо

того, что он, очевидно, узнал от примаря, наш проводник убедился, что мы люди

деловые. Дивился он только, почему это мы выбрали себе такое чудное дело — ездить

за песнями и разыскивать сказки и всякое колдовство.

— Этого-то добра у нас в деревне хватает, у женщин и у старух есть. Вот с

продовольствием плоховато. Чужие редко когда поднимаются, а если и приходят, то

искать среди наших девушек себе жён, потому больно они хороши.— Он посмотрел на

нас и улыбнулся одними глазами.— Уж не затеяли ли вы жениться?

И он смерил нас взглядом.

В конце концов нам удалось развеять все его подозрения и сомнения. Он даже выразил

желание, чтобы мы пожили у него, сколько захотим. Партия была выиграна.

Его звали Ион. Ион Онишор. Он рассказал нам о большом доме наверху, с двумя

чистыми принаряженными комнатами, которые всё равно пропадали понапрасну. Сам

он жил на кухне, а летом — больше на дворе.

Тут я узнал, что у него умерла жена. Три дочери были замужем и жили отдельно в

богатых селах внизу. Старший сын погиб на войне. Другой, женатый, служил в армии,

далеко, в городе. Он остался с невесткой, которой, казалось, был недоволен. И тем не

менее собирался заставить её готовить нам и прислуживать.

Разговаривая, мы продолжали карабкаться вверх и потому запыхались. На ухабах

поддерживали, сундук, который от колебания подпруг клонился влево и сбрасывал мой

чемодан. Лёд тронулся — и наш проводник уж не таился перед нами. Вечером, когда

мы устроили привал во дворе Онишора и дали ему деньги за перевозку и за комнаты,

мы были уже не чудаками, которых в чем-то подозревают, а дорогими гостями, и

хозяин открыл нам не только свой дом и своё сердце, но и заставы своего края.

Подойдя к дому, Онишор два-три раза крикнул. Смеркалось. Никто не вышел. Он

выругался сквозь зубы, пошарил рукой, отыскивая ключ в тайнике, и открыл дом.

Сундук был внесен на руках, как мертвец, в комнату. Мы думали только о том, как бы

поскорее лечь. Считая, что путешествие не окончено, мы даже не раскрыли постель и

бросились на нее, не раздеваясь. Спал я плохо, с мучительными снами, от которых

вертелся всю ночь.

II

На другой день в сопровождении Онишора мы отправились в деревню.

Она раскинулась по обрывам, в седловине, образованной каскадом террас, которые

разделялись полосами глубоких каменистых оврагов, заменявших улицы. Дома

прилепились к склону, становившемуся всё круче по мере подъема.

— Inhaerent montes[24],— процитировал мой друг слова римского историка о даках.

Мы с удивлением осматривали эти отдалённые края. Везде бедность и допотопность.

Только камень и некрашеное дерево. То здесь, то там — конусообразные лачуги с

маленьким окошечком наверху, которые топились по-чёрному и были подняты так

высоко, что напоминали свайные постройки. Но — словно там скрывались несметные

сокровища — каждый двор окружала прочная каменная стена.

Всё неподвижно. Мужчины — на работе, внизу; женщины и дети постарше — со

скотом в горах. Младенцы играли на пустырях. Изредка старухи и старики

поднимались со скамеек у ворот, чтобы получше разглядеть нас и поздороваться.

Онишор, гордый, останавливался и представлял нас как больших господ, книжников и

его закадычных друзей. И деревня принимала это к сведению.

Я спросил про школу.

— Ну, школы у нас нет. Построили внизу, в большом селе.

— А церковь?

— Церковь есть, только нет священника, не хватает у нас пороху его содержать,—

пояснил он.— Но раз или два в году по очереди поднимаются сюда господа

священники снизу и служат на пасху, а когда можно — и на рождество.

— А как же с покойниками?

— У нас, знаете, умирают мало. А уж коли такое случится, покойник тоже дожидается,

пока придёт господин священник снизу и прочитает над ним молитву.

Мы попросили отвести нас в церковь. Бревенчатая коробка с башенкой величиной с

тополь. Вокруг, под прикрытием стен, похожих на крепостные, стоят несколько

крестов.

Даже трактира тут не было. Всё это там, внизу, в большом новом селе — там школа,

церковь, примария и банк. Старая деревня осталась вроде пчелиной матки, от которой

люди разлетелись в разные стороны в поисках хорошей земли и богатств.

Колонизованные ею холмы и поля простёрлись далеко. А сама она так и осталась

маленькой, отверженной, забытой отшельницей. Но крепкой, как косточка плода.

У меня сжималось сердце, мне было больно смотреть на эту бедность и заброшенность.

Я поделился с другом своими чувствами. Но он возмущённо встал на защиту бедности.

— Вот и хорошо, что нет изобилия, что нет излишков,— заявил он.— Суровость и воздержание,

господствующие в этой деревне, спасительны. Ты видишь? Люди здесь костисты и

тощи, как земля, их родившая. Пленка глины на скалистом основании. Так и они:

несколько канатов мышц, оплетающих сильные кости, на которые накинута всего лишь

рубаха, вышитая блуза или надеты домотканые штаны. Отделка — чёрное с белым.

Пока что тирада Онишору нравилась, он горделиво смотрел на свои узкие белые

брюки.

— Скудная пища, фрукты и немного мамалыги. Сон на непокрытых досках,—

продолжал мой друг.

Это уже не устраивало нашего хозяина, он сморщил нос и отвернулся.

— Побольше кукурузы бы не помешало,— вставил он.

— Простота и эта бедность сохранила в вас ясность ума и свободный дух,—

укоризненно обратился мой друг к Онишору.— Вы не несёте груза богатства.

Вы, чабаны и бондари, не стали рабами труда, убивающего в вас человечность.

Онишор, получив такой афронт, повесил нос.

Мой друг был в ударе.

— Ты видишь их? — обратился он ко мне.— Они не обязаны жизни ничем, кроме

факта своего существования. Для них нет рока. Есть только участь.

Они не обременены никаким наследством.

— Да ведь мы все наследники, от дедов и прадедов,— запротестовал Онишор.

Друг мой оставил без внимания его слова и продолжал:

— Они стоят, распрямив спины, ничем не обременённые, готовые принять на свои

свободные плечи груз будущего.

Тут Онишор инстинктивно распрямил плечи.

— Они не загнаны ни в один загон, ни под один пресс так называемого общества,

предназначенный для того, чтобы раздавить их, и в них, ничем не ограниченных,

открытых всем возможностям, живёт дух древности, то есть античности, но ни в

коем случае не старости. В них отдыхает человечество, обессиленное там, внизу,

работой, обезумевшее от богатств, выродившееся из-за пороков.

Онишор взглядом, обращённым ко мне, искал объяснений. Но мы как раз вошли во

двор и наткнулись на детей, над чем-то склонившихся. Мы протиснулись в их кружок.

Какой-то длинноволосый старичок, встав на колени, одной рукой держал гигантского

ястреба и громко его отчитывал, а другой рукой пытался раскрыть ему крылья. Хищная

птица яростно защищалась, и из рук человека, исцарапанных когтями, струилась кровь.

Но старик не сдался, пока не растянул крылья ястреба на кресте. И, вбивая в них

гвозди, распиная ястреба, он читал ему мораль, припоминая всех украденных кур и

наседок — Моцату, Голашу, Пестрину... Длинный список, вроде надгробной речи.

Птица, застыв от бешенства и боли, глядела на него своими круглыми, обведёнными

красным золотом глазами, горевшими ненавистью.

Крест с заживо распятым ястребом был привязан к верхушке высокого шеста, поднят в

воздух... и процессия направилась к воротам, где шест с распятием был укреплен у

столба. Птица осталась там, в воздухе, она висела, распластав крылья, точно готовая

улететь. Старик, глядя вверх, продолжал ругать её и весь её род крылатых разбойников.

Увидев нас, он угомонился. Мы обменялись приветствиями. По нашей просьбе,

поощряемый Онишором, он начал рассказывать. Мой друг быстро вытащил блокнот и

принялся с жадностью записывать.

— Наконец-то! С коих пор его стерегу! Целую неделю, за домом, за амбаром. Да этот

зверь унюхал запах ружья и всё от меня уходил. А сегодня на рассвете я натёр

хорошенько ствол мятой, убрал его листьями, притаился, лёг ничком в кустарник у

ограды. Проклятый прилетел за своим довольствием и снизился: курочки его привлекли.

Сделал несколько кругов и вдруг быстро, камнем бросился вниз. Но я подбил его саженях

в трёх от земли. Только крылья пробил. А как стал брать, вцепился он в меня клювом и

когтями. Едва я от него вырвался.

И он прижал руку к мокрому полотенцу.

— Зачем же вы теперь-то его туда, наверх подняли? — спросил мой друг,

торопливо записывая.

— Пускай он известит своих братьев, что дело здесь нешуточное, чтоб они не

приближались. Потому, если их не припугнуть, они и нас сожрут, не только птицу.

Так я узнал, что скалы у села были настоящим гнездом, где кобчики и ястребы

выводили птенцов, а потом хищными стаями устремлялись на сёла. Позже я обратил

внимание, что не было ворот, у которых мы не встретили бы распятых птиц, иногда и

по две, по три на одном шесте.

И мы шли по селу, как по легиону, расквартировавшему свои когорты с орлами стягов,

поднятых к бою.

III

Когда мы вернулись из своего странствия, было уже время обеда, а дома нас никто не

ждал. Мы накормили Онишора продуктами, оставшимися от дороги, и угостили вволю

вином. Потом, придя в доброе расположение духа, он с большим интересом принял

участие в разгрузке сундука. Мой друг вынул из него и разложил на столе и на лавках

мыло, иголки, нитки, конфеты, карамель, косметику, косынки, платки, трубки, пакеты

табака и сигарет, спичечные коробки, ножи, маленькие молитвенники, картинки и

многое другое — арсенал, которым он искушает добрую волю даже самых упрямых

носителей фольклорных богатств. Онишор очень удивился спиртовой кофеварке, долго

гладил бутылки рома и коньяка, развлекался электрическим фонариком и был счастлив,

когда мы сказали, что, уезжая, оставим ему керосиновую лампу, свечи и спички.

С этого мой друг торжественно начал свой опрос. То был капкан, который он расставил

Онишору, дабы выведать, не знает ли тот какого-нибудь колдовства, не помнит ли

какой сказки или старинной песни. Онишор глубоко вздохнул и явно помрачнел и

забеспокоился. Мы взбаламутили тину его глубокой боли.

— Да что сказать, господа, заговоры моя жена — Царствие ей небесное! — унесла с

собой в могилу, она, покойница, знала их... Колдовство же разбежалось по сторонам

вместе с дочками, они колдовали, чтоб поскорее выйти замуж, и песни тоже ушли из

моего дома с тех пор, как я потерял сыновей.

— Ну, зачем ты так говоришь?.. Один будет вечно жить, как герой. Другой в армии,

служит родине,— утешали мы его.

— Да какое!.. Это я так сказал, чтобы позор скрыть. Он не в армии... В каземате он.

— В каземате?

— Да, заколол парня, который приставал к его жене, моей снохе...

Мы промолчали.

— Только и то сказать,— продолжал Онишор,— есть у меня своя ворожба.

И он вдруг предложил поделиться с нами своей тайной, которую не открывал даже

сыну, а нам вот выдаст, потому что мы, как большие люди и писатели книг, должны её

знать. Только для этого надобно тут же пойти с ним. Потому что на следующий день он

собирается в горы за снохой.

— Нам нужна женская рука, иначе помрем мы с голоду.

Он накинул на плечи куртку, взял в руки топор, и мы отправились.

Поднявшись выше, мы вступили в широкую полосу лесов, из-за которых вся деревня

вот уж полтора века судилась с разными господами, продававшими их друг другу,

подделывая документы и таким образом оттягивая справедливое решение вопроса.

— Теперь мы нашли путь. Взяли адвоката, который за нас постоит,— закончил

Онишор энергично.

Миновав зелёную прохладу леса, мы вышли на открытое место к водоразделу. Вдали

открывались гигантские амфитеатры и ледниковые кратеры, охраняемые скалами с

причудливыми очертаниями. Я искал уединения, и меня встречали здесь не одно, а

тысячи уединённых мест... Я с удовольствием бы здесь задержался... Но наш хозяин

шёл не останавливаясь. Мы быстро спустились по другому склону горы, у подножия

которой текла полноводная река,— видно, истоки её были далеко. Прямо под нами она

проложила излучину, похожую на заводь, где волны улеглись и вода тихо плескалась о

песок, просвечивавший со дна. Мы продрались сквозь кусты ивняка и сквозь бурьян...

— Увидите, судари, мою ловушку. Не пожалеете об усталости. Я ставлю её четыре

раза с весны до осени и почти всегда снимаю полную.

Я думал, что речь идёт о новой сети, неизвестной доселе в этнографии. Я подошёл с

ним к самой воде. Сперва Онишор огляделся по сторонам. Он снял рубаху, стянул свои

узкие белые брюки, вошёл в реку, поискал оставленные им знаки — белые камни — и

остановился в водной глади. Потом, опустив руки, стал шарить под водой... Вытащил

колышек, затем другой, всего шесть штук; что-то выдернул, скатал и поднял с большим

тщанием толстый сверток, который выжал и сунул под мышку. Потом побродил ещё

вдоль и поперек русла, опустив руки в воду. Но больше ничего не вынул и вернулся на

берег.

— Я четыре ставил,— говорил он, казалось, сам с собой.—Три унесла, река. Что

поделаешь, это её доля...

Он затащил нас в укромный уголок прибрежной рощи, развернул сверток и разложил

на траве на солнцепёке. Это была большая, косматая шкура барана. Мы ничего не

понимали.

— Где же рыба? — удивился мой друг, держа наготове блокнот.

— Так ведь это не для рыбы. Это капкан для чего другого, что подороже. А пока

шкура сохнет, мы и рыбки наловим.

Он неторопливо порылся в котомке и вытащил леску, крючки, насадку, срезал три

гибких прута и соорудил на скорую руку удочки, с которыми мы, недоумевая, уселись

удить. Время от времени он вставал, чтобы посмотреть шкуру, которая быстро сохла.

Найдя, что всё готово, он снова свернул её, положил в котомку, и мы двинулись назад.

Домой пришли к ужину, хозяин снова был нашим гостем. Он ничего не говорил.

Отведывал понемножку еды, пил вино и улыбался из-под усов, а мы с трудом

сдерживали любопытство.

— Погодите! Вот увидите. Пускай сначала все куры в селе уснут,— шутил он.

Когда порядком стемнело, он взял подслеповатый фонарь, вынул из сундука толстую

грубошерстную ткань, закрыл ею окна и замкнул двери на засовы. Потом натянул

холст, взял шкуру и, держа её за рог над холстом, шерстью вниз, стал выколачивать

прутиком. Из завитков шкуры посыпалась какая-то пыль, какой-то порошок вроде

песка. Человек проделывал эту операцию искусно, методично колотя прутиком шкуру

сверху вниз, каждый кусочек, не торопясь и очень скрупулезно. Пыль, извлечённая из

тайников, жёлтой блестящей пленкой покрыла поверхность холста. Иногда она

сверкала при свете лампы, как блёстки, которыми вышивают крестьянские блузки.

Было такое чувство, будто Онишор колдует.

Пройдясь прутом по шкуре, он принялся бить её в обратном направлении, уже против

шерсти. Шкура истощила свои богатства. Он вытряхнул последние и тут снова свернул

её и забросил за печь. Потом кисточкой собрал на середину холста кучку пыли.

По временам он останавливался, щупал пыль и покачивал головой.

— Пожалуйте, господа,— весело приглашал он нас,— протяните руки и попробуйте.

Мы сеяли сквозь пальцы собранный песок, ничего не понимали и удивлённо смотрели

на него.

— Это золото, господа, чистое золото.

Друг мой потянулся за блокнотом.

— Золото? Как? Откуда?

— Из речного песка. Воды реки, стекая с гор, несут золотую пыль,— сказал

Онишор просто.

Мы попросили объяснений. Мой друг был в восторге.

— Воды выгрызают его из скал и смешивают со своим песком. К этому

прибавляется то, что остается от работы в шахтах,—разъяснил Онишор.— Во времена,

когда ещё не было шахт, наши предки караулили золото внизу и собирали вот так же

косматыми шкурами.

— Не слышал и никогда не читал о такой практике,— удивлённо обратился ко мне

приятель.

И я ни о чем подобном не слыхал.

— Это древний секрет, который потерян,— объяснил Онишор.— Его узнал ещё

мои отец и оставил мне его в наследство. А я, может быть, оставлю его

сыну, если он будет достоин.— И он горько добавил: — Если он распутается с этой

женщиной. Иначе я унесу его в могилу,— и, глядя на моего друга, который читал по

складам свой блокнот, продолжил: — Потому что из ваших книг секрет этот не

вернется сюда назад.

— Да как это, батенька, получается? — недоумевал мой друг.

— Значит, получается так. Кладешь шкуру в реку мехом вверх и закрепляешь её на

песке колышками. Вода просачивается сквозь ворс, как сквозь ситечко, и течёт дальше,

унося с собою ненужный песок. Золото, которое ленивее, тяжелее, двигается

медленнее, опускается вниз, запутывается в шкуре и остаётся там в её ворсе.

Как говорится, попадает в капкан. Приходишь через месяц, два, вытаскиваешь шкуру,

как вы сами видели, с золотом.

И, рассказывая это, он ссыпал драгоценную пыль в бычий рог, в котором обычно

хранил порох. Должно быть, около трёх-четырёх граммов.

— И сколько так можно собрать? — спросили мы.

— Напалок-два за год, оно тяжелое. И это за пять месяцев.

— Почему? — спросили мы.

— Значит, с поздней осени до начала весны с водой не столкуешься. Уж очень зла.

— Только один напёрсток? — огорчились мы.

— Значит, этого предостаточно, потому что, как говорится, безо всякого труда. Только что

можешь потерять несколько шкур, вода унесет. Так ведь чем маяться в шахтах, заживо

себя гноить, как в темнице, лучше здесь, на просторе, на галечке.

— Это не может быть золото,— сказал я по-французски другу.— Скорее это

слюдяная пыль, которой много во всех камнях. Когда мы были детьми, то

точно так же обманывались и собирали камни, полагая, что в них — золотые прожилки.

По тону, по выражению моего лица, человек понял, что я не верю.

— Да что там, золото это, и ещё отборное.

— А откуда ты знаешь? — спросил я его.

— Значит, не я знаю, а торговцы в городе. Потому я спускаюсь с этой пылью вниз и

меняю её на кукурузу и на муку. Меняла пробует её, как он умеет, тяжелой водой и

очень радуется. Потому это хорошее золото, вымытое и очищенное всеми горными

водами. Только что мало его. Можно бы и больше собрать, если бы река не брала себе

пошлину. Да я с радостью ей отдаю.

И человек спрятал на дно сундука знаменитую пыль, собранную из золотого руна, за

которым герои античного мира доезжали до Колхиды. Но откуда было знать это Иону

Онишору?

Он поднялся и пожелал нам спокойной ночи.

Некоторое время мы ошеломлённо молчали, размышляя, пытаясь понять.

