Главы Апокалипсиса. Начало

Предисловие

И открылся храм Божий на небе,

и явился ковчег завета Его в храме Его; и произошли молнии и голоса, и громы,

и землетрясения, и великий град.

(Откр.11:19)

И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.

(Апок. 21, 1)

Города стерты с лица земли. Новый мир поглотила анархия и смерть.

Мир таков, каков он есть на самом деле. Без приукрас.

Книга содержит описание сцен насилия и жестокости, имеющих, имевших или будущих иметь место в нашем мире.

Это не фантастика, приключения или мистика. Это реализм. Реализм, который всегда рядом.

Иногда проще закрыть уши, глаза и рот. Иногда проще пройти мимо. Иногда проще не заметить, не увидеть, не услышать или убежать.

У всех нас один конец и одно начало. Смерть.

Хэппи–энда не будет.

Персонажи книги живут своей жизнью. Как закончится следующая глава, неизвестно даже мне.

Встретимся за чертой.

Все совпадения с реальными событиями случайны. Имена, фамилии, географические названия не соответствуют именам, фамилиям, географическим названиям реальных людей и объектов. Все у Вас будет хорошо.

Глава 1

Не верю! Не верю! Этого просто не может быть. Я сам себе улыбнулся.

Неужели настал? Неужели настал манящий всеми сказочными прелестями отдыха и лени конец недели? Неужели я дождался этого святого, этого долгожданного момента? Я так ждал его, что теперь ни за что на свете не упущу! Ура! Долой работу, да здравствует отдых! Все сдавайтесь в плен лени!

Ближе к вечеру, когда дневное пекло обычно идет на спад, а солнце все еще продолжает жарить среднестатистических обывателей в своем адском пламени, я, вооружившись солнцезащитными очками, мобильником и нескромной суммой денег, направился в Заводской район к родителям. Давно настал тот момент, когда надо было справиться о делах в родных пенатах, да и поесть чего‑нибудь домашнего вместо порядком поднадоевших магазинных пельменей тоже не помешает. И, конечно же, как не заскочить в совершенно случайно разместившийся по соседству универмаг «Беларусь», купить каких‑нибудь рыболовных снастей – выходные намечаются с поездкой на Неман и шашлыками.

Мысленно задал себе вопрос: «Что же все‑таки интересней: шашлыки, рыбалка или пляж? Точно! Лучше все вместе и водочка! Такая, знаете ли, холодненькая, в покрытой инеем бутылке… А еще, если рядом лежат на одноразовых тарелочках порезанный дольками свежевымытый лимончик, маленькие огурчики, немудреный салатик, помидорчики, да курочка, поджаренная на костерке… Ням–ням… Мысленно я уже лежал пьяный в нескольких шагах от «поляны», на нетоптаном пляже, а река заботливо смывала с моих уставших за трудную трудовую неделю ног усталость; над обрывом, создававшим легкую тень, тихо шелестел сосновый лес, с противоположного берега легкий ветер нес приятный запах можжевельника, мяты и вереска.

За мясо в списке отвечал я, а про водку на время придется забыть… Ее купит Макс… С радостным блеском в глазах, приятными мыслями о предстоящем отдыхе, обливаясь потом, я, наконец, смог добраться до прохладного подъезда. Для удовольствия всегда надо совсем немного, например, попасть из пекла в тенек, где сразу превращаешься из сонной мухи в ожившего кузнечика. Эти метаморфозы просты и незамысловаты. И, на мой взгляд, это состояние есть самый настоящий кайф. Подумать только, все решает разница всего лишь в несколько градусов, отсутствие солнца и, конечно же, легкий сквознячок, который бывает в подъездах высотных (ну или почти высотных, ведь 8 этажей – это тоже высота) домов.

В квартире никого не оказалось, и только невымытая посуда, сваленная в умывальнике в кучу, указывала: младший брат совсем недавно куда‑то впопыхах ушел. Посидев минут пятнадцать в прохладе, я не нашел ничего лучше, чем выбираться наружу, что тотчас же и сделал и лениво побрел в магазин, попутно припоминая список продуктов.

Магазин «Рублевский», гордо расположившийся в доброй половине известного всему району бывшего универмага номер сорок, в простонародии «Стрела», встретил меня едкой смесью запахов колбасы, специй, какой‑то другой еды и женских духов. В ответ на такое безобразие желудок мгновенно подал в мозг самый мощный на моей памяти импульс с незыблемой константой «ХОЧУ ЖРАТЬ», да еще так умело, что я чуть не захлебнулся слюной, как собака Павлова. Не знаю, что именно удержало меня в этом мире больше: прилавок с колбасой или запах вспотевшей продавщицы, то ли вылившей на себя, то ли выпившей флакон духов. Так или иначе, но я оказался в самом что ни на есть колбасном отделе, перед заваленным самыми разноколбасными изделиями прилавком.

— Ага! Докторская! (Рука сама указала на довольно аппетитный, только что отрезанный розовый кусок колбасы) Взвесьте грамм триста, пожалуйста… Да… Этот кусок подойдет.. МММ… Еще вот эту банку шашлыка, пожалуйста… Да. Большую.

Грамотно всего понапихали, молодцы, сделали нормальный магазин. Теперь надо купить веревку и чего‑нибудь для рыбалки. Веревка мне нужна была для того, чтобы незабываемо провести время по добыче огня древнейшим способом – способом трения. Так может случиться с каждым, кто любит экстрим, адреналин и отдых, а также регулярно смотрит канал Discovery, в особенности программу Рэя Мирса «Выживание в экстремальных условиях». Ну и, конечно же, тем, кто является экспериментатором…

— Свободная касса!

«О! McDonald’s блин», – моя мысль была настолько четкой, что отражалась на лице и смущала молодую красивую кассиршу, чей бюст размера этак четвертого–пятого, с торчащими от жары сосками, должен был отвлекать честных покупателей. Машинально запихивая сдачу в карман (не люблю кошельки), а покупки растряхивая по пакету, пытаясь забыть кассиршу, я краем взгляда заметил какое‑то быстрое, едва уловимое движение. Мгновенно земля ушла из‑под ног, а что‑то темное и большое сильно ударило по затылку. Не успев ничего понять, увидев яркие «звездочки», я погрузился в непроницаемую тьму, полную звенящей пустотой… Танца розовых слоников – если доверять в подобной ситуации добрым диснеевским мультфильмам – я не увидел. Ни одного долбанного Розового Танцующего Слона. Как обидно.

— Какого! — рявкнул я и тут же пожалел об этом: голова, словно колокол, гоняла от уха к уху затихающее «кого…ого…. го…». Я попытался открыть глаза, но ничего из этого, скажу вам, наисложнейшего мероприятия, не вышло. (Если кто‑то из вас попадал в жизни в неприятную ситуацию, то он поймет, как трудно разлепить склеившиеся от крови веки). Все‑таки был один большой плюс: руки–ноги шевелятся. Левое ухо не слышит и заложено. В правом гудит… Во рту какой‑то песок… Так что, если найти в теле еще немного материалов, можно начинать строиться…

Что‑то тяжелое, но податливое придавило меня сверху и мешало освободиться.

«Я ЧЕРЕПАШКА», – абсурднее мысли в этот момент просто не могло прийти в голову… – «К черту панцирь!»

Не буду рассказывать, как, матерясь и чертыхаясь, я пытался вылезти из‑под куска гипсокартона, ранее висевшего на потолке, отряхнуться от пыли… Если коротко – картина была довольно жуткой.

Белый, весь в мусоре и бетоне, злой как демон, в руке – обрывок мешка, волосы и лицо в крови… Я отполз и сел на бордюр рядом с мостом через проспект. Голова жутко гудела и кружилась, желто–зеленые пятна прыгали перед глазами и мешали сфокусироваться, к горлу волнами набегала тошнота.

«Где же эти, мать их, «менты» с пожарными… Ну или хотя бы хоть кто‑то, кто мог бы сказать, что тут произошло. В этот раз я был бы рад любому человеку. Понятно только одно – это ТЕРРАКТ!.. «Папа» как раз вчера распинался по телику, что он – самый главный в этой стране гарант безопасности!» (Еще одна мысль, поражающая своей новизной: «Папа» у нас гарант… И пули льет прекрасно…Вот налил… Вернее отлил… Бывает же у человека особенность, например, что ни скажет – все сразу же начинает происходить… Талантище…).

Я все сидел и сидел. Бетонно–кирпичная пыль никак не хотела рассеиваться. Солнце не появлялось. Никто не появлялся. Время и вовсе остановилось. Мало этого, так к противной серой пыли в глазах, хрустящей гадости на зубах и гадкому звону в ушах добавился еще и до боли противный запах. Пахло то ли горящей резиной, то ли тухлой жареной рыбой, приправленной перцем, ко всему примешивалось еще что‑то такое, до жути знакомое, но что никак невозможно было вспомнить. Занятная такая смесь запахов. Не один конкретный запах рыбы, тухлятины, горелой резины или дурманящих пряностей, а именно смесь. Не кремировали же вымоченную старым испорченным маринадом рыбу в резине. На самом же деле! Или…

К дому подходить не стоило. Во–первых, его не видно и оценить состояние строения я не могу. Во–вторых, криков, вроде, не слышно, а значит, помогать особо некому. Я, конечно, понимаю, что «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», или что‑то в этом роде, но кто бы сначала помог мне самому? Пойду‑ка поближе к проспекту – там хоть машины останавливаются, может, подкинет кто к больнице (благо, до нее всего два квартала, а там травмопункт). Скольких усилий стоило подняться на гудящие одеревеневшие ноги, точно не скажу, но, кажется, передышка на бортике сделала свое дело и я, кряхтя, перевалившись на колени и руки, с трудом встал.

Голова похожа на колокол и, как минимум, на церковный. Ничего и никого, кроме себя и звона в ушах, не слышу.

Что‑то тут не так.

Совсем недолго пришлось бродить, чтобы наткнуться на первую машину. Фонарный столб, разрезавший Ауди — «бочку» почти до пассажирского сиденья, пострадал не меньше. Кусок бетона был вырван и выброшен с остатками машины куда‑то далеко. На водительском сидении сидел мертвец – глаза широко открыты, лоб разбит, руки обнимают руль.

Машины стояли в полнейшем беспорядке, по две–три в куче, воняло бензином, паленой резиной, паленым жиром и такой же паленой шерстью. Пелена пыли до такой степени уплотнялась и усиливалась дымом и гарью, что глаза слезились немилосердно, а легкие просто разрывало изнутри. Под ногами, точно печенье, хрустело битое стекло. Я наступил на что‑то липкое. «Только дерьма для полного счастья не хватало!» На самом деле этим липким куском оказалось ни что иное, как чьи‑то внутренности и лужа спекшейся крови.

Что оставалось мне, кроме догадок, особенно, когда перед моими ногами оказался вздыбленный бетон и бездонный пролом, явно показывающий, что моста через Партизанский проспект больше нет. Трамвайные рельсы нависали над пропастью и вместе с вырванными из шпал костылями уходили далеко в пустоту. Проверять, как они держались и насколько далеко уходили, не было ни малейшего желания.

Я нерешительно побрел через трамвайные пути в сторону больницы. Возможно, в соседних дворах кто‑то есть?

«Надо позвонить по мобильнику! Вот хоть что‑то умное», — я болезненно усмехнулся сам себе. По огромной случайности «трубе» повезло больше чем мне, — она, как ни в чем не бывало, мирно и тихо (что для нее совсем не характерно) спала в нагрудном кармане рубашки. И не то, что не отделалась легкими трещинами, а даже не заработала ни одной новой царапины. Первый раз в жизни я понял, что обожаю эту вечно звенящую и досаждающую мерзость, что верещит каждую секунду по прихоти любого звонящего.

Нет сети… Везет, так везет во всем! – МИНУТОЧКУ!!!! ЧИСЛО! ВРЕМЯ…. СЕЙЧАС УТРО СУББОТЫ… ХОТЯ ЧАС НАЗАД БЫЛ ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ…

Мне стало неуютно, легкая дрожь пробежала по телу, давление подскочило так, что я услышал, как бьется сердце…

Но… Не может быть… Получается… Я провалялся ночь и мне никто не помог, никто не помог этим людям в машинах, в магазине… Что‑то тут не так… Может, телефон подвис или заглючил…

Тридцать минут бесплодных попыток найти хоть одного живого человека увенчались находкой двух трупов: собаки и ее хозяйки. Постепенно пришло понимание: дом, в котором я жил с самого рождения, был не единственным разрушенным строением по Партизанскому проспекту, да и по улице Плеханова, а, возможно, даже и во всем городе… Бедный Минск…

Первый и второй подъезды углового дома, в котором когда‑то находился книжный магазин, отсутствовали напрочь. Только груда хлама, битых кирпичей, фрагментов одежды и какой‑то гадости, напоминавшей мясо, подсказывали: «Смотри, тут вчера было общежитие!».

Чья‑то рука, сжатая в предсмертной агонии… Стопа в тапочке… А этот бедняга, спина которого размозжена обломком кирпичной стены, похоже, боролся за жизнь до самого конца, да так и застыл в последнем вздохе… Расплющенная клетка в руке несчастного превратилась в пресс для двух хомячков… Веревка с трусами и майками, обляпанными кровью, повисла на дереве. Чуть дальше из‑под груды кирпичей торчат чьи‑то ноги в дорогих, из хорошей кожи, лакированных туфлях. Теперь я начал понимать, что было еще одной составляющей бетонной и кирпичной пыли – это был отчетливый, опьяняющий запах крови. Именно такой, который чувствуешь, когда находишься в мясном отделе крупного рынка или полдня разделываешь теплое свиное мясо. Я зашелся долгим сухим кашлем, не приносившим облегчения, не избавлявшим от противного, меняющего цвет, тумана.

Кажется, мне все‑таки повезло: был бы трупом, если б решил подождать родителей… Зато дальше меня ждала настоящая удача. Из‑под горы кирпичей, из торчащего наружу развороченного обрывка трубы, заляпанного то ли ржавчиной, то ли кровью, бил фонтан. При ближайшем рассмотрении оказалось, что труба была не канализационная и вода, соответственно, чистая.

Осмотревшись по сторонам, я заметил, что все еще интуитивно сжимаю в руке оторванную ручку пакета. Еле разжав кулак, который никак не хотел отпускать кусок целлофана, я решил умыться.

Холодная вода постепенно уносила боль, отгоняла мысли, проясняя помутневший мозг. Искать родителей и брата не имело смысла… Во–первых, я даже примерно не знаю, где они… Во–вторых, если я провалялся сутки под грудой хлама и меня никто из родных не искал, то у меня остается лишь надежда на то, что они чудом уцелели. В–третьих, мне нужен доктор и чем быстрее, тем лучше.

Вокруг нет людей. Это может означать, что они либо находятся в похожей, если не в худшей, ситуации… Либо… Либо… им уже все равно. Ледяной дождь, сильными струями ударивший в лицо, мгновенно избавил меня от последних брутальных размышлений, заставляя полностью переключиться на себя и саднящую рану за левым ухом… Наполнив водой валявшуюся рядом пластиковую полторашку из‑под минералки, я направился через мглу искать выживших…

Глава 2

Дорога к больнице выдалась непростой. Да и можно ли назвать дорогой полное ее отсутствие…

Меня душили кашель и, собственно, мгла, по сути, этот кашель вызывавшая. Поскольку с собой я не брал ни респиратора, ни противогаза (я с превеликим удовольствием поиграл бы в слоника или, на крайний случай, в работника химической промышленности, похожего на поросенка в белом халате.), пришлось вспомнить школьные уроки по гражданской обороне времен родного Советского Союза.

Гордо хромая в новой собственноручно сделанной, пропитанной водой, псевдо–марлевой повязке, я вспоминал, что еще можно сделать в таких условиях из рубашки. Последняя лишилась своей нижней части, что ничуть не отразилось на ее общем состоянии.

Я устал считать, сколько раз споткнулся или ударился обо что‑то. Ноги и без того ныли, а в мышцах стреляло. Прислушавшись к телу, почувствовал вибрации и физически ощутил гудение – это означало только наличие в моем теле энергии, перегрузки и усталости. Иными словами, мое тело работало на пределе, одновременно забирая из всего окружающего меня мира жизнь. Хорошо еще, что я регулярно посещал бассейн и стадион, иначе давно бы уже загнулся…

О том, что я уже достиг цели своего нелегкого путешествия, я понял, когда дорогу мне преградил массивный обшарпанный сейф.

Сейф, видимо, из банка, который находился через дорогу от больницы. Самого же банка, естественно, на месте не оказалось, по крайней мере, в том смысле, под которым мы понимаем это слово. Да, были банковские служащие; да, были бумаги; да, было здание…, но теперь это все представляло собой кровавое месиво. То тут, то там валялись фрагменты тел, куски бумаги, кучи каких то блоков, кирпичей и еще чего‑то, что было когда то оргтехникой и прочим оборудованием.

Обойдя руины справа (именно справа – так я оптимально, обойдя забор, попадал прямо ко входу в здание. Центральные ворота были заблокированы сгоревшим грузовиком, а перелезть разрушенный местами забор уже не представлялось возможным), я понял, что ни больницы, ни травмопункта уже не существует. В результате мой инвентарь пополнился собранной на обломках аптечкой: тут были пакет с разными упаковками таблеток, разорванные, не целые, внешне грязные таблетки… Бинты, разные баночки – перекись водорода, йод, какие то анаболики, даже одноразовые шприцы и презервативы. Что‑то валялось среди груд кирпичей, что‑то было в разбитом саквояже доктора скорой помощи, что‑то в самом автомобиле скорой помощи, разрезанном пополам секцией ворот, которые сбил грузовик…

Первую помощь оказал себе сам: промыл покрытую пылью рану на голове, потом прижег перекисью, кое‑как прикрепил куском бинта вату, предварительно обсыпав каким‑то антибиотиком – то ли ампициллином, то ли пенициллином – точно не помню. Наверное, именно так выглядели французы после Москвы 1812–го года, или драпающие немцы, или раненные советские воины после бомбежки, по уши замотанные в застиранные бинты.

Побродив вдоль развалин больницы, я наткнулся на вырванные или вырезанные по плечо руки, ровно висевшие на веревке, тянувшейся от ближайшего дерева куда‑то в туман… Рассмотреть толком ничего не смог: приступ рвоты прекратил мои и без того запутанные мысли, заставив ненадолго впасть в панику и увидеть собственную желчь.

Слезы, сопутствующие рвоте, начали резать глаза. Рука сама собой нащупала кусок какой‑то трубы, а желудок заурчал. Вместе с тем, впрыск адреналина, вызванный страхом и видом этого кровавого зверства, придал мне сил и вызвал легкую дрожь во всем теле.

Я не искал, откуда взялись эти руки и где заканчивалась веревка, на которой они висели (найдите кого‑нибудь поглупее: все, кто смотрел фильмы ужасов, знают, чем это обычно заканчивается), а просто пошел обратно к трамвайной линии, надеясь, что мне не пригодятся мои старые, давно забытые навыки в области единоборств, ну или, по крайней мере, в области легкой атлетики. Нахлынувшие воспоминания были прерваны здравым смыслом, который порекомендовал мне, счастливому обладателю восьмипудового тела, прекрасного пузика, с которого давным–давно стерлись остатки пресса, и атрофированных сидением за компьютером мышц, для начала найти что‑нибудь лучшее, нежели какая‑то труба. Хотя и труба, в принципе, в хозяйстве штука нужная и, наверное, незаменимая. Особенно, если использовать ее по назначению.

Время близилось к вечеру, видимость, и без того отсутствовавшая, начала очень быстро переходить в полную невидимость. В том смысле, что если днем все было как в молоке, то вечером все стало как в черном молоке, стоящем в непрозрачной банке в темной комнате с черными стенами. Есть более простая и общепринятая фраза: «темно, как у негра в ж…».

Надо искать ночлег…

В конечном итоге мне удалось найти наполовину разрушенный двухэтажный дом, построенный еще пленными фашистами в послевоенные годы – его полуметровые стены остались стоять нетронутыми. Внутри же остова царил полный хаос. Перекрытия были не очень прочными, а их деревянные балки давно сгнили… Все в книжках или учебниках по истории видели дома после бомбежек во время Великой Отечественной Войны. Именно так и выглядел этот памятник послевоенного зодчества, а ныне памятник на общей могиле семей, когда‑то тут обитавших… Впрочем, так же, если не намного хуже, выглядели все дома, попадавшиеся пока что у меня по пути…

Труба прекрасно выполняла функции палки, на которую было удобно упираться и ворошить обломки, а благодаря изгибу вверху, еще и напоминала посох пастуха–горца. Для приличия, да и интересу ради, проорав, есть ли кто живой али мертвый, я понял, что мои соседи на ночь только трупы, пастух я только духам, а моей ночной собеседницей будет лишь глухая тишина…

Расположиться решил на половине дивана, торчавшего из‑под плиты, бывшей, по всей видимости, потолком. Да и крюк от люстры с обрывками провода намекал, что я больше прав, нежели ошибаюсь. Натаскал каких‑то шмоток, валявшихся рядом, даже нашел половину одеяла, притащил кусок ДВП, два куска шифера. Апогеем поисковых работ явились консервная банка с кукурузой, расплющенный и покрытый коркой пыли получёрствый батон и пластиковая бутылка с остатками прокисшего молока.

Как я все это ел? Да еще в таком состоянии? Вы бы еще спросили, как долго я это все искал в темноте. На самом деле всё всегда намного проще, чем кажется. Очень просто: из батона выковырял мякоть, запил молоком. Со времен школы я просто ненавидел молоко – помните гадкую мерзкую пенку, как вы ловили ее по стакану пальцем или оставляли на стенках стакана, сцеживая молоко через зубы? Так вот, никогда с таким наслаждением я не пил молоко. «Скисшее», — поморщитесь вы. Да я заметил, что брезгливость моя улетучилась вместе с двухдневным голодом… С кукурузой пришлось повозиться – открывалки не было, была куча кирпичей. Пригодились знания из далекого спортивного детства: банка в одну руку, кирпич – в другую. Я ошалело тер, пока одна сторона банки не протерлась и я не добрался до вкусного содержимого…

Пока мой желудок наполнялся пищей, а вокруг темнело все больше и больше, душу мою начала переполнять тревога. Мысли о том, что же случилось, где все, кого я знаю, как жить дальше, что делать, начали захлестывать расшатанную событиями последнего дня психику. Добило меня непонимание того, что случилось и что со мной будет, если жить без друзей, компьютера, родителей и брата.

Мое лежбище венчало центр огромной кучи хлама, поэтому обвал стены не грозил мне ничем, кроме выплеска обещавшего закончится адреналина и очередного испуга или страха. Не скажу, что я робкого десятка, скорее, наоборот и, как девизом, пользуюсь в жизни фразой Чингиз Хана «Боишься – не делай, делаешь – не бойся», но совсем новая обстановка и ряд новых факторов пробудили во мне какие‑то животные инстинкты, дремавшие в глубинах родовой памяти…

Сначала появилась горечь, от которой захотелось плакать… Я поборол в себе это желание… Но…

Из глаз текли слезы. Нет, я не плакал – плакала душа; так бывает, когда потеряешь близкого человека или переживешь сильнейший стресс или шок, который сожжет ненужные предохранители в теле. Слезы текли сами собой, сознание прояснилось, стало кристально–прозрачным, мысли стали четкими и последовательными. Лицо отражало лишь пустоту – никаких эмоций. Слезы остановить не получалось, состояние было интересным и новым. «Наверное, это истерика», — подумал я. Погрузившись в себя, я заснул…

Ночь была невыносимо длинной. В ожидании неизвестно чего я просыпался примерно каждые полчаса — час, спал тревожно, даже не совсем спал, а пребывал в каком‑то новом для себя состоянии, когда мозг работает, тело напряжено, а усталость не то, что не проходит, а накапливается и изматывает организм тревожным ожиданием. Вы когда‑нибудь пробовали пользоваться внутренними часами? Например, собираетесь на рыбалку, надо подняться очень рано, неизвестно, прозвонит будильник или нет. И вот тогда вы заставляете себя проснуться ровно в 4 утра, а может и раньше. Спите чутко, тревожно, просыпаясь от каждого шороха. И, о чудо! Просыпаетесь в 3:59…

Так и я. Проснулся ни свет ни заря… Промыл глаза… Дышать стало легче: пыль постепенно оседала, но повязку я все же отряхнул и снова смочил – теперь уже остатками воды… Из‑за плиты, с другой стороны от дивана, торчала нога, по видимому, принадлежавшая женщине… Вот так я, оказывается, и спал… На трупе… Как ни странно, за все время моих блужданий психика, похоже, начала перестраиваться, и я не испытал ровным счетом ничего – ни интереса, ни удивления, ни отвращения, ни жалости… Более того, из под ноги торчала пара легких мужских кожаных перчаток, оказавшихся мне впору и после примерки пополнивших мой скромный потрепанный гардероб.

За ночь тело затекло – я спал в одной позе – поэтому я немного растряс его, при помощи нехитрых упражнений создав вибрацию в руках и ногах. Перестав трясти кистями рук, растряся ноги, я прислушался ко всем изменениям внутри, услышал легкое гудение и, улыбнувшись сам себе, взял свой нехитрый скарб и направился в сторону универмага «Беларусь».

Раз уж пошла такая пьянка, может, там что‑то полезное найдется? По крайней мере, надо быть ко всему готовым, а для этого одной трубы, перчаток и набора «колес» маловато.

Глава 3

Идти было трудно, но все же намного легче, чем вчера. Постепенно моя походка стала мягкой и осторожной – ноги сами собой находили место, куда ступать можно, а куда нет, движения обрели плавность, хотя по–прежнему оставались корявыми и обыденными…

Так много я не ходил в последнее время, мышцы отвыкли от такой нагрузки и теперь из‑за молочной кислоты ощутимо побаливали.

Зрение тоже изменилось: я перестал тупо смотреть только перед собой или замечать только то, что мне надо было замечать по дороге, – так было в обычной повседневной жизни. Конечно, нет, оно не стало более зорким, я не научился видеть через стены, не видел в тех спектрах, в которых не видел ранее… Зрение перешло в другой режим: я замечал детали, малейшие движения и уж тем более я не смотрел теперь только вперед, точнее, теперь я смотрел не только вперед – я смотрел вокруг даже над собой. Убирая комочки гноя в уголках глаз и поймав себя на том, что пытаюсь смотреть с закрытыми глазами, отметил: что‑то таким образом вижу… Нечеткие очертания своих пальцев, кистей рук, руки. Списав видение на галлюцинации или на свет, проходящий через закрытые веки, тут же забыл о нем.

Настроение по сравнению со вчерашним вечером заметно улучшилось – плохих мыслей не было, в голове перегорели ненужные предохранители, отвечавшие за стереотипы, навязанные с детства. Слишком сильный стресс помог избавиться от гнета печальных мыслей; я не думал ни о чем лишнем, только о дороге, поиске и выживании. Я не думал о семье, я не думал ни о ком, кроме меня любимого, в противном случае накрутил бы себя и постепенно сошел с ума, к тому же распрощавшись с нервами.

Вот так я и шел, не спотыкаясь, обходя тела, обломки и битое стекло, попутно осматривал груды кирпичей и бетонных перекрытий, пока дорогу мне не преградила спортивная сумка. Сумка оказалась пустой, весьма вместительной, с наплечной лямкой, и лежала она рядом с большой кучей мусора. Происхождение сумки меня мало заботило, ибо теперь она принадлежала мне, и почти все мои находки стали ее содержимым. «Почти все» потому, что я заново все пересмотрел и все, на мой взгляд, испорченное и непонятное просто–напросто выбросил. По пути щедрые развалины одарили меня двумя поцарапанными и грязными бутылками минералки, тремя приплющенными, но сохранившими герметичность, консервными банками с чем‑то съестным. К тому же я нагло, при помощи трубы, отодрал от деревьев несколько бельевых веревок и кусок проволоки – авось на что‑нибудь да сгодится. Аккуратные мотки отправились в боковой карман.

Партизанский проспект являл собой печальное зрелище: развороченные, расплющенные машины, разрушенный мост, трупы… Переходить проспект решил рядом с остатками моста. И чуть не поплатился за это – сзади послышался рев мотора. Оглянувшись, я увидел, что в метрах десяти от меня, там, где дорога обрывалась рельсами и пустотой отсутствующего моста, пространство рассекли два луча от фар. Нет, водитель не тормозил – машина со всей дури полетела вниз. Слава Богу, левее! – я рефлекторно отпрянул в сторону. Врезалась капотом в бывшую V–образную опору моста, встала вертикально и взорвалась. Единственным выжившим в катастрофе вновь оказался я. Отчего и куда он так «летел», осталось для меня полной загадкой. Почему не ехал медленно, ведь так хоть что‑то видно. Все тело тряслось мелкой дрожью от очередной порции адреналина. Наверное, я все‑таки никогда не привыкну к нему, скорее, раньше стану наркоманом или «адреналиноманом» – не знаю, как правильно, может, это и к лучшему.

Гостиница «Турист» представляла собой то же, что и прочие здания. Хотя нет, одно отличие все‑таки было: куча выглядела немного больше, да и была сдвинутой направо. Видимо, многоэтажка завалилась в сторону исполкома, расплющив собой не только завсегдатаев маленьких кафешек, расположившихся у выхода метро, метрах в пятнадцати от центрального входа, но и просто желающих попить пиво на площади, сидевших на бордюрах рядом с членоподобными произведениями отечественных скульпторов.

Жалкая пародия на пирамиду перед Лувром, отечественная стеклянная пирамидка, просела, а все, что было под ней – переход, небольшой подземный комплекс с громким гордым названием «Подземный город» – являло собой некое подобие рвов. Рвы, как и подобает большинству рвов, были затоплены. Одна из причин, пришедших мне на ум, – массовые повреждения в сети трубопроводов. Вода, правда, не была чистой – это была смесь нечистот, канализационных сливов, воды и машинного масла. Вокруг плавал мусор, пустые бутылки, несколько трупов, колесо и детская резиновая уточка. Стоял такой смрад, что можно было вешать не просто топор, а целый колун. После долгих поисков переправы мне удалось найти импровизированный мостик. Наполовину утопленная газель, по крыше которой я и перебрался к универмагу, была гордостью какого‑то автомобилестроения и представляла собой один из самых безопасных видов транспорта – водитель, с кашеобразным месивом вместо лица и расплющенной грудной клеткой, плавал рядом, держа в искалеченной руке оторванный руль…

Где‑то из недр сумки послышался странный писк. Поглощая остатки энергии, верещал садившийся мобильник… Жаль… Теперь я не буду знать, сколько сейчас времени… Хотя…

С трупа какого то старичка я снял старые механические часы отечественного завода «Луч». Побродив еще минут двадцать, насобирал около десятка разных механических часов, которые, подкрутив, отправил в сумку. Электронные часы собирать было бессмысленно – многие по непонятной мне причине просто стояли, многие из‑за контакта с водой ничего, кроме черноты или пятен, не показывали, иным было достаточно лишь небольшой трещины на циферблате, дабы навеки погаснуть.

Что касается судьбы мобильного телефона, история вышла аналогичная. Свой старый «сони–эриксон» я очень быстро поменял на новую «нокию», батарея которого была почти не разряжена, затем сразу сменил сим карту на свою, выключил и положил его в сумку. Следом отправил в выключенном состоянии еще штук пять мобильников. На всякий случай забрал у нескольких солидно выглядевших и дорого одетых мертвецов деньги. В результате у меня оказалась довольно приличная сумма в белорусских рублях и долларах США. А вдруг пригодится… Опять же – деньги…

Экскаватора или бульдозера под рукой не оказалось, да и все равно я не смог бы ими управлять – даже машину раньше не водил. Велосипед водил, да только велосипеда, даже детского – трехколесного, как ни странно, тоже рядом не оказалось. И как, по–вашему, можно сдвинуть бетонные перекрытия при помощи трехколесного детского велосипеда? Правильно, никак.

В результате я попросту потерял время. Ничего, когда‑нибудь я еще вернусь сюда за рулем огромного бульдозера и найду много полезных вещей.

Без особых проблем преодолел парк и направился по трамвайным путям вглубь города. Разрушения были колоссальные: вместо домов руины, жителей не было, по крайней мере, живых. Мертвыми же вся округа была просто завалена. Раз или два вдали слышался рев мотора. Один раз истошный вопль, оборвавшийся пронзительным визгом, заставил меня вздрогнуть и прибавить шаг.

Подойдя к магазину «Старт», я с радостью обнаружил, что хотя здание и разрушено, первый этаж рухнул не во всех местах, а значит, что‑то внутри уцелело. Среди обваленных стен зиял чернотой метровый проем, ведущий внутрь. Фонарика у меня не оказалось, зато – чисто случайно – оказалась куча мобильников. Через две минуты я уже был внизу, под грозившим вот–вот обрушится потолком. Зрелище, подобное самым страшным ночным кошмарам, предстало моему взору. Большинство гипсокартонных плит валялось на полу, с потолка свисали переплетенные обрывки проводов, на пыльном полу, среди разбрызганных повсюду мозгов, валялись окровавленные трупы. С отделом, который оказался уцелевшим, мне не повезло – женскую обувь я не носил. Настроение ухудшилось до нуля, когда я понял, что и этот магазин мне ничего полезного не даст, но я сразу же воспрянул духом, когда увидел уцелевший прилавок с зажигалками разных видов. Сгреб все, не задумываясь, – пригодятся они или нет, я не знал, но что‑то подсказывало, что понадобятся.

Удача ждала меня во дворах. Рядом с построенной еще при Советском Союзе металлической ракетой, со временем превратившейся в туалет, расплющив собой маленькую девочку, лежало вывороченное с корнем дерево. К дереву был привязан добрый старый гамак… Какое счастье… Мысленно я вспомнил мягонькую подушечку, диванчик и теплое пуховое одеяло. Жаль девочку… Развязав простенький узел, я попытался выдернуть веревку. Не тут то было – дерево придавило не только девочку, но еще и веревку. Немного подумав, я начал трубой рыхлить почву. Промучавшись пару минут, я легко выдернул высвободившийся конец веревки. Со вторым концом проблем оказалось больше – узел был крепко затянут, на него ушел примерно час. Теперь я мог спать в любом месте. Или почти в любом.

Длинный летний день близился к вечеру. Хотя часы и показывали половину четвертого, уже заметно потемнело. Я успел дойти только до маргаринового завода, когда меня чуть не сбил еще один бешеный водитель; машину последнего, впрочем, как и его самого, я обнаружил минут через двадцать смятыми в гармошку. Водитель не справился с управлением и, то ли от чего‑то уклоняясь, то ли что‑то объезжая, со всего маху врезался в уцелевший угол не уцелевшего дома. Затихший жалобный сигнал стал ему отходной молитвой.

Помянем же всех, погибших за эти бесконечные трое суток…

Добравшись до кладбища, находившегося рядом с кинотеатром «Мир», я обнаружил, что и давно усопшим покойникам тоже досталось сполна. Деревья валялись в полном беспорядке, вырванные с корнями, в переплетении которых кое–где виднелись давно сгнившие доски и лохмотья. Подойдя к одному такому корню, я понял, что это были остатки гроба.

Деревья сажали на могилах издревле. Считалось, что это посредник между мирами – своеобразная дорога, мост, лестница, по которой можно перейти в потусторонний мир или в мир богов. Вот корни таких посредников и проросли через гробы и сейчас, не желая расставаться со своими давно почившими клиентами–путешественниками, даже после собственной смерти не выпускали их.

Разыскав более–менее свободное место, я обустроился между двух устоявших памятников и, предварительно удостоверившись в прочности последних, натянул гамак. Идти дальше сегодня не имело смысла, центр города был уже совсем близко, а сил не осталось. Желудок давно давал о себе знать недовольным урчанием, поэтому, повозившись около часа с консервной банкой, коих у меня было аж целых три, я с удовольствием накормил нас обоих тушенкой, снабдив все добрым литром минералки.

Сытно рыгнув, уставившись на футуристические очертания разрушенной церкви, укутанные, словно саваном, желтой пеленой, я залез на гамак. Трубу расположил на памятниках. Стало удобно лежать – я перестал раскачиваться и взялся за нее как за поручень, вернее обнял двумя руками…

Полежав минут двадцать, я понял, что не хочу, а, точнее, не могу спать. Но нужно было набраться сил – се ля ви и ничего с ней не поделаешь… Еще через полчаса я храпел – впал в странное состояние, когда спишь, но не полностью: часть тебя находится в мире снов, а часть все еще пытается заснуть, поэтому все ощущения двояки, все вокруг слышно, но глаза открыть без особой на то причины уже нереально. Так вот, я храпел и слышал самого себя, а также все, что происходило вокруг.

Глава 4

Через некоторое время ко мне пришли странные сны…

Мне десять лет. Я стою в парке пятидесятилетия, где‑то на стадионе идет какой‑то важный международный матч. Я достаю складной ножик и начинаю кидать его в сплетенные корни старой вековой сосны. Потом у меня в руке оказывается топор и я начинаю кидать уже его. Причем я понимаю, что мне жалко дерево, но оно постепенно превращается в олицетворение зла и я с ним сражаюсь. Вдруг что‑то заставляет меня повернуться. Я вижу лейтенанта в форме времен второй мировой войны под руку с девушкой, одетой в платье времен шестидесятых. Они говорят мне: «Мальчик, матч уже начался, тебе пора идти дальше»… Я проваливаюсь в темноту…

Руины города… Минск…

Я нахожусь в каком то другом, незнакомом мне городе… Вспоминаю Москву времен моего детства… Может, уехать в Минск? Там люди чище и добрее. Просто город никто не любит, поливают его грязью, а он так же стар, мудр, красив и переживет еще несколько поколений живущих в нем муравьев, что бы они с ним и в нем не делали.

Снова руины города. Универмаг Беларусь, Турист…. Мы с братом от кого‑то убегаем… Это терминатор… Нам надо оружие…

— Спаааасиииитеееее!

В развалинах универмага зажата кассирша, вся бледная от страха и потери крови. Мы пытаемся ей помочь, но ничего не получается, мы просим у нее какое‑нибудь оружие. Она дает нам биту и дробовик… Обещаем вернуться и помочь…

Мы, отстреливаясь, убегаем… Сзади нас настигает Арнольд Шварценеггер с металлическим лицом и надписью: «Лучшему губернатору. Посмертно». В руках у меня дробовик Дюка Нукема…

Просыпаюсь…

Я лечу к своей однокласснице, которую видел последний раз лет 10 назад, и которая почему‑то вчера эмигрировала в Америку… В голове воспоминания о давно забытых чувствах и мальчишеских ухаживаниях. Смутные картины памяти. Как звонил ей домой и включал магнитофон с песней «Ты не ангел» группы Ласковый Май. Как приглашал покататься на автодроме, сходить в кино. И как, когда она не пришла, катался со знакомым и давно забытым товарищем около часа на машинках, ел мороженое и пил квас… Сколько лет прошло, а случайные встречи с одноклассниками или ребятами из параллели отрывками воссоздавали судьбы школьных товарищей и просто знакомых, потерявшихся в лабиринтах времени и тысячах городов. Среди множества историй жизни, удавшихся и неудавшихся карьер, удачных и неудачных событий, взлетов и падений, судеб людей и их жизней, была и ее судьба – судьба человека, которого разбила безответная любовь. Судьба первой красавицы в классе и одновременно судьба слабого (в жизни) и сильного (в бесплодных попытках добиться женатого парня, который ею пользовался) человека, который потерял голову и не смог собрать свою душу…По своему несчастной и, в то же время, по своему счастливой девушки.

Я доктор, я лечу помочь… Знаю, что меня позвали. У меня уже своя семья… Руки в кожаных перчатках – держу черный дорогой кейс. Я весь в черном. Я олицетворяю смерть и печаль…

Вот уже я у нее дома. У нее ребенок.

Я смотрю на нее не своим – вековым взглядом. Таким, когда через твои глаза кто‑то сильный и мудрый смотрит сквозь вечность. Это очень тяжелый взгляд, который не всегда можно вынести. Слабые его боятся. Так может через тебя смотреть вековое зло или безграничное добро… Взгляд, который разит, словно выпущенная умелой рукой стрела – прямо в душу.

Она готовит пиццу и о чем‑то рассказывает… Что‑то заставляет меня обернуться – вокруг поле, а я убегаю от черных воинов. Черных по сути своей – это Зло. Зло с большой буквы… Я одет в древнюю броню, в руках у меня мечи. Ладони ощущают приятную поверхность рукоятей. На лезвиях багровые блики тускло играют последними, кровавыми лучами солнца,… Я устал бежать. Останавливаюсь. Погоня тоже останавливается. Я поворачиваюсь лицом к толпе, не имеющей числа, столь велико количество воинов в ней. Искаженные Безликие смотрят на меня, и от взгляда их мурашки проходят по всему телу. Постепенно поднимаю взгляд, чувствую себя уверенно. И вот за моей спиной тихо появляются мои друзья. Нас много меньше, но мы сильны духом, и это последний Бой. Бой между добром и злом… С диким, родовым кличем, вырвавшимся помимо моей воли из глубин души, кличем, с которым мои предки уничтожали врагов и бросались в бой, я бросаюсь на толпу… И вот мы, атакующие нечисть, сливаемся в единую волну Света, противостоять которой ничто не в силах.

Просыпаюсь…

Мне холодно. С непривычки побаливает спина. Рядом слышится какой‑то шорох. Как будто кто‑то легкий осторожно крадется в поисках чего‑то важного и интересного. Прислушиваюсь. Кажется, это небольшое животное, наверное, собака. Тело напрягается, руки сами собой сильно сжимают трубу. Но нет, шаги удаляются и постепенно стихают вдали… Горло сухое от пыли. Хочется кашлять, но боюсь привлечь к себе внимание владельца аккуратных лап или… Или ног… Постепенно попадаю в странную галерею.

Непонятная вереница сменяющих друг друга картин: тут и чудища (Гигера), и куб (Эшера), и многие–многие другие. Вот Чужой объясняет мне принцип куба, разворачивает его, разбирая на грани во всех плоскостях, я понимаю, что он разворачивает пространство. Мозг не в силах вынести подобное из‑за навязанных с самого детства стереотипов, и вот я уже бреду по зеленому, залитому солнцем лугу. Справа бежит, блестя волнами, ручеек. Вокруг растут незабудки… Легкие облачка, не создавая тени, плывут по голубому–голубому небу и кажется, что оно, небо, вдалеке сливается с незабудковым лугом. Легкий ветерок играет в моей гриве, перебирает каждый волос. Ласково гладит. Ручеек вливается в чистейшую реку – я вижу маленького окунька на трехметровой глубине и хочу до него дотянуться. Появляются птички, и вот я уже бегу наперегонки с ласточками, обгоняя ветер. Я лев. Мои лапы уже почти не касаются мягкой шелковистой травы, я лечу.

Ветерок ласково обдувает лицо. Открываю глаза… Кусок бумаги мешает осмотреться. Я на гамаке… Вот так номер… Начинаю вспоминать вчерашнее рандеву, мысли начинают освобождаться от паутины снов. Я встаю, надеваю тапочки, иду в ванную… Стоп!

С трудом раскрываю слипшиеся веки.

Теперь я точно не во сне. Чуть не падаю с гамака. Достаю бутылку с минералкой, смачиваю горло, потом делаю большой глоток… Вот так вот, странно! Но у меня никогда не было таких реальных снов. Я ущипнул себя за руку – больно! Встряхнул головой. На часах шесть утра. Какая рань… Задумчиво сказал: «Куда ночь, туда и сон».

(Так обычно отменяю плохие сны, дабы они не исполнились.).

За ночь пыль осела больше и теперь видно на относительно большом расстоянии. Вокруг хаос, но пора идти, тем более, что где‑то вдали слышатся чьи‑то крики…

Мне повезло, кажется, я нашел людей.

Глава 5

Я по–прежнему не понимал, где явь, а где сон. Да и явь в свете последних событий воспринималась совсем не однозначно. Дурной сон сам собой превратился в обыденность, а то, что несколько дней назад казалось рутиной, сейчас было самой желанной мечтой, в которую я жаждал окунуться с головой. Все настолько резко изменилось, приняло странные, новые формы, смешалось с невероятным и невозможным… И эти сны… Или все же не сны? Как сон может быть столь реальным, что заставляет спутать с собой реальность… И что такое реальность? Уж не совокупность ли стереотипов, навязываемых нам с детства? А может, елка – это вовсе и не елка, и не дерево, и не зеленое? А может, это жидкая розовая береза? Какая же ты, на самом деле, Реальность?

Суровая. Жестокая… Нет… Просто Реальность… Такая, какая есть, такая, какую привыкли мы видеть в кино, о которой привыкли читать в книгах… Та, о которой мы мечтали, о которой иногда фантазировали, в которую играли, о которой разговаривали… Та, которую сами и создали и в которой жили. И не была она ни суровой, ни жестокой – это была обыкновенная реальность. Та, которая теперь окружила нас, сказав: «Вот я! Идите ко мне! Вы создали меня, теперь я создам Вас! И нет Вам пути обратно! Потому как задаток заплачен сполна!»

Размышляя на различные темы, я вышел на бывший проспект Франциска Скорины. Отчетливые крики слышались справа, со стороны площади Якуба Колоса, менее громкие слева, со стороны нулевого километра и «Паниковки», сквера, в центре которого стоял самый старый в городе фонтан – мальчик и лебедь. «Паниковский, отпустите птицу!» — так фраза из «Золотого теленка» Ильи Ильфа и Евгения Петрова, благодаря композиции фонтана и острому языку простого народа, дала имя скверу, ставшему одним из излюбленных для молодежи мест в городе. Так, вновь задумавшись, я повернул налево и вскоре вышел к Площади Победы… Вернее, к тому, что от нее осталось.

Огромный котлован зиял на месте, где недавно возвышалась стела… Все выглядело точно так же, как и у универмага Беларусь, только не хватало воды. Вокруг, сколько хватало глаз и позволяла видимость, сидели и лежали люди. Им было явно не до меня.

Осознав увиденное, я сильней взялся за лямку сумки, что висела через плечо, а второй рукой сильней сжал трубу. Помыться бы сейчас или хотя бы стряхнуть пыль и пепел, что превратили меня в седого старца с серой, мертвой кожей. Так и шел, смотря перед собой, но не видеть ужасов просто не мог.

Мужчина лет сорока смотрит в никуда, прижав к себе бездыханное тело ребенка лет десяти. Обняв, пытается защитить от всего мира, оградить от смерти, которая уже давно прошла тут, забрав дитя с собой. Он не рыдает, не плачет, просто смотрит перед собой стеклянными глазами. Слегка покачивается вперед–назад… Одет в бывший некогда черным, теперь серый, весь в разводах, с оторванным рукавом, пиджак. Штаны порваны и превратились в лохмотья. На ноге довольно большая, но уже почти сухая рана. Рядом лежит труп женщины. Из видимых повреждений – открытый перелом ноги. На ноге жгут… Не смертельная рана стала смертельной…

Переступаю еще через одну женщину, лежащую с неестественно вывернутой за голову рукой… Так можно вывернуть только расслабленную руку и это довольно больно… Но боль уже оставила это тело, впрочем, как и жизнь… Лежала ли она здесь до того, как сюда пришли выжившие, или ее сюда принесли еще живую?…

Парень с обмотанным какой‑то тряпкой остатком руки. А вот и недостающая часть – он тупо смотрит на нее, пытается сгибать пальцы уцелевшей рукой. Сколько же он так сидит? Какой у него пустой взгляд…

Вокруг бумага, окровавленные тряпки, бинты. Пахнет кровью и еще чем‑то, что заставляет собраться в горле комку и затуманить сознание ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Трупы, трупы и еще раз трупы вперемешку с живыми, что, точно зомби, бродят среди мертвых в поисках знакомых или чего‑то еще, понятного только им самим, просто сидят, лежат или же мечутся с криками от одного тела к другому.

Девочка, плача, зовет маму, пытается до нее докричаться, просит проснуться. А мама спит. Спит вечным сном… Ее вены вскрыты от локтя до кисти, видимо, она была медиком – знает, как правильно вскрывать вены… Жаль ребенка…

Два мальчика лет семи–восьми дерутся из‑за машинки. Покалеченный отец безрезультатно пытается здоровой рукой их успокоить. Дети дерутся молча, отец тоже молчит. Подхожу ближе – у всех в ушах видна кровь…

Справа лежит окровавленный парень лет двадцати со сломанными руками и кровавым пятном на рубашке в области живота. Ему уже кто‑то помог и прекратил страдания – на шее затянуты узлом женские колготки. Бедняга, возможно, был против, но что можно сделать сломанными руками, когда ты не можешь двигаться и тебя душат?

Костер из досок, вокруг стоят три человека и смотрят на огонь. Рядом лежит человек. Лежит слишком близко от огня и ничего не может с этим поделать, только смотреть, как пламя пожирает его плоть и нечеловечески орать. Почти беззвучный вопль, переходящий в визг – тихий и гортанный, — просто у несчастного давно закончились силы кричать, он хрипит. Троице явно наплевать на обреченного, да и чем ему помочь – не запихнуть ли в костер, чтоб не мучился… Именно так они и поступили. Человек, которого они сожгли, не сопротивлялся вовсе, а, скорее, был рад закончить свои мучения… Всем на все наплевать… Новый закон… Хотя… Все новое – хорошо забытое старое. А главное, бросали они его в костер так, будто делали это не в первый раз.

Кто‑то бесполый – ноги перетянуты жгутом выше отсутствующих ступней – куда‑то ползет, раздирая в кровь руки. Из пустых глазниц течет кровь…

Трупы, трупы и еще много раз трупы… Боль, кровь и страдание. Отсутствие сочувствия, полное отсутствие. Море отрешенности, наплевательства, бесчеловечности… Море чего‑то нового, еще непонятного, но уже пугающего…

Вот женщина рыдает на груди у какого то погибшего мужчины, потом бросается с обезумевшим взглядом к следующему и точно так же рыдает о нем. Женщина в длинном платье, в платке, который почему‑то не посерел из‑за пыли, а остался ярким, с узорами. Даже блузка осталась точно такой, будто ее хозяйка только вышла из дома и направилась в гости. Странно видеть такую чистоту среди пыли, побелки и крови… Может, это такая специальная ткань? Как такое возможно?

Засмотревшись на «чистую» женщину, я споткнулся об очередного выжившего и чуть не грохнулся в глубокую яму – бывший пешеходный переход. Все бы хорошо, да вот беда… Правый ботинок, не рассчитанный на лазание по кирпичным горам, не приспособленный к ходьбе по хламу, битому стеклу, мертвецам и пересеченной местности, полной обломков бетона и острых кусков арматуры, почти лишился подошвы. Вот и доходился… Осмотревшись по сторонам, выбрав свободное место рядом с телом очередного несчастного, я присел и, вытащив из сумки веревку, кое‑как привязал подошву к ботинку и ноге.

Теперь понятно, почему на многих покойных не было обуви… Не один я такой… Надо найти и себе что‑нибудь достойное из обуви… Эх найти бы какого‑нибудь мертвого металлиста или, в крайнем случае, военного… Раздобыть бы «берцы»… Эх, а действительно, спецобувь была бы очень кстати…

Так! Где можно достать спецобувь и спецодежду? «Динамо», «Ждановичи», спортмагазины, спецмагазины… Надо зайти на досуге… Действительно, там должно быть столько всего полезного! Как раз рядом стадион «Динамо».

В лицах все новых и новых выживших ярко читалось непонимание и отрицание происходящего. Одни были похожи на безумцев, потерявших веру в жизнь. Другие – на мудрецов, в одно мгновение осознавших смысл бытия и от этого добровольно решивших отказаться от всего разом. Впрочем, таких были единицы. Третьи не верили в произошедшее и непонимающе смотрели по сторонам, пытаясь увидеть сквозь пелену какую‑то свою фантазию, воспоминания… Были и другие, с другими выражениями, эмоциями или без оных… Многие уже стали чем то еще, чем то другим, но еще оставались людьми и пытались схватиться за свой прежний образ… Все были кем угодно, но только не самими собой. Или наоборот, они стали теми, кем были на самом деле! Это ближе к истине! Только длительное время находясь в критической ситуации, человек становится сам собой. Меня осенило – они все просто не хотят жить! Возможно, каждый из них еще совсем недавно боролся за свою жизнь, за жизнь своих близких, а, может, и просто незнакомых людей, а теперь, попав в место, полное таких же выживших несчастных, в новую ситуацию, в новый мир, почувствовал безысходность и потерял не только веру – потерял смысл, перестал бороться… Наверняка, все было по–разному и совершенно иначе, а мои догадки остались всего лишь догадками.

Нигде не было помощи – ни милиции, ни докторов, ни военных – никого, кто мог бы помочь, направить, собрать воедино, вывести из ступора. Какая‑то старушка в таком почтенном возрасте, в котором даже есть должны через трубочку, сидела на бордюре и причитала, дескать, нет теперь у нас правительства, мол, здание обрушилось и погребло отцов–основателей всех до единого… Какой бы плохой или хорошей ни была бы власть в стране, какой бы ни был строй в государстве, сейчас бы подошло все…

Зато ответ пришел сам собой, по закону знаний, к тому, кто в нем нуждался, – ко мне. Теперь я знаю точно – вокруг новый мир, в котором все предстоит начинать заново, мир, в котором все будет по–другому, мир, полный загадок и открытий, мир, полный находок и опасностей. Мир, о котором я мечтал с детства, мир, к которому стремился и который видел в снах, но к которому так и не был готов, как и все выжившие.

Я встал и отправился дальше – в сторону моста над рекой Свислочь. Мост был разрушен, а поскольку я плавал плохо, лодочная станция виднелась на противоположном берегу, а в реке плавали только трупы, утки и чайки, я отправился вдоль русла налево, через парк – попытать счастья с другими мостами, коих я в своей памяти насчитал около четырех (в отношении одного у меня были сомнения, но я не так часто гуляю вдоль рек в центре города).

Кажется, все выжившие стягивались в центр города и никто из них не мог ответить на вопросы, мучавшие меня. В хмурых взглядах, изредка провожавших мой бредущий силуэт, читались, скорее, мысли и вопросы, нежели понимание происходящего, и еще что‑то другое, чего я не мог понять и описать – какое‑то новое, тревожное чувство…

Мост над плотиной с водопадом был разрушен и теперь лежал ниже в воде в виде обломков. Со следующим мне повезло больше – хоть он и был разрушен, но обрушился не весь и по нему можно было перебраться на другую сторону. Что я тут же и сделал – кряхтя, на четвереньках переполз на другую сторону. Не буду рассказывать, как добрался по горке к скинутому с постамента танку, перебрался через лесоповал, а точнее сказать, через древоповал, бывший недавно Паниковкой, и добрался до Октябрьской площади. «Мавзолей» — чудо белорусской архитектуры – лежал в руинах, музей Великой Отечественной Войны и прочие здания тоже не уцелели…

Повсюду лежали, сидели, стояли или бесцельно бродили хмурые люди. Кто‑то молчал, кто‑то стонал, кто‑то кричал и взывал о помощи. Везде царили хаос, смятение, боль и смерть.

Поняв, что ничего путного тут не найду, я направился в сторону стадиона «Динамо», — пора серьезно задуматься о выживании. Раз общества в привычном понимании теперь нет – каждый сам за себя и… сам по себе… А это значит, что в городе скоро станет очень опасно… Если, конечно, уже не стало…

Глава 6

В очередной раз мне крупно повезло. Возможно, я просто начал следовать тому, что говорили мне мои чувства, на которые раньше я не обращал никакого внимания.

Заночевав на руинах Института переквалификации кадров (из далеких детских воспоминаний всплывало другое название – Дом Учителя, но это не имеет никакого значения), что напротив ресторана пива, я, как мог, позаботился о своей безопасности: на уровне сантиметров двадцати над землей натянул проволоку, а когда она закончилась – веревку по всему периметру вокруг гамака. Когда‑то давно я читал о такой методике: вокруг места ночевки натягивали веревки и на них вешали консервные банки или, еще раньше, когда банок не было, колокольчики. Враг, кравшийся ночью с не благой целью, если был неосторожен, задевал бечеву и тем самым давал о себе знать. На душе было очень неспокойно и стоило перестраховаться.

Превентивная мера оправдала себя сполна. Рано утром я проснулся от громкого мата. Ко мне подбирались два человека лет сорока с явным желанием поживиться содержимым моих сумки и карманов. Один из них, споткнувшись о веревку, неудачно упал и, напоровшись на торчащий из груды кирпичей прут арматуры, начал судорожно дергаться в конвульсиях и громко хрипеть. Спрыгнув с гамака и моментально получив приток адреналина от страха за свою жизнь, я со всего размаху или, как говорят в народе, «со всей дури», не думая, рубанул из‑за плеча трубой, словно битой, в сторону темного силуэта. Рванувшийся в мою сторону второй неудачник встретил свою смерть быстро, возможно, даже мгновенно – во–первых, металл оказался прочнее черепа, а во–вторых, его голова встретилась с тяжелым изгибом не легкой и не короткой трубы в самой удачной точке ее, трубы, траектории, когда она уже издавала гудящее–свистящий звук, что говорило о вполне достойной скорости.

Все казалось мне вечностью, однако, как я впоследствии понял, длилось мгновенья. Интересный эффект, но совсем для меня не новый. Первый раз я почувствовал, как замедляется время, после школы. К тому времени я уже примерно два с половиной года занимался восточными единоборствами – сначала ушу у тренера, которого в Минске пренебрежительно называли «балеруном», поскольку он давал только технику, потом полтора года – смеси боевых приемов и уличных техник у тренера, на тот момент заменившего мне родителей. Руслан преподносил все без философии на соусе вавинам–виет–во–дао, что создавало больше вопросов, чем ответов. Тренер сыграл не последнюю роль в моей жизни: благодаря ему я начал ценить свой труд, узнал цену деньгам, научился работать, понял, что ответы на интересующие меня вопросы могу дать себе только я сам. В общем, я поверил в свои силы и прочее. Можно было бы еще долго перечислять, что я сделал, благодаря ему, но это было бы чистейшей ложью – всему я научился сам и благодаря помощи моего единственного друга Макса. Все остальные лишь создавали обстановку и задавали направления для изучения и саморазвития. Что касается самосовершенствования, о котором я все время упоминал, то с ним все было плохо – я всегда был ленивым и, получив новые знания, не изучал их до конца, а как бы замораживал в памяти до лучших времен…

Простите, отвлекся.

Так вот… Однажды отправились мы с Максом к Коляну, нашему школьному другу. Зачем? В те юные годы предлог был один – погулять. Колян долго упирался, но в конце–концов сдался при условии, если мы поможем отнести книгу какой‑то незнакомой нам девушке в соседний подъезд. Естественно, мы согласились. Решено – сделано. Троица выходит во двор, во дворе стоит несколько скамеек, на скамейках сидит человек десять. Ярко светит солнышко, поют птички. Дворик у Коляна небольшой, все друг друга знают. В общем, как пишут в книгах, «ничто не предвещало опасности» даже тогда, когда один из сидящих парней подозвал нас. Стандартное «Эй ты, иди сюда!» не вызвало подозрений – ну, двор он и в Африке двор, тем более, свой двор и, поскольку Колян бодро направился к сидящей толпе, мы, с мыслью о том, что это его друзья, последовали за ним. Ничего плохого я не увидел и в том, что у меня попросили мои очки – померить. Я добрый, мне не жалко. Неладное почувствовалось, когда наш доблестный друг потребовал вернуть очки мне обратно. Тогда я немного насторожился, но все равно это не вызвало никакой настороженности.

На резкое «пошел на» и удар Коляну в лицо первым отреагировал Макс. Оно и понятно – на несколько лет больше тренировался. Отреагировал красиво – ударом в пах, после чего обидчик, как и следовало ожидать, сложился пополам. Дальше в один миг в нашу сторону одновременно слетели все, кто сидел на скамейке. (Проанализировав позже ситуацию, мы пришли к выводу, что столкнулись с хорошо сбитой, не раз побывавшей в крупных драках шайкой). Я принял эту волну на себя и на некоторое время выключился, сам не зная как, перешел в другое состояние – время замедлилось, движения передавались картинками, между которыми запросто можно было обдумать ситуацию и правильно принять решение. Вот я держу за руки парня, пытавшегося схватить меня сзади и зовущего на помощь второго. Отпускаю одну его руку, бью дважды назад локтем в область головы. Вновь беру его за эту же руку, использую беднягу как опору и со всей силы бью в пах подбегающему. Смотрю направо: Макс разбирается с троими, один из нападавших валяется в стороне; бросаюсь помочь. Разобравшись с этой троицей, видим в стороне Коляна – он так и продолжает обмениваться с первым парнем ударами. Вот оно, карате, — физуха есть, смысла нет… Перемещаемся сторону двух дерущихся. Дорогу пытается преградить один из не успевших разбежаться нападающих. Макс проходит сквозь него. Парень падает, скрючивается на земле в позе младенца, схватившись за живот. Ну право же, не оббегать же его и не перепрыгивать… С подпрыгом со всей силы бью беднягу пяткой по спине – таким ударом я раскалывал заледеневшие комы снега и ломал толстые доски. Чувствую под ногой сползающее в сторону тело. Заканчиваем красиво: в одну линию в стойках напротив зачинщика драки. У меня и у Коляна идет кровь, а Макс предлагает нафаршировать главному по полной. Добрый Колян отказывается, мне возвращают очки, а женщины со стороны нападавших просят не избивать их парней… Об ощущениях рассказать не получится, они были другими – в таком состоянии не было ничего лишнего: ни боли ни посторонних звуков. Видимо, сверхвозможности возникают в результате духовного и физического самосовершенствования или просто в тех патовых ситуациях, когда они нужны, когда мозг работает иначе. Позже я выяснил, что есть еще и другие ситуации, а также много узнал про разные состояния, но это не относится к данному повествованию, по крайней мере, сейчас.