— Не надо сомневаться,— сказал наконец мой друг.— Мы этого не застали, но когда-то, и

не так уж это было давно, на наших реках было полно цыган-золотоискателей, которые

промывали песок и собирали золото. Я встретил как-то в книге рисунок, кажется

Раффе, точно не помню, — путешественник начала девятнадцатого века, поражённый

тем, что он видел, нарисовал подобную сцену: золотоискатель перебирает песок в

поисках золота.

— Почему же тогда забросили этот промысел? — спросил я скептически.

— Наверное,— ответил, немного подумав, мой друг,— потому, что было уничтожено

рабство. Рабочие руки стали редки и дороги. Золото, собранное таким способом, стоило

бы слишком дорого, намного дороже, чем добытое в копях.

Мы так и не могли понять, почему наш хозяин решил открыть тайну нам, чужакам.

Единственным объяснением было то, что человеку этому, огорчённому историей с

сыном, раздосадованному, обиженному на невестку, было легче почувствовать

слабость к незнакомцам, к первым встречным. Это было всё равно, как забросить

несчастья в Лету.

Стало холодно, как бывает в горах. Тут-то я и оценил «барахло» своего друга, у

которого я разжился пледом, свитером, простыней и свечкой. И мы легли спать,

каждый в своей комнате.

IV

Я не уснул вовсе, я вертелся и подскакивал всю ночь. Кожа моя страшно зудела, я

непрерывно чесался. Я сваливал вину на колбасу, которая, конечно, дала крапивницу

как результат интоксикации. В отчаянии я зажёг свечу... всё было черно от блох — и я

сам, и постель. Это были огромные, голодные блохи, они кусались, как собаки. Друг

почувствовал, что я не сплю. Он пришёл ко мне очень несчастный.

— А я думал, ты спишь, и боялся тебя разбудить.

На него тоже набросилась целая орда блох. Бельё, его свежие бухарестские простыни

— всё кишело чёрными точками.

— Это не насекомые, это лошади,— жаловался он, гоняясь за ними по кровати.

— Значит,— заметил я с укором,— главное и основное оружие при собирании и изучении

на месте фольклора — это порошок против блох. Следующий раз его не надо забывать.

Тщетная борьба длилась до самой зари, мы не сомкнули глаз. У меня и слюна

кончилась — смачивать пальцы, я расправился лишь с несколькими блохами из тех, что

прыгали по кровати. Но главная масса скакала по глиняному полу. На следующий день

мы подали хозяину жалобу.

— Значит, вы собрали их со всего села, где ходили. У собак ли, у скота, у детей.

Они к вам прицепились, потому что у вас сладкое мясо и тонкая кожа. У нас, кто

постарше, у кого кожа дубленая, их уже нету. Ладно, пока не приедет сноха убирать, я

такую вам постелю постель, что ни одна не посмеет подойти. Следующую ночь будете

спать по-королевски.

Он ушёл и тут же вернулся с охапкой зелёной ароматной полыни. Он соорудил из неё

нечто вроде веника и старательно подмел им комнату, а часть рассыпал по кровати, под

кроватью, под простыни и по простыням, по подушкам и под подушки, засунул в наши

ночные рубашки — везде, куда целыми стеблями, куда измельчённые цветы, и при

этом убеждал нас, что теперь мы будем неуязвимы. Мы поверили и с нетерпением

ожидали ночи, надеясь проспать её без просыпу.

Всё утро мы провели, разбирая свои вещи и вдыхая аромат полыни. Мне нечего было

вынимать, кроме тетради, на которой я отчетливо вывел: « Ф а у с т , часть 3-я, эпилог

на небе». Друг мой, как обычно, требовал объяснений, но блокнот не вынимал. У меня

был широкий замысел поэмы, и вынашивал я его давно. Я возносил эту пару — Фауста

и Мефистофеля — на небеса и менял их ролями. Теперь Фауст водил за нос дьявола и

искушал его авантюрами высшего порядка, духовным опытом, мыслями, познанием,

как и приличествует свободному духу. Я отвечал Гёте и зло иронизировал над своим

другом, который не понял всей тонкости моей идеи. На тетради, в которую он по

вечерам вносил заметки, крупными буквами было написано: «Изыскания о фольклоре».

Я засмеялся. Почему именно «изыскания»? По этому поводу мы серьёзно повздорили и

пререкались так, что чуть было не рассорились вовсе. Не считая фольклор

мистификацией, я требовал от своего друга недоверия, сомнения, как в любой области,

где индивид, одарённый вдохновением, фантазией, своей злонамеренностью, своей

заинтересованностью в том, чтобы тебя покорить, обманывает, обводит вокруг пальца.

Ты думаешь, что создаешь объективную науку, делаешь выводы, а вместо этого

обобщаешь измышления, причуду какого-то колдуна или мошенника. Одним словом, я

не верил в фольклор как в науку и требовал мер по обеспечению контроля и больших

ограничений. В доказательство я приводил знаменитый случай с Макферсоном и

выдуманным им «Оссианом».

В полдень мы решили поваляться на боку, отдохнуть. Но тут началась такая

остервенелая атака — на этот раз объединились блохи и муравьи, принесённые с

полынью,— что мы испуганно вскочили и трусливо покинули поле боя.

И снова мы побежали к хозяину. Я угрожал отъездом, говорил, что высмею село в

газете.

Человек выслушал нас и не пытался оправдываться.

— Мерзкие твари! — сказал он.— Они хотят уйти только с шумом. Но Алдя найдёт на

них управу! Вот увидите! Уж вы малость потерпите, они уйдут.

Вскоре он вернулся в сопровождении согбенного старикашки, который достойным

образом поздоровался с нами и сказал:

— Погодите, господа, я их выгоню, не тревожьтесь, и уведу окаянных туда, откуда

они не вернутся.

Я, всё ещё возбуждённый спором с другом, накинулся на него:

— Вернутся они или не вернутся, я не хочу знать. Главное, чтоб мы спали ночью! —

И я насмешливо поглядел на друга.

— Ладно, ладно, будете спать без просыпу,— успокаивал меня старик.

— А как ты их выгонишь, дед?

Приятель задобрил старика сигаретой и тут же вытащил блокнот.

— Э, тут надобна хитрость. Они ведь тоже должны слушаться хозяина.

И он начал приготовления, впрочем, довольно простые.

Друг мой очень хотел, чтобы и нам разрешили присутствовать при операции. С очень

большим трудом, после нижайших наших просьб, получив несколько пакетов табаку,

новую трубку и спички, старик разрешил. Он поставил условие, чтобы, пока он будет

работать в доме, кто-нибудь подметал двор, убирал мусор да как следует смочил водой

пыль перед домом и на крыльце. И хозяин кинулся всё это свято выполнять.

Колдун вошёл в дом — мы за ним следом — и, переходя из комнаты в комнату, начал

ворожить.

Он вынул из ножен у пояса нож, большой и широкий, как ятаган, и блестящий; нож он

старательно приладил к углу, наискосок от окна. Потом завесил окно чёрной тряпкой,

которую вынул из-за пазухи. Только в одном месте тряпка была отодвинута таким

образом, чтобы луч света падал прямо на лезвие ножа. В темноте, окутавшей комнату,

нож сверкал, будто перед ним зажгли свечу. Потом гибким прутиком он стал ударять

по полу — шаг за шагом, вершок за вершком — начиная с порога и постепенно,

медленно продвигался к блестевшему ножу, пока не приблизился к нему. При этом он

всё время повторял заговор, из которого я различил только слова: «Черняки

проклятые». Нож постепенно померк, потерял свой блеск. Тогда дед быстро взял его и,

спрятав, вышел во двор. Мы — за ним. Насколько нам удалось разглядеть, на лезвии

кишели блохи, они громоздились друг на друге с обеих сторон. Из-за них-то нож и не

блестел и сталь почернела.

Колдун отошёл подальше, стряхнул блох и вернулся назад. Теперь он приступил к

битве с простыней и подушками, он сбросил их вниз рядом с волшебным ножом, и

снова, когда ритуал был окончен и старик вышел из дому, нож был покрыт блохами.

Потом он перешёл к доскам кровати, и лавкам, и, наконец, ко всему, что стояло в доме

и в сенях. Итак, шаг за шагом, собрал на нож сотни этих насекомых.

Когда он уходил, мы дали ему несколько денежных купюр. Он их не взял. Нужно

серебро, только тогда ворожба будет иметь силу.

Чтобы заставить его разговориться, мы шли за ним до самого дома в ущелье. Другу

моему во что бы то ни стало хотелось записать текст заклятия. Но таким образом из

него не удалось извлечь ни слова. Он не поддался ни на одну приманку. Мы лишь

набрали в его лачуге новую порцию блох. Дед посмеялся, но ничуть не встревожился.

— Видите ли, это мои блохи, и мне негоже с ними портить отношения. Скиньте их

где-нибудь подальше, я их оттуда назад домой позову,— шутил он.

Мы спустились к речушке и сбросили их в воду. Вернувшись домой, мы узнали, что

Онишор ушёл за скотом и снохой в горы.

Мы поужинали и тут же легли не без некоторого страха. Однако всю ночь мы проспали

и впрямь по-королевски; колдовство не подпустило к нам ни одного чёрта.

V

Проснулся я поздно и прошёл через сени. Друг мой напряжённо работал. Он исписал

уже четверть тетради, и это как-то меня раздражало... Я не написал ни строчки, а шёл

уж третий день нашего здесь пребывания. Драгоценное время потеряно из-за пустяков.

При моём появлении он остановился. Мы затеяли спор о колдовстве. Я пустился в

атаку без обиняков.

— Я преклонялся бы перед колдуном,— сказал я,— если бы он вышел с волшебной

свирелью из дома, а за ним — целая процессия выстроившихся в ряд блох, и он собрал

бы ещё и тех, что во дворе. Но тут — издали видать — он употребил обычные приёмы.

— Как это обычные? Что ты хочешь сказать?

— Хочу сказать, что так может каждый.

— Интересно было бы посмотреть,— вспылил мой приятель.— Как?

— Очень просто. Лезвие ножа было смазано клеем, к которому приставали блохи.

— Даже если и так, это ничуть не уменьшает его волшебной силы.

— Того, о чем ты думаешь, не было и в помине,— возразил я.— Было лишь

любопытство блох к свету.

— Ах, вот оно что... Любопытные блохи!..

— Да, и даже очень любопытные; как и всех насекомых, их зачаровывает свет. Почему

нужна темнота в комнате и луч солнца, бьющий прямо на сталь лезвия? Почему

ворожба происходит не во дворе?

— Потому что для ворожбы,—объяснил он,— нужны особые условия и многое другое

того же порядка. Ведь не проходят же на дворе сеансы спиритизма, и явления

материализации не происходят среди бела дня!..

— Да полноте! — наступал я.— Здесь совсем другое. Блохи, потревоженные прутиком

старика, убегают, как бабочки, к свету лезвия, который их привлекает, и это тебе

выдают за ворожбу. Но здесь важна ловкость; не ворожба, а клей ловит и не отпускает

блох. Но эта ловушка — намного более примитивная вещь, чем китайский фонарь.

Что ты ещё такое выдумал?! — усмехнулся мой друг.

— Я ничего не выдумал. На Дальнем Востоке с незапамятных времен существует ловушка

для блох, основанная на таком же принципе: свеча, которая горит ночью на полу

посреди тарелки, наполненной водой. Блохи устремляются на свет и падают в воду.

Хитроумно — не так ли? — и просто. А то, что было у нас, напоминает липкую бумагу

для мух с присовокуплением речитатива.

Мой друг в возмущении вскочил как ужаленный. Он упрекал меня за мой низменный

материализм. Он держал передо мною речь о магических силах, которые есть в нас и о

которых мы не имеем представления. О глубинных связях между определёнными

людьми и о сверхчувствительности, которую мы не можем постигнуть, законов и сил

которой не знаем.

Я обозвал его человеком суеверным и ретроградом. Я был неправ. Он не сумел пли не

хотел мне объяснить, что, прибегнув к абсолютной мимикрии, он должен был облечь

своё сознание в форму примитивной магической культуры. Иначе ему было

невозможно проникать в интимные тайники магии и обычаев, с которыми мы

сталкивались здесь и которые осаждали нас со всех сторон. Я категорически отрицал

реальную основу примитивных обрядов, на собирание которых он тратил жизнь. Я

смеялся над наивными беднягами вроде него, которых проводят хитрые крестьяне, и

кончил тем, что причислил магию к разряду обмана, а колдунов — к шарлатанам, и

потешался над ними, как только мог.

Друг мой на этот раз с каким-то страхом остановил меня, прося не говорить так. Если

бы меня услышал один из тех, кого я оскорбляю, то мог бы страшно наказать. Он

должен дать мне почитать о пророчествах.

Я было снова набросился на него, но кто-то ходил по сеням, и мне не хотелось, чтоб

услышали нашу перебранку.

Незачем было кипятиться. Разочарованный, я прекратил этот глупый и бессмысленный

спор и ушёл к себе, решив порвать со всем, что меня окружало, и углубиться в свой

внутренний мир, ради чего я сюда и приехал. Я лёг на постель и почти болезненным

усилием заставил себя погрузиться в глубокое раздумье.

У меня была своя собственная метода, как добиться сосредоточенности, доходящей до

экзальтации. Жизненный ритм духа, самообладание, торможение, вплоть до остановки

дыхания, ясность ума, контролирующего работу сердца, напряжённость воображения,

которое свободно расцветает, дополняется под взглядом внутреннего ока, давая

состояние блаженства, как от гашиша, но без страшных его последствий.

Таким образом я пытался сочинить Маргариту на небе, и она должна была быть много

выше героини Гёте. Не наивная мученица, не маленькая абстрактная святая,

возведённая в этот ранг из толпы любовниц, которых соблазнили и бросили; но

воплощение женственности, гигантской, космической освобождающей силы, ибо

прощение есть не что иное, как освобождение, которое там, на небесах, поднимает и

обращает в творящую добродетель те страсти, что здесь, у нас на земле, почитаются

только пороками, и мы раздавлены их тяжестью...

Некая Маргарита, подобно зачавшей Еве, снова создает Фауста таким, каким он сам

хотел себя видеть, и превращает Мефистофеля из лживого лакея, из лукавого слуги,

который искушает своего хозяина, в необходимую антагонистическую силу, и её-то

Маргарита и делает своим союзником, включая во Вселенную.

Я начал видеть Маргариту неистово святой, если так можно выразиться, святой с той

неистовостью греха, которая...

Дойдя до сих пор, я услышал шорох и почувствовал чьё-то присутствие. Я открыл

глаза. Кто-то стоял посреди комнаты и напряжённо на меня смотрел.

Как она вошла? Я закрывал дверь и, рассердившись, кажется, задвинул её на засов.

— Я Мэргэрита,— громко сказало видение.

Я в испуге подпрыгнул и мог лишь самыми банальными словами сказать о том

безумном чувстве, которое меня душило.

Мысли смешались во мне, как струи водопада, мир завертелся, и я, оглушённый, был в

его центре.

Когда я пришёл в себя, богиня — я и теперь не могу назвать её иначе — стояла и

смотрела на меня с шаловливой улыбкой. Она была высокая, гибкая, каштановые

волнистые волосы, большие глаза, зелёные, как глубина волн, бело-розовые щеки с

ямочками, тонкий, прямой нос, трепещущие ноздри. Сильный, решительный

подбородок соблазнительно круглился, прелестные изогнутые губки заканчивались

нежными, поднятыми вверх уголками. Великолепная линия шеи сочеталась с

величественными очертаниями плеч удивительных пропорций и грации. Округлые

крепкие груди, казалось, постоянно горели, наполняя мистической жизнью её

расшитую рубаху, которая их прикрывала. Восхитительные руки, длинные и гладкие,

кисти нежные и маленькие, как гнездо малиновки, источали ласку. Под тонкой талией,

которая делала её фигуру похожей на амфору, роскошные бедра, исполненные

сладострастия, были обтянуты чёрной крестьянской юбкой, и из-под неё выглядывали

голые ноги совершенной формы с тонкой, изящной щиколоткой, говорящей о

прекрасной породе. На ней были сандалии, слегка открывавшие свод ступни и

маленькую розовую пятку — как у нимф, написанных классическими мастерами.

Не знаю, долго ли я смотрел на неё или осознал всё сразу, почувствовал с первого

взгляда. Но она была само совершенство.

И запах любви, запах базилика, смешанный с ромашкой, наполнил комнату.

Явилась ли она из экзальтации моих раздумий? Из недр вдохновения, из которых она

меня вывела? Я забыл о себе, о времени, о месте, где нахожусь, и, широко раскрыв

глаза и рот, ошалело смотрел на неё.

— Я Мэргэрита,— повторила она улыбаясь.

— Маргарита? Какая Маргарита?

— Сноха хозяина.

И она опустила глаза.

— Ах, сноха хозяина?! — Я глубоко вздохнул. Волшебная вуаль начала приподниматься.

Онишор никогда не говорил, как зовут его сноху. Девушка продолжала, стоя передо

мной неподвижно, про себя посмеиваться.

Я не знал, что делать. В смущении я предложил ей сесть. Я не верил своим глазам. Мне

было страшно, что она исчезнет подобно видению. Захотелось даже к ней

притронуться, убедиться, что она существует, но я не решился. Пламя сжигало меня, я

пылал с головы до пят, но я чувствовал её особенно воображением, умом, которого я

уже лишился.

Откуда явилось это чудо, эта восхитительная и мифическая невестка Онишора? Кто дал

ей это совершенство линий, благородство в обращении, эту гармонию движений?

Я стоял, как молнией поражённый внезапной любовью. Порочной любовью. Меня

неожиданно захлестнула страсть, сексуальная буря, настолько незнакомая мне до тех

пор, что я испугался. Красота её тела была для меня, если я не смог бы ею обладать,

страшнее, чем пытка.

С того мгновения я больше уже не жил, но во мне продолжала жить исступлённая

страсть к Мэргэрите. Я воскрешал её в памяти, и я спустил её с неба на землю, со всей

неизбежностью следовавшего за нею греха. Однако я больше не был Фаустом.

Я был с этих пор её тенью на земле, тенью, постоянно попираемой ногами.

Вначале я пытался завоевать её деньгами и подарками. Она оттолкнула меня и держала

на расстоянии, как дитя, не с ожесточающей женской суровостью и надменностью, но с

достоинством и простотой, от которых я ещё больше робел. Я чувствовал, что она

владеет искусством любви в совершенстве, что она может одарить блаженством

сверхъестественным. И претерпевал страдания тем более невообразимые, чем сильнее

росла во мне губительная страсть.

Я не узнавал себя. Может быть, это одержимость, приведшая к перерождению

личности?

А Мэргэрита становилась всё холоднее, всё отдалённее, всё презрительнее.

Я по-прежнему думал, что она со мной играет, и делал попытки приблизиться и

завоевать её. Но между нами вставало что-то странное, тянулись какие-то враждебные

флюиды. Мы находились в уравнении единого существования, только один — со

знаком плюс, другой — со знаком минус.

С её приездом жизнь наша переменилась к лучшему. Два беглых чабана спустились

следом за нею с гор. Один с корзиночками земляники и малины, другой — с сыром и с

бадьей молока. Объявился на дворе какой-то зобастый парень, у которого при виде

Мэргэриты текли слюнки, он подметал, колол дрова и топил печь. Какой-то свирепого

вида хромой, неизвестно откуда взявшийся, помогал ей на кухне. Он резал птицу,

смотрел за горшками, варил пищу. И какой-то подросток с пушком на верхней губе

тряс простыни и убирал в доме. Все прислуживали ей, как королеве. И я не удивлялся,

откуда возникла эта толпа, когда вдруг объявились другие — их были десятки, они

прохаживались мимо ворот посвистывая или останавливались и заговаривали сами.

Деревня как-то вдруг наполнилась людьми. Но изо всей этой толпы безумцев я был

самый жалкий.

Я бросил работу, покинул друга, и тот бродил теперь в одиночестве. Меня не

интересовали никто и ничто, кроме Мэргэриты. Целый день я поджидал её и не сводил

с неё глаз. Я пытался служить ей наравне с другими фаворитами и просил у неё

милости помогать по дому, на кухне. Я состязался с зобастым — кто из нас первый

принесёт дрова — и с другим её помощником, пытаясь заменить его у печки. И ловил

на лету каждое её слово.

Она принимала меня равнодушно или просто проходила мимо. Я потерял всякое

самообладание, всякий контроль над собой, всякий стыд. Ночью я катался по постели

как одержимый, плакал, бил себя кулаками.

Друг пытался вернуть меня к действительности. Он восторженно рассказывал мне о

своих фольклорных открытиях, об одной балладе, которую пели и в то же время

разыгрывали, как волшебную драму. Я равнодушно его слушал. Во мне не было места

ничему, кроме одержимости Мэргэритой.

Приходилось ли вам наблюдать, как примитивизирует страсть? Как она сводит

существование всегда к одному тону, к одному музыкальному ключу? С этой точки

зрения можно сказать, что страсть — это счастье, трудное, но подлинное счастье.

Впрочем, это относится к любой страсти. Все сложности исчезают. Ты возвращаешься

к одному измерению, к измерению твоей страсти. Теряешь высоту, теряешь широту,

остается только длина, и в этом единственном уродливом измерении ты влачишь свое

существование до конца.

Иной раз, когда чувственность переполняла её и рвалась наружу, она разрешала мне

подойти, и я нежился вблизи её тела. Тогда она была подобна демону. Глаза её

расширялись и вспыхивали искрами, и она, казалось, в состоянии увлечь за собою

целую толпу. Она уступала лишь на мгновение, ровно настолько, что я успевал

склониться над ней и мой одурманенный взгляд скользил вниз по белой ложбинке меж

упрямых грудей, до тех волшебных глубин, где обитало счастье.

Тут она с хохотом вырывалась и исчезала в ущелье, куда, как я полагал и как говорила

молва, убегала, чтоб утешиться с другими; но я был так приручен, что даже не ворчал и

не решался поднять на неё палец.

Была ли она самим сатаной, посланным, чтобы сгубить меня? Или больной,

одержимой, как и я сам? Что бы там ни было, меня тогда это не интересовало. Такая,

как есть, она воплощала для меня жизнь.

В конце концов безумие достигло апогея. Я должен был что-то предпринять. Психоз

привёл меня к краю пропасти. Или я добьюсь успеха, или покончу с собой. Ружье

Онишора, заряженное против медведя, висело в моей комнате.

К счастью, эта трагедия, это чудовищное напряжение длилось недолго. Мне же

казалось, что прошли годы. На самом деле она развертывалась с быстротою молнии —

всего три дня!

Мы приехали в деревню в воскресенье. Во вторник злые духи наслали на меня

Маргариту. В пятницу в ночь я проник к ней, запер дверь и, гонимый жестоким

страданием, упал перед нею на колени, предложил ей покинуть бедность и переехать со

мною в город, где я засыплю её украшениями и богатствами.

Она лежала на лавке не двигаясь. Лишь улыбнулась и просила не тревожить её: она

устала.

Тогда я склонился перед ней, как перед иконой, в земном поклоне, я припал к её юбке и

молил со слезами взять меня в мужья. Я разведу её с сыном Онишора и поселюсь с ней,

где она пожелает — здесь, в деревне, где-нибудь в другом месте, за границей,— лишь

бы она стала моей женой. Если нет, я наложу на себя руки! И было видно, что я не

шучу.

Она побранила меня и спровадила потихоньку, сказав всего несколько слов, обошлась

со мною так, точно я был тот слюнявый придурок, что пятился из кухни, когда она его

выгоняла. Так вышел и я.

Во дворе меня подстерегал приятель, который шёл за мною по пятам и подслушивал у

дверей. Он ничего не сказал. Только повёл меня в свою комнату, уложил в постель, а

сам всю ночь писал и меня сторожил.

На другой день, в субботу, я был полон решимости уйти к себе, но приятель остановил

меня и наговорил мне много всего и среди прочего — я это знал,— что я был в деревне

притчей во языцех. Кроме того, как я убедился, он непоколебимо верил, что я

заколдован. Маргарита услышала, как я проклинал колдунов, и таким образом мне

отомстила. Я нашёл в себе силы рассмеяться. Но он не сдавался. Он говорил о

реальности этого феномена, о вибрациях и волнах, которые каждый из нас излучает. Он

привёл мне знаменитый в те времена пример двух людей-«радиопередатчиков» из

Братиславы, которые тогда удивили мир, и долго ещё говорил о сходстве между

феноменами, излучающими волны.

Колдовство? Достаточно, чтобы при некоторой практике — и это тоже не без чар — к

длине твоих волн приспособилась другая воля, злая или добрая, и колдовство получает

силу. Что это в конце концов — внушение? Гипноз? Борьба между излучением двух

соперничающих воль?

Я слушал рассеянно. И вдруг мысль о подобном колдовстве запала мне в голову.

Почему бы не попробовать? О, если бы было возможно передать ей мои мысли,

желания, трепет моего существа, чтоб она восприняла их, как радиоприёмник... Но кто

сможет повернуть выключатель, кто сможет настроить его? Колдун, только он и может,

настаивал мой друг.

Я спросил его, есть ли в деревне колдунья. Да, есть и превосходная, она это не раз

доказывала. Он с ней подружился. В моём случае она могла бы сделать чудеса.

Я встал. Он взял меня за руку, и мы пошли. Выйдя из ворот, я передумал. Точно

невидимая воля остановила меня, и я упрямо хотел вернуться. Меня охватила тоска по

Маргарите, словно я не видел её уже годы, словно её потерял. Приятель потащил меня

почти что волоком. Он заставил меня идти только обещанием, что колдунья отдаст

Маргариту в мои руки сегодня же вечером, что она будет мне послушна, как кукла.

В конце деревни мы остановились у ворот колдуньи. Вошёл сперва приятель —

попросить для меня аудиенции. Мысли мои были далеко, я делал всё машинально, как

будто это был и не я. Вскоре вышел мой друг, он был весел и представил меня

Сивилле, высокой сухопарой старухе, слегка сгорбленной, с крючковатым носом и

выступающим подбородком. Лицо её было изборождено морщинами, но глаза — два

горящих угля.

Я рассказал коротко, что привело меня к ней, и попросил любым способом сделать так,

чтобы Маргарита меня полюбила. Я всё отдам, вплоть до своей души. Она выслушала,

сочувственно кивая головой. Знаю ли я, что Маргарита сама колдунья? Что она

действует чарами и только потому мужчины, как чумовые, волочатся за ней? Что она

стара и уродлива? И, говоря это, колдунья обожгла меня углями своих глаз. Знаю ли я,

что лишь благодаря Нечистому, чьим орудием она служит, Маргарита кажется юной и

прекрасной?

Эта проповедь вывела меня из терпения. Я ответил, что меня ничуть не волнуют

сплетни о любимой. Тем более она мне дорога. Я пришёл сюда в поисках чар или зелья,

которое раскрыло бы мне рай; может ли она приворожить ко мне Маргариту, может ли

Маргарита загореться ко мне тою же страстью?

И казалось, я наяву увидел, как сухая рука старухи поворачивает какой-то рычаг,

ставит его на определённую длину волны, и божественная гармония уносит меня

вместе с Маргаритой в свою стихию.

Сивилла быстро взглянула на моего друга, тот, опустив голову, несколько раз мигнул.

— Хорошо,— сказала она.— Садись.

И я сел на табурет. Она сидела на другом, напротив меня.

Сказать по правде, не так-то легко, когда все дьяволы клокочут в тебе, сидеть

неподвижно даже несколько минут на трёхногом деревянном табурете и чувствовать,

как шершавая рука закрывает тебе глаза и проводит по волосам, притрагивается к

затылку, макушке, крепко трёт виски, с присвистом сквозь щербатые зубы, бормоча

заклинания. Однако я покорно подчинился.

Не успел я испуганно моргнуть, как она трижды подула мне в лицо — так,

разозлившись, фырчит на тебя кошка. Я едва разжал веки. Не знаю почему, ещё

труднее было вынести, когда она трижды подула мне на грудь. Но я взвился, как демон,

когда колдунья неожиданно наградила меня ещё трижды — она внезапно наклонилась

ко мне ниже живота и, пренебрегая приличиями, снова подула на меня — дыхание

было холодное и режущее, словно ледяное. Потом она окурила меня зловонной травой,

смешанной с шерстью зверя, расстегнула мне пиджак, раскрыла ворот рубашки и

нарисовала на левой стороне груди, там, где сердце, маленьким ножом какой-то знак в

виде четырёхконечной звёзды. Меня как будто заморозили. Я не чувствовал никакой

боли.

Я продолжал выносить эти и другие её ухищрения со спокойствием и покорностью, всё

более странными. Я чувствовал — чего со мной не случалось с тех пор, как я узнал

Маргариту,— что всё это меня глубоко касается и нечто отпечатывается на мне.

Старуха кончила заклятие и встала. Она разгребла в углу лачуги землю и вынула

горшок, в котором отыскала косточку величиной с чешуйку карпа. Потом поводила над

нею пальцем и нацарапала на ней звезду, такую же, как на моей груди, только

пятиконечную, одним концом вниз.

— Держи,— сказала она мне тихо,— отправляйся с этими чарами. Но один. Ни с кем не

встречайся. Чтобы тебя не коснулось дыхание человека. Если кто тебе повстречается,

сойди с дороги или обгони его. Если не сможешь, положи заколдованную косточку на

землю и скройся. Когда человек уйдет, вернись за ней. Как доберёшься до дому,

спрячься. Только увидев, что она одна, найди способ к ней приблизиться, чтобы она

тебя не увидала. Тогда всунь ей косточку, куда сможешь — в волосы, на грудь, за пояс.

Да не бойся. И всеми силами старайся подумать в эту секунду обо мне и громко крикни:

«Матушка, подпрыгни!»

Я вырвал талисман из рук Сивиллы и бросился бежать. Сердце моё учащённо билось

всю дорогу. Чтобы выполнить условие, я должен был быть совершенно один. Друг мой

остался у колдуньи. Впрочем, ему надо было с нею сосчитаться. Я уполномочил его

непременно заплатить ей за труды.

Когда я прибежал домой, стояло ещё утро. Двор был пуст. Моя любимая на крыльце,

склонясь над горшками, пересаживала цветы.

И любовь, любовь более опустошающая, чем когда-либо, бросила меня к ней. Она меня

почувствовала; но ещё до того, как она повернулась, чтобы защищаться, я засунул ей

сзади за пояс заколдованную кость. И крикнул, как учила меня старуха.

— Ты что? — обернулась она ко мне с воплем, пронзающим, как кинжал.

По дороге домой я подобрал майского жука, которого собирался посадить ей на рубаху,

а вместе с ним подсунуть заколдованную кость.

В ответ на её вопль я показал ей жука, притворясь, будто он полз по ней и собирался её

укусить.

Но в этот миг произошло нечто чудовищное.

Передо мною стояла ведьма, с глазами белёсыми, как белок переваренного яйца,

лопнувшего от жара, нос её изъела язва, ввалившиеся щеки запали глубоко, и беззубые

десны гноились. Иссохшие груди висели, как два пустых мешка. Рёбра громыхали, как

обручи на растрескавшейся бочке. А живот, подпираемый козлами ног, кишел

мерзкими внутренностями, словно ядовитыми змеями; от неё веяло духом смерти.

Я закричал, как сумасшедший, и кинулся бежать, бросив всё, не оглядываясь...

Я выбежал из деревни и за несколько часов, прыжками, наперегонки с потоком,

проделал тот путь, по которому поднялся с таким трудом. В полдень я был уже в

нижнем селе, где встретил Онишора.

И в этот же вечер лошадь галопом домчала меня до станции как раз к поезду.

Я пришёл в себя только в Бухаресте — словно очнулся от бреда.

До сих пор как следует не знаю, что это было. И было ли. Но думаю, что колдунья не

ошиблась. Она не дала мне того, что я просил. Наоборот, она причинила Мэргэрите —

своей врагине — зло. Вместо того чтобы согласовать наши волны, она преградила им

путь чудовищными атмосферными разрядами,— если продолжить образ моего друга.

С тех пор я езжу только на море.

— И, — продолжал он, обращаясь к доктору,— во мне осталась порча: не переношу

женщин. В них я всегда ощущаю тот беспощадный запах смерти, который я уносил с

собой, когда бежал из деревни, где распинают орлов, а люди липнут к волшебной

красоте, как блохи, соблазнённые магическим блеском ножа.

Море тяжело молчало. Все мы — тоже.

После нескольких минут немоты доктор стал одеваться.

— А друг? — спросил он.

— С тех пор как я его там оставил, ничего о нем не знаю,— ответил рассказчик.— И

остерегался его встретить. Мне было тяжко, даже отвратительно его видеть. Думаю, он,

как и собирался, уехал учиться за границу.

— Как его звали? — заинтересовался доктор.

— Его звали... погодите секунду. Его звали... не могу сейчас вспомнить...

— Не Киву ли? — напомнил доктор.

— Да, да,— посветлел поэт.— Киву.

— А имя?

— Тоже не помню... Что-то на Т...

— Теофил,— дополнил доктор.— Он невысокий, смуглый, и брови чёрные и широкие, как

пиявки...

— Да, да, точно, Теофил Киву. Откуда вы знаете? Вы с ним знакомы?

— Я лечил его,— ответил доктор.— Несколько лет назад, когда я был врачом в

центральном доме для умалишённых. Он там лежал, и я его пользовал.

— Он болен? Что у него?

— Маниакальный психоз с постоянным бредом. Он говорил только о ворожбе, о

заклинаниях. Говорил, что его заколдовали. Бедняга умер в жестоких муках.

Вдруг повеяло холодом. Спустились сумерки, и мы попали под власть ворожбы.

— Всё-таки они не сдались, пока не отомстили одному из нас,— изменившимся голосом

сказал поэт и встал, чтобы идти.— И бедный Киву пал жертвой вместо меня.

— Полноте... Ну! У него была дурная наследственность,— пытался разъяснить доктор.

Но, поглядев на наши испуганные лица, замолчал.

Сзади чёрное облако с красной шеей, похожее на скорпиона, возникло среди ясного

неба и двигалось на нас, проглатывая горизонт.

Мы поспешно оделись и двинулись прочь.

Никто не проронил ни слова, пока машина несла нас по чёрным дорогам Добруджи к

домам, где зажжённый свет охранял нас от ворожбы.

Вдали маяк выбрасывал на все четыре стороны пучки лучей, к которым, зачарованные,

плыли корабли.

ИСКУШЕНИЯ ОТЦА ЕВТИХИЯ

Пpocтo беда с отцом Евтихием... Был бы он украшением монашества, кабы не страдал

столь жестоко от искушений...

Когда приступ их был полегче, то начинался он к вечерне и длился обычно с

передышками до полуночи, не давая отцу Евтихию посетить храм... Блаженный

боролся всеми орудиями духа: молитвой, коленопреклонением, земными поклонами...

Весы победы не склонялись ни на сторону дьявола, ни на сторону его преподобия.

Кризис кончался своего рода перемирием — каждый из противников отходил на свои

позиции дня на два, на три до новой схватки.

В тяжелых случаях, поскольку молитвы и другие смиренные способы оказались

недостаточными, отец Евтихий принуждён был обращать против нечистых сил вопли и

проклятия, сопровождая их неистовыми поклонами, самоистязанием, падением

наземь... И ему удавалось таким образом оттолкнуть сатану ровно настолько, чтобы

немного вздохнуть. Свора демонов, однако, продолжала кружиться вокруг него роем и

досаждать ему всячески.

После пения петухов гонимые проклятиями демоны напоследок пытались взять его

яростным приступом. Келья превращалась в поле беспощадного боя. Измученный, весь

мокрый от пота, отец Евтихий в случае подобного бедствия принужден был прибегать

к самым сильным и беспроигрышным средствам...

Начинал он с изобретённого святым Сисинием и использованного святой мученицей

Мариной: с била[25]. Вышеупомянутые святые, если удавалось им поймать какого-нибудь

дьявола, им досаждавшего, колотили его молотком, пока не забивали вовсе. Нечистый,

наученный таким образом уму-разуму, впредь обходил их за версту... Но отец Евтихий,

имея дело не с одним, а с сотней чертей, как хороший стратег, видоизменил этот

слишком простой способ своих предтечей, улучшил его и приспособил к своим

нуждам. Он хватал за ручку медный таз, в котором совершал омовение перед

причастием и который стоял у него за дверью, брал также железный молоток, всегда

находившийся у него под рукою, за поясом, и принимался так свирепо бить своей

колотушкой в тулумбасы, что такой атаке ничто и никто, одарённый ушами, на земле

или в аду, не мог противостоять. Знали бы об этом бояре, у кого были большие

виноградники, то уж непременно приспособили бы отца Евтихия прогонять тучи,

чтобы град не побил их плантации. Блаженный весь с головы до пят превращался

тогда в яростный грохот набата. Старательно избивая окружавших его со всех сторон

чертей, он ударял не только по тазу и по воздуху; его лбу, бёдрам и рёбрам тоже

хватало колотушек.

Так одетый в кольчугу звуков, вёл он наступление и кидался в бой, поражая нечистую

силу своим оружием. Бесы, оглушённые и испуганные, спасались бегством — кто через

дверь, кто через окно — и останавливались лишь во дворе, чтобы прийти в себя. Но

победителю этого было мало. Он кидался за ними и безжалостно преследовал их везде,

где они пытались укрыться — от порога одной кельи до двери другой, вокруг

монастыря,— пока они не сбегались к покоям игумена, где словно бы получали приют,

ибо там исчезали, ввиду чего игумен награждался адовой серенадой.

Несмотря на весь этот шум, сотрясавший воздух далеко за пределами святой обители,

никто из монахов не подавал признаков жизни. Ибо все знали, что отец Евтихий

страждет, ведя борьбу с нечистым, и если бы кто из них дерзнул выйти, то был бы

принят за дьявола и, глядишь, молоток спасения огрел бы его по голове, каковое и

случалось вначале с иными неразумными.

Другим, более страшным способом борьбы, самым жестоким способом, к которому

прибегал отец Евтихий лишь в крайних случаях, был пистолет. Монах держал их

четыре штуки — пара арабских с серебряной инкрустацией, кругленьких телом и со

ртом воронкой, они всегда висели скрещённые на стене, уже заряженные, наготове;

другая пара была поменьше и поудобнее, с ними отец Евтихий никогда не расставался,

они всегда были при нём, где бы монах ни находился — в келье или в церкви, в пути, в

лесу или в городе. Он прятал их в кобуру, ловко вшитую в ботфорты, которые не имел

привычки снимать ни днем, ни ночью, разве только если купался по случаю

причащения. Длинные полы монашеской рясы совершенно скрывали ботфорты от

посторонних глаз.