…Больше спать я уже не мог. Я убил человека! А, если разобраться, то целых двух человек. Я маньяк–убийца. В ушах застучала кровь. Минуту или две со мной ничего не происходило, я ничего не ощущал. Меня охватило сильнейшее возбуждение. Медленно разжав правую руку, я начал осторожно развязывать узел веревки, державшей гамак. Трубу не стал выпускать из рук – сейчас я нуждался в любой защите, даже в такой мнимой, коей была моя, теперь именно МОЯ, труба. Узел не поддавался, проявилась рассеянность и мелкая дрожь в руках. Наверное, сказался сильнейший пережитый шок.

Прошло еще несколько секунд и я чуть не потерял контроль над сознанием. Еще через минуты две я полностью взял себя в руки. Минута – и мое дыхание стало ровным, биение сердца в ушах утихло. Я полностью контролировал себя.

До этого дня я никогда не видел, как лопается, раскидывая во все стороны мозг, человеческая голова. Так я получил массу незабываемых и непередаваемых ощущений и расстался с содержимым желудка.

В этой ситуации трубу было глупо бросать по ряду причин, и я просто основательно покрутил ее концом в груде битого кирпича и мусора, таким образом, что стер все капли крови и волосы, налипшие на металл от удара. Быстро смотал свою ограду, сложил сумку, выпил немного воды и, не найдя ничего умней, чем перекрестить трупы и сказать: «Да простит меня Бог!» и «Пусть земля вам будет пухом», направился к останкам стадиона.

Словно корпус исполинского внеземного корабля из старого давно забытого фантастического фильма, из утренней мглы медленно выплывал огромный скелет стадиона. Громадные, гигантские кости молча торчали из‑под огромных груд бетона кусками арматуры и покореженными остовами осветительных мачт, пытаясь сохранить страшную тайну произошедшей здесь трагедии. Уцелевший высокий решетчатый забор ювелирно подчеркивал нереальность пейзажа, целиком состоявшего из сломанных и разбросанных кусков торговых палаток, каких‑то тряпок, одежды, бутылок, коробок и прочего хлама. Последний, как и повсюду, валялся вокруг в огромном, просто невообразимом количестве. Везде из‑под куч бетона, кирпича, стекла и пластика торчали вспухшие темные куски тел. Вокруг все было багровым и липким от запекшейся крови. Приторный, ни с чем не сравнимый запах говорил о том, что многочисленные тела начали разлагаться. Что немудрено за несколько дней летом. Выйдя прямо к воротам в заборе, я шагнул внутрь.

Первой полезной вещью, на которую я наткнулся, был хороший широкий кожаный ремень с основательной металлической пряжкой. Не теряя ни секунды, я вправил его в джинсы. Рядом валялись еще два таких же ремня и еще груда других. Угадайте, какие ремни я взял? Правильно именно эти два, видимо, сделанные из свиной кожи, добротные, прошитые хорошей ниткой.

Еще примерно через пару часов я сменил обувь на аналогичную своей, только целую. Нашел ее случайно – споткнулся о коробку, лежащую рядом с трупом. Бедняга успел только купить и сложить после примерки новые ботинки. Спасибо и за это – не пришлось мучиться с возможными узелками на коробке. Конечно, вокруг было полно новой обуви на любой вкус, но беда была в том, что вся она была не парная. И действительно, если бы парная обувь лежала на прилавках и лотках, какое количество краж было бы в местах продаж при огромном скоплении народа… Просто фантастическое! Люди испокон веков совершенствовали мастерство торговли, а апогеем развития рыночных отношений явилась обыкновенная пара купленных и упакованных ботинок в руках у обезглавленного трупа, которому они вряд ли когда‑то понадобятся. Сорок второй размер прекрасно подошел мне. Э–эх, еще бы свежие носки…

Пробродив по рынку почти до обеда, я нашел около двадцати пар носков, набрал груду трусов примерно своего размера, нашел прекрасную кожаную куртку, пару джинсов и байку с капюшоном. Ближе к вечеру я отрыл среди мертвых горный велосипед с довольно полной комплектацией, даже насос был на месте в гнезде, и, о чудо, наткнулся на почти уцелевший стенд с пневматикой. Какая прелесть! Пневматическая винтовка с ручной накачкой, два газобаллонных пистолета А-101–М, куча баллончиков с газом, море пулек и шариков (на последние ушло около часа ползания по земле). К сожалению, ПМ и прочие модели не уцелели, так как огромный кусок плиты, раздавивший половину стенда, превратил неудачную пневматику в кучу ненужных поломанных деталей. Зато уцелели две кобуры – одна поясная, вторая наплечная. С наплечной пришлось повозиться, тут очень пригодилась бы камасутра или, в крайнем случае, инструкция. К сожалению, у меня под рукой не было ни того, ни другого, однако оказалось полно времени и за пару минут сложная задача была решена «на отлично». Конечно, уцелела еще и третья кобура, но она, видимо, предназначалась для макарова, а поскольку ни один А-101 с модификацией под магнум упорно туда не влезал, пришлось несчастную просто–напросто выкинуть.

Ах, да! Чуть не забыл про снятый с какого‑то покойного пацаненка невзрачный на вид серый рюкзак.

Перепаковав вещи и переодевшись, приделал сумку к раме велосипеда. Ездить при моем весе и при отсутствии дорог я не решился. Воспоминания о нескольких часах поездки на крутом велосипеде с узким, пытающимся изнасиловать меня, сиденьем, да еще по лесным дорогам турбазы где‑то за озером Нарочь надолго наложили крест на мои достижения в велоспорте, наглухо затушив звезду велогонщика, зажженную в душе десятилетнего ребенка старым, лично перекрашенным, родным сердцу «орленком» многие лета назад.

Тачка! Вот как ты мне послужишь, двухколесный буржуйский гад!

Надев на плечи рюкзак, взяв за руль «тачку», я медленно пошел в сторону железнодорожного вокзала… Старые дома этого района были прочнее новостроек, но и они не устояли. Не буду описывать вам ужасные картины разрушений, возможно, вы видели нечто подобное в различных учебниках по истории или в книгах на военную тематику – страшное, ни с чем не сравнимое зрелище. Еще этот запах, который с утра начал в буквальном смысле душить меня. Сотни тысяч тел на улицах и в развалинах никто не убирал почти неделю… Запах, раз наполнивший легкие, не хотел выдыхаться и становился частью меня, вызывая приступы рвоты и головокружения.

Судьба сегодня явно была не равнодушна ко мне. Рядом с вокзалом я наткнулся на остатки ларька. Рушившееся здание не накрыло «комок» всей своей массой, а как бы размазало, в результате чего полезное содержимое последнего разлетелось по всей улице. Но что может быть полезного в ларьке? Конечно, презервативы. Около сорока пачек валялись россыпью среди разломанного пластика. Зачем они мне, я не знал. Второе «я» настойчиво внушало, что без них никак не обойтись и, вообще, это очень полезная штука в путешествии в «не знаю, куда». Послушав внутренний голос, я упаковал в рюкзак все презервативы, что нашел, предварительно избавившись от коробочек, чтобы занимали меньше места. Из еды удалось найти десять пачек различного печенья, дюжину шоколадок, несколько батончиков типа «Марс». Вздутые алюминиевые банки с пивом и кока–колой я не решился брать – жизнь и так уже дорога как память, а уж чего мне точно не хватает, так это того, чтобы меня сейчас пронесло по полной программе. Вокруг, среди битых бутылок из‑под пива, раскатившись во все стороны, валялись пластиковые бутылки с соками, напитками и минералкой. В результате недолгих и несложных действий я навьючил на начавший недовольно скрипеть велосипед пять полуторалитровых бутылок с «Даридой» и несколько двухлитровых с «Минской-4».

Вокзал… Безвкусное здание, в которое правительство маленькой страны бездумно вбухало огромную сумму денег, отличалось от остальных лишь тем, что не рухнуло. Оно просто провалилось под землю, да так хитро, что на грудах бетона осталась лежать тронутая лишь редкими трещинами крыша. Железное месиво на путях во всех красках показывало, что такое железнодорожная катастрофа в республиканских масштабах… Вспомнив, что тепловозы, электровозы и прочие поезда перевозить могут не только горюче–смазочные материалы, дачников и щебень, а еще ядовитые химикаты и прочую смертельно–опасную гадость, я поморщился и направился вдоль путей в сторону Молодечно – это направление мне очень хорошо известно, как и половина всех остановок.

С самого детства местные дачные поселки и деревни были моим любимым местом отдыха – Крыжовка, Зеленое, Вязынка. Позже к ним добавилась Ратомка, где у одной из моих бывших девушек была дача… Эх молодость–молодость… Стоп, я не такой уж и старый, мне всего–навсего двадцать девять лет, так что еще поживем… И не появилась еще та сила, что меня уничтожит! А это значит только одно – вперед! Вперед в волшебное завтра, навстречу опасной и такой заманчивой неизвестности! Да здравствует воскресший романтик, которого пыталось затоптать во мне серое общество! Да здравствует мое истинное я, которое душило во мне государство с глупыми законами, неумелым руководством и бездушными, желающими выслужиться перед системой псами из органов. Теперь я сам по себе и я пережил вас! Человека, если у него есть дух, никто и ничто не сможет одолеть!

Три раза сплюнув и столько же постучав по дереву, чтобы не сглазить, я направился в сгущающуюся тьму навстречу своей судьбе.

Глава 7

Следующий день прошел без приключений, если не считать того, что утром я досыта наелся найденными в достаточном количестве консервированным горошком и кукурузой. После этого дорога до первого пункта моего бесконечного путешествия показалась довольно трудной и часто прерывалась длительными остановками. Справиться с недугом мне помог левомицетин, активированный уголь и минералка «Минск-4».

Наступившая затем ночь также прошла тихо и заставила меня задуматься о том, куда подевались все птицы, коих обычно вдоль дороги паслось, летало или просто сидело рядом, на проводах, несчитанное множество. Вопросы, вопросы, и еще раз вопросы… Вопросы, на которые у меня нет ответов…

Утро… Что может быть лучше утра… Многие могут со мной не согласиться и будут не правы – ведь каждое утро начинает новый, ни на что не похожий день. Утро может быть холодным, жарким, мокрым, похмельным, похожим на предыдущее и много еще каким, но даже если оно будет одинаковым, оно никогда не перестанет от этого быть особенным. Просто мы разучились замечать очевидное. То, что рядом. То, что находится перед глазами.

Как мне нравится это утро! Я проснулся и тут же пожалел об этом – тело просило душа, кофе, много теплой еды, компьютер или, в крайнем случае, телевизор. Если быть уж совсем откровенным, то сейчас я даже бы согласился на обычный кераминовский унитаз.

Вот досада! Я то уж было подумал, что начал отвыкать от цивилизации. Как бы не так. У меня была самая настоящая ломка – стоило день прожить без адреналина и вот нате, меня ломает, я хочу сам не знаю чего, хочу всего, чего нет рядом… Мы всегда жалеем о том, что теряем. Не верю сам себе – я хочу побриться. Раз в несколько месяцев я ходил в парикмахерскую, где приводил себя в порядок. Обычно я ношу бороду и как раз за день до катастрофы я побрился, так что теперь был «немного» колюч. Но никогда, НИКОГДА я не хотел бриться или быть с голым лицом. Желание побриться разозлило меня и заставило на время забыть о прочей ерунде. Я быстро свернул лагерь и уже через полчаса находился среди торговых рядов рынка «Лебяжий».

Несмотря на множество открытых территорий, погибшие тут тоже были. В основном этими несчастными оказались все, кто находился в рухнувших зданиях, а также те, кого, видимо, в результате возникшей паники растоптала толпа или сбила машина. На торговых рядах поживиться было нечем – трагедия произошла в конце дня, когда многие уже запирают свои товары в контейнеры… Многие, да не все. На строительном рынке я нашел место, где продавались инструменты, в основном топоры, бензопилы, молотки и иже с ними. Теперь у меня была куча ненужных инструментов, а велосипед под вновь увеличившимся весом начал не просто скрипеть, а, как мне показалось, жалобно молить о пощаде или хотя бы о свалке. Очевидно, что самым лучшим приобретением оказа… НЕТ! НЕ БЕНЗОПИЛА! Так вот, самым лучшим приобретением оказались два длинных хороших топора. Каждый из них имел современную рукоять из прочного пластика и прекрасную систему фиксации топорища. Фиксатор позволял не возиться с колышками и не бояться покалечить себя или окружающих, если слетит топорище. Все же есть какая‑то польза от ленивых западных рабочих…

Поскольку труба морально устарела, я ее тотчас же выбросил, предварительно – чем черт не шутит – стерев с нее все свои отпечатки пальцев. Все же орудие убийства. Абсурдность ситуации вызвала у меня смешинку. Хихикнув, я отправился дальше.

Да хранит Всемогущий Господь Бог всех туристов охотников, рыболовов и любителей животных… За рядами с аквариумами, полными мертвых рыбок, ящичками с ошалевшими хомячками, мышками и какой‑то волосатой мерзостью я наткнулся на две клетки с полуживыми от голода кроликами и ящик с черепашками… Преодолев сильное желание плотно позавтракать, я связал всю эту визжащую живность и, рассовав по мешкам, закинул на велосипед. Как мне повезло, что спрос на зверюшек заставил продавцов задержаться… За рядами стояло два контейнера, рядом с которыми я недавно покупал какую‑то ерунду для похода и в которые продавец удалялся за товаром. Но вот проблема – большой навесной замок… А ключа то нет…

Мгновенно я перенесся в далекое детство, в какую то деревню без названия, куда мы поехали с бабушкой летом… Вокруг лебеда и крапива выше моего роста, колючки и некошеная трава. Нам надо что‑то забрать… На дверях похожий навесной замок, а ключ дома, километров за сорок… Бабушка берет старый ржавый топор, что валяется рядом с домом, и одним ударом избавляется от проблемы… «Учись, Андрюша, может, пригодится!»

Спасибо, дорогая бабушка! Пригодилось!

Я точно повторяю операцию и, о чудо, замок открывается! А внутри, груда ХБ, различные сапоги, ботинки, свертки, коробки, все навалено горой вдоль стен….

До вечера я разгребал содержимое контейнера… Нашел надувную лодку, несколько комплектов военной одежды, несколько пар офицерских берцев своего размера, несколько палаток, рыболовную сеть, удочки и прочий полезный хлам типа котелков и фляг… Я переоделся, переобулся. Какая замечательная вещь, эта военная форма – зимой в ней не холодно, летом не жарко. Единственный минус – это качество шитья… Пуговицы, которые держатся «на соплях», вернее, еле–еле прихвачены нитками… Швы, петли для ремня… Все надо перешивать… Зато после «доводки» это идеальная одежда.

Передо мной встала новая задача, как теперь унести весь мой скромный скарб. Ее я тоже решил, благодаря прочитанным книгам: я надул лодку и сгрузил весь хлам туда. Лодку привязал к освободившемуся и теперь готовому пуститься во все тяжкие велосипеду. Так и поплелся дальше. Идти стало намного труднее, поэтому я поехал. Долго не мог сообразить, как пользоваться переключением передач на руле велосипеда, но когда я научился, езда из каторги превратилась в легкое ненавязчивое путешествие, изредка прерываемое остановками по просьбе моего насмерть замученного велосипедным сидением зада.

По дороге я нашел лоток с пакетами и сумками, после чего сделал часовую остановку, во время которой полностью перепаковал все по вместительным баулам, сделанным из какого то пластического волокна. Как повезло всей моей живности, когда в сумку следом за ними влетело немного травы, а когда я дошел до продовольственного рынка, то и несколько бананов, — что, как говорится, Бог послал…

Дальнейшее путешествие было для меня трудным, но уже к вечеру я добрался почти до станции Ратомка. Заночевать решил тут же, в лесочке – все равно не осталось сил двигаться дальше…

Первый раз за все свое путешествие я разбил более–менее нормальный лагерь со всеми удобствами.

Языки пламени небольшого костерка с треском лизали сосновые и березовые дрова, я же смотрел на свои ладони и на то, как быстро на них появляются мозоли…

В котелке кипела минералка, а я задумался, что же я хочу видеть на ужин – жареного зайчика или суп из черепашки. К великому сожалению несчастного зайчишки и к великой радости черепашек, я не знал, как готовить пресмыкающихся, но много слышал, что они вкусные. Рисковать, как вчера с горохом и кукурузой, я не стал…

Живность утихла в пакете, и теперь кроме травы с бананами жевала еще и березовые листья. Я схватил первого попавшегося зайчишку. Мне, конечно, не хотелось убивать это милое пушистое создание, но еще больше меня пугала смерть от голода, да и мой пивной пузик, уменьшавшийся на глазах, регулярно просил есть. Взвесив все «за» и «против», я положил зайчишку за землю, прижал палкой, и…

Как прекрасна теплая вкусная еда… Зайчик оправдал все возложенные на него надежды и теперь обитал в другом, лучшем мире – у меня в желудке… Из лапок я сделал талисманы на счастье, один повесил на пояс, второй прикрепил к лодке, третий привязал к велосипеду, а четвертый… Четвертый выкинул… Бог любит Троицу!

Отогнав подальше от себя мысли о велосипеде и перестав мысленно крутить педали, я взобрался на гамак и, глядя на затухающий огонь, медленно погрузился в хороший здоровый сон…

Впервые за всю ужасную неделю я спал крепко, без снов. Мне понравилось спать на природе. Не в разрушенном городе, с повязкой от пыли на лице, просыпаясь от собственного кашля, а именно на природе, среди деревьев. В абсолютной тишине… В тишине, не нарушаемой ни ветром, ни редким хрустом веток, ни писком мошкары… Да, именно – не было даже мошкары; это я тоже отметил, но сейчас меня больше всего интересовал отдых и я им наслаждался…

Проснувшись, я позволил себе поваляться около часа. Холод уже не так сильно мучил меня по утрам – наверное, я к нему начал привыкать, да и не холодно летом… В лесу пахло сыростью, хвоей, травой и другими не характерными для города запахами, но наряду с ними явно ощущался запах дыма. Даже тут дым не давал мне покоя. Не тот приятный легкий белый дымок от костерка, который, если и попадет в лицо, то максимум вызовет резь и слезы в глазах, а неприятный черный, маслянистый и едкий дым, выделяемый обычно горением пластмассы, пластика, бензина, краски или мяса…

Суп из черепахи не получился… Поэтому пришлось позавтракать печеньем и шоколадкой с чаем из минералки и лесных трав. Густой навар из чабреца, нерасцветшего вереска, корней земляники и листьев малины моментально отогнали последнюю сонливость, и за полчаса я свернул лагерь.

Посмотрим, что полезного можно найти в Ратомке. Надо задуматься над строительством постоянного лагеря. Места здесь подходящие, да и от города не так далеко.

Глава 8

Эх Ратомка, Ратомка… Сколько всего связано с тобой в моей жизни… Сколько хороших и плохих воспоминаний… Сколько я тебя не видел? Сколько лет назад я встречался с тобой последний раз? Извини, когда‑то я любил тебя всем сердцем и душой, а потом так же откровенно ненавидел. Сколько долгих лет мы не виделись? Ну, здравствуй… Надеюсь, я не помешал тебе?

Пепелище… Все выгорело дотла. В детстве я видел такое на фотографиях Хатыни. В лучшем случае, печные трубы одиноко смотрели в серое небо, в худшем – от построек не оставалось ничего. Причина разрушений была проста. Проехав немного по сгоревшей улице, я наткнулся на развороченный, с причудливо изогнутыми и скрученными лоскутами, кусок трубы. При более детальном изучении данного артефакта я обнаружил вверху приклепанную, почти оторванную металлическую пластину с какой‑то надписью… Вытерев сажу, я понял, что это никакая не труба, а газовый баллон… Конечно. Ведь газ тут у многих не проведен и почти все пользуются баллонами… О точности моих размышлений говорили остатки развороченной машины для перевозки баллонов, что находились недалеко от огромной воронки…

…В детстве, когда я был совсем ребенком, гуляя на полигоне, с ребятами со двора мы нашли большой красный газовый баллон. Простучав, мы поняли, что он наполовину полон или наполовину пуст. Тут же общим собранием было принято решение его взорвать. Наученные горьким опытом запуска ракеток с горючим, коим была газета, пропитанная натриевой селитрой, баллон мы решили запускать тотчас. Следить за запуском решили из укрытия. Нашли траншею. Баллон метрах в ста от нее вкопали в землю, обложили хворостом и палками. Все укрылись в траншее, один поджег дрова и побежал к нам… Все ждали взрыва, но не ждали такого мощного взрыва. По земле прошла дрожь. От леса, что стоял за полем, два раза отразилось эхо… Нас оглушило и обсыпало землей. Баллона на месте не было. Там, где мы вкопали его, виднелась глубокая яма. Через несколько секунд послышался завывающий нарастающий гул. Я слышал такой, когда показывали бомбежки в фильмах про войну. Все задрали головы и увидели приближающуюся к нам маленькую точку. Сомнений не было – это был исчезнувший баллон. Вой нарастал, точка росла, мы не знали, куда она упадет, – казалось что она несется прямо на нас… Все бросились врассыпную. Во время бега почувствовали ногами удар по земле. Мощный, глухой удар… Удар, который сотряс землю. По счастливой случайности мы все остались живы и невредимы и получили ценный жизненный урок.

Возможно, машина проезжала случайно рядом с этим местом, возможно, в нее попал баллон, взорвавшийся дома, при замене, а возможно, машина просто неудачно наехала на яму. Все возможно, ясно одно – взрыв был очень мощный, а баллоны понесли смерть округе, и без того израненной. Вокруг чувствовался запах смерти… Еще дальше я наткнулся на вагонные колеса… А может, был еще взрыв – на железнодорожных путях? Наверняка был, не попали же все эти куски цистерны сюда просто так. Что же взорвалось первым? Что послужило причиной взрыва цистерны? Я не стал мучить себя догадками и поиском правды и отправился дальше. Пятиэтажки за деревенскими домами были разрушены. Я выехал на дорогу и начал усиленно крутить педали – дорога шла под гору. Слева и справа от дороги паслись кони. Ратомка славилась своим конноспортивным комплексом – коням здесь повезло больше, чем людям… К сожалению… А может и к счастью…

Вот знакомый поворот, дорога направо, которая вела к бывшему когда‑то давным–давно родным дому. Чем черт не шутит – я повернул направо. В этом дачном комплексе тоже царил полный бардак: несколько не сгоревших домов сиротливо смотрели пустыми стенами на окружающую природу. Трупов на первый взгляд не было видно, но при более тщательном изучении… Может, кому‑то и повезло, но явно не всем. Выживших я не обнаружил. Я смотрел вокруг и на меня, словно тихий прибой, накатывали волны воспоминаний…

Домик сторожа… Осталась целой только передняя стена из белого кирпича… Дом разложился, как карточный – боковые и тыльная стены упали каждая в свою сторону, крыша превратилась в груду обломков – явные последствия взрыва. Видны следы пожара, но не сильные, похоже взрыв, разваливший дом, потушил пожар.

…Мы идем по дороге на дачу, Танька показывает в сторону уютного небольшого домика из белого кирпича: «Смотри, в этом доме живет сторож! Там есть телефон, можно позвонить!»

Я помотал головой и образы, созданные памятью, пропали, я вернулся на землю.

Деревянный домик по соседству рассыпался, крыша съехала в сторону и уперлась в столб, как бы обняв его. Много поломанных веток на яблонях. Кусты прижаты сломанным забором, на который упала вырванная с корнем груша. Некоторые листья свернулись, многие увяли – дерево лежит долго.

Подул ветер. По моей спине пробежали мурашки, я моментально насторожился, атрофированные, но заметно потвердевшие за последние дни мышцы напряглись в ожидании чего‑то нового, опасного. Ветер, ветер, ты могуч! Ты гоняешь стаи туч! Тебя не было неделю! Откуда ты взялся? Ветер ласково коснулся меня и, открыв на мгновение рваное серое небо, умчался так же незаметно, как и появился.

В ожидании я простоял несколько минут, но ничего не изменилось. Пришлось ехать дальше. Крутить педали под горку трудно, но трудность эта вызвана плохой физической подготовкой, поэтому жаловаться на что‑то другое просто глупо. Да и вообще, жаловаться на свои недостатки просто неприлично – это недостойно мужчины. С недостатками надо бороться и бороться так, будто живешь последний день, будто завтра умирать… Когда‑то мы с Максом собирались купить по горному велосипеду и ездить в походы… Намерение исполнилось… Только как‑то странно исполнилось… Эх, Макс, где ты сейчас, жив ли… Я вернусь в город, немного позже… Обязательно вернусь…

Пепелища сменяли друг друга. Перед очередным подъемом я сделал привал. Все‑таки велоспорт не мое призвание, тем более, такой извращенный подвид – с лодкой вместо прицепа. Отдышавшись, я осмотрелся по сторонам, увидел яблоню, на которой висели яблоки! Ух–ты! Яблоки! Я вскочил и ринулся к сочным плодам. Яблок было немного, но собрал я их все. Не каждый день удается полакомиться чужими яблочками, а уж то, что они вкуснее магазинных или купленных, говорить, думаю, не стоит.

Я вновь погрузился в воспоминания далекого детства. Вот уже полдня мы в марш–броске от Молодечно к Минску… Деревни сменяют одна другую, с утра все на ногах, хочется есть, немного спать, привал еще не скоро… Лесная дорога, тропинка, шоссе, поле, гравийка… Почти нетронутая природа, вокруг такая неповторимая красота, которой в городе просто не может быть. Громко щебечут птицы. И вот кто‑то из ребят замечает одиноко стоящую у забора яблоню с изогнутыми под тяжестью яблок ветками. Зеленые, но безумно вкусные яблоки с чужой яблони… Мы набрали полные карманы и еще долго ели их, пока шли по шпалам железки… Воспоминания все чаще влекут меня в прошлое… В обычной жизни дни сменяли друг друга и в них не было места воспоминаниям, в них вообще не было ничему места. В эти дни я превращался в серого человека, которых было полно вокруг, в эти дни я спал, спал наяву, как все вокруг…

Сумка со зверушками шевелилась, из нее слышались недовольные звуки. Н–да.. За животными надо убирать. Причем, убирать часто… Это именно то, чего я не делал… Из сумки неприятно пахло. Одноцветные недовольные зайцы смотрели на меня такими же злобными глазками, какими смотрели не менее злобные черепашки – вероятно, им что‑то не нравилось… Ну что ж, надеюсь, несколько свежих яблок смягчат вас, по крайней мере, до следующей остановки… О чем я так и сообщил живности – вот еще поплаваем немного и причалим к берегу…

Черт оказался тем еще юмористом… А может, так изощренно надо мной шутила судьба… Дом оказался целым. Это был единственный уцелевший дом во всей округе. Вокруг все было буквально стерто с лица земли, а он стоит, стоит, как ни в чем не бывало. Я даже ущипнул себя… Остановился, слез с велосипеда и сел на лодку. Либо я сошел с ума, либо это действительно ТОТ ДОМ! Дом, чьих хозяев я довольно неплохо знал в прошлой жизни?

Эй! Есть кто живой? Ау! Люди–и-и!!!

Ответом мне стала зловещая тишина. Калитка закрыта. Дверь, похоже, тоже. Так! Надо отдышаться. Впереди сложная встреча с прошлым. Хотя, какое может быть прошлое – это всего–навсего дом, в котором жила моя… Кхм… Знакомая. Ну, или почти знакомая… Сейчас это уже давно не имеет никакого значения.

Я почувствовал слабость и прилег на борт лодки. Глаза заволокло туманом и я провалился в прошлое.

Глава 9

Танька, Танька… Я рад, что встретил тебя в своей жизни. Если б ты не сломала тогда, давно, маленького беззащитного мальчика–романтика с открытой душой и чистым сердцем, способного дарить звезды… Кем бы я стал? Таким же серым бездушным тюнтей, как и многие… Но нет! В рождении человека, способного выстоять под ударами системы целого государства и выжить в мире после его падения, больше всех виновата ты! Спасибо тебе за этот дар!

Очередной приток безумия из пустоты воспоминаний, стертых при помощи долгих медитаций, прервал мощный хлопок – меня бросило вверх и в сторону, отбив всякое желание что бы то ни было вспоминать. Испугавшись, не понимая, что произошло, я моментально отскочил, кувыркнулся и прижался к земле, чтобы осмотреться. Со стороны это наверняка выглядело комично.

Помню, как‑то перед машиной Макса, не обращая внимания ни на что, шел какой‑то мужик. Шел довольно долго, махая руками кому‑то впереди. Нам это надоело – надо было ехать, и Макс посигналил. После нашего сигнала мужик выделывал такие смешные кренделя, что мы еще долго смеялись.

Бояться было нечего – взорвалась лодка, не предназначенная для долгого плавания по земле и хламу. Борта сильно протерлись и под моим немаленьким весом лопнули, вызвав панику среди кроликов с черепашками.

Как кстати! Я уж было начал расслабляться, а это непозволительная роскошь в таких жестких условиях.

«Здравствуй, дружище Дом! Здравствуй, Домовой!» — я поклонился и подошел к двери. «И я рад тебя видеть!» — тихо ответил Дом.

Мне показалось, что дом мне ответил, или я уже разговариваю сам с собой? Нет! Ответил! В мире, который изменился, возможно все! Да и есть такая методика: надо сконцентрироваться и представить информационный луч, направить на человека или предмет и задать свой вопрос. Если умеешь слушать, обязательно услышишь ответ. Как, оказывается, все просто! Наверное, я что‑то не так делал на тренировках или просто не пытался получить результат.

— Ау! Есть кто живой?! Танька? Мих? Эй!

Ответом мне стала лишь тишина. Поскольку дом был единственным уцелевшим в округе, а я безумно устал, я без раздумий принял решение попасть внутрь.

Дверь была закрыта просто на врезной замок – топор, используемый мной как рычаг, без труда ее открыл. С каждой новой открытой дверью или замком орудие лесорубов мне все больше и больше нравилось и даже начало казаться родным, хотя я никогда и не был представителем этой профессии.

Из дома пахнуло сыростью, плесенью, пылью и какими‑то давным–давно забытыми, приятными запахами. Вдохнув полной грудью, я закрыл глаза, пытаясь вспомнить, чем же пахнет. Приступ кашля бесцеремонно согнул меня пополам, прервав разом все эксперименты с обонянием и памятью. Откашлявшись, взяв топор двумя руками так, чтобы было удобно рубить или, в крайнем случае, просто бить набалдашником снизу (левая рука снизу, правая сверху, топорище немного отведено назад и направо, корпус немного повернут левым боком вперед), я осторожно, ступая с пяточки, шагнул внутрь. Коридор был неудобным, но грех жаловаться – я столько дней провел на улице, что уже начал забывать о том, что такое крыша над головой. Аккуратно вошел в кухню – просторная комната, иногда выполнявшая функции зала с удобным камином. Кресло–качалка, холодильник, свечи, фотография и шишки над камином. Стоп! Какой‑то мусор в углу – объедки, полупустые винные бутылки; в доме кто‑то есть, кто‑то чужой… Ни Танька, ни Мих, ни тем более их родители или, возможно, другие члены семьи не позволили бы себе так по–хамски относиться к своему жилищу. Я подошел к боковой двери, ведущей в маленькую комнату.