Когда натиск нечистой силы во главе с самим сатаной, казалось, приводил к их победе

над молотком и грозил сломить сопротивление таза, опрокинув всю

линию обороны, блаженный, в которого вот-вот могли вцепиться когти, хватался за

оружие и разряжал его в свору дьяволов, то есть куда ни попадя. Пистолеты пугали

дьяволов намного более, чем крест; изрешечённые пулями, они разбегались, исчезая в

змеиных норах ада. При подобных обстоятельствах опасность для братии была еще

большая,— впрочем, монахам нечего было делать в этот час за пределами келий. Ибо

все жестокие избиения, все эти войны с участием армий и оружия происходили не

иначе как поздно ночью.

Но подобные неприятности отчасти искупались для общества тем, что в такие ночи

монастырь спал — если можно тут говорить о сне! — не боясь разбойников. Над ним,

словно провидение, бдели грохот таза и шум выстрелов.

Победитель же после этой гигантской битвы спал без задних ног целый день и всю

следующую ночь и вставал потом ещё более воодушевлённый и рачительный.

Но таз и пистолеты пускались в ход редко — раз или самое большее два в году, в

середине великих постов и воздержаний, соблюдаемых Евтихием с большим тщанием.

Другие же, мелкие или средние искушения — всего лишь дьявольские щипки и пинки,

— случались очень часто, иной раз ни с того ни с сего, а иной раз и вызванные самим

чудаком-монахом. Но поскольку их было невпроворот, то монастырь не обращал на

них внимания.

Ибо блаженный не только не избегал искушений, но призывал их нарочно всеми

возможными способами.

— Это грешная леность,— говорил он братьям,— наслаждаться спокойствием в

монастырской тиши... Монах должен быть всегда в борьбе, постоянно начеку и

неусыпно стоять супротив врага своего дьявола. Иначе ты доказываешь, что живёшь в

мире и добром согласий с сатаной... И поскольку вы оба идете рядом и по одной

дороге, то он поставит тебя на четвереньки, когда ты этого и не ожидаешь, и

покатишься ты прямо в геенну огненную.

— Но зачем нам самим накликать на себя искушения и бороться со страстями,

вызванными нами же без особой нужды? — спрашивали иные братья.

— Потому что это и есть истинное дело монаха, не кухня, не помешивание мамалыги

и не дремота на клиросе, как иные полагают,— выговаривал им блаженный.

— Не прав ты, отец Евтихий.— воспротивились, кто позубастее.— Это означало бы, что

мы искушаем долготерпение божие, а господь сам посылает нам, как Иову и другим

святым, испытания, когда на то есть его воля. Но забегать вперёд и призывать самим

искушения нам представляется высокомерием, ибо таким образом мы считаем себя

сильнее, чем есть на самом деле, а это грех.

— Полноте! Если помыслить глубже, то поймешь, что невведение во искушение тоже есть

испытание. И ещё более тяжкое: всевышний оставляет тебя, дабы посмотреть, что делаешь

ты наедине с самим собою. Ибо пресыщение тишиной и душевным покоем есть такой же,

если не больший, грех, как пресыщение пищей или питьем. Должно всегда, неусыпно

противостоять искушениям, ибо если бы не искушения и страсти, не были бы увенчаны

и добродетели, как говорит святой Антоний, чьему великому примеру нам следует подражать.

И, сказав так, он затыкал им рот.

Следуя по этому пути, он окружил себя всем, что толкало в объятия греха. Войдя в

его келью, братья неизменно таращили глаза при виде выстроившихся в ряд штофов,

коими были уставлены полки шкафа, открытого наподобие еврейской лавчонки.

— Брат Евтихий, что это за бутылки? — спрашивали они его с притворным недоумением,

хотя доподлинно всё знали, и у них текли слюнки.

— То не бутыли, то бесы, меня, грешника, искушающие...— отвечал отец Евтихий со

смиренной гордостью.

— Как бесы?! — продолжали они разговор в надежде, что он откроет им одну из

бутылей.

— Бесы, запертые и закрытые пробками.

И он хмурился.

Ибо отец Евтихий всегда держал перед глазами вина, водку, наливки и другие

подобные напитки и пользовался ими с таким расчётом, чтобы они постоянно

возбуждали его воображение... Когда приходило искушение, бутыли оживали и

посылали ему улыбки и восхитительные запахи, волновавшие его ноздри. Мысль

монаха возгоралась, жажда спускалась от пересохшей глотки до самого живота,

возжигая в нём пламя. Тогда он бросался к бутылям. Но вместо того, чтобы припасть к

ним, он опускался на колени, метался, борясь с собой, пока не побеждал искушения.

После чего засыпал... Другой раз, коли чувствовал, что опасность близка и готова

победить его, то брал штофы, сгружал их в корзинку, садился в лодку и грёб к середине

реки, к плавню, где вода была не меньше двух саженей глубиною. Там, одну за одной,

бросал он бутыли, и они с бульканьем уходили на дно.

— На тебе, дьявол! — кричал он бутылям.— На!.. Иди на дно морское, где ты,

проклятый, пребудешь в нетях тысячу лет!

И, успокоенный, возвращался в келыо. Монахи обнаружили этот дьявольский омут

отца Евтихия.. И после полудня, когда монастырь спал, обвязывали одного из братьев

верёвкой, давали ему в руки тяжёлый булыжник и опускали в воду. Погружающийся с

шумом уходил на дно и шарил там по всем ямам, пока не натыкался на штоф,

нежившийся в тине наподобие сонного рака. Тогда он дёргал за верёвку — сигнал, чтоб

его тащили наверх... И так несколько раз: они не успокаивались, пока не избавляли от

проклятия хотя бы несколько бесов блаженного.

Равным образом было и с искушением чревоугодием— блаженный не знал поражений,

хотя чердак над его кельей был полон припасов, и сам он неустанно заботился, чтобы

там всегда висели на балках ветчина и сало, копчёное мясо, сухие говяжьи колбасы, а

также другое скоромное. Кое-что, правда, малость протухло от столь долгого хранения,

но, как бы то ни было, Евтихий ни к чему не притрагивался не только в дни

воздержания, но даже и когда поста не было, и по большим праздникам. С тех пор как

постригся в монахи, он мяса в рот не брал. Время от времени спускал он копчёности в

свою келью, раскладывал их среди штофов, смотрел на них, нюхал а потом падал ниц и

бился как очумелый. Черти просто лопались от злости, напрасно пытаясь заставить его

хоть раз отведать чего-нибудь скоромного. Одержав очередную победу, он,

успокоенный, взгромождал колбасы на место, точно атлетические гири, с помощью

которых упражнялся, дабы всегда были крепкими и напряжёнными духовные мышцы

воли и воздержания.

В наше время его бы уж непременно причислили к сумасшедшим, определив у него бог

знает какой психоз с галлюцинациями или эпилепсию с бредом. Но в начале прошлого

века, когда Евтихий ушёл в монастырь Черника, говорили, что, мол, есть такой

известный и достойный монах, который следует знаменитому отшельнику, великому

Антонию, в своей борьбе с искушениями. И ещё много подобных ему схимников

процветали тогда в скитах Востока. С той большою, однако, разницей, что у Антония и

других искушения были всего лишь пустыми соблазнами воображения, рождёнными в

их разгорячённом мозгу желаниями и страстями. Тогда как заслуги и слава Евтихия

были тем большими, что искушения его были осязаемые, доподлинные — мясо и вино,

как сказали бы мы, настоящие. И, сверх того, Евтихий жил не под укрытием пустыни,

куда не ступала нога человеческая или нога женщины, но в монастыре, славившемся

своим достатком, благами и льготами, от коих жирели собратья благочестивого. Да к

тому же расположен был монастырь неподалёку от Бухареста, изобиловавшего

корчмами и трактирами, которые не только, казалось, подмигивали, но тянули за

рукава и за полы рясы,

В великом его рвении побороть врага нашего дьявола одно только жестоко

печалило отца Евтихия: для доподлинной войны с демоном похоти не было у него под

рукой женщины. И из-за того чувствовал он себя убогим, вроде как об одном крыле.

Должно было довольствоваться лишь тем, что измышляли бесы, которые тешили

воображение острыми соблазнами, искушали его глаза и щекотали над животом;

соблазны эти все разрастались, оживали, обретали плоть, выставляли напоказ груди,

открывали икры, протягивали розовые руки — как он видел когда-то на картинках,

найденных в часослове одного монаха. Он получал некоторое удовлетворение от того,

что все-таки познал обольщение враждебного пола падшей Евы, с которой горел

желанием помериться силами по-настоящему, а не так, просто в видениях. Сказать по

правде — и это служит к его чести — он просил у игумена позволения привести в

келью молодую прелестную женщину, ту, что частенько приходила по делам и без

оных и околачивалась в монастыре. С её помощью намеревался он представить

доказательство своего воздержания.

— Отец игумен,— горячо просил он,— испытайте меня. Оставьте её у меня хоть на

три ночи, и вы убедитесь своими глазами. Ваше высокопреподобие будете стоять у

окна и сами увидите, что я не впаду во искушение.

— А как ты это сделаешь? — интересовался игумен.

— Стало быть, уложу её голую на постель, а сам хоть лопну, но не приближусь.

Только буду смотреть на неё и молить бога, дабы даровал он мне победу над врагами,

которые, высунув языки, будут осаждать меня со всех сторон.

— Под конец они потащат тебя к ней за волосы,— предрек старец, который кое в

чём разбирался.

— Для этого случая есть у меня миро с гроба господня и я весь им намажусь: когти

рогатого соскользнут, не задевая меня даже на постели у ног её, - нашёл выход отец

Евтихий.

— Так ты что же думаешь, у меня станет времени и здоровья дрожать под твоим

окном три ночи подряд вместе с дьяволом, дабы над тобою бдеть?

— Тогда входите и сидите в келье на стуле или даже на постели у ног её, — нашёл

выход отец Евтихий.

— Полно, полно! Чуди себе вдосталь вне монастырских стен...

И непонятливый игумен остался неумолим. Евтихий же надулся и, ворча, вышел от

игумена; особливо задел его выговор за чудачество, напомнив о борьбе с искушениями,

завершившейся не столь блистательно...

Несколькими месяцами ранее, попав в Бухарест по монастырским делам, блаженный

набрел на харчевню у моста Калинин, которую содержала знаменитая гречанка

Валенца. Харчевня называлась «У Михая Храброго[26], и перед входом в неё на наружной

стене нёс стражу нарисованный на белом коне гордый герой Кэлугэреней с грозным

бердышем в левой руке. Хозяйка харчевни приняла отца Евтихия с почётом,

пригласила к столу, поднесла ему стаканчик цуйки и закуски. Монах поблагодарил,

однако ни к чему не прикоснулся.

На любезную настойчивость хозяйки он принуждён был прямо признаться, что забыл

уже вкус мяса и спиртного.

— И давно? — спросила хозяйка.

— С тех пор как надел эту одежду схимника...

— А женщин?— не унималась она, улыбаясь по-лисьи.

— Никогда в жизни!.. Упаси меня господь...— отрёкся благочестивый.

Женщина покорно поникла головой, опустила глаза, но воровато поглядывала на него

из-под ресниц: в длинной и пышной одежде он выглядел сильным и ещё молодым...

Слово за слово, то по-гречески, то по-румынски, и они быстро стали друзьями, ибо

женщина была весьма расположена к духовным лицам, которые, как о них говорят,

отдохнув вдосталь и будучи хорошо кормленными, показывают себя сильнее в тех

делах, до коих женщины особо охочи.

— Сколько вам лет, отец? — допытывалась Валенца.

— Сорок один, сорок второй пошел.

— Жалко,— промолвила она огорчённо.

— Почему? — удивился Евтихий.

— Вы ещё мужчина в соку...

И, сказав так, она вздохнула.

Валенца, молодая и красивая вдовушка, была словно с тех картинок, что Евтихий

нашёл в часослове монаха: высокая, в теле, кожа белая, овальное лицо, большие, как

два чёрных жука, красные, всегда улыбающиеся пухлые губы и ямочки на щеках.

Волосы чёрные, как вороново крыло, кудрями ложились на плечи, локонами завивались

на висках и у ушей. Она ходила в шёлковой рубахе без рукавов, скроенной таким

образом, что под мышками виднелись кусты волос и выдавались вперёд

просвечивающие сквозь тонкую ткань налитые груди. Монах нескромно опустил глаза

ниже её талии, дабы разглядеть в подробностях чудо ляжек и другие сладостные

женские прелести, спрятанные под юбкой, пожалуй узковатой, из-под которой

виднелись тонкие белые лодыжки.

Женщина была само искушение, целый омут обольщений; с эдаким вражеским

наваждением стоило помериться силами.

Евтихий, ободрённый ухищрениями Валенцы, застенчиво поведал ей свою заботу,

вернее, рассказал о страстном нетерпении аскета, не находящего случая подвергнуть

испытанию своё тело.

— Может ли такое быть, отец, чтобы не нашлось женщины, готовой помочь вам в этом

почетном деле,— возмущалась вдохновлённая Валенца.

Тогда благочестивый осмелился смиренно просить у неё обещания выполнить вдвоем

это богоугодное дело, которое и её увенчает добродетелью.

Женщина коварно улыбнулась и, притворясь, что ему сочувствует, согласилась пустить

его на ночь в спальню, где она будет служить ему ради славной победы над дьяволом

похоти. Мысленно же она не уставала удивляться искусному лицемерию и коварству

монаха. Слушая, она взвешивала и оценивала на глаз; ей нравился его воинственный

вид, широкий насупленный лоб, нос прямой и тонкий с изящными ноздрями, глубоко

посаженные, обведённые тенями горящие глаза, худое лицо, сожжённое внутренним

огнем. Он был похож на героя, красовавшегося на стене у входа в её харчевню, и она

хотела быть взнузданной наподобие коня, послушного его шпорам.

Она закрыла харчевню пораньше, отправила слуг спать и пустила блаженного через

заднюю дверь в свои покои, где их ожидал богатый стол с разнообразными кушаньями,

фруктами и напитками. Монах ни к чему не притронулся, несмотря на приглашения и

пример хозяйки, которая ела и пила с большой невоздержанностью.

«Чертов чернец,— думала она,— умеет притворяться!»

Блаженный терпеливо ждал.

Она у него на глазах не спеша разделась. Освобождённая от корсажа синяя юбка упала

к ногам, и из её лепестков женщина вышла как сердцевина гигантского цветка. Рубаха,

стянутая через голову, полетела в сторону, рукава её вспорхнули, как крылья... И нагая

женщина, подложив руки под голову, гордо растянулась на тахте.

Евтихий отскочил к двери, встал на колени и уставился на неё, вытаращив глаза; его

бил озноб, но он не шевелился, только быстро повторял в уме молитвы, защищавшие от

опасностей, и призывал спасителя, всё чаще ударяясь лбом о пол.

Валенца переменила позу: она оперлась на локоть, повернулась к нему лицом и

некоторое время терпеливо его разглядывала, потягивая кофе из чашки, стоявшей на

маленьком столике.

— Подойди, отец, ко мне поближе,— сюсюкала она, маня его отливающей

перламутром рукой.— После помолишься...

Евтихий поднял глаза, слепо поморгал и двинулся к выходу, одежды вздулись на нем,

готовые улететь чёрными бабочками на свет... Но тут же снова упал на колени и стал

бить поклоны, касаясь лбом пола и крестясь ещё поспешнее.

Женщина немного подождала. Потом спросила неясным голосом:

— Как ты хочешь, чтобы я лежала? Так не лучше? Посмотри-ка...

И она повернулась на спину...

Тело, сперва натянутое, как струна, готовая зазвучать, утратило напряжённость в

таинственном изгибе поясницы, но не обмякло.

В лёгкой дрожи пылали, точно хотели улететь, вздыбленные груди... и в голове

Евтихия засветилась строка из «Песни песней»: «Груди твои, как два белых голубя».

Евтихий глухо застонал, забился, зубы его застучали, пена выступила в углах рта. Но

он не сдвинулся с места.

Валенца, всё более и более удивлённая неожиданным поведением монаха, снова

повернулась к нему, ослепив его своим голым телом с тайником, где расселина между

ляжек завершалась чёрной родинкой под животом, напоминающим округлостью вал,

остановленный в своем движении.

— Или тебе больше нравится так?

И она раздвинула ноги и неестественно расхохоталась, а потом, с трудом

остановившись, сердито сказала:

— Ты что же это, отец, так нечестно...

Монах прислушался.

— Чтобы это была настоящая борьба с искушением, надо тебе раздеться и подойти

сюда поближе. Вот тогда ты докажешь свою стойкость... А так... Ты ведь убегаешь...

Евтихий испуганно стянул на себе одежды — словно его вдруг пронзил холод — и

пощупал свой молоточек.

— Ну, иди же, я помогу тебе снять эту тяжёлую рясу!

И её руки белым капканом протянулись ему навстречу. Блаженному они показались

змеями. И, подобно заворожённой птице, он пополз им навстречу. Женщина

подскочила, чтобы схватить его. Но он с нутряным ревом, став на четвереньки,

отпрянул назад и дополз до двери...

Этого она не стерпела... Разъярённая, она кинулась к нему и, смеясь и плача, повисла на

нем, заключила его в кольцо своих рук, притянула к груди и с жаром принялась

целовать. Он оборонялся изо всех сил — кинулся наземь, лицом вниз, как борец на

арене, увлекая её за собою. Но Валенца подсунула руки под его торс, и, как он ни

прижимался телом и руками к полу, изловчилась и перевернула его лицом вверх; она

обвила его руками, закрыв ему рот пламенными поцелуями. И так он, поверженный,

принуждён был лежать, не двигаясь. Он едва дышал. Валенца воспользовалась случаем

— вытащив из-под него свою правую руку, она стала шарить под его одеждой,

откинула рясу, подрясник, пока не наткнулась на что-то необыкновенно твёрдое... на

молоточек... Она растерялась. Евтихий воспользовался передышкой, он рванулся, как

безумец, откинул её в сторону... Валенца в неистовстве принялась плевать на него,

царапать, осыпать его пощечинами. Точно сам разнузданный дьявол обрушился на

блаженного. С распущенными волосами, задыхаясь и скрежеща зубами, она дала ему

подножку и снова повалила.

Теперь он откатился дальше и, с ужасом увидев, что она снова к нему кидается, едва

успел вытащить из голенища пистолет... и прицелился.

— Стреляю! — крикнул он.

Валенца застыла. Потом, быстро придя в себя, сообразила: он не был вором. Всё было

так, как он говорил, а она не верила; это ведь просто полоумный. Уж если ей не

суждено победить его, то, чтобы не остаться в дураках, надо заставить слуг его

побить... И она принялась вопить, будя весь дом. Хорошо, что ключ был в двери.

Евтихий повернул его, вышел, пятясь, и потерялся в темноте улицы, сопровождаемый

гиканьем работников, оставив в залог клобук и молоточек.

Он сохранил, однако, воспоминание об этом случае, как об испытании, посланном ему

свыше, впрочем, слегка согретом тёплым ветерком удовольствия,

На следующий день блаженный снова смиренно предстал перед хозяйкой харчевни,

ясный и невинный, как младенец.

— Чего тебе ещё надо? — накинулась на него женщина.

— Я пришел, чтобы ты не гневалась и простила, если я огорчил тебя,— молвил он.

— Не хочешь ли испытать всё с самого начала?!— крикнула она, пронзая его взглядом..