…В далеком двухтысячном мы втроем – Мих, я и Танька – встречали в этой комнате новый год. Из всех троих только я знал, что мы пробудем на даче несколько дней, поскольку у меня были планы на Таньку (планы были, а опыта не было). Отмечали новый год весело: гуляли по лесу, кричали и слушали эхо, играли в снежки, топили углем печку (я так расстарался, что стало довольно жарко, а печь треснула), слушали музыку. Мы задержались на даче несколько дней — я умел планировать отдых так, чтобы никому не хотелось уезжать. Достаточно подтолкнуть человека к идее, как он радостно становится ее автором и наслаждается лаврами… На второй день мы начали рассказывать страшные истории, да так умело, что перепугались сами. Пришлось обходить комнату со свечкой, а над дверью повесить охранную молитву… Утром Мих проснулся со словами, что кто‑то лезет в дом! Действительно, было слышно, как кто‑то открывает входную дверь. Танька ответила, что это Андрей пошел в туалет, на что я возразил, мол, и не собирался никуда уходить, может, это Мих? Как только мой мозг сосчитал до трех и сравнил результат с тем, сколько было людей в комнате, затем с тем, сколько нас сюда приехало, я вскочил с кровати. На пол приземлился уже в стойке и с ножом в руке, который успел схватить со стола. Нож был охотничий и я держал его ручкой вперед, лезвие вдоль руки. Глаза мои были полуприкрыты, голова немного наклонена вперед. Мне казалось, что я смотрю не глазами, а сквозь лоб и вижу все сразу… Все ожидали вора, а зашел Танькин отец и, вероятно, не ожидая такой картины, задал самый оригинальный вопрос из тех, которые за последние три дня мне довелось услышать: «А что вы тут делаете?» «Злых духов отгоняем», — ничего другого просто не пришло в голову. Я отложил нож и, сделав вид, что давно не сплю, присел на край кровати. Так все и разрешилось: отец, посмотрев на дверь, увидел листок с молитвой и, покачав головой, тут же уехал.

Как и кто меня там встретит теперь? Такой же придурок, каким был я в детстве, который, даже не успев понять, что произошло, упадет замертво с проломанным черепом?

Я напрягся и в один прыжок очутился в маленькой комнате. Дверь гулко хлопнула по стене, нигде никого не было видно, кровати пустовали. Окно, в которое перед празднованием, как думали тогда, миллениума, мы с Михом вставляли стекло, было распахнуто, а занавеска над ним оборвана. Аккуратно, не высовываясь, осмотрел все на улице и, не заметив ничего подозрительного, закрыл окно на защелку и вышел из комнаты. От напряжения я вспотел. Первый этаж пустовал.

Мне предстояло самое трудное – проверить чердак, а точнее, комнаты на втором этаже. Как можно тише я подошел к лестнице и, готовый в любой момент спрыгнуть с нее, начал подниматься по ступенькам. Поравнявшись с уровнем пола, я быстро выглянул одновременно сделав шаг вверх, затем сразу же вернулся в исходное положение. Наверху никого не было видно, и я резво поднялся. Напряжение росло, мускулы начали затекать, но опускать топор было рано. Я поочередно размял кисти рук, расслабив их, а затем, взявшись за рукоять удобней, продолжил движение.

На чердаке никого, кроме свернувшегося калачиком невероятных размеров кота, не было. Странно, в этой семье всегда почитали собак. Кот лениво повернулся, медленно приоткрыл один глаз и, тихо урча, опять свернулся в клубок. В памяти всплыла фраза, произнесенная мной в далеком детсадовском прошлом: «котик свернулся ежиком», записанная моей мамой. В те времена было модно записывать перлы своих детей. Я облегченно вздохнул, затем спустился вниз и осторожно подошел к двери – предстояло проверить гараж и двор за домом. По спине пробегал слабый холодок, предшествующий обычно каким‑то неприятностям.

Входная дверь тихо начала открываться.

На пороге стоял небритый бомж – на плечах в ватник, в руке нож, синяк на пол–лица. Ничего не говоря, он нанес сильный, но довольно медленный, режущий удар слева направо, по диагонали вниз. Я попытался сделать так, чтобы нож только скользнул по мне: приседая, шагнул левой ногой назад и довернул корпус влево, закрывшись правой рукой и немного топором. Отчасти маневр удался: лезвие полоснуло по правой руке и вместо того, чтобы распороть мне живот, вошло – чиркнув по топору – в дверной косяк. Я не почувствовал боли, а в нос ударил запах крови, моей крови. Мгновенно озверев, я буквально прыгнул вперед. Тело как пружина развернулось, ступня левой ноги повернулась, став упором, под углом примерно в сорок пять градусов к торсу, правая нога сделала небольшой шаг вперед. Я сделал движение, похожее на движение косаря… Ручка попала бомжу ровно в солнечное сплетение. Удар оказался довольно мощный: бедняга охнул, выронил нож, упал на колени, согнулся, наклонив голову. Я увидел шею, руки тотчас же сделали обратное движение. Бедняга вздрогнул, и все закончилось. Топор был недостаточно остр, а удар пришелся не точно посередине, лишь поэтому голова не покатилась по лестнице, а осталась держаться на застрявшем в шее топорище. Я, поднимаясь и поворачиваясь на правой ноге, сделал шаг левой, поставив ее на голову покойного. Небольшой нажим, и топорище освободилось. Тело грузно упало с лестницы и начало часто дергаться.

Агония… Кровь не била фонтаном, она выплескивалась стаканами на бетон кратно ударам умирающего сердца, из огромной рваной раны слышалось бульканье и хрип – это остатки воздуха покидали старые прокуренные легкие. Мелкая дрожь охватила все тело, затем начала утихать, оставаясь только в руках и ногах, затем и вовсе утихла.

Мысленно я повторял свои корявые движения, в результате которых очередной человек лишился жизни. Раз за разом я находил все новые ошибки. При этом глазами я осматривал углы, мусор и даже деревья по ходу своего движения. Перед глазами, словно кадры из фильма, всплывали моменты тренировок. Боже, у меня ничего не осталось от техники и от физухи, которые были у меня девять–десять лет назад! Да, сейчас у меня ничего не получается, но мне придется много тренироваться в дальнейшем, если я хочу выжить. Я обошел дом вокруг и к моему счастью больше никого не обнаружил.

Я расслабился и сразу же почувствовал резкую боль в руке. Неглубокий, но длинный разрез поперек руки где‑то посередине между кистью и локтем… Надо накладывать швы, а у меня, как назло, нет ни иглы, ни ниток. Хотя… Я кинулся в дом и уже через пару минут держал в руках коробку с иголками и нитками. Быстро побежал вниз, к своей «аптечке», по дороге чуть не споткнулся о свою жертву.

Мой одноклассник Сергей после школы поступил в Медицинский институт и после двух курсов проходил практику в травмопункте больницы скорой медицинской помощи. Тогда я тренировался, мне часто доставалось, вот и решил однажды посмотреть, как лечат, да и вообще захотел «поучиться штопать людей». В одно из его ночных дежурств я приехал, меня представили первокурсником и вручили новый немецкий накрахмаленный халат. Скажу, смотрелся я совсем недурно и внушал своим довольным лицом бесконечное доверие к своей незаурядной персоне. Ничего серьезней, чем подержать шину или перевязать больного, мне не доверяли, да и не надо мне это было – я смотрел и учился. Как промыть и обеззаразить рану, как и чем ее зашить… В общем, в результате трех дней обучения я приобрел массу полезных практических знаний и острое нежелание попадаться ночью сонным докторам.

Перетянул руку веревкой, открыл новую бутылку с минералкой и промыл рану. Моментально почувствовал острое жжение — «все дело в волшебных пузырьках» — розовая пена заструилась на землю. Откопал среди сумок ту, в которой валялось все, что я собрал на руинах больницы. Расстегнул молнию, достал перекись, налил на ладонь левой руки, положил туда иголку и отмотанную нитку – я знал, что концентрированной перекисью водорода можно дезинфицировать хирургический инструмент… Подержав так немного, начал вдевать нитку в иглу. Очень трудно попасть в ушко, когда тело трясется, а руки дрожат от адреналина и боли. Бинго! Мне удалось! Но как стянуть края раны? У меня нет третьей руки, значит, никак – ногу бы я зашил быстро. Еще и обеззаразить края раны чуть не забыл, благо, йод был на месте. Взяв иглу в правую руку, я достал левой кусок ваты… Куча ненужных движений, удачная попытка открыть баночку зубами… Я дилетант!

Очень неприятно, когда йод попадает в рану вместо того, чтобы попадать на ее края. Сжав зубы, я бросил вату и снова взял в левую руку иглу. О том, что забыл новокаин, я сразу же вспомнил после первого укола иглой. Еще сильней стиснув зубы и рыча, продолжил делать стежки. Говорят, «несколько минут позора и экзамен сдан». Не знаю, сколько минут позора было у меня, потому как полностью потерял чувство времени, но экзамен я сдал, даже вполне сносно забинтовал рану и начал курс приема антибиотиков…

Теперь мне предстояло избавиться от трупа и обосноваться в новом доме. В голове вертелись мысли: «Почему он пытался меня убить? Я убил трех человек, убил хладнокровно, как мне теперь жить с этим в душе?» Меня подташнивало и немного шатало – нормальный человек может быстро привыкнуть к виду мертвых тел, при помощи силы воли подавить в себе брезгливость, но не может сразу осознать, что он убийца.

Я довольно быстро перенес здоровой рукой все сумки в дом и сложил в кучу на кухне, отдельно поставил лишь баул с живностью.

С трупом пришлось повозиться дольше, он оказался довольно тяжелым. Его я смог доволочь только до сдутой лодки, а дальше отвез почти до домика сторожа и там бросил вместе с лодкой.

Рука разболелась, на бинте выступили багровые пятна. Силы оставляли меня – дали себя знать перенапряжение, усталость и недоедание, скопившиеся за все время моих путешествий, плюс ко всему я сегодня потерял немало крови, пока успел наложить на руку жгут и зашить рану. Опершись о руль велосипеда, я побрел в сторону дома.

Вернувшись, я плотно закрыл дверь, порылся в «аптечке» и выпил несколько таблеток темпалгина, чтобы прошла боль. В углу среди бутылок я нашел полную бутылку красного вина. Мельком глянул по сторонам, но ничего похожего на штопор не нашел. Нашел, другие предметы – шуруп и плоскогубцы. Недолго думая, ввинтил в пробку шуруп. Бутылку зажал ногами. Левой рукой при помощи плоскогубцев за шляпку шурупа достал пробку. Кажется, я потратил очень много сил и времени на этот незатейливый процесс, что тут же компенсировал, выпив все содержимое бутылки одним махом. Так. Теперь надо убрать лужу крови, может, присыпать землей?

Теряя сознание, я понял, что падаю на сумки.

Глава 10

У вас когда‑нибудь в жизни был бред, сопровождаемый галлюцинациями? Очень жаль, если не было. Презанятное, признаюсь вам, явление, как первое, так, впрочем, и второе…

Миры сменяли друг друга настолько медленно, что я успевал прожить в каждом несколько бесконечно длинных жизней и, вместе с тем, настолько быстро, что я не успевал запомнить ни один из них. Иногда мне казалось, что меня поднимает в воздух или бросает о стены. Мышцы судорожно сокращались, а по телу пробегала дрожь. Иногда ощущения изменялись и казалось, что мне стало легче, но…

Перед глазами мелькали то мужики, пытающиеся отобрать у меня трубу, то бомж с головой в руке, просивший вернуть бутылку вина. То я брел по дороге, то лежал у костра на мягком ковре из сосновых иголок, то ел сам, то кормил из руки зайца, с которого только что снял шкуру. Я видел закат сразу трех солнц, в то время как из черного неба падали мертвые птицы; впрочем, они тут же оживали и ползли по земле в мою сторону. Я куда‑то бежал по стеклянной земле, делал что‑то абсолютно бессмысленное для обыкновенного человека с пятью руками.

Бред то и дело прерывался сухим кашлем, буквально рвавшим меня на части. Я думал, что выплевываю свои легкие, такой силы были эти приступы. Мне казалось, что кашель выдергивает, забирает, тащит куда‑то, что это единственная связь с реальностью. Время от времени я переставал понимать, где нахожусь. Вокруг меня будто в тумане проносились картины–воспоминания из прошлого. Я оглядывался на камин и видел себя, зажигающего огонь. Я оглядывался на окно и видел сразу два окна: за одним было лето, и меня звали на улицу, за вторым – серая пугающая тьма. Тело взмокло от пота. Во рту пересохло. Ужасно хотелось пить.

Я был тут и меня тут не было…

Сознание разделилось, меня стало два. Одновременно я осознал себя как двух отдельных мыслящих существ, как двух отдельных «Я», споривших друг с другом, пытавшихся говорить на разные темы. Когда предел двух «Я» иссяк, они разделились – каждое на два других «Я», а потом еще, и еще, и еще… Все эти «Я» осознавались одновременно, между всеми этими тысячами людей происходило общение, я держал нити разговоров и одновременно спорил, постепенно пытаясь выделить в этом множестве себя истинного. Потом мы начали замечать, что от каждого из нас тянется серебряная нить, некоторые нити путаются, некоторые уходят в никуда, некоторые соединяются в пучок. Где‑то далеко появилась общая мысль, говорившая на всех языках мира, но каждый понимал ее одинаково: нам надо собраться воедино. Мы начали сливаться, но вместе с тем не становились одним целым, мы оставались шумной толпой. Настал момент и последний из нас, стал одним целым с нами… Пришло прозрение: «МЫ» – это «Я». МЕНЯ НЕТ! НЕТ «Я»! Видимо, мне было рано постигать что‑то запредельное, возможно, я был не готов или просто был не столь развит интеллектуально, чтобы остаться в состоянии «МЫ»; мой мозг взорвался и я увидел себя со стороны – я увидел себя тем, кем был в детстве. Я не знаю, повезло мне или нет. Это было новое для меня ощущение.

Я находился дома и что‑то негромко напевал себе под нос, перебирая струны маленькой гитары, сделанной в Ленинграде. Потом услышал другую, более красивую игру и песнь – я превратился во льва и полетел к источнику звуков, прислушиваясь к музыке. Когда‑то давно я учился менять форму и в измененном состоянии путешествовать между мирами или бродить по городу, играть в лучах лунного света, купаясь в морях бесконечности, или просто урчать, лежа лапами вверх… Учеба была весьма удачной и полезной.

Улыбнувшись, я приземлился. Музыка стала стихать. Я очутился в каменистой пустыне серо–коричневого цвета…. Было холодно и дул мокрый ветер. Справа, вдалеке, поглощая все на своем пути, неслась черная туча – казалось, будто она цепляет землю или же вообще волочится по ней. От тучи веяло страхом. Вернее, даже не страхом. Скорее это была консистенция страха, потому что чувство, которое вызывал даже беглый взгляд в ее сторону, нельзя назвать простым словом «страх» – это были все страхи мира, собранные воедино. Слева виднелся свет – яркий, приятный, добрый и манящий.

Я слышал урчание как бы от себя, но одновременно исходившее откуда‑то со стороны. Я встал и пошел прочь от всего. Урчание становилось громче, я начал чувствовать его всем телом…

Я открыл глаза. Исполинских размеров кот (его я видел при обходе дома), уютно подложив передние лапки под себя, закрыв их пушистым хвостом, тихо мурлыкал у меня на груди, создавая своим телом вибрацию. Вибрация сливалась с гулким приятным урчанием (если у вас есть кот, вы меня поймете) и, словно теплое пуховое одеяло, укутывала меня, передавая без остатка всю свою безграничную теплоту, на которую только была способна. Кот повернул морду и показал свои огромные прищуренные глаза – в них отражался свет миллионов не родившихся звезд (столь глубок и загадочно красив был его взгляд в этот момент), посмотрел мне в лицо и, улыбнувшись – да, именно улыбнувшись, – встал, потянулся всем телом, припадая на передние лапы и одновременно их вытягивая, затем снова улегся, в этот раз свернувшись клубком, довольно мурлыкнул и заснул.

Я попытался улыбнуться коту в ответ, но не смог этого сделать – потрескавшиеся сухие губы и столь же сухой язык не позволили мне даже такую мелочь. Меня мучила жажда, но я боялся спугнуть своего пушистого доктора.

Я вспомнил один из уроков, который мне преподал тренер по рукопашному бою (кажется, его звали Юра, да, точно, Юрий Зайцев) – надо покусывать нижнюю губу, в результате этого нехитрого действия происходит активное слюноотделение. (По его словам, так учили бойцов спецподразделений выживать в плену или в тяжелых условиях без наличия воды). И действительно, после небольших усилий я обнаружил, что язык постепенно начал обретать свою прежнюю подвижность, а рот постепенно стал наполняться слюной. Не то, чтобы я напился, но жажда уже не ощущалась, и это меня очень обрадовало. Я улыбнулся коту и, закрыв глаза, начал сосредоточиваться на ощущениях в своем теле.

Рана не болела. Я впал в состояние эйфории и забылся долгим, здоровым сном.

Вот так, впервые за долгие дни, я спал в помещении, пусть даже не на кровати, а, как упал, на сумках. Сейчас это не имело никакого значения. Я наслаждался прочной крышей над головой, крепкими стенами, устоявшими, как и я, под ударами неизвестных сил, уютом, создаваемым огромным котом, мирно спавшим у меня на груди. Я наслаждался всем по отдельности и одновременно всем сразу. Я был бесконечно счастлив в этот момент.

Глава 11

Безумная черная мгла ночи отступила вместе с первыми криками петуха. Я лежал и смотрел в потолок. Рядом безмятежно храпел кот. Даже живность в сумке вела себя тихо – впрочем, а что ей оставалось? Я чувствовал слабость во всем теле, очень хотелось пить и совсем не хотелось спать. Мысли, перемежаясь картинами воспоминаний, бежали легко и через мгновение сами собой без остатка растворялись.

Кажется, в крике петуха есть какая‑то особенная давно забытая людьми магия. Магия, способная если не изгнать из этого мира нечисть, то обозначить время, когда она, нечисть, должна его, этот мир, покинуть. Хотя, какое «покинуть», — все законы, правила и стереотипы рухнули в одночасье вместе с миром, в котором поддерживали зыбкое равновесие между силами, издревле спорившими друг с другом за право власти над ним. В День Хаоса Зло получило абсолютную свободу и власть.

Петух прокричал снова. При этом мысли мои сосредоточились на источнике звука. Петух… Кричит… Петух… Курица… Яйца… Еда… ЗАМЕЧАТЕЛЬНО! Раз есть петух, вполне вероятно, что орет он не просто так, и мне предстоит охота. Осторожно переложив недовольно заворчавшего кота на постель, я переоделся.

На сегодня предстоит очень много дел, надо составить план из основных.

В планировании есть как плюсы, так и минусы. К плюсам можно отнести то, что расписывая дела на день, мы программируем событийный ряд и при определенных навыках это очень серьезно влияет на окружающую действительность и свободное время. К минусам я бы отнес то, что элемент случайности может разрушить все до основания и то, что план — часть механизма системы, который способствует усыплению человека посредством превращения его в робота.

Так это или нет, но без четких, распланированных заранее действий городскому жителю очень сложно выжить вне города при глобальной катастрофе планетарного масштаба. В любом случае надо найти оптимальную линию поведения для того, чтобы выжить сейчас и в дальнейшем не упасть лицом в грязь. В общем, перечень мероприятий на сегодняшний день у меня получился простой и состоял всего из восьми пунктов, правда, некоторые из них обещали стать постоянными и войти в состав планов на другие дни, недели, месяцы, а может, чем черт не шутит, и годы.

1. Поесть и накормить кота.

2. Перевязать рану.

3. Распаковать вещи.

4. Осмотреться в доме.

5. Устроить загон для живности.

6. Осмотреться вокруг дома.

7. Отправиться на охоту за горлопанившим утром петухом, за водой, едой, дровами, всем, что может впоследствии пригодиться…

8. Прочее. (Не забыть, если останутся силы, потренироваться.).

Так. Пункт номер один – поесть и покормить кота…

Баллон с газом был полным, и я решил для приготовления пищи воспользоваться плитой. Пока я слаб, не стоило тратить силы на заготовку дров, газ стоит экономить и пользоваться им исключительно в экстренных случаях.

Уже через полчаса на плите кипел суп и жарилось мясо. На запах вышел кот и, запрыгнув на табуретку, начал умываться. Наблюдая за тем, как он умывается, я отвлекся от процесса готовки и «проворонил» суп — он «убежал». Я уменьшил огонь, а про себя подумал: «Все ненужное выкипает». Так гласит закон костра, а в данном случае закон плиты. Перед тем, как выключить газ полностью, я крутанул ручку конфорки на максимум и секунд десять подождал – так когда‑то учил меня Макс.

И я, и кот – оба мы уплетали суп и жаркое за обе щеки и, как мне показалось, кот был намного более доволен, чем я. Поев, он потянулся и пошел спать. Конечно, я тоже мог себе позволить такую роскошь, тем более, что после сытной еды клонило в сон; но спать я не стал, а пошел мыть посуду. Благодаря наличию не протухшей воды в умывальнике, губки и моющего средства на раковине, процесс оказался довольно быстрым и не занял много времени. Впрочем, он не занял бы много времени, даже если бы ничего, кроме воды, в наличии не было – я часто ходил в походы, где приходилось мыть посуду без мыла, оттирая ее песком.

Оглядевшись и немного подумав, я поменял пункты номер два и три местами. Во–первых, осматривать свою рану, когда все находится в порядке, много легче, чем впопыхах рыться по сумкам. Во–вторых, надо избавляться от бардака сразу, иначе он поглотит весь дом и сделает это очень и очень быстро, а этого допустить никак нельзя.

На уборку в кухне, доме, перешивание пуговиц на форме, разборку содержимого многочисленных сумок, на определение места для каждой новой вещи ушло около двух часов. В результате осталась не разобранной только сумка с полудохлой, жалобно пищащей едой. Пока разносил по дому вещи, я почти полностью выполнил пункт номер четыре – осталось лишь побывать в гараже.

Теперь надо осмотреть рану…

Я размотал бинт, аккуратно отодрал прилипшую к руке вату и несколько минут в ступоре смотрел на рану: она почти зажила. Я не слишком хорошо разбираюсь в ранах, точнее, я совсем в них не разбираюсь, но я впервые видел чтобы они так быстро заживали… Я скорее бы поверил, если бы это случилось с кем‑то другим, но видеть такое, причем на себе… В происходящее верилось с трудом. Хотя, когда я занимался различными единоборствами, синяки проходили у меня за день–два, ссадины тоже держались несколько дней, а царапины, полученные утром, сходили к вечеру… Может, организм перестроился? Может, кот помог? Может, все вместе плюс лекарство? Я не стал гадать, не стал снимать шов — пусть побудет недельку, обработал края йодом, присыпал лекарством, аккуратно перебинтовал и принял антибиотики. Пусть десять раз все зажило, но перестраховаться всегда стоит, особенно, когда есть такая возможность.

В очередной раз я убедился, что меняюсь, причем меняюсь в лучшую сторону. С другой стороны, ни одни часы не показывали дату, а пакет с мобильниками выпал из лодки (и зачем только я их перекладывал из сумки) где‑то по дороге, так что вполне вероятно, могло пройти несколько суток…

Никогда не выкидывайте старые бинты, если, конечно, вы не кладовщик склада медицинских перевязочных материалов, — они вам еще могут пригодиться. Я аккуратно скрутил бинт и положил в целлофановый пакетик. Потом его обязательно надо будет промыть, прокипятить и высушить.

Итак, с перевязкой покончено! Теперь необходимо завершить начатое – я вышел во двор – надо осмотреть гараж. В косяке торчал нож, которым меня чуть не убил покойный бомж. Нож был охотничьим, но, слава Богу, абсолютно тупым. Как можно так относиться к ножу, тем более такому? Хотя в противном случае я бы уже давно кормил червей. Нож надо заточить, сделать к нему ножны… Интересно, где такой человек нашел Такой Нож?

Первое, что я сделал, выйдя во двор, — засыпал песком лужу крови, в которой вовсю копошились мухи…

Гараж был полон различного полезного хлама, среди которого нашлись полотна для пил, — чуть больше метра длинной и около двух шириной, несколько электрических, довольно тяжелых на первый взгляд, станков. Немного прогнувшийся потолок все так же поддерживал рельс, правда, теперь опорой ему служили не сложенные по–дилетантски друг на друга кирпичи и доски (как когда‑то давно), а несколько аккуратных колонн из силикатных блоков. А вот то, что мне очень понадобится – металлическая сетка с мелкой ячейкой, вероятно, хозяева собирались делать забор. Также я нашел несколько ящиков, кучу мелочей, таких как гвозди, шурупы, проволока…

В далеком советском детстве я ездил в гости к бабушке в город Рогачев, что на реке Днепр. У бабушки был сарай, а в сарае были кролики и куры. Куры жили везде, а кролики в клетках. Клетки я умел мастерить, поскольку кому, как не мне, бабушкиному внуку, делать клетки кроликам. В свое время я неплохо набил руку на этом занятии – мне всегда было интересно что‑то конструировать.

Чтобы долго не мучиться, я решил сделать одну длинную клетку для кроликов, черепашкам хватит и обувной коробки или простого ящика. Оглядевшись, я быстро нашел нужные доски, пилу, молоток. «На глаз» прикинув длину, отпилил первую доску. Теперь эта доска будет «эталоном длины» — я усмехнулся, приложил «эталон» к нетронутой новой доске. Сделал надпил так, чтобы длины «эталона» и доски были одинаковы, с другими повторил ту же нехитрую процедуру. Минут за десять я напилил нужное количество досок, сложил их на полу по четыре так, что они составляли стенку будущей клетки – параллельно друг другу, края на одной линии. Затем положил короткую дощечку поперек, сделал надпил, на каждые четыре длинные доски сделал по две короткие. Как вы уже догадались, клетка получалась прямоугольная с квадратными боковыми стенками, поэтому на боковые стенки ушло по шесть коротких дощечек. Работа была несложной, и я очень быстро ее закончил. Затем от рулона отмотал сетку, кусачками откусил нужный по размерам кусок. Приложил его к передней части получившегося ящика и прибил так, чтобы оставалось место для дверцы, которую легко сделал из куска фанеры и прикрепил импровизированными петлями из жесткой проволоки к нижней стенке. Сверху же прибил по гвоздю на клетку и дверцу так, чтобы они торчали наружу и составляли прямой угол по отношению друг к другу. Гвозди примотал друг к другу мягкой проволокой – зайцы не откроют клетку, а я сделаю это легко.

Около часа я переносил хлам из одной части гаража в другую, еще несколько часов отгораживал освободившуюся половину сеткой и делал в ней дверь. Я довольно сильно устал, но места для живности теперь хватало с лихвой, осталась самая малость – изловить эту самую живность.

Кроликов и черепашек оставил осваиваться в новом просторном помещении, а сам взял пару увесистых гаек, кусок веревки и стал собираться на охоту.

Лет пять назад наша группа, в которой я тренировался, бегала марш–бросок. В конечной точке маршрута решено было сделать привал, там нас должен был встретить человек, в обязанности которого входило разбитие лагеря и приготовление еды. К часу «Х» мы, голодные, уставшие, мокрые от пота, были в условленном месте. Естественно, ни лагеря, ни еды мы там не обнаружили. Тогда тренер объяснил принцип охоты на кур в деревне. Мы довольно быстро сделали нехитрые приспособления – метровые куски бечевы, к концам которых привязаны гайки. При метании эта хитрая конструкция летела очень далеко, а при попадании, многократно вращаясь вокруг цели, опутывала ее. Впрочем, метание у меня получалось плохо, и мне было предложено привязать груз к длинному шесту: принцип действия был тот же, только мне надо было не кидать палку, а с размаху попасть бечевой по ногам курицы. Груз должен был спутать этой «не–птице» ноги, а я, схватив беднягу, свернуть ей шею. Вот так мы и пугали население деревни, словно призраки идущего ливня – голые по пояс, злые и голодные ходили по деревне и искали на улице все, что можно изловить и съесть… А если учесть, что мое орудие охоты выглядело ужасней других (гаек мне не хватило и я привязал к бечевке найденную батарейку), то я понимаю, почему местные прятали даже коней… Впрочем, кур мы тогда не поймали, а вот повеселились на славу.

Учтя предыдущий опыт, я не стал долго мучить себя приготовлением чего‑то сложного, а взял довольно длинную палку, привязал к ней такой же длины веревку, а к свободному концу веревки привязал груз – половину оконной петли.

Закрыв гараж на найденный в нем же замок, я положил в рюкзак нож, сумку и, топорищем вниз, топор, сел на велосипед и отправился в сторону станции Ратомка.

Мне пришлось изрядно поколесить по пожарищу, прежде чем я увидел кур. Слез с велосипеда и сходу попробовал поймать хотя бы одну. В детстве мне бы удалось сделать это с легкостью, но представьте парня под центнер весом, который с криком «Цип–цип–цип! Иди сюда!», растопырив, как вратарь, руки, пытается схватить разбегающихся врассыпную кур. Да, дело не из легких, вот и тренировка, лучше которой нет. Пятнадцать минут и я, обливаясь потом, запыхавшись, сижу у велосипеда, а всего в нескольких метрах, как ни в чем не бывало, две наседки принимают песочные ванны. Вот досада!

Злая штука азарт, зато от души набегался! Откидываюсь назад, и руки сами собой попадают на мою ультрасовременную палочку–выручалочку–куроловку. Короткий размах – так, чтобы не испугать резким движением кур, и… Оконная петля с радостным свистом шлепает меня прямо в скулу, а я считаю звездочки. Перед глазами плавают круги, я ругаю себя: «Надо же, «Барин на охоте», Ваше Бродие, соблаговолите встать, на «несушек» идем!»

Да уж, главное на охоте – себя не покалечить.

С воинственным криком я подскочил и запустил оконную петлю по широкой дуге в сторону петуха. Бедняга, видимо, не ожидал психической атаки и еще несколько секунд, прежде, чем упасть, с открытым клювом смотрел в мою сторону. В общем, как сказал в советском мультфильме Винни–Пух, не то, чтобы совсем не попал, но не попал в шарик, — я попал ему в голову. Убить не убил, но временной график, по всей видимости, сдвинул: как только я закрыл молнию на сумке, Петя очухался и что есть мочи начал кукарекать… Может, он и яйца нести начнет? Еще за два часа я научился мастерски ползать, бегать, прыгать, с разворота косить веревкой траву, вымазался как свин, безумно устал, чуть не угробил себя два раза подряд и, неудачно присев, порвал штаны в том самом «рвущемся» месте. Охота была успешной: два петуха, пять кур, и еще я запомнил место охоты.

К моему глубокому сожалению из всех пойманных мной птиц контуженный петух не пережил поездку домой и погиб, как мне показалось, от разрыва сердца… А что? Помню, случай был. Бабушка у меня медсестрой работала, так вот, как‑то из деревни везла петуха и курицу, а для удобства их за ноги связала и через плечо перекинула. Петух тогда тоже живым не доехал… А потом бабушка удивлялась – естественно, после вскрытия петуха: «Первый раз вижу, чтобы у птицы был разрыв сердца!»…

Воздух в гараже отдавал холодом. Чтобы курам было хорошо, я привез две тачки опилок с улицы и начал собираться на поиски воды. Жажда – штука серьезная и весьма досаждающая. Все сборы состояли в собирании на кухне пустых бутылок и запихивании их в сумку. Содержимое рюкзака пополнил веревкой – на всякий случай…

Как только сел на велосипед, сразу вспомнил про то, что надо зашить штаны. Шитье заняло немного времени. А что вы думаете, я и на машинке вышивать умею – вообще, мужчина должен уметь делать все. Я сказал «ДОЛЖЕН УМЕТЬ», а не «ОБЯЗАН ДЕЛАТЬ». Навык шитья мне пригодился уже в третий раз. Я был искренне рад тому, что знал, как вдеть нитку в иглу и что потом со всем этим делать. Но не будем об этом. Дел еще невпроворот.

Катался в поисках воды долго, пока не наткнулся в одном из дворов на колонку с длинной ручкой – это означало, что здесь скважина, оснащенная ручным насосом. Ой, скажу я вам, намучиться пришлось с этой колонкой и бутылками, пока не подобрал валявшееся в соседнем дворе ведро. Конечно, можно, встав в позу из камасутры, пытаться одной рукой держать бутылку под струей, а второй с легкостью качать воду полутораметровым железным рычагом… Конечно, если вы считаете себя очень крутым, то попробуйте сами, а я посмотрю – может, чему и поучусь. Мой способ был простым, как тряпка: пока ведро стояло под струей, я двумя руками качал воду, налегая на рычаг всем своим весом. Когда ведро наполнялось, аккуратно разливал воду по бутылкам.

Кажется, теперь я понимаю, почему деревенские жители такие крепкие – тяжелый физический труд, охота на куриц, попытки добыть еду себе на пропитание и про запас… На обратном пути я набил рюкзак и все карманы яблоками и даже в сумку умудрился немного напихать.

Добравшись до дому, я отнес воду в кухню, нашел старые собачьи миски и спустился в гараж – иногда животным и птицам тоже надо давать пить.

Все яблоки, что у меня были и те, что нарвал по дороге к дому, я нарезал дольками, удалил косточки и разложил во всех свободных местах – на тарелках, старых журналах, книгах и газетах.

С дровами все обстояло очень просто – вокруг они были навалены тоннами и представляли собой довольно широкий ассортимент, начиная от досок, бревен, колод, поленьев, и заканчивая просмоленными шпалами, из которых народ умудрялся даже что‑то строить. До вечера я занимался нелегкими физическими упражнениями и как результат – довольно большая поленница в гараже, а перед домом куча досок, сваленных в полном беспорядке, так как я их затаскивал в ворота.

Во дворе, слева от лестницы из кирпичей, коих в округе было несметное количество, я сложил некое подобие печки. Печка состояла из двух параллельных стенок, стоящих на небольшом расстоянии друг от друга – так, чтобы удобно было ставить кастрюлю или сковородку. Каждая стенка, в свою очередь, складывалась из шести кирпичей – четыре внизу, два поверху. Можно было и более фундаментальное строение сотворить, но я слишком много трудился и попросту сильно устал.

После нескольких неудачных попыток ощипать петуха вручную, я опустил его в кипяток за привязанную к ногам проволоку, подержал немного, вытащил, подождал, пока стечет вода. После нехитрых действий все перья слезли вместе с петушиной кожей. Можно было осмолить тушку над огнем, но, надеюсь, это не последняя съедобная птица в моей жизни, чтобы решать, каким способом ее проще избавить от перьев.

Долго не думая, я решил сделать шашлык.

Шампуры нашлись очень быстро – благо, их рядом рос целый лес. Дальше все было делом техники. Когда готовка подходила к концу, видимо, почуяв запах, пришел кот. В петухе был минус: он был старый и жилистый. Но, естественно, был и плюс, очень вкусный плюс…

Напоследок я покормил всех обитателей гаража яблоками, которые забыл выложить из карманов и, закрыв дверь (скрутив проволокой приваренные изнутри и выступающие наружу уголки с отверстием для замка), поднялся в дом. Только дома, сев на постель и приготовившись заснуть, я понял, что пора снять рюкзак.

За день я очень сильно наработался и устал, поэтому, как только моя голова коснулась мягкой подушки, я моментально заснул.

Глава 12

С момента моего появления в доме прошло много дней. Не так много, как могло бы, но и не так мало, как хотелось: по моим подсчетам где‑то чуть меньше месяца.

Каждое новое утро начиналось с воплей петуха в гараже, вырывавших меня из пут сна. Затем я пытался встать с постели, а когда это не удавалось сделать из‑за боли в натруженных мышцах, просто скатывался на пол. После подъема я требушил делавшего вид, будто спит, кота и мы оба шли в гараж кормить живность и собирать яйца. Пока я занимался делом, кот с довольным фырканьем гонял кур. Позавтракав, я шел во двор – там всегда хватало дел.

После моих ежедневных охотничьих вылазок курятник заметно пополнился, что решило проблему с едой для меня и, собственно, для кота. Впрочем, курам самим помимо основной еды часто доставалась добавка в виде собственных яиц и растолченной скорлупы, Их этот факт ничуть не огорчал, скорее, даже наоборот, радовал. Постепенно птицы начали привыкать ко мне, уже не орали и не метались, когда я заходил в гараж, а иногда гоняли кота, которого также перестали бояться. Тем не менее, кот продолжал каждый раз сопровождать меня к курам – видимо, игра в «кошки–мышки» с несушками его развлекала или напоминала о том, что он довольно грозный хищник.

Каждый день я колол дрова и пополнял ими выросшую поленницу, над которой даже соорудил навес. Навес был очень прост в конструкции и представлял собой несколько длинных шестов из обтесанных стволов молодых сосенок, вкопанных в землю и соединенных между собой и южной стеной дома брусками. На бруски я набил в два слоя доски, образовавшие покатую крышу, высокая сторона которой вплотную прилегала к дому чуть ниже окон. Доски верхнего слоя закрывали щели нижнего. Такая конструкция, по моему мнению, должна была какое‑то время защищать дрова от намокания во время дождя и быстро высыхать в его отсутствие.

Топор стал частью моего тела, продолжением рук – я научился его точить не только о точильный камень, но и об обыкновенные булыжники, торчавшие из земли. Я даже умудрялся доводить заточку почти до идеала, используя кожаный ремень. Впрочем, я практиковался в точении не только топоров, да и навыки мои улучшились не только в профессии точильщика – каждый вечер я тренировался несколько часов в метании. В результате тренировок я наловчился более–менее сносно метать из моих вещей все, что можно было метать: большие тяжелые гвозди, топоры, ножи и даже заточенную от нечего делать железную вилку советских времен. С каждой новой тренировкой движения мои становились плавней, я начинал чувствовать предметы, их полет и движение в нем. С каждым броском я менял расстояние, свою позицию. Я импровизировал. Мои броски раз за разом становились точнее и за небольшое время превращали в месиво различные мишени (но состояние каких‑то деревьев, досок и разного материала меня мало волновало…)

Велосипед я сломал довольно быстро – все же любая техника рассчитана на эксплуатацию в тех условиях, для которых проектировалась. Например, горный велосипед никак не предназначен для перевозок тяжестей. Естественно, говорить о ремонте рамы без сварочного аппарата не приходилось. При изучении окружающей местности я начал перемещаться пешком.

Не знаю, сколько килограммов жира я сбросил за эти, полные труда, поисков и движения, дни, но скажу точно – ни одна диета в мире не дала бы таких превосходных результатов. Через две недели пробуждение стало более приятным, а к концу месяца я почти не обращал внимания на такие мелочи, как боль.

С каждым новым днем я чувствовал себя легче, тело становилось гибким и подтянутым.

После того, как уронил кастрюлю в костер, решил сделать более фундаментальную печь. Насобирал целых, внешне напоминавших огнеупорные, кирпичей, рядом с одним из участков нашел кучу глины и за два дня перевез ее к себе во двор, а в мусорной куче за дачным поселком нашел несколько прутьев арматуры. Раствор из глины делал, собрав в памяти обрывки воспоминаний из старых фильмов, книг и рассказов. В корыто налил воду, набросал лопатой глины, для крепости туда же разбил пару сырых яиц, затем долго перемешивал получившийся раствор ногами до тех пор, пока не получилась однородная масса, по консистенции напоминавшая пластилин. Вырыл круглую яму полметра глубиной, насыпал на дно сантиметров двадцать щебня, поверх бросил шурф своего глиняного раствора и начал выкладывать кирпичи.

Печка получилась красивой и простой: полукруглые стенки не смыкались, а образовывали что‑то вроде небольшого колодца. Это было удобно тем, что дрова можно было подбрасывать с двух сторон, впрочем, как и выгребать уголь. Сверху, между зазорами кирпичей, выложенных поперек основной кладки, прекрасно поместились пруты арматуры. Да, похоже, при желании тут можно готовить прекрасное барбекю или шашлык. После того, как конструкция была готова, я обложил ее досками и поджег – надо было обжечь глину.

Весь процесс удался на славу, и на мгновение мне показалось, что за моей спиной гордо стоят седые старики и рослые широкоплечие мужики в рукавицах, фартуках и перчатках; у многих бороды, они что‑то оживленно обсуждают и радостно кивают, глядя в мою сторону. Может – это моя гордость и радость, а может, просто разыгравшееся воображение так шутит надо мной.

Каждый раз, разжигая огонь и готовя пищу на этой печке, я радовался как ребенок, который что‑то построил своими руками. Как не радоваться – я все‑таки вложил сюда свою душу. Печка стала для меня новым живым существом, я даже решил соорудить рядом с ней беседку.

Вы когда‑нибудь строили беседку? И я нет, поэтому с третьей, ставшей удачной, попытки я построил конструкцию, удовлетворявшую моим требованиям. Я вкопал в землю четыре бревна в форме буквы «П», расширенной в основании. Из досок сбил стены и потолок. Возможно, все смотрелось не так уж красиво, зато внутрь не проникал ветер, а после того, как я сделал из нескольких колод скамейку и стол, внутри стало совсем уютно. Эх! Как на отдыхе! Но отдыха не было.

Я каждый день искал на руинах погреба, подвалы, а если находил, то переносил из них все, что уцелело: банки с маринованными огурцами, помидоры и все съестное. Некоторые подвалы на черный день запечатывал и маскировал, заваливая обломками сверху и изнутри.

В лесу на всякий случай построил свой погреб. Вырыл довольно большую и глубокую яму, облепил все стены и пол толстым слоем глины, обжег, разложив внутри костер, затем сбил внутренние стены из бревен и досок, смастерил полки, крепившиеся на опорных брусьях и толстой проволоке, (такие полки я видел в блиндаже на Линии Обороны Сталина). Крышу сделал из бревен. Сверху обил досками и покрыл рубероидом, зарыл сверху землей, наносил дерна и закидал все сверху хворостом и сухими еловыми иголками. Дверь – очень маленькую – соорудил из толстой фанеры, она плотно закрывала маленький удобный лаз со ступеньками, ведущий вниз. Козырек, рубероид и естественный склон защищали вход от дождя. Получилось даже лучше, чем я предполагал, — ведь строил я для себя, меня никто не подгонял, не указывал, как и что делать, да и времени у меня было очень много.

Как мог, очистил место строительства от песка и мусора, раз за разом нагружая тачку и вывозя ее содержимое к дому. Расположил внутри найденную в одном из разрушенных сараев печку–буржуйку и, повозившись несколько дней с трубой, добился того, что дым начал выходить наружу, а не оставаться внутри погреба. Через неделю погреб, если стоять от него в трех метрах, был совершенно незаметен и похож на кучу веток, а при хождении по крыше ничем себя не выдавал.

Я был рад, что в далеком детстве любил читать книжки про партизан, наблюдать за строителями, фантазировать, рыть во дворе, во время игры «в войнушку», импровизированные бомбоубежища.

Иногда я ходил к железной дороге и из леса наблюдал, как в сторону города бредут оголодавшие оборванные люди. Иногда приходилось долго ждать, чтобы увидеть хоть кого‑то, а иногда они шли почти друг за другом. Я смотрел на их лица и мне становилось страшно, поскольку все они отражали боль и безумие.

Однажды я увидел человека в изодранном костюме с кейсом в руках. Он, спотыкаясь, медленно брел по шпалам со стороны Минска. За ним, метрах в двухстах, шли трое подростков. Увидев, что мужчина в очередной раз споткнулся, упал и не может подняться, они начали быстро сокращать расстояние, а затем и вовсе приблизились. Став полукругом рядом с человеком, начали на него кричать. Что кричали, я не слышал, но по активной жестикуляции было понятно, что требовали отдать кейс. То, что случилось дальше, поразило меня еще больше, чем наглая попытка ограбления. Мужчина достал пистолет и расстрелял двоих нападавших, третьего ранил в живот, затем сел на рельс, посмотрел вокруг и застрелился. Когда я подошел к месту трагедии, все было кончено: один из парней, оставив широкий кровавый след, тихо лежал метрах в тридцати от всех, а взгляда, брошенного на остальных, хватило что бы понять, что имея такие дырки в теле, жить нельзя. Я решил обыскать всех четверых, но ничего интересного, кроме кейса, пистолета и перочинного ножа, не нашел. Впрочем, от пистолета тоже было мало толку – директор какой‑то фирмы (так, по крайней мере, говорилось в удостоверении, лежавшем у него в кармане) оставил последний патрон себе.

Взяв кейс, я отправился домой и уже через час подбирал код к замку – хоть какое‑то развлечение. Код был простой, внутри оказались какие‑то документы и печать. Ничего полезного. Документы пойдут на растопку, кейс под яблоки, а пистолет пускай валяется в подвале до лучших времен.

Через несколько дней я отправился на рынок Лебяжий в надежде подобрать что‑нибудь путное, но на подходе меня насторожили неприятный запах разложения и крики. Если с запахом было все понятно, то крики заставили меня залезть на дерево и осмотреться. По рынку, насколько было видно, группами бродили люди, иногда они что‑то находили, и тогда за находку вспыхивала драка. Часто после драк несколько человек оставалось тихо лежать на земле или корчиться от боли. Была еще одна интересная группа, человек из пяти–шести. Они просто шли и избивали чем‑то похожим на палки всех на своем пути. Мне казалось – иногда на этих палках блестело что‑то красное. Группа медленно перемещалась по территории рынка, а если кто‑то из ее членов замечал что‑то интересное у кого бы то ни было, беднягу окружали, и он быстро расставался как с имуществом, так и с жизнью. Зрелище повергло меня в шок, но я быстро от него оправился и пошел в лес. Что, если кто‑то случайно меня заметил? Лучше перестраховаться и немного спутать следы.

Запомните правило: никогда не ходите одной дорогой, всегда возвращайтесь домой разными путями, возможно, когда‑нибудь это спасет вам жизнь.

Однажды вечером, когда я, закрыв глаза, пытался почувствовать перед броском топор, у меня возникло непреодолимое желание отправиться к железной дороге и посмотреть на людей. Желание было таким сильным, что я не стал долго собираться, а взял свои любимые пневматические игрушки, которые не использовал с момента находки их на Динамо, рассовал по кобурам и медленно побежал к станции. Вечер был тихим, красный закат предвещал ухудшение погоды – самое прекрасное время для того, чтобы побегать и потренировать свои легкие.

Я бежал и пытался сделать десять шагов на одном вдохе, но дыхания не хватало и получалось вытерпеть только до счета «семь». Вы играли в детстве в десяточку на турнике, когда сначала подтягиваешься раз, затем еще два, затем три и так постепенно добираешься до десяти, а потом обратно – десять раз, девять… Тот же самый принцип, правда, слегка измененный, используется и тут. Сначала я делал вдох – делал шаг, делал выдох – еще шаг, затем вдох – два шага, выдох – два шага; так до десяти и обратно до одного. Можно было еще попробовать делить дыхание, а не шаги, но пока мне хватало и такой нагрузки.

Прибежав на свое любимое место, я, расслабив все тело, часто задышал, стараясь обогнать ритм своего, пытавшегося выпрыгнуть из груди, сердца и насытить кровь кислородом, затем осторожно подошел к своему обзорному пункту и тихо улегся под ставшей родной березкой. Аккуратно раздвинув руками стебли травы, я был несколько огорчен. Ничего интересного вокруг не наблюдалось. Несколько ворон клевали недавно погибших разбойников, а еще две лениво дрались за содержимое развороченной черепной коробки бизнесмена. Заходящие лучи солнца играли на багровых от крови рельсах. Неприятное зрелище.

Что‑то насторожило ворон и они стаей взлетели в воздух. Через несколько секунд из‑за насыпи показалась большая собака неопределенной породы. Собака подошла к телу одного из парней, остановилась, подняла голову и понюхала воздух. Я интуитивно вжался в землю, хотя где‑то далеко, в глубине сознания понимал, что собака учует меня в том случае, если ветер будет дуть к ней с моей стороны. Нет, я не боялся собак, но я не боялся сытых домашних собак, а это была очень тощая собака, вся взъерошенная, в колючках репейника. На всякий случай я осторожно достал и снял с предохранителей пистолеты. Собака же, недолго думая, начала жадно рыться носом в рубахе покойника и секунду спустя до меня донеслось громкое чавканье и хруст. Я еле заставил себя проглотить комок, подступивший к горлу. Не каждый день приходится видеть, как едят человека, пусть даже этот человек при жизни был очень плохим. Собака все глубже и глубже запускала пасть в живот покойного. Кровь заляпала ее голову, грудь и передние лапы. Это мало беспокоило голодное животное – псина на секунду подняла морду и, наслаждаясь, облизнулась.

Громкий визг, каким можно резать стаканы, наполнил все окружающее пространство. Хрупкая молодая девушка с сумочкой в руке стояла недалеко от собаки. Я даже не заметил, как она там появилась, просто в какой то момент посмотрел в сторону и все. Какая нелепость – зачем ей сумочка? Собака зарычала и, оторвавшись от еды, медленно пошла к девчонке. В этот раз я долго не думал – пистолеты давно были в руках – я побежал на собаку. Псина оказалась несколько крупнее, чем я предполагал, но какой‑то древний инстинкт подавил во мне голос разума – было желание защитить слабого ребенка. Теперь я точно знал, отчего пришел сюда сегодня.

Собака развернулась и понеслась мне навстречу – челюсти сжаты, в глазах пустота, шерсть на загривке дыбом. Я тотчас же остановился и начал палить из двух стволов сразу. Я видел, как шарики входят в морду, тело собаки, рвут ей уши… Никакого эффекта. Один шарик выбил собаке глаз, но она, будто ничего не произошло, несется дальше. Выстрел, еще, еще, — собака, даже не взвизгнув, продолжает свой смертельный бег. Три метра до меня. Время замедляется. Мир без фона, мир без природы, мир, где нет теней, мир, где нет ничего лишнего и отвлекающего внимание. Мир, в котором нет ничего, кроме меня и раскрывшей кровавую пасть псины. Два метра. Я вижу, как переливающийся шарик медленно проходит сквозь лапу прыгающей собаки. Как медленно я жму на курок. Быстрее не получается. Мои пальцы побелели от напряжения. Вижу, как белый пар вырывается из дула. Медленно, очень медленно очередной шарик пролетает рядом с собакой. Метр. Сердце остановилось, точнее – я не слышу его ударов. Я почти чувствую запах крови. Прыгаю в сторону. Собака, клацая челюстью в пустоту, переворачивается в воздухе и летит дальше. Я падаю в кусты, но тут же вскакиваю. Собака вертится на месте и воет, встает, падает, снова встает. Я стреляю, стреляю, стреляю… Я горю желанием убивать. Шары в обойме давно закончились. Я стреляю. Столько ненависти я давно не чувствовал. Бросаю пневматику, хватаю лежащую на земле палку и начинаю бить умирающую тварь, пока от нее не остается месиво. Тело дрожит, я чувствую привкус крови во рту. Мне нравится убивать… Пневматический пистолет – неэффективное оружие против собак.

Сжавшаяся от страха в комок девчонка стоит там, где я ее и заметил в самом начале, ее колотит крупная дрожь.

— Ты кто?

В ответ молчание.

Белобрысая, волосы крашеные (видны черные пряди), лицо с курносым носом в веснушках, вся бледная как смерть, на руках ссадины, локти содраны, но уже почти зажили. В грязных, бывших некогда белыми, разорванных джинсах, кроссовках. В мужской байке.

— Ты кто? – переспрашиваю сквозь сжатые челюсти, еще не отошел от адреналина. – Ты кто?

— Т–т-тан–н-ня. Т–т-там д–д-друг…

— Где там? Идти можешь? Можешь показать?

Вот и люди. Сидел бы дома один, лопал чужие огурцы и развлекал кота. Нашел приключения себе на радость… К такому повороту событий я явно не был готов. Может, оставить ее тут и пусть другие собаки… Я придавил мысль в зародыше – ей всего лет двадцать, она еще совсем ребенок.

Татьяна молча пошла в сторону пепелища за станцией. Я, подобрав пистолеты, направился за ней. Почему собака не захотела умирать, может, так бывает при бешенстве?

Как в тумане, я шел за ней. Мысли о роке, преследующем меня сквозь время, не оставляли сознание даже тогда, когда я услышал голос. Парень сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, похоже, был одного возраста с Татьяной. С виду «качок», одежда старая, джинсы с дырками на коленях, порванная серая майка.

— А? Что? Извини. Что случилось? – я пытался собраться с мыслями. Через мгновение мне это удалось. Приступы рассеянности и шока с каждым разом становились все более незаметными и я с ними быстрее справлялся.

— Упал, подвернул ногу.

Что ж, коротко и ясно. Лицо бледное, крупные капли пота на лбу. Ему наверняка больно. Глаза просят о помощи, но сам молчит. Мужик.

— Дай гляну.

Не дожидаясь ответа, я присел на корточки и осмотрел ногу. Внешне все в порядке. Я расшнуровал и снял с него ботинок. Парень подавил стон. Нога была покрасневшая и немного опухшая.

— Пошевели пальцами. Так, замечательно.

Осмотрев ногу, я пришел к мысли о том, что перелома не было, по крайней мере, ничего такого я не нащупал.

— Скорее всего, растяжение или, не дай Бог, связки. Ничего, заживет. А пока прыгай.

Я подал ему руку, он поднялся.

Так молча и шли до самого дома. Я пытался помочь подростку и держаться ровней, но к концу сильно выдохся. Парень прыгал на одной ноге – понемногу и с частыми остановками, девушка шла чуть позади, молча, с прижатой к груди сумочкой.

— Вот мы и пришли. Будьте как дома, – я просто плюхнулся на скамейку, – зовут то тебя как, прыгун?

— Миша…

— Вот те раз… Действительно, рок…

— Ты о чем?

— Да так. О прошлом. Меня Андреем нарекли… Пойдем забинтуем. Кушать, небось, хотите…

Неземное чувство доброты хлынуло мне в душу. Я был рад – теперь я не один. Я знал – это хорошие люди и мне многое предстоит с ними пройти.

Глава 13

Я сидел во дворе и смотрел на быстро темнеющее небо, на котором медленно появлялись первые звезды. Ребята после ужина спали в доме, кот не отходил от Татьяны, наверное, пытался вылечить ее искалеченную детскую психику. Вместе с темнотой подкрался холод. Я разложил костер и наносил дров, чтобы потом не отвлекаться на такие мелочи.

Искры взлетали высоко в темноту каждый раз, когда я подбрасывал в огонь очередную деревяшку, а легкий треск нарушал абсолютную тишину ночи. Я сидел и смотрел, как алые языки пламени играют друг с другом, как хоровод из ярких звездочек отрывается от огненных лепестков и взмывает далеко ввысь. Правду говорят, вечно можно смотреть на три вещи – на огонь, на воду и на то, как кто‑то работает. В такие моменты не бывает ненужных мыслей, состояние уравновешивается, человек обретает гармонию с природой, прикасается к вечному и постигает тайны мироздания.

Яркий огонек прочертил небо белой полосой.

— Ух ты! – вырвалось у меня от восхищения. Уже года два я не видел метеоритов. И не мудрено – давно я не смотрел на небо так долго. Большинству людей не дано видеть то, что находится у них перед самым носом, круговерть быта затягивает их в мир, в котором нет места истинной красоте.

Еще один метеорит, большой, с широким огненным хвостом, сгорел где‑то далеко–далеко, заставив меня еще раз непроизвольно восхититься. Надо чаще смотреть на небо и звезды, быть может, так я смогу обрести равновесие…

Я загадал желание. Говорят, если загадать желание, когда видишь падающую звезду, оно обязательно исполнится. Глубоко в душе я верил в то, что все сказания, легенды, старые истории, приметы, да вообще все то, во что было не принято верить в этом мире, до трагедии, — ПРАВДА, нужно лишь научиться видеть, научиться слушать, научиться чувствовать и научиться быть другим.

Я всегда любил сказки, любил фантазировать, всегда любил что‑то мастерить, иногда выдумывал целые миры, в которых можно было жить, и иногда я уходил туда – за грань. Но с возрастом мой дар притупился, появились новые увлечения, я отказался от способностей, которые мне дали при рождении. Как же мне их не хватало сейчас. Как все было бы просто и элементарно. Но выход ли это? А может быть, всего–навсего, всему свое время и место?

Непонятные бледные всполохи над руинами Минска отвлекли меня, и новое прекрасное зрелище явило собой пищу для восхищения.

Широкие лилово–белые полосы переливались светлыми красками, блестели, медленно меняясь местами, играли друг с другом. Я не знал, что это, и никогда ничего подобного не видел, но когда‑то давно про нечто такое читал в книгах и, помнится, в детстве даже видел что‑то похожее по телевизору. В общем, все мои выводы объединились в одном – это северное сияние или аналогичное ему явление. И что бы это ни было, оно было красивым и приятным, по крайней мере, для одного человека в этот момент – для меня…

Подул ветер и мириады алых искр полетели по земле, на мгновение вырывая у темноты деревья, стебельки травы и камни на земле.

Я выпил воды. Холодная. Аж зубы сводит! Боже мой, как приятно сидеть ночью у костра и смотреть на такое прекрасное небо. Тысячи, миллионы звезд. Яркие, тусклые, еле различимые, мигающие, а если наблюдать, то можно увидеть двигающиеся – это спутники. Эх, правда – надышаться можно только ветром, а напиться только родниковой водой.

Всполохи пропали так же незаметно, как и появились – я немного отвлекся, зачарованный красотой млечного пути, а когда посмотрел в сторону города, небо там было такое же, как и везде. Если только чуть светлее — наверное, в городе или рядом что‑то горело, но мне могло и показаться.

Я сидел и смотрел на небо, на звезды. Я учился слушать себя и свое тело, я слушал мир вокруг, я не слушал ушами, я слушал по–другому – сердцем.

Я перестал ощущать время и в этом мире остались только трескучий костер, игравший языками пламени и жонглирующий искрами, изредка стрелявший дымными угольками, мое сознание, которое слилось с миром, стало им, и полная звезд, тихая прохладная ночь. Мне не было холодно – костер был жаркий, я не жалел дров (этого добра вокруг несметное количество), а стенка навеса отражала тепло, не давая моей спине замерзнуть.

Тихо скрипнула дверь, я вздрогнул и посмотрел на крыльцо. Мягко ступая лапами, из дверного проема вышел кот. Перепрыгивая через одну ступеньку, он быстро оказался на земле, тихо подошел к беседке и, легко запрыгнув на скамейку, сел рядом со мной.

— Иногда мне кажется, что ты не отсюда…

Даже если кот и умел говорить, отвечать мне он явно не спешил – лишь хитро улыбнулся и уставился на огонь. «Что ж, дружище, ты совершенно прав». Как только эта мысль стала частью окружающей меня гармонии, кот повернулся в мою сторону, пристально посмотрел мне в лицо и, может быть показалось, а может действительно, — подмигнул мне, затем снова, как ни в чем не бывало, уставился на огонь.

Так мы и сидели вдвоем с котом у ночного костра, думая о вечном и глядя на пламя, пока, далеко за полночь, я не заснул прямо на скамейке под тихие звуки колыбельной, что напевал мне легкий теплый осенний ветер.

Глава 14

На следующий день со мной случилось нечто странное.

Я проснулся около полудня в прекрасном самочувствии. Мне показалось, что чего‑то не хватает этому дню, и я отправился в лес собирать травы для чая.

Бродил долго, но и набрал очень много всего, а на обратном пути еще и прутьев орешника нарезал.

Если человек считает, что в лесу он не выживет, так оно и будет. В лесу как дома: кров и еда, мягкая постель и удобная гостиная – все под рукой. Ягоды, грибы, травы, животные, даже стройматериалы – все есть в лесу. Ничего нет прекрасней, чем уютная тихая поляна среди непроходимой пущи. А кто ваш защитник в тяжкую минуту? Кто даст вам жизненную силу, что вы утратили в боях за тлен? Опять же старый добрый лес… Только не гневите его, попусту уничтожая все на своем пути, а бережно ко всему относитесь, взяв по надобности и отдав по возможности, и тогда будет вам счастье во всех делах и во всем… Желательно еще смотреть под ноги. Небольшой корень – и я кубарем покатился с пригорка.

Падение было удачным, только голова немного кружилась – несильно ударился о ствол дерева.

Вокруг, словно перенесенные из сказки неведомой могущественной силой, стояли старые, скрюченные мертвые деревья. Их кора была серой, словно покрыта пеплом, а ветви опутала паутина. Увиденное мной настолько не вписывалось в сознание, что я даже ущипнул себя, но тотчас вспомнил рассказы, в которых говорилось, будто есть такие места, где что‑то с чем‑то соприкасается, и где выдумка становится реальностью. Пройдя сквозь сказочный лесок, я увидел проход – другими словами не назвать это явление: два длинных ровных ряда деревьев, между которыми ровная зеленая трава и ни единого кустика, за ними – непроходимая черная пуща, а впереди свет. Может, так выглядит свет в конце тоннеля? Я снова вспомнил рассказ, будто, если попал в такое место, то нужно быть осторожным и возвратиться можно, если только пятиться спиной назад. Иначе навсегда останешься там, куда попал. Все это ерунда! Я побежал вперед, прямо к свету. Все изменилось. Даже я.