— По велению господа бога, когда будет возможно и как будет возможно. Теперь я

только прошу прощения, ибо отбываю в монастырь и послезавтра причащаюсь. Однако

я не могу причаститься святых тайн, коли не помирюсь с теми, кого каким-нибудь

образом огорчил. Сам господь бог нам это запрещает...

Валенца слушала его оторопело.

— Так что смилуйся, сестрица, и даруй мне прощение, дабы я мог причаститься.

Женщина всё ещё не понимала.

— Иначе,— продолжал блаженный,— мы оба впадаем в самый большой грех,

препятствуя святому причастию...

Удивлённая нежданным возвращением и смирением монаха, его страхом перед

прегрешением, в который она начала верить, женщина смягчилась в своей задетой

гордости и, сказав слова прощения, улыбнулась.

Евтихий благословил её и собрался уходить.

— Погоди, я принесу тебе клобук,— окликнула она монаха.— Молоточек пока

оставлю, может, он пригодится тебе, когда ты придёшь ещё раз.

Но взгляд её был как скрежет зубовный — взгляд глаз, наводящих порчу.

Однако монах не встревожился и ушёл успокоенный.

— Всё равно ты заплатишь мне когда-нибудь! — прошептала ему вслед Валенца, снова

став самой собою.

Таков был блаженный Евтихий, правда, лишь отчасти; монахи не

знали других его ипостасей. Они слушали его с притворной доброжелательностью и

оставляли наедине с его страстями. Никто из великих иерархов Иерусалима и Святой

горы, где он жил доселе и где приобрёл известность, не потрудился разобраться в

этом смешении святости с неутомимой погоней за страстями, в его ангельской

чистоте, в беспрестанной дружбе — вражде с демонами, в его великом

самоуничижении и в тщеславии вечной борьбы с искушениями; в

бесконечной любви к братьям, соединённой с язвительным бичеванием и

насмешками; в его душевной глубине и в удивительной детскости, а также во

многих других вызывавших недоумение нитях из того таинственного клубка, где все

это сплеталось со злосчастным человеческим ничтожеством, также присущим

блаженному отцу Евтихию. В нем ещё не разлучились как следует день и ночь,

новые времена и средние века. Тело его, лишённое радостей, печальная оболочка,

бренная плоть, бедная и суровая, как грубая домотканая шерсть, было подкладкой его

духа — великолепного пурпура того необузданного воображения, какое бывает только

у великих поэтов.

II

Евтихий с малолетства очутился в келье при митрополичьих покоях в Бухаресте, куда

был приведён своим дядюшкой, старшим еклесиархом митрополичьего собора.

Воспитанный в строгости, по всем монашеским правилам, он постригся ещё до того,

как переступил порог молодости, и принял имя Евтихий. Тогда же он усвоил всю

богословскую премудрость, какой располагали у нас в те времена, и, сверх того,

выучил греческий язык у псаломщика, бежавшего из Царьграда, который прожужжал

ему уши всякими сказками о святой стране и Иерусалиме.

Когда еклесиарх решил в третий раз совершить паломничество ко гробу господню,

Евтихию было нетрудно убедить дядюшку взять его с собой. Но едва они добрались,

нагруженные дарами, до места, как старик умер. Маленький монах-сирота получил

приют в греческом монастыре, где и гостил, ожидая случая, чтобы вернуться на

родину. Однако в конце концов он так привязался к тамошним местам и людям, что

уже и не помышлял о возвращении.

Потом из-за одного убийства, о котором Евтихий иногда рассказывал, он бежал в

Мизир, который зовется также Египтом, где, воодушевлённый деяниями великого

подвижника Антония, на семь лет избрал себе местом покаяния скит Фивский; там и

жил он отшельником на могилах древних египтян. С воображением, зажжённым

солнцем пустыни, он одно за одним испытал все искушения святого, чьей жизни и

борениям с призраками грехов стремился в точности следовать. День за днем, ночь за

ночью он жил лишь среди осаждавших его видений, то прекрасных, то уродливых, от

царицы Савской или Авестийской до дьяволиц с головою свиньи. И уже не мыслил он

без них своего существования.

После покаяния он отправился дальше и бесстрашно поднял из камышей Нила

библейского левиафана, крокодила. Он останавливался среди руин, служивших ему

убежищем, где испуганные аспиды скользили по его ногам. Он прошёл страну Нубию и

святой город Аксум. Путешествовал к монастырю без ворот, тому, что стоит на

вершине Синая, куда можно проникнуть, лишь перебравшись через стену в корзине,

которую тянут на верёвках. Прошёл Сирию, Ливан с его кедрами Соломона,

присутствовал на службе в церкви маронитов, задержался у древних коптов... Из всего

этого он вышел не только обогащённый умом, но и отягчённый открывшимися ему

тайнами, традициями, легендами, чудачествами, ересями, которые воспринимал

глубоко и с жадностью. Он вернулся в Иерусалим, но его исступлённый аскетизм,

борьба с искушениями и другие непереносимые привычки, привезённые из глубин

Африки, кололи глаза высшему православному духовенству, чья жизнь во Христе

была исполнена расслабленной ожиревшей лени,— хотя сперва Евтихий был

обласкан, как герой.

Чтобы избавиться от Евтихия, не задев тех, кто почитал его святым, патриархия

Иерусалима отправила его на родину с высшими полномочиями в отношении

монастырей и скитов во имя гроба господня. Так вернулся Евтихий к молитвам и

чёткам, к которым была привержена митрополия Бухареста, где принял он постриг.

Здесь ему не понравилось; он, с его исступлённым аскетизмом, с покаяниями, которые

волочил за собою повсюду, был тут так же не ко двору, как и среди лавров Иерусалима.

Приведя все дела в порядок, он удалился на берег озера, в Чернику — обитель, где пять

лет подряд возмущал спокойствие монашества своею одержимостью и терзаниями, от

которых братья тщились его отучить.

— Откуда у тебя,— спросил его однажды игумен, захмелев от бессонной ночи, на

протяжении коей под окном его били в таз,— откуда у тебя эти ужасные привычки,

отнюдь не духовные?

— Какие, ваше высокопреподобие? — смиренно недоумевал Евтихий.

— Битьё по тазу и выстрелы,— с досадой пояснил настоятель.— Не хватает ещё труб!..

И он вздохнул.

— Их вы тоже услышите на Страшном суде, однако тогда будет поздно,— не

остался в долгу блаженный.

— Ладно, ладно... Не станем говорить о том, что будет там, на небе... Я спрашиваю

тебя о том, что ты творишь здесь, в наших стенах.

— Сколько побродишь, столько и увидишь,— ответил уязвлённый судимый.

— Стало быть, что видишь и слышишь, то и принимаешь? — досаждал ему игумен.

— Если это хорошо или полезно, то конечно,— невинно ответствовал Евтихий.

— Не вижу, чем это может быть полезно,— жалобно сказал старик.— Разъясни мне.

— Так вот,— начал блаженный,— я побывал в глубине Мизира, в старой лавре

коптских монахов, которые крестили арапов с губами толстыми, как пальцы вашего

высокопреподобия.

Тут настоятель, смущённый взглядом Евтихия, который не отрываясь смотрел на его

пальцы, похожие на сардельки, спрятал их в рукава рясы...

— А как вы полагаете, ваше высокопреподобие, чем разогнали они этих оборотней,

которые поедали их луну, а также других досаждавших им демонов?

— Молитвами,— вздохнул игумен.

— Какое!.. Молитвами ничего им было не добиться. Они вышли с барабанами из

человечьей кожи.

Тут игумен покраснел точно рак, опасаясь, как бы Евтихию в один прекрасный день не

пришла охота содрать кожу с кого-нибудь из братьев и натянуть её на барабан.

И игумен поневоле смягчился.

— Во всяком случае, барабаны звучат мягче, чем твой таз.

— Полноте! Вы их просто не слышали. Даже черти их не выдерживают, не то что ваше

высокопреподобие... Потому что в них бьют с гиканьем и воем, пока не изойдут потом.

— Кто? — растерянно спросил старец.

— Арапы,— разъяснил Евтихий,— ибо бесы бывают побиты и убегают. При любой

попытке нечистых благочестивые арапы пускали в ход барабаны, и победа всегда

оставалась за ними.

— Ладно, ладно,— замахал руками старец,— но выстрелы? — И он снова пригорюнился.

По этому случаю отец Евтихий начал другой рассказ — про бедуинов в пустыне Сирии,

где он ходил с караванами.

— Этих варваров,— говорил он,— одолевают злые духи пустыни, особливо

лунными ночами. Бесы толпами собираются вокруг их лагеря, скулят, не

дают им ни минуты покоя.

— Это ночные звери тех краев,— пытался поправить его слушатель.

— Может быть, и так! Но среди зверей затесались приняв их обличье, демоны, они-то и

науськивали на нас зверей,— заверил Евтихий.— Тут уж только ружейным огнём можно

было их утихомирить и разогнать. Иначе они сыграли бы с нами бог знает какие шутки:

перевернули бы палатки, угнали бы верблюдов...

— Хорошо,— остановил его игумен,— я понимаю, там, среди этих людоедов, этих

колдунов и язычников. Но здесь, на православной, благословенной земле?.. И даже в

святом монастыре?.. Ведь бесы пустыни остались там, нечистый же...

— Что ж, значит, я должен учить, ваше высокопреподобие,— рассердился Евтихий,— что

бесы всюду одинаковые? Какая разница, что здесь Черника? Здесь свои бесы — ведь не

потащатся же те, из пустыни, сюда, чтобы мне досаждать?

— Вижу я, ты, отец Евтихий, всё время живёшь среди них,— гневался игумен.

— Лучше так, отец игумен. Я провожу в битвах с дьяволом мою короткую земную жизнь.

Вас же они оседлают на всю вечную жизнь, загробную... И знайте,— заключил он,—

что большое гнездо чертей там, наверху, где вы блаженствуете, ваше

высокопреподобие, там они прячутся, когда я хватаю их; и дивлюсь я, как вы ещё

терпите их и дышите с ними одним воздухом,..

— Все это твои бредни,— рассвирепел старик, потеряв терпение.

— Только ведь они, когда входят, забираются в сундуки под кроватью, где вы

держите золотые, там что-то блестит, а вы и не знаете: золото или глаза их.

Разъярённый игумен смягчился, подумав о том влиянии, которое имел этот безумец на

митрополита в Иерусалиме. Ворча, он повернулся к нему спиной и стал подниматься на

галерею, где его ожидала пиала кофе по-турецки и трубка со сладким янтарным

мундштуком,

III

Уж на что он был строптив и непереносим, а в иных делах большая происходила от

него польза. Игумен одного его посылал в Бухарест, когда случались сложные дела,

суды, челобитные, а особливо денежные сделки. Он непременно уж их распутает, и

наилучшим образом. Двери митрополита были для него открыты, он имел доступ в

диван, говорил по-гречески и по-турецки, а значит, обладал теми двумя ключами,

которыми открывались в ту пору все ящики правления, но главное — была в нём

дерзость святого.

При подобных обстоятельствах с людьми обыкновенными, с коими он должен был

вступать в деловые отношения, Евтихий забывал о суровости отшельника, покидал

всех бесов, отбрасывал в сторону искушения и выказывал знание человеческой

сущности, всепонимание и душевную тонкость. Он — по его слову — выворачивался

наизнанку. Так входил он в мир больших дел, тёрся среди высшего боярства, великих

духовных особ и именитых фанариотов, коих не смущала его смелость духа.

У боярина Черники он познакомился с цветом боярства, которое наперебой

приглашало его и привечало, интересуясь его скитаниями и рассказами. Он вразумлял

их как умный наставник наподобие великого Антония, который был не токмо

украшением скита, но и всей крепости Александрия, где доходил он с проповедью и

примером до дворцов язычников и спален куртизанок.

Пользу делили пополам: между теми, кто слушал его с радостью, и отцом Евтихием,

коий видом стольких поганых мирских соблазнов уснащал свой запас желаний,

страстей и искушений, которые заносил с собою в келью. Дамы с оголёнными белыми

грудями, мягкие кушетки, вкусная пища, вина в золотых и серебряных чашах, одежды,

расшитые золотом и драгоценными камнями,— всё это намного превосходило его

бедное воображение. Даже цыганки-рабыни оказались более сладострастны, чем

королевы, посылавшие к нему чертей.

К этой жизни апостола в миру блаженный готовился с тщанием, как посланец божий.

Не говоря уже о грязи, оставляемой им в тазу, он отрекался от дикости,

приличествовавшей мученику, холил бороду и усы; до того даже доходил, что тер зубы

золой и солью в боязни, как бы речи его не были осквернены дурным запахом изо рта.

Как-то вечером игумен спустился к нему с просьбой отправиться к митрополиту, дабы

привезти монахам жалованье за шесть месяцев, а также деньги на ремонт монастыря...

Одновременно надо было съездить к боярину Чернике, основателю монастыря, и

получить плату за монастырское сено, равно как и деньги на молебны, поминовения,

сорокоусты, лампадное масло, свечи, а также другие пожертвования. Но особливо —

получить с купцов на рынке деньги за монастырский товар: мёд, воск, фрукты, вина,

рыбу и другое, что было предоставлено им для распродажи. Дело трудное —

перелистать реестры, погашенные счета, разобрать склоки и путаницу — у старого

игумена для этого и голова и ноги плохи. В отца же Евтихия он верил свято: тот был

человек грамотный и никто его не мог сбить с толку. И ни за что на свете к копейке

чужой не притронется.

— А сами вы почему не едете, ваше высокопреподобие? Мне ведь опять мыться, да

причёсываться, да платье менять.

— Немощен я, потому прости меня, что снова утруждаю тебя, блаженный. А потом,

сказать по правде, когда речь идёт о монастырских деньгах, уж не знаю как, только

всегда я их путаю со своими. Точно к пальцам они у меня прилипают.

— Как так? — по-детски удивился Евтихий.

— Да и сам не знаю. Забывчив я, и не помню, куда их кладу. То смешаю со своими,

а потом и не различу, так у меня и остаются. То в разорванный карман положу — в

подкладку провалятся, там и потеряю... вот грех-то.

— Добро, когда вы сами их привозите, ваше высокопреподобие. А если я привожу,

и вы их, скомкав, суете в полу — пачки монастырских денег да ещё и те, что для братьев?

— Это уж другой расчёт... и называется он львиной долей,— шутил сам над собою

игумен, но Евтихию не хотелось ему поддакивать.

На другой день на заре блаженный в городской одежде, с пистолетами, засунутыми в

ботфорты, вошёл в лес, тянувшийся от большой Власии до пределов Бухареста. Он

отправился по тропинке прямиком через чащу, сократив наполовину путь, который

иначе ему пришлось бы проделать на развалющей монастырской телеге, запряжённой

клячами.

Чёрно-зелёная лесная чаща походила на глубь моря, в которой то тут, то там, словно

золотые рыбки, играли пятна зари. И вдруг просветом открывался лиман поляны,

благоухающей медом, который не собирали с тех пор, как стоит земля. А дальше лес

обволакивали сумерки алтаря, сводами которого служили гигантские гривы

вечнозелёных дубов; здесь и птицы не отваживались петь. Но монах не обратил бы

внимания, даже если бы заливались все соловьи весны,— мысли его бились в тенетах

духовных терзаний.

Восход солнца застал его в соборе, где он отстоял службу, пока не проснулся, уже

поздно, митрополит. Монаха позвали наверх — он с поклоном поцеловал руку его

высокопреосвященства, лежавшую на посохе, и был приглашен к столу. Там собрались

почётные гости, высшее духовенство, архиепископы, епископы, греческие богословы и

другие персоны, приближенные к митрополиту.

Ещё за мастикой и маслинами Воло началась болтовня о святых местах, о

иерусалимских службах, о ссорах вокруг гроба господня.

— Отец Евтихий, как было с тем латином? — вызывал его на разговор митрополит.—

Потому что, видишь ли, ни владыка Неофит, ни владыка Антим не знают об этой истории.

Блаженный поднял глаза от своего серебряного блюда с особой постной пищей.

— Стало быть, ваше высокопреосвященство, я продолжаю верить, что это был не

латинский поп, а всё тот же сатана, который, проникнув на порог церкви гроба

господня, мог воспрепятствовать нам, православным, свершить светлую пасхальную

службу согласно канону. Ибо дьявол латинян жалует.

— Как такое возможно — дьявол в храме господнем? - рассердился один владыка.

— Оставь его, владыка, не перебивай.— И митрополит сделал знак Евтихию

продолжать.

Но Евтихий только того и ждал — он напустился на неопытного владыку.

— Стало быть, вы даже того не знаете, что черти — это падшие ангелы, ангелами они и

остались... даром, что теперь чёрные. Разве нет у них крыльев? Да разве не был сатана

самым старшим архангелом? Разве не поднимался он иногда на небо, чтобы поговорить

с господом богом — например, когда Иов подвергся испытанию?

— Как это одно с другим связано? — продолжал негодовать владыка ко всеобщей

радости.

— Связано! Ибо всевышний разрешает им входить в церкви, дабы испытать веру и

преданность слуг своих... Думаете, сатана не видел, как вы, ваше преосвященство, на

днях дома, в одиночестве съели целиком жареного цыпленка, а потом вошли в алтарь и

бормотали литургию? Это он вас попутал... И он же вас отметил.

Владыка покраснел как рак.

— Это неправда! — крикнул он.

— Ладно, ладно, не спорьте, и со мною иногда такое случается...— примирительно

сознался митрополит.

— Да откуда он знает? — негодовал порицаемый.

— Ну, тоже от чертей... Они ему сказывали, он ведь всё время с ними ведётся. А

теперь продолжай, отец Евтихий...

Но тот не сдавался.

— Говорите, что дьяволы не входят в церковь? А знаете, что существует лавра под

названием лавра демона?

— Погоди,—остановил его митрополит.— Кончи сперва с латином.

— Стало быть, все, ваше высокопреосвященство, латин этот во главе своры

католических еретиков, из тех, что бреют бороду и усы, как наши расстриги, встал в

дверях церкви гроба господня, намереваясь нам воспрепятствовать, хотя была наша

очередь, православных, отслужить пасхальную божественную литургию. Мы получили

это право от паши, турецкого правителя крепости, ценою больших чаевых. Ибо мы, то

есть греки, когда речь идёт о правах господних, умеем найти и прямые и окольные

пути.

И, сказав это последнее слово, Евтихий кашлянул... Митрополит, услышав, замигал и

посмотрел в сторону.

— Латин же этот,— продолжал Евтихий, прочищая голос,— видно, какое высокое

духовное лицо или ихний епископ, более драчливый, чем другие, принялся нас толкать.

Посмел даже протянуть руку и пихнуть самого святейшего патриарха. Наши чернецы

отпрянули назад. Тогда я выскочил, схватил его, почитая за посланца сатаны, и, дабы

испытать его, вытащил молоток, с которым не расстаюсь, и — бах! бах! — ударял его

по голове — он не носил клобука,— пока он не упал.

— Вы его убили? — прошептал один из гостей.

— Какое! Видели вы когда-нибудь мёртвого черта? Его сотоварищи вопили, будто я убил

его, чтобы турки мне голову отрезали. Но пока пришли янычары, дабы предотвратить

схватку с еретиками, я скрылся и направился в Египет. Однако церковь осталась всё же

нашей. Турки дали нам разрешение. И жгут, потертый о плиту, под которой покоилось

тело господне, ни в одну ночь не зажигался в руках патриарха легче, и никогда так не

колыхалось над ним пламя: знак, что там лопнул черт.