Легкий запах дыма привлек мое внимание, и в скором времени вышел я небольшое открытое пространство. Посреди живописной поляны (столь много цветов разных и трав зеленых росло на ней) горел небольшой костерок, подле которого сидел древний старец с белыми, словно изморозь, длинными волосами и бородой. И хоть шел я неслышно, да спрятался за сосною великой, что росла в ста шагах от старца, он повернулся в мою сторону и отчетливо промолвил: «Выходи, коль не разбойник и не злой человек, гостем моим будешь. Что прячешься?»

И вышел я из‑за древа могучего и, приблизившись к старцу древнему, стал, будто вкопанный, и поклонился, прижав руку к сердцу.

— Долгих лет тебе, дедушка, здравия и удачи в пути нелегком.

— Давно не слышал речи такой из уст горожанина, садись, вот и место тебя ждет. Чай, правды‑то в ногах не много сыщешь…

Старец указал мне рукой на землю, а сам принялся помешивать в котелке что‑то, благоухавшее изысканными ароматами.

— Дедушка, у нас тут дом недалече стоит, пойдем. Хоть какой‑никакой, а кров.

Старик усмехнулся.

— Чем же тебе лес‑то не угодил? Мягче коленей матери, только земля сыра.

Задумался я тогда над словами мудрыми, а старец хитро улыбнулся, достал кружку глиняную и налил в нее из котелка жидкость темную.

— Испей‑ка навар из трав лесных, что природа нам подарила. Испей и получишь силу богатырскую, а я тебе судьбу твою поведаю, где напасти какие ждут…

— Спасибо тебе, дедушка, за дар твой бесценный, только рано мне про судьбу свою знать, чай, не дорос еще…

— Быть посему. Пей, не то остынет и силу ветер развеет.

Испил я напиток чудотворный, и померк свет в глазах моих ясных, и упал я на землю мягкую, и испустил дух свой…

Струи воды, словно розги, больно хлестали меня по лицу, было трудно дышать, я начал задыхаться. Попытался расстегнуть пуговицы на форме, но они уже были расстегнуты. Я встал на колени, разорвал на себе майку, но и это не помогало – так хотелось дышать. Тогда я закричал: «ААААААААААААААААААА!»

И не слышно стало шума дождя, и крик мой слился с громом, и стал подобен ему – столь глубок он был, ибо не из тела шел, а из души.

— Кричи! Что есть мочи кричи! Очисти душу свою от грехов своих.

Голос был полон вековой мудрости и слышался отчетливо и ровно. Голос исходил отовсюду. Силы оставили меня и я упал на землю.

«Проси силу у Земли–Матушки и Леса–Батюшки!» – пророкотал голос.

«Земля–Матушка, Лес–Батюшка, наделите меня силой богатырскою!» – я почти задыхался, слова сами собой вылетали из моего рта. Я встал на четвереньки и мне показалось, что земля вздрогнула под моими руками, а деревья закачались от невидимого ветра.

— Встань же с колен – негоже воину на коленях, валяться.

Я поднялся с четверенек.

Для «воина» я выглядел слишком жалко: весь мокрый, в грязи, с разорванной майкой и еще не убравшимся пузиком – этакий растрепанный «хомяк–убийца». Сознание мое стало чистым и четким. Я знал, что мне делать, как поступать. Части многолетней головоломки соединились воедино и стали осознанными.

Порыв ветра сбил меня с ног, я покатился по земле и ударился о ствол упавшего дерева. Передо мной на листьях лежал мой крестик, я поднял его, поцеловал и надел обратно на шею.

Пора возвращаться. Где же этот чертов тоннель? Значит, рассказы о параллельных мирах – правда. Не может быть, чтобы я один там побывал. Хорошо, что психбольницы разрушены, иначе меня давно бы уже накачивали наркотиками, а психологи делали бы из меня траву. Ничего, мир рано или поздно должен был уничтожить серое общество, подогнанное под стандарты.

Не оглядываясь, я брел домой и уже скоро стоял у беседки. Я почувствовал слабость и присел на скамейку. Чая не хотелось.

Открыв глаза, я понял, что спал. Слава Богу! Это сон! Светит солнце, наверное, еще утро, я не был в лесу, и надо бы набрать трав для чая… Взгляд мой упал на печку – а может, и не сон – глиняная кружка стояла на самом краю верхнего кирпича. Кружка не просто стояла, а стояла так, что казалось, будто стоит она на воздухе. Почему? Потому что примерно одна пятая донышка стояла на кирпиче, остальная же часть находилась в воздухе – наверное, массивная ручка сместила центр тяжести. Как только я подумал про центр тяжести, кружка упала на землю дном вверх. Я подошел и попытался ее поднять, но сделать это мне не удалось – кружка рассыпалась на множество маленьких осколков. За печкой стоял пакет, полный трав.

Вот так дела – это не сон… По крайней мере, не все сон. Капля пота скатилась по лбу и повисла на брови, пытаясь сорваться в глаз. Я поднял руку и вытер пот – огромная шишка над правым глазом показала, что падал я тоже не во сне. Прямо, как в старинном фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

Я встряхнул головой и пошел за водой. От работ по дому меня еще никто не освобождал.

Глава 15

Набрав воды, я отправился домой. Тяжело, но, как говорится, без воды «и ни туды, и ни сюды».

Тихое злобное рычание мгновенно заставило меня напрячься и, не раздумывая, запустить в источник звука свою нелегкую ношу. Небольшая собака царской породы, а проще говоря, пекинес, пыталась вытащить из куста остатки человеческой ноги. Пыталась, пока сумка с десятком наполненных водой полторашек просто–напросто ее не раздавила. Вот так иногда заканчивается жизнь маленькой бессмысленной собаки–людоеда, собаки–падальщика. Царская порода… Конечно, царская! Когда вокруг из еды, есть только останки людей, как ей не быть царской? Все хотят кушать.

Собака должна не просто лаять или предсказывать погоду, после пинка, низко летя за горизонт, – собака должна быть умной и способной защитить, собака должна слушаться, собаке можно доверить ребенка, собака должна быть другом, который прикроет в трудный момент спину и без раздумий вцепится в горло врагу. И, конечно, она должна быть такой, какую было бы довольно трудно убить сумкой с десятком–другим бутылок, пусть даже наполненных водой.

Почему люди заводят себе бессмысленных «гавкалок» вместо того, чтобы завести, например, немецкую овчарку?

Вторая собака–людоед за два дня. Это плохо. Очень плохо. Надо как‑то защитить себя и дом от потенциальной угрозы.

Зайдя во двор, я разжег печь, заварил чай, а в углях приготовил картошку в мундирах. Я вытаскивал из углей последнюю картофелину, когда в дверях появились Татьяна и Кот – заспанные, помятые, но очень довольные.

— Доброе утро. Как спалось?

— Нормально…

— Михаил все еще спит?

— Не знаю, он спал в другой комнате…

— В любом случае его надо идти будить, завтрак стынет. Не против картошки в мундирах, яблок, зелени и чая из лесных трав?

Я улыбнулся – конечно же, она была не против, горячая еда нынче редкость.

Татьяна ушла в дом и вскоре вернулась вместе с прихрамывающим Михаилом.

— Доброе утро. Как нога? Как выспался?

— Впервые за все это время, классно!

— Ладно, давайте завтракать, а потом дел еще много.

— Скромно, но чем, как говорится, могу. Запасы на зиму нужны, да и завтрак должен быть легким.

Ребята присоединились ко мне, и их полностью поглотил процесс.

— Уф–ф-ф! Спасибо! – Михаил взял кружку с чаем.

— Так как все‑таки твоя нога?

— Все еще болит.

— Ничего, заживет за неделю–две, если ступать на нее не будешь.

Я это точно знал, поскольку сам не раз бывал в различных ситуациях, начиная с драк, тренировок, и заканчивая неудачными падениями с велосипедов, квадрациклов и прочей техники. До сих пор помню, как летел по земле, – а сверху на мне мотоцикл – через переезд под визжащую сигналом и тормозами электричку. Еще помню, как при ударе чувствуешь, что колено вылетает, а в голове появляется мысль: «Все… Перелом…», и когда следующим ударом сустав вправляется на место: «Нет, не перелом!». Ходить потом очень сложно, сказываются дополнительные степени свободы, которые обретает коленный сустав.

Пауза сильно затянулась, я отметил на себе настороженные взгляды. Во время таких пауз, бывает, услышишь, как муха пролетит.

— З–З-З–З-З–З! – я изобразил рукой летящую пьяную муху. – Давайте знакомиться, вчера не до того было.

Я улыбнулся и погладил рукой свою рыжую бороду:

— Меня зовут Андреем, родился в Минске, родился в 1979 году 4 августа, по гороскопу Лев.

— Мих, мне двадцать лет, родился в России, год назад переехал в Молодечно, занимался восточными единоборствами, учился, — Михаил посмотрел на Татьяну, которая явно стеснялась.

— Это Татьяна, ей 19, она тоже из России. Мы гуляли, потом что‑то случилось – я нечто ощутил, нас будто подкинуло, вокруг одновременно начали складываться все дома. Нам в некотором роде повезло – на нас упал рекламный щит, я успел ее прикрыть. Ну а потом выбрались. Ничего не было видно, помощи три дня ждали – все безрезультатно. Представляешь, город просто стерло с лица земли. Сейчас идем в Минск, там должна быть помощь. Наверное…

— На вашем месте я бы туда не ходил, по крайней мере, сейчас. Я сам оттуда – города нет, в городе полно плохих людей, везде труппы, калеки. Думаю, что там еще запах и эпидемии должны быть. Еды там нет. Самое хорошее место – здесь. Лес, еда, кров и так далее. Я относительно много обошел, так что этот дом, наверное, единственный на много километров вокруг.

— Неужели все так плохо? – одновременно вырвалось у Татьяны и Михаила.

— Думаю, еще хуже, однако я не вправе задерживать вас, если захотите проверить все сами. Но настоятельно рекомендую немного подождать – вам бы в порядок привести себя, подлечиться. Да и в городе без оружия делать нечего: я пока выбирался из города, чуть не погиб, т. е. меня чуть не убили…

— На нас тоже какие‑то подонки напали по дороге, но я им навалял по первое число.

Я машинально посмотрел на его руки. Мозоли на костяшках явно намекали на то, что спорт этот – далеко не бальные танцы. Я когда‑то давно и сам ходил с такими руками – сказывались бесконечные отжимания, спарринги, да и просто банальная отработка ударов или их связок на газетных подшивках не проходили бесследно.

Я улыбнулся и показал на руки Михаила:

— Хороший спорт, видимо, добрый.

— Да, ушу.

— А я вот уже «не ушу» лет десять, – я улыбнулся. – Зато прочей дряни за это время нахватался.

— Это какой же?» – Мих заинтересованно посмотрел на меня.

— Энергетика, рукопашка, да много чего – всего и не вспомнишь… Вот топор за последний месяц изучил худо–бедно.

Татьяна при виде топора побледнела.

— Да не бойся ты, – я посмотрел на Татьяну. – Если и приходится им что‑то делать, так только защищаться или дрова колоть. А так, какой из меня спортсмен – пузо мешает и лень–матушка. Мих, не подучишь чему‑нибудь, а может, я что полезное вспомню. Да и троим легче выжить, чем одному или двоим.

— О чем речь. Да и должны мы тебе…

— Брось дурное. Ничего вы мне не должны. Скажите лучше, ничего странного в пути не замечали?

— А откуда ты узнал? – Татьяна удивленно смотрела на меня.

— А мне вот Кот на ухо шепнул. А если честно, то со мной очень много чего странного происходит, да и чувствую – мир как‑то меняется, – я посмотрел на кота, который тут же перестал умываться, громко сказал «МЯУ!» и отвернулся.

— Вот видишь, – я усмехнулся и настроение мое передалось всем. – Рассказывайте, что видели…

— Ну, много чего, – Михаил сделал выразительную паузу. – Тени странные, еле уловимое краем глаза движение очень часто замечаю. Видели, как один человек напал на другого, но не просто, а попытался его загрызть… Собаки – ну, ты сам видел. Вообще, деревья пожелтели сразу после случившегося, буквально за день–два. Самоубийства видели. Сумасшедших много. Злых людей много. Алкашня какая‑то сплошная, зэки, гопники повсюду… Ненавижу гопников! – Михаил сильно сжал зубы. В этот момент ненависть просто струилась из него и почти физически ощущалась. – Ну да Бог им судья. А еще… Мы с Татьяной православные, так вот наши крестики исчезли. Думаю, потеряли. Но у меня была очень крепкая капроновая нить, и как такое могло случиться, не знаю.

— Да… Со мной тоже странные вещи происходят, только не считайте меня психом.

Михаил с Татьяной переглянулись и засмеялись:

— А мы уж думали, что это мы ненормальные…

— Я думаю, что порядок вещей изменился. Ладно, пойдем, покажу вам, что здесь к чему. Шмотки в доме есть, благо, тут семья жила, в которой были парень с девчонкой.

Я посмотрел на них:

— Не напрягайтесь вы так, я был с ними знаком в прошлой жизни.

Весь день ушел на то, чтобы показать дом и окрестности, привести Миха и Татьяну в порядок, разобраться с одеждой, едой, распределить обязанности по дому. Пришли к выводу, что надо защитить дом, а для этого необходимо построить забор. Также решили во дворе вырыть колодец.

День был очень насыщенным и прошел быстро. Мы почти не разговаривали, вернее, я рассказывал и показывал, где, что и как, а ребята изредка задавали вопросы, если что‑то было им непонятно. В этот вечер я лег спать в доме – очень не понравился длинный заунывный вой со стороны леса. Не хочется погибать во сне из‑за собственной беспечности.

— Мих, Тань! Спокойной ночи!

— Спок найт.

— Доброй ночи.

Глава 16

Ни за что и никогда я бы не справился один со строительством забора. Можно, конечно, построить и крепость одному, но сколько на это уйдет времени? А если крепость в это время будет атаковать армия?

Сначала мы с Михаилом вырыли канаву примерно в полметра глубиной вдоль всего старого забора и примерно в метре от него. После этого в местах, где предполагалось поставить опорные столбы, вырыли метровой глубины ямы. Затем при помощи рычагов и ряда нецензурных выражений поставили и укрепили столбы, на роль которых прекрасно подошли стволы срубленных деревьев. После того, как все столбы были установлены, укреплены песком, камнями и глиной в вертикальном положении, мы соединили их с внешней стороны брусьями. Теперь каждая секция напоминала букву «Z» закрепленную между двумя бревнами. Дальше было проще – мы просто прибивали вертикально доски к получившейся конструкции. Прибивать было легко: один из нас держал брусья с одной стороны, пока второй с другой стороны орудовал молотком. Так конструкция не прогибалась, а работа спорилась. Конечно, можно было бы сначала собрать секцию на земле, а затем укрепить уже готовую к опорам, но, поскольку у нас было не слишком много времени, мы сделали все так, как сделали, и получилось у нас прекрасно.

На все про все ушло у нас пять дней, включая день на то, чтобы засыпать канаву. Зато забор укрепили еще и землей.

Спасибо Татьяне, без нее работа длилась бы дольше. Чай, еда – на все это у нас с Михаилом просто не хватило бы времени, так заняты мы были строительством забора. А еще тренировки. В общем, если Михаил каждое утро вскакивал с постели, как ни в чем не бывало, и шел работать, то я с постели опять, как в самом начале, скатывался и работать полз.

Скажу я вам, какое все же удовольствие после хорошего физического труда на свежем воздухе попить хорошего травяного чайку… Эх, водочки бы… Но водочки, к сожалению не было, а может, и к счастью – хороший чай в хорошей кампании иногда лучше, чем водочка. Чаепития вошли в нашей кампании в традицию. Каждая кружка чая вырывала нас из суровых реалий повседневности, с каждым глотком мы переносились куда‑то назад, в прошлое, где оказывались на пикнике, где не было ни боли, ни страданий, ни каждодневного тяжелого труда, где был тот порядок мира, который мы впитывали с детства с каждым вдохом воздуха.

Забор решил проблему с собаками. Теперь, если они и забредали к нам, то, обойдя вокруг несколько раз подряд, просто удалялись, либо же занимались своими делами с другой стороны периметра. Еще один плюс заключался в том, что теперь можно было легко выпустить во двор кур, предварительно обрезав им крылья. За водой мы ходили с Михаилом вдвоем, Татьяна прекрасно себя чувствовала с котом дома, да и мы за нее не так волновались.

Однажды насос сломался. Видимо, он был очень старым и его просто заклинило… Перед нами встала проблема добычи воды, было решено копать колодец. Задача не из легких – если у меня еще были детские воспоминания, то Михаилу сие действие казалось едва ли не сравнимым с постройкой персонального компьютера из досок.

— Как ты себе это представляешь? – Михаил злился.

— Все будет нормально, прорвемся! – я с невозмутимым видом то прижимал к земле, то поднимал вверх растопырившую крылья курицу, наблюдая, как прекрасно работает ее вестибулярный аппарат: как ее не поднимай, не опускай, голова продолжает держать один и тот же уровень.

— Да оставь же ты ее в покое! Мих, скажи ему! Я не умею копать колодцы! Я НЕ ЗНАЮ ДАЖЕ, ГДЕ ИХ КОПАТЬ! Мих, ты знаешь? Может, кот знает? Как мы без воды??? – Татьяна уже не могла держать себя в руках.

— Успокойся, он тут самый умный, пусть сам и копает! А мы посмотрим.

— Да не волнуйтесь вы. Кое‑что знаю, но этого недостаточно. Посмотрим. Забор же мы сделали и какой! Как будто всю жизнь заборы строили? Просто видели когда‑то, читали где‑то… А пока дай‑ка мне, Танька, с десяток тарелок, пойду во двор, поколдую.

— Ну–ну, – Михаил усмехнулся, – а мы пока чайку попьем.

Время было вечернее и я, взяв тарелки, разложил их донышками кверху по всему двору.

— Ну и что все это значит? – Татьяна заинтересованно следила за моими действиями, в ее глазах не было и следа истерики пятиминутной давности.

— Хм, воду ищу, – я подмигнул ребятам.

— И как, нашел? – съязвил Михаил, а Татьяна просто хихикнула.

— Нет, конечно, завтра найду.

— А суть где? – Михаил тоже заинтересовался.

— «А ссуть, где хотять», а если серьезно – под той тарелкой, где будет больше росы, и есть самое нужное нам водное место. Можно, конечно, рыть еще там, где утром или вечером стоит туман, но я такого места в нашем дворе не наблюдал.

Михаил задумчиво хмыкнул, видимо, делая пометку в своей памяти, а Татьяна удивленно и одновременно вопросительно посмотрела на меня.

— Вот так, полезно в детстве в деревне бывать. Компьютера у меня тогда не было, – я чуть не прослезился, так мне стало себя, любимого, жалко.

— Ладно, Мих, нам еще тренироваться. Как раз скоро темнеет, а я тебе хотел пару упражнений показать для развития скрытых способностей. Да и ты обещал паре захватов обучить.

— Мальчики, научите меня, а то если вдруг что‑то, а вас рядом не будет…

— Тьфу–тьфу–тьфу, постучи по дереву. Может, я и суеверный, но так можно прервать программирование реальности.

— Я не против, – Михаил подмигнул мне.

— Не против постучать? – Танька показала нам язык.

— Не против поучить. Думаешь, легко его бросать, особенно если он сопротивляется? А уж если кулаком попадет, то все внутренности выворачивает, знает, как бить.

Разминка была короткой – за день мы более, чем размялись, так что теперь просто суставы «раскрутили» и «растрясли». После каждого нового упражнения мы фокусировались на ощущениях во всем теле. Михаилу очень понравилось это нововведение и он сразу принял его целиком и полностью.

— Ух–х! – выдохнула Татьяна, а я шмякнулся на землю.

— Хорошо… – я потирал руку, – у тебя дар.

— Ага, если бы она не отпустила твою руку, сломала бы тебе кисть в трех местах…

— Или в четырех… – я подмигнул Татьяне.

— Вот–вот, или в четырех, – Михаил улыбался, ему очень нравилось чувствовать себя тренером. – Такая маленькая и хрупкая, а такого кабана в космос запустила.

— Много ли надо, чтобы «такого» кабана в космос запустить? – я задумчиво хрюкнул и подмигнул Миху.

Около часа мы поочередно хрюкали, крякали, кричали, издавали какие‑то странные звуки и, конечно же, утрамбовывали землю своими телами. Еще около часа работали над ударами. Татьяна сильно устала, но при любых наших попытках предложить ей передышку отказывалась и обижалась.

— Ну что, давай под завязку с оружием поработаем, – глаза Михаила просто горели.

— Давай–давай, где мы тут с тобой ножей деревянных нарезали? Итак, смотри, смысл простой: надо немного уйти от удара с доворотом тела – тогда нож не наносит никаких травм. Видишь, получается, проходит рядом, а не втыкается. Вот, бей еще раз, – я показывал, как уклоняться от ножа. – А теперь смотри: если прижать лезвие ладонью после доворота и повернуть тело против движения, нож окажется у тебя в руке. Но это еще рано делать, давай начнем с базового упражнения.

— Интересная рукопашка у вас была, – Михаил задумчиво смотрел на меня.

— По словам тренера – ГРУшная, – люблю я похвастаться, что ж с собой теперь поделать. – Ладно, смотри, сейчас ты будешь стряхивать с себя удары ножом.

Еще долго мы занимались, потом делали те же упражнения, но с закрытыми глазами, потом то же самое, но без ножа, а с палками, потом просто голыми руками. Я часто останавливался сам или останавливал ребят, напоминая всем, что не надо спешить, что тело не должно быть напряжено, и что надо поймать состояние, которое похоже на шланг. Я так и сказал: «Почувствуйте себя «шлангом»: тело расслаблено и если вас куда‑то бьют, то тело или его часть просто перемещается в ту же сторону, куда направлен удар, а бьющий проваливается в пустоту и попадает под ваш полный контроль». В конце мы обсудили наши ощущения. В общем, все как всегда, только теперь мы занимались втроем.

Тренировка удалась на славу и особенно понравилась Татьяне. Эх, бедняга, ее ждет тяжелое утро. Тем не менее, утро оказалось тяжелым только для меня, а Татьяна, как ни в чем не бывало, занималась домашними делами…

С местом для колодца определились сразу: хоть роса и была на всех тарелках, на одной ее оказалось довольно много и она была крупной. Рыли долго, примерно неделю. Не буду описывать утомительный процесс, но скажу, что мы научились делать сруб и весьма преуспели в этом нелегком деле. Колодец получился глубоким, нам даже пришлось сделать лестницу, чтобы спускаться и подниматься туда и обратно. На дно колодца насыпали щебня. Зачем, не знаю, помню, что в деревне сыпали – может, фильтр какой‑то, а может, еще зачем‑то. Рыл бы всю жизнь колодцы, обязательно раскрыл бы вам эту тайну. Вокруг выступающей из земли части сруба вырыли канаву, туда тоже насыпали гравия и сверху глины – это‑то я знаю, для чего делалось: чтобы дождевая вода не попадала. Долго думали, как прикрепить бревно с ручкой, чтобы доставать воду, но так ничего и не придумав, да и не найдя нужных прутов, со второй попытки соорудили «журавль» – длинный рычаг с противовесом.

Вода в колодце оказалась вкусная – нам очень повезло. Накрывать наше творение решили крышкой, которую тут же и соорудили из куска полиэтиленовой пленки и досок. Крышку установили под углом на два кола, вбитые с противоположной от журавля стороны. Одним ребром она лежала на кольях, другим – на краю сруба, выходя за его пределы. Немного позже я рассказал, что необходимо еще и выбирать воду каждый день, чтобы она не застаивалась и не протухла.

Еще накидали в колодец очень много кремния. Мысль эта возникла спонтанно, но у всех одновременно… Так что и «закремнением» занимались все.

Напоследок я перекрестил колодец, и мы напились холодной воды, от которой сводило зубы и которая была безумно вкусной не только потому, что это была наша вода и мы добыли ее сами, а еще и из‑за того, что запасы старой давно подошли к концу и нас мучила жажда…

Глава 17

— Мих, надо сходить к колонке и снять с нее ручку. Если обработать, классный меч получится.

— Давай сходим, заодно кур половим, если их собаки еще не переловили, – у Михаила с самого утра было хорошее настроение. – Только разомнусь немного.

Через полчаса мы неторопливо шагали по дороге в сторону колонки. Утро было ранним, и кое–где еще стоял туман.

— Смотри, иней, – Михаил показал на покрытую серебром траву.

— Пора уже, все‑таки осень на дворе. Я не помню только, чтобы иней был одновременно с туманом, – я задумался.

— Да брось, ты не так часто наблюдал природу, чтобы делать такие замечания. Даю сто баксов, если не прав.

— Давай, – мое лицо не изменилось. – Было время, когда я только тем и занимался, что наблюдал за природой. Было время… – я вздохнул. – И теперь у нас с тобой его хоть отбавляй.

Во время таких вылазок мы обычно не разговаривали – разговор отвлекал и расслаблял, можно было легко пропустить опасность или не среагировать вовремя. Вот и сейчас, после короткого разговора, мы шли молча, вглядываясь в руины, кусты и просто в лес.

— Что‑то тут не так. В прошлый раз я опустил эту штуку вниз, – Михаил смотрел на поднятую почти вертикально вверх рукоять.

— Может, кто‑то пытался качать?

— Угу, если учесть, что насос заклинило… Ладно, давай снимать.

Я достал плоскогубцы и неторопливо начал отвинчивать гайку. Уже через пару минут я держал в руках массивную железную пластину длинной в метра полтора, толщиной почти в сантиметр и шириной в четыре. Удобная железка, даже рукоять отделана деревом, но все равно – это всего лишь заготовка, которую надо будет превратить в нечто более мощное и устрашающее.

— Так–так, кто это ломает нашу колонку? – голос звучал из‑за разрушенного здания, а еще через мгновение мы увидели его обладателя и с ним троих парней. У всех, кроме говорившего, руки накачаны вазелином, у одного синяк на пол лица, у другого нет передних зубов и разбита губа. «Главный», тот, что говорил, с арматурой в руках, у других нож, бита, а у самого последнего дрын.

— Ну что, ребятки, поломали? Теперь вы нам должны, – «Беззубый» оскалился и заржал. Именно заржал, потому что гортанный звук, исходивший из его рта, никак нельзя было назвать смехом.

— Ничего мы вам не должны! – Михаил говорил сквозь сжатые челюсти, казалось, что он готов их убить только за то, что они просто тут стоят.

— Спокойно, Мих, – я полностью развернулся в сторону четверки. – Ребята, мы мирные люди, идем в город в больницу, без лекарств нам никак нельзя – здоровье плохое.

Михаил моментально принял игру:

— Не подскажете, далеко ли до города, нам в больницу надо.

— Ты чё, не понял? Чё, мозга нет? Ты нам должен! – «Главный» уже брызгал слюной и говорить явно не мог. Ярчайший пАдонАК. Мне стыдно, что в мире есть люди, с гордостью называющие себя подонками, это же надо так себя не уважать. Ну да ладно. Плохой человек – он и в Африке плохой человек.

— Сча мы тебя и твоего друга в больницу доставим, прямо в морг, – «Беззубый» подошел почти вплотную к Михаилу. Ко мне подошел «Синий», еще один начал обходить со спины. Ну что же, мы этого не хотели.

Еще до начала разговора я переложил отвинченную железяку себе на плечо так, чтобы деревянная рукоять была впереди и, в случае чего, ее было бы удобно схватить.

— Ты че! Брось палку! – «Синий» толкнул меня рукой. Это была их ошибка. Нельзя трогать человека, если ты его не знаешь, и уж тем более не стоит делать это первым.

Михаил моментально со всей силы ударил коленом в пах «Беззубому». Удар получился настолько мощным, что больно стало не только бедняге, враз лишившемуся своего мужского достоинства, но и всем окружающим. Я не слышал вопля главаря: «Вали их!». Я просто схватил рукоять и всем своим весом без замаха обрушил «палку» на голову «Синего». «Синий» охнул и осел на землю, где тут же получил восходящий удар в челюсть от Михаила. Подошва берца раскрошила ему нижнюю челюсть. Я развернулся и прежде, чем получить удар дрыном по животу, успел ударить нападавшего по шее. Хорошая вещь, эта ручка от колонки – парень валялся на земле с неестественно повернутой головой, позвоночник не выдержал удара и сломался. Михаил тем временем при помощи поднятой биты объяснял «Главному», что нехорошо трогать людей, идущих в больницу. Краем глаза я заметил, что зашевелился «Беззубый». В два прыжка я оказался рядом и превратил его голову в суповой набор. Тяжелая рукоять с хрустом и чавканьем входила в лицо, как теплый нож в масло, тело дергалось, а откуда‑то из кровавого месива доносился визг. Не обращая внимания на хрипы, я добил «Синего». Для того, чтобы отправить его душу в Ад, мне понадобилось еще два удара – череп просто раскололся на несколько частей, из него вывалился мозг. Все это мелочи, напротив которых просто ставишь галочку или вообще не замечаешь, когда в крови полно адреналина, а перед тобой враг, который собирался тебя убить. Михаил, удачно парировав удар прутом, нанес ответный удар и раздробил кисти «Главного». После чего ударил его в живот и добил ударом по затылку.

— Твою мать! Уроды! – Михаил держался за бок, на котором медленно расплывалось красное пятно.

— Что, расслабился? – я смотрел на рану.

От боли в правой скуле я потерял сознание…

— Живой?

— Кавзэтса нэс, – я не мог сомкнуть челюсти, они сильно болели, что‑то сверху мешало. Я понял – это мои зубы.

— Я убил этого урода – он кинул в тебя прутом.

— Шупел! Памахи, глянь, фто там во лту. Казэтса у мена нэ хватаэт субоф.

— Ну‑ка, посмотрим… Да у тебя сверху справа два зуба вывернуты. Давай, пока у тебя шок, я их дорву. Там кость торчит, обратно точно не получится вставить.

— Дафай. Плоскогубсы восьми.

— Открой‑ка рот пошире.

Это была последняя фраза, которую я услышал прежде, чем снова провалиться в темноту. Темнота была компенсирована доскональным изучением фрагмента собственной верхней челюсти с двумя зубами. Края кости были ровные, похожи на губку, бардовую губку. Я попытался сплюнуть, но кровавая слюна все испортила – она повисла и, очень медленно отделившись от губы, упала на землю. Свистящий звук показал, что в щеке тоже дырка.

— Я уж думал, что ты окочурился. Пойдем, далась нам эта железка. Пока ты лежал, я их осмотрел, снял обувь. Кое‑что полезное забрал. Жаль, штаны с одного снять не удалось – обделался, пока ты его убивал, – Михаил помог мне подняться, и мы поковыляли домой. – Тебе повезло, что прут так удачно воткнулся.

— Хах бох?

— Бок? Нормально. Все как вчера сделал, но недостаточно сильно довернул. А так бы лежать мне вместе с этим жмурлом, – Михаил презрительно скривился. – Гопники, что с них взять.

Мы переглянулись, взрыв смеха спугнул стаю ворон с ближайших деревьев. Смеялись так до самого дома. Разрядка – что может быть интересней этого состояния, когда все проблемы позади, а ты смеешься над ними.

— Ребята, я вам яичницу приготовила, – сказала Татьяна и после секундной паузы упала в обморок. И было от чего. Два парня, с ног до головы обляпанные кровью и еще невесть чем. У одного разрезан бок, у второго нет половины лица. А если добавить еще и биту, прут, четыре пары ботинок, куртку…

Татьяну привели в чувство очень быстро, банально похлопав по щекам. Попросили ее принести иглу, ниток и лекарства. Она, заплакав, убежала в дом. Пока Татьяны не было, я помог Михаилу снять форму и осмотрел рану – ничего серьезного.

С раной Михаила все было просто: неглубокий порез, кровь уже не шла. Поэтому обработали края йодом, сделали пару швов, затем, присыпав антибиотиком, замотали бинтом. Со мной оказалось намного сложнее справиться. Щека опухла и болела. Что касается челюсти, то боли не было – было непонятное ощущение. Мне решили сшить десны, а потом щеку. В общем, когда начали шить, стало очень больно, и пока Миша меня держал, Татьяна шила. Плакала, но шила. Что сделать – на войне, как на войне. В конце концов, экзекуция с десной была закончена, а со щекой было все проще: там, по крайней мере, было понятно, куда делать укол новокаина. Уже через несколько минут я рассматривал свое отражение в зеркале.

— Тань, ты теперь за главного. Миху курс антибиотиков и постельный режим. Мне антибиотики, постель и завтра полоскать отваром ромашки, – я смахнул крупные капли пота со лба и оперся о стену: стало трудно держаться на ногах.

— Пойдем, твоя очередь валяться, – Михаил подал мне руку, – в этот раз тебе не повезло.

Глава 18

— Ну что, по грибы? – Татьяна третий день уговаривала нас с Михаилом выбраться в окрестный лес.

— Ладно, Бог с тобой! Пойдем.

Как можно устоять перед уговорами женщины, особенно, когда она зудит через каждые пять минут? Конечно, никак. Вот и мы держались недолго и в конце концов пали под напором неудержимой женской говорливости – лучше умереть в лесу от неведомых напастей, чем дома от взрыва головного мозга. И, согласившись пойти на «тихую охоту», мы оба обрекли себя на новые приключения, если таковыми можно назвать встречу с мыслимыми и немыслимыми опасностями.

Вопреки нашим ожиданиям в это день ничего интересного не случилось.

Грибов в лесу оказалось неимоверно много, видимо, сказалось отсутствие дачников и горожан, жаждущих вынести из леса все, кроме сырой земли. Мы буквально набивали пакеты груздями, волнушками, подосиновиками, бабками и лисичками. Честно скажу: боровиков было тоже много, но брать мы их боялись. Я, конечно, знал, как отличить съедобный боровик от несъедобного – часто ходил по лесам в детстве (надо языком дотронуться до нижней стороны шляпки и, если почувствуешь жжение или горечь, гриб надо выкидывать), но рисковать не стал. Та же участь постигла сыроежки – этими мы просто брезговали, но, немного подумав, несколько раз сходили и за ними – хоть какое‑то разнообразие в корм курам. А маслята, сколько же их было на той поляне? Лично я никогда не видел столько грибов сразу и в одном месте, конечно, если речь не шла об обработке уже собранных грибов. Но и на обработке до сегодняшнего дня я не видел.

То, что удалось насобирать за пять часов, мы чистили и сортировали до глубокой ночи и еще половину следующего дня. Грибы на столе, грибы на стульях, грибы на полках, грибы в шкафах, грибы на полу, грибы на лестнице, грибы на нитках под потолком, грибы везде. Весь дом превратился в фабрику по производству сушеных грибов.

Над печкой установили раму с не до конца забитыми через равные промежутки с противоположных сторон гвоздями. На гвозди вешали веревки с грибами или их кусочками, если сами грибы были довольно крупными. В общем, то, что началось с обыкновенной фразы «Ну что, по грибы?», закончилось «геморроем», растянувшимся на четыре дня. Нет, я ничуть не жалею о том, что столько времени ушло на их заготовку. Скажу даже больше: мы повторили сбор и заготовку еще несколько раз. В итоге связки сушеных деликатесов были развешаны по всему дому. А те, что были высушены очень сильно, мы просто сложили в пакеты и всевозможные банки. Так они могли храниться почти вечно. Конечно, несколько пакетов я припрятал до лучших времен. Авось пригодятся.

Осень. Немного холодно, немного сыро, раньше темнеет, зато какая красота вокруг… Листопад. Желтые, красные, зеленые листья, листья всех возможных и невозможных цветов и оттенков отрываются от веток и, кувыркаясь или плавно планируя, несутся, играя с ветром, навстречу земле, где превращаются в мягкий ковер. Мне нравится гулять, поддевая ногами листья, по заросшим осенним дорожкам. Неземное наслаждение окутывает тело и уносит прочь от мирских забот душу. Красота! Я широко раскинул в стороны руки и закружился в душевном порыве. Даже топор за спиной как‑то по–своему вписывался в красивую красочную картину окружавшего меня счастья.

Как же мне не приходило в голову выбираться из этого проклятого, пропахшего ложью, деньгами и дымом, города… Каким же я был глупцом.

Запах кофе. Приятный аромат струится в воздухе, подталкивая меня к мысли, что я вижу очередной сон во сне: мне опять кажется, что я дома и все как всегда.

— Мальчики! Поднимайтесь! У меня для вас сюрприз! – голос Татьяны, казалось, звучал сквозь время.

Я открыл глаза, еще пару секунд собирал расплывшееся в разные стороны «Я» и, наконец, собрав воедино все части головоломки, в которую сам себя превратил, встал, потянулся, надел штаны и поплелся на кухню. Ко мне присоединился заспанный Михаил и ничуть не менее заспанный кот.

Кстати, о коте. Эта зверюга играла только с Татьяной, изредка с Михаилом, а со мной только перемигивалась и смотрела на звезды. В общем, пил бы кот водку, да и если бы она у нас была для этих целей, надрались бы мы с ним в зюзю, как старые добрые закадычные друзья. Интересно, как там Макс – сердцем чую, что он жив, и жизнь его насыщена приключениями ничуть не меньше моей, а может даже и много больше.

— И где это наша волшебница, – Михаил многозначительно посмотрел на Татьяну, – взяла в этой стране кофе?

— Пока кто‑то дрыхнет, словно пшеницу продавши, я немного прогулялась и кое‑что нашла, – Татьяна показала на стол, уставленный банками с кофе, сахаром, рисом, гречкой и прочей вкуснятиной.

— Откуда? – я вспомнил отрывок из фильма «День Хомячка». Слово само собой вырвалось с той же интонацией, с которой его произносил пьяный герой киноленты.

— Алкоголик! – Татьяна подмигнула Михаилу.

— Как вы могли такое подумать! Я честный добропорядочный гражданин! И всегда таковым был! – я даже сделал обиженный вид, да так убедительно, что все разом засмеялись.

— Тань, ты все же одна не ходи… Там опасно, – Михаил запнулся на половине фразы. В воздухе повисла пауза. Висела она там недолго и после моего предложения приступить к распитию кофесодержащих напитков растворилась в бурных воплях битвы за сахаросодержащую банку. Естественно, пока мы дрались за сахар, кот спер у меня кусок глазуньи, за что тотчас получил пинок под хвост, но, не выронив куска яичницы, был таков. Зараза!

Я еще раз вдохнул запах, и в памяти всплыли строки из песни белорусского автора–исполнителя Александра Баля:

Утренний кофе, не торопись, пей, не спеша, пей, не спеша.

Может, впервые за целую жизнь ровно дыша, ровно дыша.

Не обожги язычок, дурачок.

Песня была настолько к месту, что я не выдержал и напел ее.

— Откуда это? – Татьяну явно тронул за душу этот припев.

— Из песни «Утренний кофе», один певец пел, Александр Баль.

— А он чертовски прав, этот твой Баль, – Михаил вдохнул запах полной грудью и сделал маленький глоток, закрыл глаза и, видимо, сосредоточился на своих ощущениях. – Чертовски прав, – Михаил не открывал глаз и нам с Татьяной ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру и отдаться в руки удовольствия.

— Нам нужна какая‑то защита от собак, – Михаил вздохнул. – Вчера вон одну убил. Зазевался бы на секунду и остался бы без руки. Эти твари в последнее время, наверное, только человечиной и питаются. Представляешь, смотрит на меня, причавкивает и облизывается, будто я кусок мяса какой‑то.

— Ты, собственно, и есть кусок мяса, только очень резвый. Чтоб тебя сожрать, нужно очень сильно постараться, – я не удержался и подколол Михаила.

— Я серьезно, а ты все шутишь.

— Не принимай все в штыки. Если бы я не шутил, давно бы уже на том свете амброзию пил, или в дум играл… Все можно решить. Только надо подумать. Время, надеюсь, нам позволяет это сделать.

Мы думали долго, и в результате было решено сделать наручи из тряпок или укрепить найденные телогрейки – все встречавшиеся нам собаки пытались укусить либо за руки, либо вцепиться в горло. За ноги кусать никто не пробовал, хотя на моей памяти при старой жизни такие случаи были, но тогда собаки не пытались меня сожрать. Потом сама собой пришла мысль сделать копья и поучиться их метать, еще чуть позже было решено сделать кольчуги – благо, подходящей проволоки в подвале было несколько здоровенных бухт, а я читал про технологию изготовления и даже давным–давно плел кольчужное полотно. В общем, идей родилось масса, времени на их выполнение оказалось много, так что мы тотчас принялись воплощать их в жизнь. Для начала пошли в лес и вырезали весь найденный орешник. Через два часа во дворе было нагружено столько подходящей для изготовления копий и шестов древесины, что любой мало–мальски уважающий себя лесник, окажись он сейчас рядом, просто казнил бы нас на месте без суда и следствия.

В детстве мне очень нравилось строгать, что‑то жечь, мастерить, играть – это уже много позже я стал ленивым и толстым. А тогда, в далеком советском прошлом, когда на улицах стояли автоматы с газированной водой, в магазинах было полно эскимо по двадцать восемь копеек, а булочки с маком продавались всего за восемь, тогда любой парень считал счастьем иметь перочинный ножик, самострел, пугач, рогатку и спички. Каждый парень знал, как что поджечь, взорвать, как обмануть автомат на улице, как сделать под колесом трамвая или достать жетон и главное, где взять что‑нибудь интересное и как это интересное затем использовать.

В общем, оторвались мы с Мишей по полной программе: копий наделались по самое не хочу, а руки еще несколько дней были зелеными от сока орешника. Сначала мы очищали от коры, затем точили, затем сушили у костра эти простые, но весьма смертоносные деревяшки. Апогеем трудового дня стали насмерть напуганный кот, обиженная Татьяна, сломанная доска забора, убитая наповал курица и два очень уставших, но очень довольных копейщика, коими являлись я и Мих.

Теперь в наших тренировках появился новый обязательный пункт: метание копья.

Через час Михаил отправился спать, а я, приняв контрастный душ, а попросту говоря, вывернув на себя пару ведер ледяной колодезной воды, насухо вытерся и, переодевшись, отправился жечь костер и слушать звезды. Да, именно слушать, я не оговорился – в последнее время к осязанию добавилось новое чувство, ни описать, ни тем более назвать как‑то иначе у меня не получится. Ощущения сродни тем, когда слушаешь свое сердце, только много сильнее и мощнее. Вот и сейчас меня оставили все мысли и я растворился в бесконечности звездного неба, став единым целым с костром, с домом, его двориком, осенним лесом за высоким забором, став единым целым со всем миром. И не было в этом мире человека, способного помешать мне, ибо любой, кто посмел бы нарушить это равновесие, мгновенно был бы испепелен моим разумом, ну или, в крайнем случае, зарублен топором.

— Не помешаю? – Татьяна была сама невинность. – Ты каждую ночь смотришь на них. Почему?

— Нет, конечно, присаживайся, – я немного промолчал. – Наверное, нравится.

Небо прочертил метеорит, на мгновение оставив за собой лиловую черту.

— Смотри! – Татьяна выдохнула, это было ничем не прикрытое чистое и откровенное восхищение.

— Загадывай желание. Люди говорят, сбудется, – я не хотел разговаривать. Знаете, настроение не то, да и слова в таких случаях лишние.

— Красота. Ну ладно. Не буду мешать, – Татьяна собралась уходить.

— Ты не мешаешь, вот и кот сейчас подтянется. А втроем куда интересней слушать…

Словно услышав мои слова, из‑за угла дома появился кот. Обогнув костер, легко запрыгнул на скамейку и, задрав голову вверх, тоже начал смотреть на звезды. Так, втроем, мы очень долго смотрели в ночное небо, пока не погас костер, и еще немного, пока не стало слишком холодно – ведь вокруг уже давно был, как говорится, не март месяц, а угли, что тлеют на земле, не слишком‑то греют уставших людей и кота, сидящих в двух метрах от них…

Да пребудет с вами Бог. Простите врагов ваших. Простите всех.

Глава 19

Огромный кумачово–красный шар холодного солнца медленно тонет где‑то далеко–далеко за голым опустевшим лесом, разрисовывая еще не успевшее почернеть небо бардовыми красками. Еще немного – и он виден только между раздетыми стволами берез и широкими размашистыми лапами елей. Ниже. Ниже… Все кончено… Кровь, смешанная с лиловой гуашью на почерневшем холсте…

— Не к добру все это, – Михаил поежился.

— Холодно будет. Да и кот уже два дня как свернулся ежиком… и спит у камина, – я молча смотрел туда, где погибло солнце.

— Ежиком? – Татьяна хихикнула.

— И собак что‑то не видно. Не к добру…

— Пойдем, меч обкатаем – почти неделю на него убил.

И вправду, я потратил очень много времени на изготовление меча. Представляете, скольких трудов стоило сточить напильником, затем довести кирпичом и ремнями железную ручку от колонки, для того, чтобы та превратилась в клинок? А сколько надо выдумки и попыток, пока не смастеришь рукоять, которая будет хорошо лежать в руке и не выскальзывать? Вот и я не представлял, перед тем как начать работу. Но какой парень не дрался в детстве простыми палками, представляя себя благородным рыцарем или беспощадным ловким ниндзя. Если вы не умели сделать из майки маску убийцы, с вами просто не разговаривали во дворе.

Мы быстро, озираясь, зашли в лес. Шли недолго – уж очень велико было желание поскорей что‑нибудь изрубить в капусту.

— Подходящее…

Я посмотрел на небольшую рябинку, размахнулся и ударил со всей силы сверху вниз. Деревце жалобно скрипнуло и рухнуло на землю. Косой сруб отдавал влагой, теплом и болью… Жаль дерево… Но… Наука требует жертв…

— Ничего себе! Она же больше десяти сантиметров в диаметре. Дай‑ка я попробую, – Михаил загорелся, как ребенок. За час мы вырубили столько деревьев, что просто трудно себе представить. Правду говорят, все мужчины, что дети малые, а лучшая игрушка для них — оружие.

Радости моей, вызванной новой игрушкой, равно как и восхищению, не было предела. Каждый удар вызывал боль в кистях, но это означало лишь то, что они плохо развиты и в тренировках необходимо сделать упор на развитие рук. Эх! Эластичный бы бинт сейчас… Я вздохнул. В прошлом люди ведь как‑то без него обходились. Согласен, были различные методы, приемы, ухищрения… Но о них я ничего не знаю, где‑то и когда‑то, возможно, видел в книгах, на картинках или в фильмах, но принципа мне никто не объяснял уж точно, да и не было необходимости во всем этом. Что же делать???

Отставить сопли! Смотри, какой маленький дубок… Нет, это не дубок, это твой кровный враг! Убей его! Руби с плеча! Добей врага! Никогда не оставляй врага раненым! Никогда не щади врага! Он может выжить! Он будет мстить! Он будет плести интриги, делать подлости, творить беспредел! Таиться и ждать момента, ждать, пока ты расслабишься! У врага нет правил… У врага есть только цель и эта цель – ты! Добей! Удостоверься в его кончине! Отруби ему голову, истреби его род и окружение… Милосердие – слабость! Его уши – твоя награда… Уха–ха!!!

Ночь прошла тихо, не было слышно даже собачьего воя. Всю ночь кот–вреднюга спихивал меня с подушки, мешая спать. В промежутках между боями с котом за право обладания подушкой я проваливался в сладкую дремоту, где видел короткие сны, в которых потрошил излучающим ослепительный белый свет клинком полчища уродливых врагов. В целом можно сказать, что я и не спал вовсе, окончательно проснулся рано утром с тревожным предчувствием чего‑то плохого, что вот–вот произойдет.

И настал день.

С севера, почти касаясь земли, медленно, с глухим рокотом, ползла туча – черная, как уголь, с редкими свинцовыми прожилками. Казалось, она светилась изнутри призрачным светом, постоянно меняя форму и напоминая рвущиеся во все стороны клубы дыма от горящей резины.

— Красивый оптический эффект. Столько молний, бьющих без перерыва, я видел только в какой‑то «Матрице», – Михаил с неприкрытым интересом смотрел, как вдали небо превращалось в кошмар, а земля под ударами тысяч молний – в крошево. – Интересно, они знали, что так бывает на самом деле?

— А я в Аду… — я спустился со второго этажа. – Чего встали, за работу. Мих, закрывай наглухо все окна. Таня, пойдем, надо набрать воду во все, что у нас есть, и живность покормить. Мих, как закончишь, давай к нам! Вот еще что, – я на секунду задумался, — перетащи мешок картошки в дом. Авось пригодится.

— Где??? – Татьяна и Михаил одинаково посмотрели на меня.

— В Аду или в Чистилище… Какая разница? – на мгновение перед моим внутренним взором пронеслось что‑то кошмарное и далекое. – Сейчас тут начнется Ад… А у нас еще ничего не готово, чтобы противостоять ему… Ай! Меньше слов!

Затишье перед бурей… Очень интересное явление.

Снаружи воцарилась мертвая тишина. Тени начали выползать из всех мыслимых и немыслимых мест, постепенно сливаясь, превращаясь в сгущавшуюся тьму. Тьма чернела, набиралась силы, заполняла пространство и уничтожала свет. Несколько минут – и свет сдался, солнце проиграло битву и пропало полностью. День стал ночью. Не стало ни неба, ни двора, ни леса – ничего не стало. Граница мира резко сузилась до нечеткой кромки на полу, до бликов, мечущихся в агонии на стенах, стеклах окна и на деревянных балках потолка, где свет от горевших дров камина и маленьких огоньков двух свечей вел неравный бой с мраком.

Затишье перед бурей… Очень интересное явление и очень страшное… Как хорошо, что длится оно недолго. Но и это «недолго» иногда может показаться вечностью. Время – всего лишь абстрактность… Времени не существует…

Запахло дождем.

Закапали первые редкие, но очень крупные капли.

Дождь…

Воздух, да что воздух – все вокруг наполнилось треском и шелестом. Будь это грибной дождь, идущий из чистого неба, будь это дождь, когда в месте, где возникает радуга, необычайно красиво, по особенному светится небо, да будь это простой теплый ласковый ливень, я давно бы уже, расправив в стороны руки, танцевал бы под ним босиком, ловя каждую каплю ртом, открыв Богу душу…

Запахло дождем…

Все поглотила Тьма…

Мир в одно мгновение взорвался ослепительным светом тысяч молний. Рокот грома и вой ветра вернули зрение, но отобрали слух. Слух вернулся с ударной волной, прошедшей сквозь стену дома. Волна принесла с собой страх. Чистый страх, первобытный страх, когда понимаешь, что ты ничто, всего лишь маленький беззащитный муравьишка.

Но страх – это всего лишь страх.

Бояться глупо.

Мои челюсти сомкнулись, я зарычал. Все вокруг меня свернулось в одну точку. По телу пробежало несколько волн, мышцы моментально вздулись и окаменели, время замедлилось. Начни рушиться сейчас все вокруг, я сумел бы неторопливо собрать все свои вещи и, насвистывая какую‑нибудь ненавязчивую песню, спокойно спастись.

Страх ушел, оставив место вселенскому спокойствию. Я не видел ничего вокруг. Да и зачем?

Ветер с жутким ревом как спички валил деревья, молнии били в землю без перерыва, грохот грома слился в гул, не прерывавшийся ни на секунду. Град величиной с куриное яйцо молотил по крыше, а дождь лил даже не как из ведра – вода низвергалась сплошной стеной.

Мои ощущения закончились.

— Я начинаю тебя бояться, – Михаил смотрел на меня широко открытыми глазами.

— А что случилось? – мне даже стало интересно.

— Ты стал другим, – Татьяна выглядывала из‑за Мишиной спины.

— Не знаю. Возможно, вошел в измененное состояние. Научиться бы им управлять… – я тихо рычал.

Молния прервала нашу дискуссию. Она ударила куда‑то в крышу. Нас оглушило. Почувствовался легкий запах дыма. Я выбежал на крыльцо, а Михаил бросился на второй этаж, посмотреть, что с домом, что горит. Не успел я спрыгнуть с крыльца, как всего в нескольких метрах от меня в землю ударил белый столб пламени примерно метра два в диаметре. Помню только горячий арбузный запах озона и то, как на мне сразу же вспыхнула куртка, и как меня зашвырнуло обратно в дом.

Мне повезло, и в мирное время обо мне бы сказали: «везунчик» или «отделался легким испугом», или «в рубашке родился», а может даже посвятили бы столбик в какой‑нибудь бульварной газетенке. Но разве стоит столбик в газете или «легкий испуг» ожога на лице и груди, шишки на голове, многочисленных ссадин на руках… Стоит? Конечно, нет! А впечатления и адреналин, в одно мгновение меняющие тебя, твой мозг? Чего стоит это?

Но ничего, до свадьбы заживет. Шутка. Просто заживет. Со временем… Нытье по мелочам – удел слабаков.

Одна из градин разбила оконное стекло на втором этаже. Вода ручьем побежала по полу, а льдинки и стекло смешно запрыгали по лестнице.

— Андрюха, бери гвозди, я за досками! – крикнул Михаил уже с крыльца.

Как хорошо не чувствовать боли. Говорят, у светловолосых болевой порог выше, чем у остальных людей, этак процентов на двадцать. Наверняка, правду говорят. Но боль – это всего лишь сигнал о том, что ты жив. Я посмотрел на волдыри, выскочившие на левой руке. Ничего, пройдет. Хорошо еще, что в майке и свитере был, да Танька успела водой облить.

— Танюха, не боись, прорвемся! – я на бегу подмигнул Татьяне, на что в ответ получил высунутый язык и грозный вид, мол де, не порвись главное.

Под водопадом ледяной воды, под ударами крупного града, в кровь разбивавшего тело и отбиравшего дыхание, мы забивали досками черный проем пустого окна. Михаил порезался осколком стекла, торчавшим из рамы, но не прекратил работать.

Пот, дождевая вода и кровь покрывали нас тогда…

Мы работали, пытаясь защитить свое жилище, и мы защитили его.

Дождь все лил и лил, ревел ветер, превращая во вспаханное поле старый лес, гром перестал даже отвлекать, и все посторонние звуки превратились в обыкновенный фон, на который просто не обращаешь внимания.

Град выбил стекла еще в двух окнах. Молния попала в трубу, оставив от нее одни воспоминания. Мы лишились всех навесов и туалета во дворе. Кроме окон дом потерял часть крыши – сила стихии легко оторвала и воткнула в мягкую, превратившуюся в грязь, землю несколько листов шифера. Ветер разбросал по всему двору доски, дрова и все, что было не закреплено или закреплено плохо. Впрочем, он разбросал по двору все, что счел нужным разбросать. Только забор незыблемо стоял на пути урагана на своем прежнем месте, гневно скрипя досками и слушая бессильный вой соперника, раз за разом разбивавшегося о его деревянную твердь.

Несмотря на усталость, вездесущие сырость, пронизывающий холод и желание поспать, мучившее нас уже четвертые сутки, мы работали: забивали досками окна, пытались залатать крышу, пытались топить камин и печь. Когда в дом или где‑то рядом била молния и вспыхивал огонь, мы становились пожарной командой и бились не на жизнь, а на смерть. Я уже не говорю про то, что мы успевали убрать воду не только из жилых помещений, но и из подвала, успевали покормить живность, а также сделать прочие дела, которыми полон любой день.

Отсутствие трубы, слава Богу, не помешало камину и печи гореть. Они превратились в бесконечный конвейер по просушке одежды…

Зачастую мы не могли ждать, пока высохнут мокрые куртка или, скажем, штаны и одевались в еще сырую, но теплую «обновку». Дом стал похож на кухню коммунальной квартиры, где во всех углах что‑то сушилось или просто висело, роняя капли и ожидая своей очереди.

Мы не знали, в какой момент случится следующее происшествие. Мы ждали, и напряжение съедало наши нервы, как пламя свечной фитиль – медленно, но верно. В такие моменты кажется, что целую вечность тащится секундная стрелка по циферблату, а когда что‑то случается, времени не хватает даже на лишнее движение.

Мы молчали – слова отнимали силы, да и попросту стали не нужны, а где без них было не обойтись, обходились четкими короткими командами. Мы быстро научились понимать друг друга с полуслова и слушать того, кто быстрее ориентировался в происходящей ситуации.

Мы не думали.

Мысли характерны для овец, а мы были людьми. Мы были разумными людьми. Мы знали все, мы осознавали все. Там где есть смерть – нет мыслей.

Мы не думали.

На пятые сутки я перестал понимать, где реальность, а где вымысел, тело перешло в автоматический режим.

Мозг жаждет сна.

Мозг спит.

Мозг ждет команду «К бою».

— К БОЮ!!!!!!!!!

Мозг мгновенно просыпается и посылает команды телу. Телу, которое спит, телу которое, получив порцию адреналина, просыпается в центре боя на войне. Телу, которое побеждает все, несмотря на потери, телу, которое умрет только после окончательной победы.

Мозг – простой инструмент. Такой же, как руки или ноги…

На шестой день в доме отсутствовали стекла почти во всех окнах – почти во всех, кроме трех, защищенных ставнями; было грязно, под ногами хлюпала вода и было ужасно холодно.

Дом перестал быть защитой, он требовал основательного ремонта и серьезной уборки. Жить в доме теперь стало возможным только в одной комнате.

Слава Богу, утром седьмого дня буря закончилась.

Пошел снег.

Туманным взглядом я оглядел двор, шатаясь, прошел по комнатам, подмигнул ввалившимся глазом, с черным мешком под ним, Татьяне, что‑то неразборчиво хрюкнул Михаилу.

Мы выиграли бой. Никому ничего не угрожает. Теперь можно умирать со спокойной совестью и чистым сердцем. Ресурс организма иссяк. Тело мгновенно превратилось в одну сплошную рану. Адским пламенем зажглись и заболели ожоги. Взорвались, превратившись в подушки для иголок, натруженные промерзшие мышцы. Я почувствовал, как мясо отстает от костей в тех местах, где куски льда немилосердно били мою плоть. Адреналина бы в сердце… Кубиков тыщу… Картинка стала мутной, затем и вовсе поплыла. Ноги задрожали. Волна слабости пробежала по телу. Колени подкосились. Мое тело плашмя, лицом вниз, рухнуло на постель.

Это смерть?

Глава 20

Я открыл глаза. Сделал глубокий вдох. Сыро. Холодно. Больно. Откинув одеяло, окунулся в волну бодрящей свежести, безвозвратно смывшей с меня остатки сонливости.

Как иногда не хочется просыпаться, еще чуть–чуть полежать, поплотнее закутавшись в одеяло и, нежно обхватив руками мягкую подушку, пытаться досмотреть последний, вот–вот готовый раствориться в тумане сознания, сон.

Чтобы повторить картину приятного пробуждения из какого‑нибудь фильма, где герой просыпается и попадает в Рай, не хватало только кота, играющего с бабочкой в теплых лучах солнца, видимых в легкой пыли, прекрасной полуобнаженной девушки и столь же прекрасных яств. Но…

В комнате больше никого не было. Рядом на стуле висела сухая и, казалось, теплая форма, а желудок недовольно урчал, требуя пищи. Я осмотрелся по сторонам и только сейчас заметил, что из одежды на мне одни трусы.

Я оделся, нащупал под кроватью берцы, обулся.

— Так, куда это, интересно, все подевались? – я потянулся, мои кости хрустнули, по телу пробежала теплая приятная волна слабости. – Славно я вздремнул.

В доме было чисто, все стояло на своих местах. На мгновение, пока не увидел забитое досками окно кухни, мне показалось, что все произошедшее – кошмарный сон.

Как же мне надоела эта смесь реальных и кажущихся событий! Как иногда хочется, чтобы жизнь текла ровно, день шел за днем, повторяя предыдущий, превращаясь в бесконечный цикл недель, месяцев, лет… В мыслях крутилась какая‑то песня Виктора Цоя, ее слова все никак не хотели приобретать четкость и, еще немного покрутившись на языке, вовсе исчезли. Ну что же, нет песни, значит, не сбыться мечте идиота – вернуться к прежней вольготной жизни. Да и хотел ли бы я, чтобы все встало на свои места и оказалось дурным сном? В который же раз я задавал себе этот вопрос? И почему все время мой ответ оказывался таким же, как и прежде… Почему я все время отвечаю «НЕТ», вне зависимости от окружающих условий?

Вы помните, сколько вам лет? Только откровенно: цифра сразу пришла к вам, или процесс занял некоторое время – вы начали считать? Видимо потому, что в те свои двадцать, когда я впервые обратил на эту мелочь внимание, когда я начал считать, сколько мне лет, я понял, что желаю, чтобы мир изменился до неузнаваемости. Тогда я загадал желание и щелкнул пальцами. И вот мир изменился. Изменился именно до неузнаваемости. И забрал меня с собой. Этого ли я хотел тогда? И этого тоже. Только со временем романтика переходит на второй план, ее место занимает суровая, с ледяным отблеском стали, действительность. А в ней выживают сильнейшие или очень простые люди, а попросту – дураки. Остальные существуют где‑то рядом, иногда легонько касаясь, иногда прилегая вплотную к арене жизни, молча, боясь произнести даже самый тихий звук, наблюдая чужую битву, частью которой давно стали сами. Битву, в которой давно погибли. Но эти павшие не смотрят на действие глазами мертвеца, в мгновение познавшего мудрость мироздания. Смотрят они другими глазами, такими, какими мог бы обладать простой мертвый, разлагающийся и бездумный кусок мяса.

— Бррррр! – глаза мои ослепли от яркого солнечного света, шедшего со всех сторон, свежий морозный воздух ударил в лицо, холод проник сквозь ткань одежды и начал легонько кусаться. Мысли мгновенно превратились в пар и разбежались красивыми зимними узорами по стеклу моего внутреннего «Я». Дверь во двор отворилась настежь, хлопнув по стенке, и я окончательно проснулся.