— Но рука всевышнего была и здесь,— продолжал Евтихий.— Я направился к Фивам, к

святому Антонию, и там предпринял решительную битву с Лукавым.

Митрополит и его гости в знак благодарности снова подняли бокалы за победу правоверных

и новые подвиги отца Евтихия. И дабы заполнить паузу в ожидании третьей чашки кофе и

вишнёвки, попросили его рассказать им историю, которую он было начал — о лавре демона.

— Стало быть, это лавра на острове, расположенном на Ниле эфиопском за

большими водоворотами, которые они зовут порогами; там кишат ещё сонмы туземных

нечистых, оставшихся от фараонов. Некоторые из них дважды окаменели, ростом —

что две колокольни нашего святого митрополичьего собора, губастые и ушастые, подобно

всем шайтанам пустыни. Понапрасну мы разбивали им носы и отрезали лапы — они тут же

отрастали. В лавре святого Меркурия — того, что с двумя саблями,— которому поклоняются

одинаково и турки и христиане, всегда на светлом празднике пасхи появлялась тень с

собачьей мордой, рогами и крыльями летучей мыши; тень садилась перед архимандритом,

выходившим со свечою, чтобы зажечь свет, и принималась бить крыльями, пытаясь потушить её.

Слушатели испуганно протянули руки к стаканам, дабы понабраться смелости.

— Вы видели его, ваше преподобие, вы его знали? — с сомнением произнес один

владыка.

— Как вас сейчас вижу и знал, как вас!

Его преподобию не слишком-то понравилось такое сравнение.

— А иначе я и говорить бы не стал! — сердился Евтихий.

— Оставьте его в покое,— приказал высокий хозяин, охотник до побасенок и сказок.

— Но,— продолжал Евтихий,— вся толпа — монахи и народ, не отличали чёрта от других

теней в церкви. Иначе со страху они бы друг друга подавили, кинувшись бежать к

двери.

— Тогда кто же его видел?

— Только мы, отмеченные благодатью божьей, только те, кто знал его приметы,—

открылся благочестивый.

— И что вы сделали?

— То, что следовало: самый главный слуга божий огрел его по голове крестом, который

держал в левой руке, сунул ему в глаза зажжённую свечу и наступил на ноги,

бесстрашно прошёл на середину храма, а мы, менее высокопоставленные

священнослужители — за ним, и плевали в него, что было силы.

— Как? Вы в него плевали? Прямо в дьявола?

— Плевали не прямо в него, а куда ни попадя. Иной раз и друг в друга, но это не беда.

Однако чёрт скрылся среди наших ног... И всё же помнил до следующей пасхи.

— И откуда такая смелость со стороны лукавого — размножаться прямо в церкви? —

недоумевали слушатели.

— Сказывают,— продолжал свою повесть Евтихий,— будто благочестивый монах,

построивший эту церковь, схимник и ученик святого Пахомия (потом он тоже стал

святым, добавил Евтихий), схватил какого-то островного черта, который дремал,

укрывшись за одним из этих гигантских идолов. Строителю только того и было нужно:

поскольку у него под рукой не было другой живности, он обмерил камышом тень злого

духа и замуровал её в основание святого храма ради вящей его прочности. С тех пор

и остался дьявол в лавре.

Гости подивились и снова чокнулись.

— А вы не удивляйтесь,— успокоил их Евтихий.— В Византии есть церковь, где заперт

ангел, её раб до скончания века.

— Расскажите и об этом,— попросили духовные особы, дабы продолжить трапезу и

беседу.

— Поздно сейчас,— защищался блаженный.— А потом поглядите, как клюет носом его

высокопреосвященство: не хуже того, чью тень замуровал ученик святого Пахомия.

Митрополит вздрогнул, криво усмехнулся и встал из-за стола.

— Где ты намерен почивать эту ночь, блаженный? — спросил он, смягчив свой обычно

резкий голос.

— Не могу сказать, ваше преосвященство, со мною много денег, и я не хочу, чтобы

был известен мой хозяин.

И, молвя так, он обвёл глазами, точно воров, всех сидевших за столом прелатов.

Когда митрополит вышел в дверь, ведущую в опочивальню, прохладную,

благоухающую камфорой и лавандой, гости разошлись, горько сетуя:

— Какая жалость, что этот Евтихий, уж на что видал виды и на Священном писании

собаку съел, а всё такой же остался неотесанный...

— Зовите его кладезем гадости,— заключил владыка, тот, что был обвинен Евтихием в

съедении жареного цыплёнка.

Покончив все расчёты с митрополичьим казначеем, Евтихий отправился к боярину

Чернике, где проспал ночь в комнате с зарешёченными дверями и окнами. Наутро он

прежде всего пошёл в трактир к Валенце. Михай Храбрый встретил его бердышем,

хозяйка — улыбкой.

— Добро пожаловать, блаженный!

Она выскочила ему навстречу, щебеча по-гречески:

— А я думала, ты меня позабыл совсем...

— Как мне тебя позабыть. Я всегда поминаю тебя в своих молитвах.

И отец Евтихий благословил её тоже по-гречески.

Он вошёл со свету и в полутьме трактира не увидел в самом дальнем углу двух

посетителей, которые сидели за столом перед большой бутылью вина.

— Садись, пожалуйста, батюшка,— пригласила его трактирщица, придвигая стул.—

Сейчас я принесу закуску...

— Я ничего не могу в рот взять,— извинился он.— ещё не был в церкви. Зашёл

только, чтобы отдать тебе этот серебряный крестик с частицей древа от святого

креста. Носи его на груди, как амулет.

И он протянул ей дар. Женщина томно улыбнулась.

— И прошу тебя, приготовь мне на завтра к отъезду, два штофа водки...

— Водки?—удивилась она.— Значит, в монастыре ты пьёшь? А у меня не хотел...

— Нет, я не прикасаюсь,— подтвердил он.— Я держу её для гостей.

И вынул деньги, чтобы заплатить.

— Оставь,— оттолкнула она его руку.— У нас с тобой свои счёты. Приходи с

миром завтра.

Монах поклонился, приложив правую руку к сердцу, и вышел, благословляя Валенцу.

Она проводила его до ворот, потом торопливо вернулась и о чём-то таинственно

заговорила с посетителями; те встали; это были разбойники; они быстро пошли следом

за Евтихием, догнали его и уже не упускали из виду, пока он ходил по базарной

толкучке, по лавкам и погребкам, где собирал у торговцев деньги, которые те

задолжали монастырю. До обеда он и это дело выполнил. Боярин Черника ждал его к

столу, где других именитых гостей угощал духовной пищей отца Евтихия, блиставшего

россыпями наставлений, поучений и рассказов.

Вечером, после того как монах получил от хозяина ещё золотые — за аренду, службы и

поминовения,— они заперлись в комнате, уставленной книгами, и начались их давние и

тайные разговоры о получении золота. Черника был уверен, что Евтихий владеет

секретом этого чуда — столько он повидал на свете и столько знает. Стали снова

обсуждать подвиг святого Спиридона.

— И вы говорите, ваше преподобие, что только змея может превратиться в золото? —

пыхтя, спросил боярин; он был полный и страдал одышкой.

— Только змея,— подтвердил Евтихий.— Так сказано в житиях о святом Спиридоне.

— Я читал и перечитывало чуде,— пытал монаха Черника.— Вон там книга, но в ней не

сказано, что святой обратил змею в золото, а только золото в змею, которая тут же

скрылась в своей земляной норе. Вы, ваше преподобие, будто бы делали обратное? Вы

так, кажется, говорили...

— Я не говорил, что могу. Пытаюсь лишь с моей змеёю, ращу её и за ней хожу, как вы

знаете, вот уж два года. Эту зиму я держал её под кроватью в горшке. Если угодно

богу, с помощью молитвы святого Спиридона, на её месте будет гора золота, которое

нужно, чтобы построить — раз я дал зарок — церковь. Больше оно мне ни на что не

надобно...

И он троекратно осенил себя крестным знамением после чего заперся на засов в своей

комнате.

На рассвете, произнося полагающиеся молитвы, сопроводив их земными поклонами,

Евтихий сложил монастырские деньги в кошель, привязал его шнурком к шее и

опустил глубоко за пазуху, под рубаху у самого тела. Застёгнутый до горла подрясник

и просторная ряса скрывали его тайник. Свои же деньги, частично дарованные

боярином, частично полученные за крестики и коробочки со святыми мощами, которые

он привёз торговцам, он рассовал по разным карманам.

Боярский дом спал. Проснулись только слуги и, ступая неслышными шагами,

принялись за работу. Монах ещё с вечера простился с хозяином и потому не

задерживался.

На улице воздух и свет хлестнули его, словно бичом... Восток потихоньку загорался

зарёю... Купола на высоких колокольнях церквей, пока ещё темные, бодрствовали,

поджидая своего часа, чтобы зажечься огнём. Только далеко в воздухе сквозь

гигантский сапфир сверкало золотое пламя.

Дойдя до центра пустого города, Евтихий остановился, оглядел богатую улицу и

глубоко вздохнул. Он был свободен, он сам себе хозяин... И вдруг три великих

искушения загорелись в нем, призванные усердным стремлением к битве.

Сперва на него обрушился дьявол денег, Маммона. Почему не принадлежало ему

богатство, которое он нес с собою? Он мог бы присвоить его, если бы убежал в

дальние страны и там спрятался... Разве не знал он как свои пять пальцев Восток? И

золото толкало его, жгло ему тело. Но немедля другое искушение, вспыхнувшее там

же, захлестнуло его и слилося с первым: искушение похоти... Белое тело Валенцы

плясало у него перед глазами и тащило его к мосту Калинин. Он купит гречанку,

сведёт её с ума, заставит бежать в дальние страны... Он кружил около трактира; было

слишком рано, даже слуги не встали. Хозяйка спала, и ему наяву померещилась голая

гречанка: она раскинула по простыне ноги, а он осыпал её золотым дождем... И

искушение похоти покрыло и превзошло искушение. денег.

Третье искушение излилось ему во чрево... Все яства скоромной пищи, придающие

вкус жизни, представились ему, он почувствовал их запахи, и рот его наполнился слюною.

Женщина раскладывала их перед Евтихием, маня рукою цвета слоновой кости...

Воздержание было уже невозможно. Дьяволы толкали его в сени трактира, он готов

был стучать в ставни. Растерянный, он поднял глаза: на побеленной известью

стене, вспыхнувшей в первых солнечных лучах, грозно бодрствовал на белом коне не

Михай, но архангел. Ужаснувшись, Евтихий отпрянул назад и бросился бежать,

нащупывая свой молоточек. Некоторое время он плутал наугад, как в бреду, пока ему

не встретилась на пути церковь, в притворе которой он и нашёл приют. Упав ниц, он

обратил глаза свои на стену с изображением Страшного суда, и тут только

успокоился. Всходило солнце, и яркий свет омыл его. Он встал и поспешил в

монастырь. Прошёл через рынок, мимо дровяных складов, мимо мастерских —

ткацких, сапожных, кожевенных и других всевозможных лавчонок, где мальчики

на побегушках вывешивали под навесами кэчулы, сапоги, шаровары, платки, пояса,

войлочные накидки, пелерины... От запаха сложенных в штабеля еловых досок, от

пестрых ситцев у него разбежались глаза и смешались мысли. При выходе он

остановился перед трактиром, вспомнив про водку, заказанную Валенце. Он вошёл,

купил два штофа и всунул их в карманы рясы — их тяжесть с двух сторон

восстановила его равновесие — и он двинулся дальше.

Дорога, ещё устланная росою, спускалась в топкую долину, где пасся скот Гикулештов,

чей дворец сверкал своими крышами сквозь листву парка. Он не спешил. Дойдя до

тропки, которая вела вправо, он вступил под шатёр леса... Власия его поглотила.

Искушение женщиной пронеслось, как буря. Но здесь, в лесу, возродилось другое —

искушение золотом. Что, если он больше не вернется в монастырь? Зачем нужна

этому вонючему игумену такая масса денег? В то время как он с лёгкостью может

отправиться в Галац и оттуда, на корабле, к Афинам или Иерусалиму. Но у дьявола не

было уже сил обрушиться на него, как вначале, и блаженный с лёгкостью его поборол:

в конце концов, что делать с золотом? Как строить — даже святой дом — на деньги,

добытые грехом? А куда ещё их тратить, он не знал... Лучше уж подождать: змея в

келье должна обратиться в золото. Если ему удастся уйти от тех, что его преследуют...

От этих быстрых шагов...

Он как раз добрался примерно до центра Власии, до одной полянки, когда кто-то сзади

рявкнул:

— Стой!

Из-за ствола вечнозелёного дуба выскочили два разбойника с мушкетами наперевес...

«Бесы»,— подумал Евтихий, остановился и стал креститься.

— Руки вверх! — приказал один из них.

«Это, пожалуй, не черти, а разбойники»,— подумал, отрезвев, блаженный.

Приходилось ему страдать и от них, когда он ходил по арабским пустыням.

Сопротивляться значило получить пулю в грудь. И он поднял руки. Грабители

зловеще приближались.

Отец Евтихий распознал их с первого взгляда: слева, кажется, был начальник,

атаман; он выше, плечистее, сильнее и неповоротливее, лицо загорелое, скуластое,

злые глаза, чёрные, как мазут, толстые губы. Другой похудее, погибче, но жилистый,

хотя и не выглядел сильным, бледнолицый и не такой мрачный. Оба горделиво

подкручивали длинные усы, торчавшие почти до ушей. Разбойники были в белых

рубахах, коротких безрукавках из грубой белой шерсти, расшитых чёрным; на

роскошных шевелюрах сидели тюбетейки, украшенные серебром и слегка

сдвинутые набок. Штаны, широкие сверху, сужались к щиколоткам, на ногах —

остроносая крестьянская обувь; у пояса пистолеты и ножи.

— Что вам от меня надо, братья? — жалобно заныл блаженный, притворившись

более трусливым, чем он был на самом деле.

— Деньги, чернец.— И они, как клешнями, сжали ему руки.

— Деньги монастырские,— пролепетал Евтихий.

— Молчи, не то убью! Где они? Вынимай! Монах уже не колебался.

— Пустите меня, иначе я не могу их достать.

Бандиты разжали руки, но не спускали с него глаз. Тот, который молчал,

вытащил из-за пояса нож и схватил его зубами, чтобы быть наготове.

Мушкеты были теперь ни к чему.

Евтихий поспешно вытащил из-за пазухи кошель с деньгами и пытался отвязать его от

шеи. Но нетерпеливый грабитель схватил кошель и дёрнул что было силы. Шея монаха

согнулась, посинела, он задыхался. По счастью, шнурок не выдержал. Но на том месте,

где он был привязан, осталась красная полоска.

— Ладно, эти сойдут... А больше нету? Да не вздумай врать нам, попадёшь чёрту в лапы...

Вы, монахи, погрязли в грехах хуже, чем мы...

— У меня немного своих деньжат, есть так, мелочь...

— Hу и давай их сюда, чего ждёшь...

Евтихий порылся в карманах и высыпал в руки бандиту несколько ирмиликов[27],

несколько пфеннигов, несколько серебряных монет и ещё кое-какие турецкие деньги.

— И всё? Давай ещё вытаскивай... Я знаю, у тебя набиты карманы.

— Нет у меня, братья,— жалобно сказал благочестивый.

— Так ведь вы, попы, самые и есть разбойники. Сейчас тебя обыщем. Здесь у тебя что?

Они нащупали в рясе бутылки.

— Это водка для игумена,— соврал блаженный.

— Да ты, чёртов монах, небось, сам налижешься у себя в келье?! А ну, подавай

сюда. Возьми её, Георге... Не то я сейчас его раздену, чтобы как следует

обыскать.

«Значит, одного из них зовут Георге»,— отметил про себя Евтихий.

Раздетый, в одном только исподнем — рубахе и подштанниках — он застыдился...

— Ну, так ты больше похож на человека! — съязвил бандит.

Другой, которому атаман бросил рясу и подрясник, стоял молча, держа их и не

выпуская изо рта нож.

— Эй, ты, обыщи вещи, чего стоишь без толку,— приказал атаман.— Выверни их

наизнанку, осмотри подкладку — эти прохвосты умеют прятать деньги...

Георге выворотил одежду, потряс её, помахал ею в воздухе, вывернул карманы: ничего

не упало.

Другой безжалостно обыскивал блаженного, расстегнул ему пояс, чтобы убедиться, что

к ногам не привязан мешочек с деньгами. Евтихий стоял неподвижно. Главной его

заботой было, чтобы разбойники не нашли пистолетов в ботфортах. Потому он сам с

радостью спустил подштанники пониже... Его зелёные, до тех пор вялые глаза, со

зрачками, величиной с булавочную головку, расширились, загорелись, перебегая с

одного бандита на другого. Потом взгляд их остановился на лбу вора, он стал быстро

отыскивать его глаза, вперился в них... И мысленно приказал ему остановиться.

Грабитель прекратил обыск и провёл рукой по лицу — казалось, он хотел стереть нечто

ему мешавшее.

— Хм... как будто больше ничего нет,— подтвердил он, вставая во весь рост. Он

был на голову выше монаха.— Что теперь с тобою делать? Убить? — И он

ухмыльнулся.

— К нему тебе понапрасну обременять себя самым страшным грехом? — смиренно

заговорил Евтихий.— Я на тебя не держу зла, деньги были монастырские. И я не знаю,

кто ты такой, иди себе с миром... Мы больше не встретимся. Мне же разреши пойти

своею дорогой. И мы разойдемся примирённые...

— Пусть будет так,— согласился вор.

— Позволь теперь мне надеть подрясник,— попросил монах.—А то я себя чувствую как

будто голым.

— Одевайся,— разрешил грабитель.— Я тебе ничего не сделаю. Только... почему предала

тебя эта женщина?

Евтихий вздрогнул.

— Какая?

— Ну, какая! Гречанка, Валенца, с которой ты вчера разговаривал... Она твоя

любовница?

— Да,— соврал монах, всё понимая.

— Женщина всегда иуда,— пробормотал про себя разбойник. Потом вслух добавил: — Не

попадайся ей больше... А теперь давай угостимся. Небось, ты изрядно струсил. Глоток

водки тебя подбодрит.— И он кинулся на землю в тень вечнозелёного дуба.— Георге, а

ну, сверни ему горло...

Евтихий вздрогнул. Но бандит просто протянул помощнику штоф.

Только тут Георге вспомнил про нож и, вынув его изо рта, проткнул им пробку и,

запрокинув голову, выпил залпом четверть штофа.

— Стой, ты мне оставь!..

— Не оставлю... У тебя другой есть... И он так и не расстался со штофом. Атаман открыл

другой тем же способом и, напившись вдоволь, великодушно протянул его

блаженному.

— На, попробуй и ты: так тоже идет, на пустой желудок... У тебя нет с собой какого

кусочка просфоры?

И он криво усмехнулся...

Евтихий трижды перекрестился, мысленно попросил убога прощения, заткнул языком

горлышко бутыли, повернулся в сторону, делая вид, будто пьёт залпом.

— Довольно!— крикнул вор.—Давай назад...

Верзилы быстро захмелели и уселись по-турецки, положив мушкеты на колени.

Тем временем Евтихий лихорадочно думал, как ему быть дальше. И вдруг он

вспомнил подобную историю, которая случилась с одним монахом и рассказ о которой

обошёл монастыри Востока. И решил он попробовать сделать, как и тот.

— Прошу тебя, брат,— обратился он с глубоким поклоном к атаману,— разреши мне

надеть рясу...

— Нет! Она слишком хороша. Останется у меня... Зимой сделаю себе шубу.

— Отдай ему, Думитру,— вмешался другой.— Мы ведь его ограбили, зачем ещё

раздевать?..

«Ага,— подумал Евтихий,— этого зовут Думитру».

— Ну, ладно,— согласился вор.

Евтихий поблагодарил, сделал шаг назад и поднял с земли рясу.

— И ещё я вас попрошу,— и он как ни в чем не бывало повернулся к бандитам,— в

монастыре братия и игумен, как бы я ни клялся, мне не поверят. Скажут, что я

припрятал деньги, а вину свалил на грабителей. А потому придется мне поехать в

Бухарест в аджию, где меня заставят признаться в том, что я знаю и чего не знаю.

Воры вопросительно на него посмотрели, не поняв, куда он клонит.

— Потому я прошу вас, сделайте милость, прострелите мою рясу: пробитая

пулями, она будет лучшим доказательством.

— Ну и молодчина, поп, умник, здорово придумал! — весело закричал Думитру.

Он встал, но сильно пошатнулся. Он еле держался на ногах.

Монах — точно это была игра — повесил рясу на деревцо, которое подальше, растянув

полы, как крылья, в разные стороны.

— Погоди немного, сейчас стукнем эти пустые бутылки,—сказал Георге.

И два штофа были брошены с силой, ударились о деревья и разлетелись вдребезги.

Потом бандиты повернулись к рясе.

— Пожалуйста, постарайтесь попасть в полы,— просил Евтихий,— чтобы спина у

меня осталась целая — зимой носить.

Разбойники с грехом пополам расставили ноги, приложили ружья к плечу,

прицелились и выстрелили. Залп взорвал глухоту леса... Свинцовый дождь изрешетил

всю рясу и забарабанил по листве.

— Добро! — подбадривал их монах.— Ловко же вы стреляете! Ой-ой-ой, клобук-то

у меня целый...— И он положил клобук на пень.— Сделайте милость, прострелите и

его!..

Верзилы, помирая со смеху, вытащили из-за пояса пистолеты — по пистолету в каждой

руке. Четыре выстрела, слившись в один, прокатились по тишине леса. Клобук упал,

как простреленная чёрная птица.

— Ну, теперь ты доволен? — ухмыльнулся главарь, пытаясь снова всунуть за пояс

разряженные пистолеты.

— Весьма доволен... А сейчас посмотрим, будете ли вы довольны,— произнес Евтихий.

Он нагнулся и, мгновенно вытащив из ботфортов пистолеты, приставил их к груди

бандитов. Они не успели опомниться. И прежде чем бандиты потянулись за ножами,

монах предупредил:

— Не двигайтесь, стрелять буду...

Разбойники застыли; они смотрели на него с испугом - он весь переменился:

святость, отрешённость исчезли, уступив место страшной силе...

— Отстегните ремни...

Всё ещё не осознав этого превращения, они заколебались.

— А ну, живо! Дважды повторять не стану, уложу на месте...

Деваться было некуда — они расстегнули ремни.

— Теперь штаны вниз!

Воры не поняли и растерянно на него смотрели.

— Расстегните ремни брюк!

Разбойники, всё более теряясь, подчинились.

— Спустите штаны.

Бандиты вытаращили глаза. Они снова не поняли.

— Как вы делаете, когда выходите по нужде.

Воры подчинились — пояса были отстегнуты.

— Не так... Ниже, спустите их ниже, до пяток! — кричал неумолимый Евтихий.

Только тут они поняли: штаны стягивали лодыжки, как кандалы... Теперь не убежишь.

Разбойники едва передвигали ноги; и то только вбок, как закованные в цепи.

— Теперь вынимайте мушкеты, ножи, пистолеты, бросайте их сюда, в кучу... Ты,

Думитру, береги кошель, как зеницу ока... Куда ты его спрятал?

И мою мелочь тоже, Георге! — приказал блаженный.

Разбойник вытаращил глаза, удивляясь, откуда монах знает его имя...

— Связывай Думитру руки за спиной да хорошенько стяни,— приказывал он,

наблюдая за работой,— не жалей: он всё равно не дал бы тебе ни

гроша из украденных денег.

Атаман был связан по рукам и ногам.

— Ой, батюшка, мы тебе поклонимся в ноги, мы деньги тебе назад отдадим, всё отдадим,

что есть — мушкеты, пистолеты, одежду, — только отпусти нас, хотя голыми.

— А, черномазый, скулишь теперь?!— бранил его монах.

— Ой, не веди ты нас в аджию, в Бухарест - нас повесят,— плакался Георге.

— Зачем мне аджия? — спокойно сказал монах.— Я поведу вас в монастырь: вы будете

монастырскими рабами. Пошли, пошевеливайтесь! И не пытайтесь свернуть с

тропинки, не то уложу вас на месте.

И он повёл их к Чернику, приставив пистолеты им к спинам. Шли медленно. Воры еле

двигались, кандалы штанов не давали им шагать шире. Они тащились по тропинке,

едва переступая ногами, как стреноженные животные, и не могли не только убежать, но

даже сойти с тропинки.

К вечеру процессия, которую возглавлял Георге и заключал Евтихий, вошла в ворота

монастыря.

Привратник ударил в сполошный колокол. Рой монахов окружил их. Пришёл и игумен.

Блаженный рассказал о своем подвиге, развязал руки Думитру и приказал вручить отцу

игумену кошель, взял назад свои деньги и передал разбойников под надзор настоятеля,

уговорившись, что на другой день кто-нибудь доставит оружие, брошенное в лесу.

IV

Разбойники были заперты в погреб, куда обычно заключали цыган, осуждённых за

побег или неповиновение. Три дня и три ночи без воды и без пищи они просидели тихо,

отыскивая дыру, через которую можно было бы убежать. Потом, подстрекаемые

голодом, начали волноваться, выть, кричать.

— Так укрощают диких зверей,— объяснил игумен.— Льва и тигра ничто другое не

сломит и не подчинит, только голод и жажда. Теперь ступай к ним, отец Евтихий,—

тебя они почитают за хозяина, ибо ты их схватил.

Евтихий, сопровождаемый другими братьями, спустился в подвал, открыл ставень

зарешёченного окошечка погреба, где находились воры, и громким голосом кликнул их

по именам:

— Думитру, Георге, покажите свои грешные лица..! Негодяи высунули в окошечко

свои всклокоченные головы.

— Вот, нате вам воды и хлеба.

И блаженный опустил на крючки их протянутых рук по ломтю пресного хлеба и по

кувшину с водой.

— Покайтесь... Оставлю вам этот подслеповатый свет, чтобы вы мимо

рта не пронесли.

И он не закрыл ставень.

На другой день было то же, на третий он беседовал с разбойниками подольше, и они

смиренно слушали, сгрудившись у трещины в стене, откуда доносился голос их

укротителя. Две недели подряд блаженный, движимый состраданием, с новым пылом и

всё более пламенным усердием исповедовал их сквозь решётку, читал им молитвы,

рассказывал о догматах христианской веры, разъяснял им ужас их деяний, жестокие

наказания, их ожидающие на этом и на том свете,— геенна огненная и адская смола и

сера. После чего утешал благами покаяния и венцом добродетели.

Разбойники совсем смягчились. Они исповедовались сквозь прутья решетки,

признавались в преступлениях, слово за словом повторяли за отцом Евтихием молитвы

попроще.

— Помните их,— наказывал блаженный,— и повторяйте всё время. А когда достигнет

и ваших грешных ушей колокольный звон, становитесь на колени и молитесь.

Теперь они ожидали благочестивого с жестоким нетерпением, они ждали его прихода,

который означал для них еду и питье. Они слушали спасительные молитвы и акафисты,

принимали сквозь решетку темницы миро, смешивая его с хлебом и водою.

Духовник верил, что тьма их душ рассеивается, и он видел в исправлении этих

грешников свой высокий долг; движимый провидением, он обрёк их на это телесное

рабство, дабы иметь возможность самому освободить от рабство духовного.

— Вы не жалуйтесь на этот тёмный погреб, где пребываете теперь... Господь был к вам

милостив и позаботился ещё на земле показать вам, каков ад — он в тысячу раз более

жесток, чем это. А потому возблагодарите господа за страдания, которые

претерпеваете, ибо, покаявшись и ведомые мною, грешным, вы заслужите светлый рай.

Наверху, у игумена, долгое время спорили об их судьбе. Игумен стоял на том, что надо

отправить разбойников великому aгe[28], в Бухарест, дабы тот сделал с ними что

пожелает, то есть согласно закону повесил.

Некоторые из братьев предлагали оставить их как рабов, заковать в кандалы и днем

посылать на работы. Ночью же снова заключать в темницу. Другие, более человечные,

считали, что, поскольку они не причинили ущерба ни монастырю, ни Евтихию, следует

отпустить их на милость бога, единственного, кто волен судить и осуждать.

— Чтобы они вернулись к нам, когда им вздумается, — напомнил им игумен.

— Отец игумен, братья,— сказал в заключение блаженный Евтихий, смиренно

скрестив на груди руки.— Правильно, что эти негодяи должны принадлежать

монастырю, силу которому дал сам господь бог. Но и у монастыря есть долг по

отношению к любой человеческой душе, как бы низко она ни пала. Так попытаемся же

исполнить его. Посему, если вы доверяете мне, недостойному, я не только буду

наблюдать за ними, чтобы не сбежали, но сделаю всё возможное, дабы словом,

примером и молитвой их, воров и разбойников, превратить в людей добродетельных,

угодных господу.

— Ты берешь на себя это опасное бремя? — предостерёг его игумен.— Имей в виду,

блаженный, очень мне боязно, что и сюда вмешались хвосты всё тех же твоих

искусителей.

— Искушения от века пребывают в нас и для нас, вы это всё знаете, хотя и скрываете.

При их помощи всемогущий бог испытывает нас и просветляет.

И помните, отец игумен: когда они не будут уже нам ниспосланы, это будет знак

того, что мы пали в глазах всевышнего.

— Так, мы тебя выслушали. Не знаю, читал ли ты православном «Добротолюбии» —

если у тебя нет его, я дам,— что пишет блаженный Нил: «Говорю вам это не для

того, чтоб заказать иным дороги к спасению и воспрепятствовать им наставить

некоторых юношей на путь благочестия. Но да не примутся они за сии подвиги

необдуманно, памятуя лишь о приятной стороне их, о служении во имя учеников своих,

о мирской славе, и да помыслят о сопряжённых с ними опасностях».

— От опасностей защитит нас лишь господь бог. Что до славы и служения, то это вы

сами увидите,— возразил Евтихий, обращаясь к братьям.

— Хорошо. Что касается меня, то я скажу: возьми их, они твои, ты добыл их там,

в лесу, хитростью и храбростью... Только если будет на то воля братии.

Таким образом, отец Евтихий стал хозяином этих негодяев. Тогда же, едва лишь

разошлось собрание, он спустился к ним и сообщил решение братии.

— Согласны вы со мной или не согласны? — спросил он их.— Или предпочтёте,

чтобы мы отправили вас в Бухарест на суд главного начальника полиции? Вы вольны

выбирать...

И голос его дрожал.

Разбойники на коленях умоляли оставить их в монастыре послушными рабами на всю

жизнь... Тут Евтихий пролил обильную слезу и, вместо того чтобы выбранить, обнял их

и с любовью расцеловал.

— Бог вразумил вас, услышав мою молитву! — радовался он.

И принялся вместе с ними чистить погреб от зловонных нечистот, которые скопились

там, и помог им вытащить всё наружу. Это послужило ему поводом для поучения.

— Вот видите, так и тело ваше подобно этому подземелью, в нём томится душа

ваша, испачканная нечистотами. Но коли вы будете внимать моим советам, я

постараюсь очистить ваши сердца от мерзостей, дабы вы вышли к свету небесному, как

теперь я вывожу вас на дневной свет.

Негодяи молча кинулись целовать ему ноги, что исполнило монаха жалости,

смешанной с удовлетворением.

Он вывел их из погреба и, не снимая с них кандалов, повёл к озеру, где раздел, помыл и

счистил с них коросту, подвергнув своего рода новому крещению.

— У нас все рыбы передохнут от этой мерзкой грязи,— вслух говорили монахи,

собравшиеся посмотреть на них, точно на диковинку.

— Рыбы подохнут, дабы воскресли люди! — смело бросил им Евтихий.— Ибо более

похвально и угодно богу спасти грешную душу, нежели всю жизнь понапрасну бить

земные поклоны, как это делают некоторые.

— В вас говорят надменность и гордыня, отец,— крикнул, задетый, один из братьев.

— Оставьте мне усилия надменности, а себе сохраните лень унижения,— съязвил

Евтихий.

И продолжал заниматься своим делом. Потом он привёл разбойников в свою келью и

приютил на лето у себя на крыльце, дабы иметь их неотступно перед глазами. С утра до

ночи он только об них и пёкся, ими держался и занимался. Стремление доказать свою

правоту, победить недоверие, его окружавшее, тяготило его, но и поднимало в

собственных глазах.

Разбойники, голодные, одуревшие от мрака подземелья, выглядели вялыми и

послушными, как младенцы. Они похудели и казались теперь сухопарыми, скулы их

выпирали, а глаза ввалились; чёрные бороды, которыми они обросли в подвале,

смешались с обвисшими усами и патлами. Евтихий относился к ним любовно, но не

избавлял от бесчисленных духовных усилий. Работать не заставлял, они и соломинки

не подняли. Но кормил почти одними наставлениями и молитвами.

— Дети мои,—учил он,—духовная пища — основа жизни. Другая, материальная,

нужна нам разве что раз в день, в полдень.

И он сам приносил им пищу. Даже воды всего два раза в день, по кружке между

восходом и заходом солнца. Но зато молитвы, земные поклоны, исповеди, этого

было вволю — на крыльце или в церкви. Теперь блаженный всегда бывал на службах,

не то что раньше. Он приходил со своими духовными сыновьями — «телками» отца

Евтихия, как называли их некоторые,— они становились на колени, не впереди, а

сразу у входа, в тёмной глубине церкви, как грешники, ищущие милосердия и

сострадания всевышнего. Даже самые неприметные призывы колокола, скажем,

после полуночи, заставали их, всех троих, «с зажжёнными светильниками и

горящими сердцами», как говорится в Евангелии.

Георге, более сообразительный, выучил «Отче наш», «Святый боже», читал, запинаясь

на каждом шагу, «Верую». Тупой Думитру не мог усвоить ничего, даже «Господи,

помилуй»... Существо дикое, он уходил под тёмный, прохладный свод церкви, как в

лес. Здесь он чувствовал себя свободным от неусыпных наблюдений и наставлений

Евтихия. Монах, занятый молитвой, ослаблял свой надзор, следил за ним только во

время службы. Думитру стоял на коленях за столбом, словно таился в лесной засаде, за

деревом, ожидая посвиста сообщников, стороживших по дороге купцов. Зажжённые

над головой лампады напоминали звёзды, и оттого на душе у него становилось светлее.

Он ощупывал пояс без оружия... Но тут его пробуждал колокол. Потом и он попал под

ярмо Евтихия. Однако где-то внутри, куда не проникали отмычки духовника, всё же

ещё оставались затворы.

Но трудности лишь усиливали рвение блаженного. Никогда и нигде его возбуждённый

дух не обретал такого успокоения, как теперь, в обществе этих бандитов, сознание

которых ненамного поднялось над сознанием скота. Превеликие его страдания, сила

его духа, некогда наводнявшие всё его существо, коих умиротворение он находил в

искушениях и в воображении,— обрели наконец своё русло и текли теперь спокойно во

имя спасения дорогих ему грешников, которых он усыновил. В трудах ради нужд

других Евтихий забывал о себе.

— Вы теперь единственные мои искушения,— говорил им блаженный.— Двое

мерзавцев, из которых я, точно искру из кремня, должен высечь во

славу божию чистых, как свет, людей. Уж не сердитесь, что я бьюсь над вами, подобно

крепкому oгниву.

Блаженный не знал, что искры вылетают не из камня, а из ударяющей по нему стали —

значит, из него.

Вскоре он с большим рвением впрягся и в другое дело: пристроить к своей келье

другую для своих дорогих негодяев.

— Я не брошу вас зимой как собак на крыльце,— успокаивал их Евтихий.

В часы, свободные от молитв, они все трое оплетали камышом и мятликом,

принесёнными с озера, тонкие шесты и стволы деревьев, срубленных в лесу. Ученики

были счастливы. Их слабые умы избежали одури молитв и наставлений. Запах зелёного

дерева, свежий сок, сочащийся из него, опьяняли их, точно кровь — единственная,

какую они могли ещё пролить.

— Как ты даешь топор в такие руки? — бранили Евтихия братья, пришедшие

посмотреть на новую выдумку блаженного.

— Надобно подвергать их и трудам искушений,— отвечал он,— не только отдыху

молитв: я знаю, и мне ведомо, что они мысленно сейчас меня убивают. Пока они

довольны и этим. Но они непременно пожалеют о том, что могли бы совершить, будь

они свободны, и это останавливает их перед тем, чтобы перейти когда-нибудь к

действию. Ибо они видят, как я им полезен — какой гнев на них обрушился бы, если

бы я не стал их больше защищать, и потому они привыкли щадить меня. И они даже

прощают мне и начинают любить меня, как я их.

Бандиты, которых вывели на чистую воду, обнаружив их чёрные мысли, глядели

испуганно. Что было с их стороны более чем признанием. Хотя им и мешали кандалы,

но работали они без устали и постепенно была сооружена лачуга, где можно было

укрыться от суровой зимы.

Так с душой, жаждущей благочестия, умиротворённые трудом, подошли они все трое к

рождественскому посту. Евтихий решил причастить своих сыновей по воле божьей как

раз в день рождества Христова. И он удвоил своё усердие.

— Как очищает золото огонь (слово «золото» молнией поразило обоих учеников), так и

нам, недостойным, следует очиститься,— сказал благочестивый, ставя себя в один ряд

с ними,— очиститься хотя бы на пять недель в пламени воздержания, бдения и молитв,

дабы стать достойными вкусить от сверкающих чаш крови и тела Христа.

Бандиты не поняли, что это такое, но терпеливо вынесли — ибо деваться было некуда,

— всё изнуряющие приготовления к причастию в течение всего поста, после которых

стали похожи на мучеников.

Наконец вымытые, во всем чистом, расчесав бороды и патлы, они смиренно вкусили

перед алтарём в день рождества святое причастие, которое поминали всуе столько раз...

Их духовный отец дрожал от счастья и снова пролил слезу.

И тут же, прямо в церкви, к ним пришла неожиданная награда: перед лицом всей

братии Евтихий расковал им кандалы на ногах; они были теперь по-настоящему

вольными людьми. Потом их снова заставили встать на колени на клиросе, где под

епитрахилью священника оба они поклялись на кресте и Евангелии, что будут верными

сыновьями обители до самой смерти.

Церемония закончилась новым коленопреклонением на клиросе перед игуменом и

целованием рук у монахов. Все отвечали им братским поцелуем в лоб.

Так, окроплённые святой водою, посвящённые, причащённые, поклявшиеся страшной

клятвой, они стали равными с братьями монахами и одеты были в рясы.

Радость отца Евтихия не знала иных границ, кроме неба. Особливо потому, что игумен

пригласил их за большой стол в трапезной вместе с другими монахами. После того как

были поданы различные закуски и супы, игумен приказал громким голосом:

— Налейте вина и новым братьям во Христе, выпьем за их здоровье и трудолюбие, как

и за духовного отца их. Знаю, что отец Евтихий не пьёт. Посмотрим, как ученики.

И перед учениками расцвели, как два высоких красных цветка, два бокала вина цвета

бычьей крови. Не успел блаженный Евтихий мрачно уставиться на них, как Думитру

опрокинул свой бокал. Георге застыл, держа его на полпути ко рту. Он заколебался,

потом опустил бокал вниз... но не мог оторвать от него взгляда.

— Не сердись, блаженный Евтихий,— пошутил игумен.— Тот, кто опорожнил бокал

целиком, был послушен, как монах: он выполнил приказ своего старшего, игумена

монастыря. А теперь — на здоровье, отправляйтесь отдыхать, как положено после

причастия.

И он подал знак ученикам уходить. Угощение только тут набирало силу, приносили

поросят и жареных петухов, пирожки на сметане, слоеные пироги с орехами, вина,

вишневки, кофе... Евтихий униженно встал и повёл их, как добрый пастырь барашков.

Игумен его не задерживал.

Погода словно приветствовала обращение учеников отца Евтихия из разбойников в

монахов. Рождество стояло бесснежное, было тепло и сыро — что-то вроде длинного

хвоста осени,— и от этого люди чувствовали вялость, их всё время клонило ко сну. И

поскольку день был на редкость утомительный — нескончаемые службы в церкви,

непрерывное стояние на коленях,— то неофиты тут же заснули. Евтихий с трудом

добудился их в полночь к ранней обедне, после чего они снова легли и заснули.

На другой день блаженный, войдя будить их к заутрене, нашёл одного только брата

Георге, который страшно храпел —то басом, то фальцетом,— точно ржал королевский

жеребенок. Думитру отсутствовал. С трудом растолкал Евтихий спящего, чтобы

спросить о его товарище. Тот глядел ошалело и ничего не понимал. Он прыгнул в сон,

как с обрыва в реку. Вышли из кельи, кричали, искали... Тщетно. Наконец, были

найдены на коле у ворот клобук и ряса — она висела, точно на одном плече. Знак того,

что брат Думитру отказался от монашества и отбыл в широкий мир, оставив вместо

себя столб. Он унёс, однако, с собой некоторые воспоминания: на стене кельи отца

Евтихия не хватало четырёх пистолетов и ещё нескольких бутылок водки и трёх

серебряных крестов, усыпанных драгоценными камнями — даров от иерархов тех мест,

куда совершал паломничество блаженный.

Игумен, когда узнал об этом, сказал только:

— Эти двое настоящие бесы Евтихия. Хорошо, что один скрылся... Вот если бы ещё и

другой поскорее сгинул!..

Кинжал постыдной неудачи пронзил блаженного до самого сердца, но он пережил это с

бесконечным смирением. Дьявол сыграл с ним злую шутку; но не всё ещё было

кончено; у него остался другой ученик.

— Ну, что ты скажешь, Георге? — спросил он в сомнении.

Георге послал вслед беглецу страшное ругательство, поминая, как в старые добрые

времена, всех святых. Духовник вытаращил глаза: он не поверил ушам своим... но не

стал бранить ученика, а проглотил огорчение молча.

— Уж не хочешь ли и ты уйти? — спросил он кротко.— Ты только не беги. Лучше скажи

мне, я отпущу тебя с миром...

Но ученик тут же опамятовался, встал на колени, попросил прощения и, целуя руки

Евтихию, поклялся, что он останется верен монастырю и возлюбит его за двоих.

Евтихий поблагодарил бога и утешился: неверный бежал — тем легче ему будет.

Теперь блаженный не будет делить свои усилия, что до сих пор сильно задерживало

духовное развитие учеников. Ибо Думитру, тяжелодум и наглец, не понимал, отставал,

следил за мухами, ползающими по стене, и это заставляло блаженного всё время

возвращаться и подгонять его хлыстом учения. Теперь вся забота и рвение падали на

Георге.

— Хочешь, сын мой, обучаться грамоте?

— Если ваше преподобие считает это нужным...—смиренно ответил бородатый сын.

И Евтихий стал обучать его буквам и мучить дни и ночи чтением по слогам Часослова.

Он всё больше привязывался к ученику. Рядом с ним Евтихий молодел, вспоминал

времена своего послушничества, откровения тех лет, и это наполняло его нежностью и

усердием, отчего чаяния его претворялись полнее, нежели от былых волнений и

терзаний.

Стремление к совершенству, ревность о боге не призывали его более к борьбе над

чудовищем искушений. Все сосредоточилось теперь на усилии превратить разбойника

в монаха, похожего как две капли воды на Евтихия.

Он зачаровывал разбойника рассказами.

— А знаешь, как я купался в Иордане? — спрашивал он.— Как раз в том месте, где

крестился Спаситель. И мне показалось тогда, что и для меня отверзлось небо.

Георге слушал молча, а взгляд его блуждал далеко, где-то за головой учителя. Теперь

Евтихий осмеливался посвящать его в более глубокие тайны, говорил ему о силе

нашего духа, об огне, который скрывается в наших сердцах — неведомый и

остающийся втуне — и понапрасну расточается на грешные чувства.

— Однако если бы мы умели извлекать его из глубин и сосредоточивать в нашей

воле и молитвах, то с помощью этой тайной силы мы, подобно святым, совершали бы

чудеса, — говорил он.

Однажды в сильный, жестокий мороз он обломил сосульку с крыши и дал её ученику.

— Держи её клещами, Георге, не дотрагивайся тёплой рукой.

Ученик исполнил в точности. Блаженный приблизился и вперил в сосульку взгляд. Так

он смотрел не мигая, как бы весь сжавшись в комок воли, столько времени, сколько

нужно, чтобы десять раз повторить «Отче наш». Рука ученика начала затекать. И вдруг

там, на улице, на страшном морозе, с сосульки стали капать слезы и, капля за каплей,

лёд стал таять.

Георге поднял глаза: под крышей на другой стрехе ещё одна сосулька продолжала

висеть, твёрдая, как стекло.

— Вот так, сын мой, следует применять внутренний огонь наших страстей.

Растапливать с их помощью лёд сердца, превращая его в любовь к добродетели и

господу богу.

В конце января снова пришёл срок ехать за жалованьем монахам и за деньгами на

другие монастырские нужды. Евтихий решил ехать в Бухарест в сопровождении одного

лишь брата Георге. Игумен всячески выказывал своё неодобрение, но блаженный

притворился, что и не заметил:

— Запряги коней в бричку, Георге, а то через лес не проберемся — съедят волки.

— А мы никого не возьмем больше, отец Евтихий?

— Нет, поедем вдвоем, только мы с тобой, ты будешь править лошадьми, а я —

читать вслух молитвы.

На другой день они вернулись. И Евтихий положил игумену на колени кошель, полный

золота. Это напомнило ему, что для путешествий, к которым он готовился, нужны

деньги, в особенности золото, ценившееся превыше всего.

С тех пор Евтихий и его ученик стали всё чаще разглядывать свою змею, заметили,

куда она вползает и откуда выползает, с какими именно знаками появляется, уж не

приносит ли она на голове или на хвосте ниточку золота из гнезда, где она прячется?

Ибо постоянно тварь кралась к келье игумена и там исчезала. Евтихий раскрыл

причину: настоятель держал в сундуках груды золота, на которые не только что

церковь — целую лавру можно построить.

— Но, с другой стороны, золото губит людей,— замял этот разговор блаженный, глядя

на ученика.— Если будет нужда, мы пойдем пешком, подобно апостолам; корабли

обычно берут странников и бесплатно.

На святого Георгия отец Евтихий решил постричь сына в монахи окончательно. Не

знал он только, какое дать ему имя. И колебался между Геронтием, Геннадием и

Германом. Потом выбрал имя Гедеона, великого судьи Израилева и мужа, угодного

господу. Он с волнением ожидал этого события, как высокой ступени на трудном пути

восхождения обоих, учителя и ученика, к спасению. Он был безжалостен и не избегал

тяжких испытаний приготовления: бессонных ночей, полного поста, мучений и молитв,

которыми истязал и себя и ученика.

— После этого мы отправимся сперва на Святую гору, куда дойти легче; потом в

Иерусалим, а затем двинемся в пустыню Египта, где нашли себе пристанище отцы

наши Антоний, Макарий и Пахомий. Стар я становлюсь и не хочу оставить свои кости

здесь, во Власии, гнить рядом с костями игумена. Ты похоронишь меня рядом с ними в

песках, освященных их шагами. И быть может, ты сам обоснуешься там,— говорил он

просительно.

Георге загадочно улыбался, и мысли его были далеко.

Но игумен не разрешил постриг ученика.

— Слишком рано, отец Евтихий, для этого он ещё не созрел: сколько времени он

проходит послух?

— Почти девять месяцев, ваше высокопреподобие.

— Вот видишь, даже меньше, чем находится плод во чреве матери. А это взрослый

человек и к тому же разбойник.

— Ну и что ж? — вопросительно поднял брови Евтихий.

— Значит, он должен ещё побыть во чреве твоего послуха по меньшей мере в девять раз

больше. Иначе получится выкидыш.

— Какое отношение имеет женская утроба к благодати и духовному спасению? —

рассердился Евтихий.

— Очень даже имеет... потому что это тоже рождение, как говорит господь в Евангелии:

«Если вы не возродитесь вновь» и так далее...

— Это ошибочное толкование вашего высокопреподобия,— возмутился Евтихий.—

Разбойнику, которому бог разверз небеса и которого взял в рай, надо было всего лишь

одно мгновение, дабы покаяться.

— А ты что, Спаситель? — гневался игумен.

— Нет,— сердился порицаемый.— Но и мы идем следом за ним. И не дал ли он нам,

своим апостолам, власть соединять и разъединять землю, и небо, и все, что мы найдем

нужным?

— С тобой не сговоришься,— нахмурился игумен.— Теперь ты произвёл себя в

апостолы!.. Вот тебе моё решение: ты хорошо знаешь, что не слишком держишься за

мой монастырь. Ты здесь только добровольный гость. Твой дом — у митрополита, где

ты принял постриг. Отправляйся туда и попроси разрешения. Или ещё лучше: пусть

твой ученик пострижется там, ибо для вас обоих это родной дом.

Евтихий уже не гневался. Напротив, он возрадовался.

— Все это козни сатаны. Это он ставит препятствия. Рогатый не хочет добром

выпускать из своих когтей душу Георге... Но я одолею и на этот раз.

И он предстал перед митрополитом, держа за руку свою живую жалобу — Георге.

— Нет, вы только послушайте, — разъярился митрополит.— Отнеси этому дураку

от меня приказ постричь его. Если не подчинится, я сниму с него игуменский сан и

сошлю в лес, в скит Баламуки.

И он послал указ, чтобы воля блаженного Евтихия выполнялась в точности и

беспрекословно. Игумену делать было нечего, и он подчинился.

Между тем у весны окрепли крылья. Великий пост уже кончался. Пасха в тот год была

поздняя, после Георгия Победоносца. Кукушка в полнолистном лесу уже выкрикивала

своё имя. В небесах белыми косынками колыхались аисты. Пролетали, жалуясь,

журавли. Под крышами келий хозяйничали ласточки... И тёплый ветерок дул с юга, где,

по словам отца Евтихия, простиралось то синее море, которое опоясывает стан земли...

Однажды утром, когда блаженный вместе с учеником отправлялись в церковь, кукушка

прокуковала трижды как раз за его кельей.

— Кукушка прокуковала у нас за спиной,— заметил Евтихий.

Георге только навострил уши.

В полдень кукушка прокуковала снова, как раз когда они с мисками отправлялись за

едою. Но у ученика вдруг схватило живот, и он ушёл в кустарник, где обыкновенно

справлял нужду... Евтихий ждал. Ученик не задержался, а вернувшись, спокойно

принялся за дело. Птица замолчала.

Монахи готовились встретить молитвами, псалмами и хвалами господу богу праздник

Георгия Победоносца. Сердце блаженного учащённо билось. Завтра ученик, которого

вверил ему бог, будет отцом Гедеоном, монахом.

После ранней обедни он благословил его отдохнуть с тем, чтобы на другой день тот

был бодр и силён. Сам он положил голову на жёсткое изголовье и впал в мучительное

оцепенение, как человек, у которого на душе тяжкая забота. Так продремал он

примерно час, в течение которого ему показалось — или приснилось — будто

скрипнуло окно соседней кельи. Потом его стал мучить кошмар: два существа с

чёрными лицами наклонились, чтобы задушить его. «Бесы»,— подумал он и напрягся,

дабы вырваться из когтей страшного сна. Он вскочил. Привидения окружали его со

всех сторон. Жестокое искушение, какого давно уж он не испытывал, надвинулось на

него как-то вдруг, и все грехи, начиная с Валенцы, его обступили. Он забыл об

ученике и о постриге.

Он был застигнут врасплох, у него перехватило дыхание, и всё же по привычке

он вынул свой молоток, схватил таз и, подстрекаемый кольцом теснивших его

чертей, выскочил во двор и ударил в набат. Ученику был заранее дан приказ в

подобных случаях не двигаться. С большим трудом Евтихию удалось отогнать

свору нечистых к келье игумена, где бесы и исчезли под левым окном... Была еще

ночь, но вдали, как сквозь полотно, просвечивал утренний туман. Он поднял

глаза: окно было распахнуто и двое чертей висели там, в узком проёме. Блаженный

помахал перед ними молотком. Увидев, что им угрожают, черти спрыгнули вниз,

будто собираясь на него кинуться. Евтихий наклонился, вынул пистолеты. И бесы

отступили — они повернули к нему спины и бросились прочь. Но разозлённый

Евтихий выстрелил им вслед... Это тотчас же его успокоило — он вернулся в келью и,

обессиленный, уснул...

На другой день — праздник Георгия Победоносца: в церкви зажжены все свечи, братия

в полном составе, служба — в самом разгаре. Ждали только игумена, который

запаздывал.

— Должно быть, неважно себя чувствует,— сказал кто-то.

— У него поясница болела, — подтвердил брат милосердия.— Он призвал меня

вчера вечером, я растирал его спиртом.

Игумен выражал желание немного задержаться. Но такого опоздания не ждали.

— Я поднимусь с братом милосердия, и мы посмотрим, что случилось,— предложил

один монах,— чтобы не потревожить архиерея, который спит в задней келье.

Монахи поднялись на лестницу, толкнули переднюю дверь — закрыта. Спустились,

обогнули здание: задняя дверь тоже заперта. Стучали, кричали, трясли щеколду:

ничего. Подошли к окну: оно открыто и разбито стекло. Они растерялись. Позвали

монаха, который понимал в слесарном деле, и он открыл дверь. Они вошли на

цыпочках, чтобы не потревожить больного, постучали в дверь и прислушались: опять

ничего. Они, робея, её приотворили, потом распахнули и всунули головы.

Трое монахов закричали так, что из церкви, где проходила служба, вся братия

высыпала наружу. Посреди комнаты в луже крови лежал игумен... На шее у него

чернела страшная ножевая рана: его зарезали, как быка. Везде разбросаны вещи,

кровать перевернута, а постельное бельё раскидано, сундуки вытащены, взломаны,

перерыты.

В другой комнате из угла на них глядел труп архиерея, глаза его налились кровью,

вылезли из орбит, а красно-сизая голова распухла. Он был задушен сильными руками.

В нескольких шагах от монастырских ворот нашли другой труп, с лицом, измазанным

сажей; это был брат Георге, ученик отца Евтихия. Пуля попала ему в левый бок, и он с

трудом дотащился сюда; за пазухой у него нашли три кошеля с золотом игумена Иоила.

А отец Евтихий спал у себя в келье сном младенца, успокоенный блестящей победой

над самыми страшными искушениями, какие ему суждено было испытать.

Редактор Е. Орлова. Художник А. Васин Художественный редактор А. Купцов

Технические редакторы А. Талер, О. Печковская Корректор Г. Артемьева

Сдано в производство 12/1 1971 г. Подписано к печати 12/IV 1971 г.

Бумага 84х1081/32 бум. л. 4 3/4. печ. л. 15,96.

Уч.-изд. л. 16,38. Изд. № 12/12117. Цена 84 к. Зак. 1743

Издательство «Прогресс» Комитета по печати при Совете Министров СССР

Москва, Г-21, Зубовский бульвар, 21

Ордена Трудового Красного Знамени Первая Образцовая

типография имени А. А. Жданова Главполиграфпрома

Комитета по печати при Совете Министров СССР Москва, М-54, Валовая, 28

7-3-4 60-71

Примечания

1

G e o r g e  M u n t e a n , V. Voiculescu si fabulosul filoso-fic— «Viata romaneasca», n. 2, 1970, p. 60.

2

Чорба — национальное румынское блюдо, суп,— Здесь и далее примечания переводчика.

3

Сарамурэ — рыба под острым соусом.

4

Персонаж румынской народной сказки.

5

Чулама — птица, приготовленная под белым соусом.

6

Остропел — жаркое, чаще из барашка или птицы с чесноком, мукой и уксусом.

7

Чезаре Ломброзо (1836—1909) — итальянский психиатр и криминалист, известный своими трудами

8

Погон - мера земли, равная 5012 кв. м

9

Городской парк в Бухаресте.

10

Варенье с водой традиционное угощение в Румынии.

11

В первые числа каждого месяца священник ходил до домам — кропил святой водой.

12

День объявления Румынии королевством.

13

Сарика — кожух чабана с вывороченным мехом.

14

Фэт-Фрумос — герой румынских народных сказок, добрый молодец.

15

Бужор по-румынски — пион.

16

Соркова — веточка, украшенная искусственными цветами.

17

«Человек — это загадочное существо» (франц.).

18

Водяса — производное от слова «водэ» (воевода) — титул валашских и молдовских

19

Предвкушение (франц.).

20

Гора, на которой ежегодно устраивались ярмарки невест.

21

Флюер — вид свирели.

22

Чимпой — музыкальный инструмент, напоминающий волынку.

23

Так в Индии называют великого мудреца, образовано от «маха» — великий, «атма» —

24

«Прилепились к горам» (лат.).

25

Било — металлическая или деревянная доска с молотком из того же материала.

26

Михай Храбрый — румынский господарь (1593—1602), победитель битвы при Кэлугэренях.

27

Ирмилик — старинная турецкая монета.

28

Начальник полиции.

Content

Войкулеску Василе Монастырские утехи

ПРЕДИСЛОВИЕ

МОНАСТЫРСКИЕ УТЕХИ

АЛКИОН БЕЛЫЙ ДЬЯВОЛ

СРЕДИ ВОЛКОВ

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

РЫБАК АМИН

ЧАБАНИЛА

БИХЕВИОРИЗМ

МЁРТВЫЙ СЕЗОН

ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ

ПОСЛЕДНИЙ БЕРЕВОЙ

КОЛДОВСКАЯ ЛЮБОВЬ

ИСКУШЕНИЯ ОТЦА ЕВТИХИЯ

Примечания