На улице стоял обыкновенный морозный солнечный зимний день, все вокруг было покрыто толстым серебряным покрывалом из снега. Дедушка Мороз от всей души одарил бесценным богатством наш маленький мирок.

— Спасибо, Дедушка! – я спустился с крыльца, присел, набрал полные ладони ледяного серебра, прижал к лицу и, дождавшись, пока мороз начнет колоть щеки, а вода побежит по бороде и рукам, довольно фыркнул, встал на колени и повторил всю операцию заново. Руки быстро загудели, стали розовыми и горячими, пестрыми от проступивших белых биоактивных точек. Я быстро разделся до пояса и плюхнулся в снег. Ощущения – не передать! Прямо скажу – это как на крещенские морозы в прорубь окунуться. Осыпав себя снегом, я начал растираться.

— Какие люди!!! Проснулся! – Татьяна стояла и улыбалась «от уха до уха».

— Доброе утро! – Михаил хитро смотрел на меня.

— Что? Что‑то не так? Я вам, как доктор, рекомендую…

— Все так, просто ты спал четверо суток. Я, например, «отрубился» сразу за тобой, но только на пару дней. Да и раны на тебе быстро заживают.

Я посмотрел на руки и действительно, ожогов не было и в помине, только красные гладкие пятна, грозившие остаться как минимум на полгода или год, напоминали о волдырях. Еще они немного чесались, но не будем об этом. Я же не дерматолог, чтобы часами рассказывать, как, что, где и у кого чешется.

— Как дела на фронте? Что сделано, что нет? Ну и холодина, – теперь наступила моя очередь улыбаться.

— Все нормально, я все починил… — Михаил сделал паузу. — Есть проблема с окнами: у нас нет стекол, а мы с тобой делали все наспех, так что дом сейчас похож на холодильник. Пока кое‑как утеплили тем, что было под рукой. Есть какие‑нибудь идеи на этот счет? – он показал на забитое наспех окно, из которого торчали какие‑то тряпки.

— Есть. Но сначала я бы хотел что‑нибудь съесть. Давайте нажарим картошки и сделаем хорошего чайку. Надеюсь, вы не против? – хитрый и довольный взгляд выдавал меня с потрохами. – Сначала еда, потом все остальное и никак иначе. Вы не можете не согласиться!

— Я против! – Татьяна хитро улыбалась. – Уже все давно готово, второй раз готовить не буду! Иди на кухню, соня, – слово «соня» было сказано как‑то ласково, с какой‑то душевной теплотой и заботой. Мне стало очень приятно, я улыбнулся и пошел в дом кушать.

Я ел и наслаждался. Ни одно из самых изысканных блюд самого богатого пира не сравнится по своим вкусовым качествам с обыкновенной жареной, успевшей немного остыть, белорусской картошкой. А какое удовольствие я получил, когда ел, просто не передать словами. А теплый чай из чабреца, с веточками вереска, корнями земляники и малиной – кажется, его можно пить, пить и пить. «Эх, ничего китайцы в чае не понимают…» — от этой мысли я улыбнулся и одним глотком допил содержимое кружки.

Знаете, какая отличительная характеристика среднестатистического дачника? Правильно: эти люди везут весь хлам – будь то старая одежда, техника или мебель – на дачу. Не выкидывать же. В общем, конечно, не от Кардена, но от Гуччи мы оделись точно, а Дольче и Габбана вообще рядом не валялись – им еще расти и расти до высокой моды. Ах! Этот незабываемый шарм от гламурной шапки–ушанки с оторванным от «уха» хлястиком. А пятидесятых годов женское пальто «неизвестно–какого» цвета? Вы просто не видели его на Татьяне – в нем она легко могла бы положить к своим ногам миллиардеров всего мира.

А что же Михаил? – спросят самые любопытные из вас. Отвечу. Михаил бодро щеголял в танкистском шлеме и с высоты своей удачи открыто смеялся нам в лицо – конечно, ведь в этой штуке «можно на снегу спать».

Весь день мы ремонтировали дом.

Ремонт окон делился на три части: избавиться от щелей, изолировать от воды и утеплить.

Начали с самого простого: отодрали наспех приколоченные доски с оконных проемов, на их место прибили с внешних и внутренних сторон щиты толстой фанеры. Причем с внутренней стороны листы сделали съемными.

Второй пункт программы совместили с первым: внешние щиты обернули полиэтиленовой пленкой давно собранной с парников. На один щит пленки не хватило. Что делать? Да ничего, у нас было вдоволь пластмассы. Что с ней делать? Как что? Вы в детстве, видимо, не жгли пластмассу, не капали ей на муравьев, устраивая холокост? А мы всем двором палили, у нас даже лозунг был «Каждому муравью к 2000 году по пластиковой рубашке». Смерть муравьев не была напрасной. Меньше чем за час мы покрыли лист фанеры основательной пластмассовой коркой. Так и прибили.

Последний пункт был самым простым и своими корнями, впрочем, так же как и второй, уходил в далекое советское прошлое, когда окна утеплялись газетами, поролоном и длинными лентами ткани. Мы утеплили пространство между щитами всевозможными лохмотьями.

Получилось, как говорится, дешево и сердито.

Как всегда, на деле, все прошло не так гладко, как нам хотелось. При ремонте последнего окна Михаил серьезно порезался об осколок – то ли не везло ему с осколками, то ли с окнами, но на несколько дней мы его потеряли. В итоге делать лестницу и ремонтировать крышу пришлось мне одному и в какой‑то момент, спускаясь за куском пластмассы, чтобы «закапать» края только что прибитого рубероида, я, не удержавшись, отправился в полет с высоты трех метров. Благодаря Госпоже Удаче и толстому слою свежевыпавшего мягкого снега, все обошлось. Только Татьяна не на шутку перепугалась и чуть не грохнулась в обморок после того, как я поднял голову и потребовал исправный парашют.

Иногда некоторые моменты или ситуации вызывают ассоциативные воспоминания.

Далеким летом две тысячи шестого года спорили мы с Максом, переворачивается ли квадрацикл. Макс утверждал, что конструкция надежная и устойчивая, а я, в свою очередь, настаивал на том, что случаи бывают разные. Так или иначе, но попали мы в скором времени на базу отдыха с названием «Якутские горы», где среди прочих развлечений был и прокат квадрациклов. Поехали с Максом отдельно от всех – имели уже некоторый опыт и накатанные километры. Рванули с места очень резво. Через метров сто, как в том анекдоте, где гонщик с криком «А что вы тут стоите?» прокладывал новую трассу, Макс, сделав кувырков шесть, вместе с квадрациклом улетел в кусты. Конечно молча. Эффектно. Очень эффектно. Чудом уцелел. Ни царапины, в то время как его очки разорвало на две части. Я проехал немногим больше. Чудо техники подпрыгнуло на кочке, я получил серьезную травму колена. Кто‑то из администрации базы запретил нам одновременно ездить. Вот так то.

К чему я это? Парашют мне не выдали, а вот лестницу держать начали.

Работать на холоде одно удовольствие – становится жарко, тело розовеет, от него идет пар. «А щеки, словно снегири, уши вишнями горят», всплыла в сознании очередная строка какой‑то старой песни, автор которой погиб, так и не став известным. Немного руки мерзнут, но с этим просто бороться: надо потереть друг о друга запястья или растереть кисти снегом.

Ну да ладно, что я все о ремонте, да о ремонте. Починили мы дом и даже гараж утеплили, как могли.

Наступил долгожданный вечер. Наступил вместе с очередной проблемой. У нас закончились свечи. Когда‑то я читал, что свечу в домашних условиях можно сделать огромным количеством способов из самых различных материалов. Читать одно, запоминать другое, и уж тем более пробовать – третье. А если никаких подходящих материалов под рукой нет? Единственный возможный вариант, пришедший мне на ум опять же из детства, это собрать древесную смолу и жечь ее в какой‑нибудь небольшой емкости. Подумав и решив, что это слишком вредный вариант, мы решили сделать пару смоляных свечек про запас, так сказать, «на крайний случай», а пока пользоваться щепками и светом камина или печки. Естественно, воплощение идей стоило времени и титанических усилий. Я не говорю про камин, я говорю как раз о щепках, которые мог легко изготовить в начале прошлого столетия любой ребенок.

Лучина. Сколько я перечитал различных книжек, где авторы писали, мол де, наколол, повесил, поджег и вуаля! Ага! Сейчаззз! Полвечера мы потратили на обработку всевозможных досок, поленьев, палок и даже веточек, на попытки их правильно использовать, но те либо быстро сгорали или тлели, либо отказывались гореть вовсе. В общем, результата не было. Может, лучина и должна тлеть, но она должна тлеть и давать свет. В результате всех этих мучений были подобраны смолянистые щепки и найден правильный угол, при котором эти проклятые щепки более–менее медленно горели. Сделав небольшой запас «лучинок», мы сконструировали несколько подставок с пепельницами для падающего угля и золы и даже одну переносную «лучино–лампу». Ребята только диву давались, откуда у меня в голове столько полезного мусора, а Михаил даже выразил сожаление, что родился не в те годы и жил не в СССР.

Нет. Лучины не панацея. В наших условиях, с нашими потребностями мы не остановились на них.

Огонь, рассылая во все стороны причудливые играющие тени, давно потрескивал березовыми дровами в камине. На столе, фыркая и пуская красивые струйки дыма, бросаясь быстро тухнущими искорками от горевших в нем дощечек, стоял старинный, найденный Михаилом в каком‑то полуразрушенном сарае, средних размеров самовар. Большая кружка с липовым чаем грела мне руки, а кресло–качалка, коих в каждом дачном доме было в достатке, погружала в легкую дрему.

Кот негромко урчал на коленях у Татьяны, не прерываясь даже тогда, когда привставал и переворачивался. Маленькая, хрупкая девчонка, околдованная красотой огня, погрузилась далеко в свои мысли и автоматически покачивалась на кресле. Крохотная слезинка тихо скользила по ее осыпанной веснушками, словно выточенной мастером–ювелиром из самого прекрасного материала, щеке.

Михаил тихо дремал, поплотнее укутавшись в старый толстый дырявый плед, натянув на голову шлем, напоминая собой уставшего раненого танкиста, прикорнувшего после тяжелого изнурительного боя.

Постепенно я начал таять и превращаться в некую текучую субстанцию. Состояние было новым и интересным. На мгновение мне показалось, что я понял смысл жизни, дотронулся до яркого света, но ощущения, к моему великому сожалению, быстро закончились. Я тихо пропел вспомнившиеся строки:

Их следы – это полные чаши.

Мои лоси уходят в чащу.

Вслед за ними бреду больной,

Оставляя войну за спиной…

— Откуда это? – Михаил лениво приоткрыл один глаз.

— Из какого‑то давно забытого рассказа в старинном журнале «Покровский соловей».

— А еще есть?

— Есть. Мое любимое:

Осиновые пули – осы.

Не ведают ни лжи не страха.

Осиновой пулей острой

Прах возвращается праху…

— Да ну тебя, – Михаил поежился. – И так на душе неспокойно. Не накликать бы.

— Сам просил. Тихо как‑то. Ни одной собаки, – я печально улыбнулся. И механически повторил за Михаилом:

— Не накликать бы.

Глава 21

Я бреду по серой улице незнакомого города–призрака. Черные провалы пустых окон смотрят на меня из давно покинутых, серого цвета, бетонных скелетов зданий. Корявые изуродованные стволы мертвых исполинских деревьев уткнулись в свинцовое небо, из которого вот–вот должен пойти ливень. Под ногами – куски бетона, осколки стекла, кирпичная пыль. Холодный, пронизывающий до костей, ветер гоняет куски пластика и целлофана, запускает волны пыли. У меня на лице платок. Он немного спасает от песка. Ощущение опасности не покидает меня. Хочется бежать. Ощущение усиливается с каждым мгновением. Я не бегу. Мои глаза ищут источник ощущений. Моя рука сильнее сжимает рукоять ножа. В горле пересохло, но пить не хочется. Тело напряжено до предела. Зубы стиснуты. Вдалеке слышен легкий переливистый звон детских колокольчиков.

Яркая вспышка света. Вокруг рушатся здания, падают, вырванные с корнями, деревья. Все пространство наполнилось болью, скрежетом и треском. Рев, гул и свист на грани восприятия взорвали мое тело. Боль пронзила и испепелила мозг. Боль вырвала меня из мира сновидений.

Открываю глаза.

Вокруг все трясется, ничего не видно, треск, гул. Кто‑то дико, на пределе восприятия, визжит. Запах гари, дым. Режущая боль в руке. Что‑то липкое под пальцами, вкус крови во рту. Вокруг что‑то навалено.

Я не понимаю ничего. Голова гудит.

Визжит Татьяна. Но я ее не вижу. Рядом ощущаю движение. Что это? Кто это? Кот? Что происходит вокруг? Что‑то теплое течет по спине.

Что это за движение? Разгребаю хлам. Всматриваюсь.

Господи! Рука! Мих! Рука дрожит мелкой дрожью. Кисть неестественно вывернута вверх, пальцы скрючены. Все вокруг в крови.

— Мих! Твою мать! –кричу я не своим голосом.

Мих хрипит, его череп расколот рухнувшей плитой. Его не спасти. Ему ничем не помочь. Он мертв. Это агония тела.

В горле комок. Его не проглотить, его не продышать. Дышать не получается. Слез нет. Из глаз течет соль. Она разъедает глаза, словно кислота.

Вокруг все гудит, трещит и скрежещет. Вокруг все трясется и двигается.

Тело, словно пружина. Напряжение такое, что рвутся жилы. Вместо крови адреналин. Время застыло. Время остановилось. Времени нет. Ничего нет. Есть застывший звук, который издает объект с пометкой «Татьяна». Одним прыжком оказываюсь рядом. Объект представляет собой плотный сжавшийся комок. Осматриваю целую вечность. Внешне объект цел. Хватаю, выкидываю в объект с пометкой «окно».

— И–и-и–иииии!

Что это было? Господи! Я лежу на снегу, пытаясь укрыть своим телом вырывающуюся Татьяну. В ее глазах безумие. Бью в лицо, наотмашь, кулаком. Резкая боль заставляет упасть рядом с девушкой.

Осматриваюсь: руины дома поедает клокочущее пламя. Правая рука немеет. За шиворот пытаюсь оттащить тело в сторону от огня. Руки не слушаются. Ломаю ногти.

Вокруг Ад. Все трясется, гремит. Везде дым, невыносимая жара смешивается с режущим холодом. Снег смешался с грязью. Вокруг война. Сильный взрыв отбрасывает меня вперед. Я теряю сознание.

Открываю глаза – в руке кусок ткани. Танька!

В своей жизни я так никогда не матерился. Я даже не знал, что в моем лексиконе есть такие слова. Мое тело моментально напряглось, почувствовав мгновенный прилив сил. Дрожь пробежала по рукам и спине. Назад! Танька!

Пусть кто угодно называет американцев тупыми, но у их солдат предусмотрены лямки на тыльной стороне формы, на плечах – для выноса раненых солдат с поля боя, а у нас нет. Как жаль, что этих лямок нет на нашей гражданской одежде…

Хватаю подмышки и тащу. Тащу вечность. Подальше от земли, огня и хаоса. Тащу, спотыкаясь. Тащу, роя ногами землю и снег. Тащу, пока не начинаю чувствовать острую боль в спине — кусок заборной доски воткнулся мне в спину.

Что дальше?

Ничего! Ровным счетом ничего хорошего! Впрочем, как и ничего плохого. Кто вообще придумал эти слова, эти понятия? Какие критерии брать? Где точка отсчета? Что есть хорошее? Что есть плохое? То, чему нас учили с детства, ерунда. Причем, ерунда абсолютная. Есть правила, угодные толпе. Правила, угодные обществу… Господу, если хотите… Есть сотни, есть тысячи, десятки тысяч слов, бесконечное количество их комбинаций, обозначающих белое… Есть то же самое количество слов, выражений, интонаций, обозначающих черное…

Я сидел, упершись окровавленной спиной в доски забора. Вокруг лес, стаи голодных диких животных, пустота, отсутствие людей, абсолютный крах. Мир, которого не может быть, но он есть. Ситуация, которая нереальна, но вот она. Вопрос, на который человек мыслящий, умный никогда не сможет дать ответ… Ты ранен, ты не знаешь, что с тобой, близкий тебе человек погиб, еще один близкий человек без сознания. Вокруг Ад. Мозг взрывается от мыслей, и в то же время в нем абсолютная пустота. В этот момент в моей голове что‑то щелкнуло. Что‑то изменилось. Я осознал все. Я стал частью Мира. Частью вселенной. Я стал единым с Господом. «Я» растворилось и утратило смысл. Все утратило смысл.

— Не готов! Не вррррремя! – сквозь плотно сжатые зубы пошла розовая пена. Я зарычал, завыл. Почувствовал, услышал, осознал и внутренним взором увидел (иначе не могу объяснить это новое чувство), как скрежещут, крошатся мои зубы, как лопаются сосуды, рвутся мышцы…

Там не было моего ума, там было мое тело, там было мое тело… Оно погибало, оно лопалось, оно трещало, но оно выжило. Оно спасло.

Помню, как дотащил тело Таньки до своего погреба, помню, как закрыл не слушавшимися пальцами люк, как намертво забил изнутри кол в петли… Помню, как на тряпки бросил ее тело, помню, что не было сил, да и нечем было разжечь огонь, помню как накрыл нас какими‑то шмотками, тряпьем. Помню, как скрючился от боли рядом, попытался телом согреть. Помню, как провалился в багровую темноту.

Боли не было. В пустоте вообще ничего нет. В пустоте вообще ничего не надо. Там все, как есть. Там истина.

— Почему истина багрового цвета? Здравствуй, Мих! Как ты тут? Я? Я ничего. Все путем! Бывалые солдаты не умирают… Да… Они просто так пахнут… Да. Это не я сказал. Саймак, Гаррисон? А кто их разберет! Да что мы о ерунде какой‑то! Зайди в гости, пивка попьем! Танюха зайдет…

Мих смеется. В его смехе есть что‑то неестественное. Это не смех, это рокот… Рокот, полный смысла. Мне все становится понятно. Я смеюсь. Мы расходимся, не оглядываясь.

Я сижу в полном лотосе посреди луга. Луг покрыт ковром желтых цветов. Я трогаю землю. По ней, как по воде, идут круги.

Глава 22

Я то забывался, проваливаясь в пустоту, то выныривал в некое подобие реальности. Но то были не сон и не явь. Это было состояние, когда ты и спишь, и не спишь одновременно. Голова гудела, мысли носились в ней в таком количестве, что, казалось, она вот–вот лопнет. Господи, это когда‑нибудь прекратится? Как мне надоели ночи, подобные этой.

Я не скажу точно, когда это прекратилось, я попробую рассказать, чем это закончилось.

Холод. Колющий сотнями тысяч игл, всепоглощающий, пожирающий мозг и тело. Только он и ничего больше. Он и я. Я и он. Тело не слушалось, не чувствовались пальцы на ногах. Спать не хотелось, но и просыпаться тоже. Все же я открыл глаза. Пусть через силу, но открыл. Ничего не изменилось. Выдохнул облако пара, осмотрелся. Сумрак. Не мудрено. Погреб… Несколько секунд привыкал к темноте. Тело бьет мелкая дрожь, зубы стучат так, что не получается их остановить. Ну и холод!

Таньки нет. Тряпье, которым я наспех нас закидал, валяется вокруг в беспорядке. Лаз не закрыт. Как она только умудрилась? Куда пошла? Чем думала? Она ли?

Надо растереть тело.

Прошло минут двадцать. Я на поверхности. Из одежды на мне добавилась телогрейка и какие‑то, машинной вязки, тонкие серые перчатки. Оружие? В правой руке кусок арматуры чуть больше полуметра длинной. Снега по колено, даже немного выше. Идти трудно. Недавно я этого совсем не замечал. Небо странное. Черный цвет переходит в темно–синий, тот в свою очередь – в фиолетовый, дальше все сливается в кроваво–красные, оранжевые и розовые волны, постепенно переходящие в лиловый горизонт.

Куда идти? Практически ничего не видно. Еле различима запорошенная тропинка, которую я проложил вчера, пока волок Таньку. Вперед. Ноги не слушаются. Тело не слушается. Холодно. Дикий холод. Именно дикий – сейчас я понимаю, что это значит. Другие слова не подходят. Другие слова слабы для описания. Чуть бреду. Надо размяться. Шаг. Шаг. Еще. Трудно идти по снегу. Очень трудно, но жизненно необходимо.

Пепелище. Груды обгоревшего кирпича, бревен; везде мусор, какие‑то ошметки чего‑то, труха, зола, пепел, метров на пятьдесят вокруг черная земля. Сизый дым. Воздух искажен от жара. Открытого огня нет. Метрах в пятнадцати – скрючившаяся на коленях Татьяна. Ее одежда прожжена во многих местах, похожа на саван. Все, все то зло, все те слова и эмоции, что я хотел сказать, хотел выплеснуть в лицо и душу этой девушке, мгновенно улетучились и испарились как пар, когда я увидел ее взгляд, а мгновением позже руки.

Во взгляде была пустота, безумие. Руки были покрыты сажей и волдырями.

— Таня, солнышко! Что же ты делаешь, Господи! Дай посмотрю! – отбросив в сторону прут, я бросился к ней.

Никакой реакции. Вообще ничего. Просто смотрит в одну точку и все.

— Пойдем, пойдем со мной! – я попытался взять ее за плечи. – Пойдем… Домой…

И тут она зарыдала. Нет, не зарыдала – завыла. Никакого плача. От этого воя исходила такая скорбь, что душа сворачивалась в клубок, слезы наворачивались на глаза, а остатки ума покидали мозг. Это было что‑то, идущее из самого сердца. Такое я ощущал впервые. Вой, стенания? Где я мог видеть, слышать такое в той, прошлой жизни? Мог ли я это видеть, если глаза мои не видели, мог ли я такое слышать, когда уши не слышали?

— Пойдем.

Вновь никакой реакции. Я говорил тихо, выдавливая из себя и проговаривая каждое слово. Очень тихо. Мешал комок в горле.

— Не плачь, теперь он часть нас, а мы часть его.

Она странно глянула в мою сторону. Движение было каким‑то не человеческим, резким. Движение было очень нехарактерным, неестественным для Татьяны. Еще. Что‑то произошло с ее взглядом. Он перестал быть безумным. Он изменился. Но совсем немного. Он наполнился такой глубокой мудростью, чем‑то бесконечным и непонятным, что я даже непроизвольно отшатнулся. Безумие всегда граничит с мудростью. Безумие и мудрость непонятны обычному человеку, они заставляют с опаской воспринимать их обладателя.

Танюха, Танюха, ты теперь изменилась… Теперь мне тебя не понять…

Ни единого звука, ни единой эмоции. Просто встала. Просто пошла в сторону погреба. Если бы я не отшатнулся, думаю, прошла бы через меня. Я последовал за ней. Таня спустилась вниз, закрыв перед моим носом крышку.

Что ж. Пусть побудет одна. Мне есть чем заняться. Мне всегда есть чем заняться. Следует тоже побыть наедине с собой и Богом.

— За что, Господи? За что? В этом мире полно отбросов, полно ублюдков, которых следует уничтожить. В этом мире полно зла, с которым можно сражаться. Будь ты проклят! Слышишь? БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! Если есть Рай, если есть Ад, то я поведу войско Тьмы на врата Рая и одержу победу! Слышишь!? Как всегда, молчишь… Ты все время молчишь! Тебе все равно! Это все для тебя лишь игра! Фон! Ничего! Мы еще побеседуем…

Я сорвал с себя крестик и бросил в пепел.

Второй раз в жизни я проклял Бога. Оба раза это произошло в схожих ситуациях. Оба раза в них присутствовала Татьяна. Тогда одна, сейчас другая. Круг замкнулся. Круг, длиной во многие годы. Впрочем…

Все это не имеет значения. Все это мой мозг. Он играет сам с собой. А раз он хочет играть в эмоции – пусть играет, может, сожрет сам себя. Может, я сойду с ума, может, просто выгорят какие‑то еще предохранители? Ну а мне пока надо осмотреть пожарище, собрать все, что можно, собрать все, что нельзя.

— Эй! Чего разоралси! Не слышит Он тебя! Не слышит! А даже если бы и мог услышать, то кто ты такой, чтобы говорить с Ним? Кто ты есть? Хи–хи–хи! Жалкий лицемеришка! Сегодня в церквушку на пяток минут, а потом по кабакам, да бабам? Водочки, пожрать да у компьютера посидеть? Хи–хи–хи, — голос шел из ниоткуда. Я начал озираться по сторонам.

— Чего вертишься, как волчок? Все равно ничего, кроме дыры в земле, не навертишь… Хи–хи–хи! Жалкий человечишка.

— Ну вот, приплыли… — я затряс головой.

— Иди… Иди… — голос зашептал. – Хи–хи–хи…

— Убей… Иди… — добавился еще один голос… — С–с-с–с-с…

— Убей девчонку… — зашипел третий. – О–хо–хо–хо!

— Мясом этой самки ты сможешь долго питаться… — завыл четвертый. – Хррррр–хххх…

Зашелестел ветер, унося в небо золу.

Кровь ударила в виски, голова стала неимоверно тяжелой. Голоса слились воедино, а гул их нарастал с каждой секундой, пока не превратился в вой. Я упал на колени, из ушей, рта и носа у меня пошла кровь. Страх, чистый и концентрированный, захватил мою душу, начав пожирать ее изнутри. Тело выгнулось, я упал вперед, на руки. Из груди вырвался хрип. Перед глазами мелькнули какие‑то картины – до того жуткие, что даже, если бы я и попытался рассмотреть хотя бы одну из них, то тотчас сошел бы с ума.

Внезапно гул стих.

— Кусок мяса! Пища для червей! Ты ничто! ИДИ И УБЕЙ! Иди и станешь бессмертным! Плата за бессмертие – душа! – это был шепот. Нечеловеческий шепот. – Твоя или чужая… Принеси мне душу… Иначе мы заберем ее. Иди, сопля! Черви будут жрать твою плоть живьем! У тебя не будет кожи… Кислота растворит твои внутренности…

Я начал задыхаться. Сгреб пятернями землю. Земля была теплой. Не просто теплой потому, что была нагретой огнем, а теплой потому, что была живой.

Из глубины моего тела поднялась волна света. Она вышла из меня с диким гортанным криком, прочищая разум, разрывая на куски сковавший меня страх, наполняя ненавистью, наполняя любовью, наполняя теплом. Волна согнула меня пополам, я начал блевать черными кровавыми сгустками. Следом за светом пришла другая волна. Она дала мне силу. Я зарычал и начал подниматься с колен.

— Хрен вам, а не душу мою! – я сжал правую кисть в кулак, а левой ударил по сгибу с внутренней стороны локтя. Жест получился более чем красноречивым. – Хрен вам! Пусть я и лицемер с Ним, но со мной ВЫ будете считаться!

Я поднял крестик и, пошатываясь, пошел в сторону погреба.

Глава 23

Ощущение тревоги витало на границе моего подсознания…

— Эй! Погорельцы! Есть кто живой? Пустите погреться! – седой старик в фуфайке, ватных штанах, шапке–ушанке, да в валенках с надетыми на них самодельными снегоступами стучал вырубленной невесть где палкой в люк нашего с Танькой убежища.

— Не вовремя ты, дедушка, ой не вовремя… — я стоял позади него с двумя банками варенья в руках.

— Ежкин кот! Напугал‑то как! Так и Кондратий хватить может! – дед, мне показалось, радостно сверкнул глазами. – А я уж думал, и тут одни мертвецы. Они, мертвецы, сейчас повсюду ходють… Чего уставился! Живой я! Отворяй ужо. Чайку попьем! Чай – он нужон… Без чаю никуды…

— Какие мертвецы, какой чай? Дед, ты чего? Белены объелся? Или укололся чем? У нас и поесть‑то нечего, а чая отродясь не водилось.

Дед просто и легко сбил меня с толку своей болтовней, чем был явно доволен.

— Мертвые… А чай липовай. Да не боись, открывай. Вона он…Чаек–та,… — дед снял со спины старый солдатский мешок и поднял над головой. – А вона у тебя да чайку вареньице.

Старик широко улыбался своим беззубым ртом, на щеках отчетливо проявились ямочки. Эта добродушная улыбка, борода лопатой да морщины вызывали доверие и полностью обезоруживали. Кажется, я где‑то уже видел этого деда… Только где?

— Ну–ну… Вокруг война, а они тут мирно базарят… — позади меня, метрах в пяти, вальяжно облокотившись на дерево, стоял здоровенный детина – лицо изуродовано длинным широким шрамом. Одет он был как партизан из советского фильма, только вместо трофейного шмайсера на груди красовался автомат Калашникова. Да ордена Ленина и медали «За отвагу» на груди не хватало. Детина жевал спичку, гоняя ее из одного уголка рта в другой, руки лежали на дуле и прикладе автомата… — Дед, ну‑ка тащи сюда свой рюкзак, да поживей! А ты, — детина кивнул в мою сторону, — поставь банки и отойди‑ка в сторонку, да так, чтоб тебя видно было. НУ, ДЕД! Ты че, глухой? Родина в опасности, говорю!

— Не нукай, чай, не запрягал, — голос деда звучал как‑то глухо, а смотрел он как‑то странно, будто сквозь «партизана»… Страшно смотрел. И еле слышно добавил: Нехристь…

— Да открыто, заходи дедушка, — из люка показалась Татьяна. Моментально оценив ситуацию, взвизгнула и юркнула обратно вниз.

— О–о-о–о-о! Баба! – похотливо выдал «партизан», двинулся вперед и, как‑то довольно выдохнул: Жива–а-ая баба!!!

Дальше все происходило, как в замедленном кино.

Краем глаза я увидел короткое движение деда, отпустил банки и, пока они падали, прыгнул в сторону здоровяка. Грохота выстрела я не слышал – будто во сне увидел пролетевшую мимо, со стороны деда, здоровенную пулю. Увиденное вызвало во мне массу новых и непонятных ощущений, среди которых преобладало удивление. Как такое возможно? Про себя успел отметить, что это красиво, безумно красиво. Когда я коснулся земли, мужик, напротив, от нее оторвался: его сложило пополам и швырнуло о дерево, на которое он недавно опирался. Я вставал из кувырка, а вражина уже визжал и сучил ногой. Я схватил лежавший рядом с ним АК и инстинктивно ударил прикладом по лицу. Не думал, что таким способом так легко можно размозжить череп. Не думал, пока не увидел. Приклад с хрустом вошел в лицо. Правый глаз вывалился наружу, изо рта с хлюпаньем полилась черная кровь, зато визг прекратился.

— Злой ты, внучок…

И когда только дед успел подойти ко мне? Ведь у меня опять включилось зрение, позволявшее видеть все вокруг, а время замедлилось.

— А ты, дедушка, добрый, — съязвил я, показывая на тело, которое булькало и хрипело. Сильно пахло калом.

— А я, внучок, добрый… — дед усмехнулся и присел к телу. – Вона сколько добра‑то…

Пока я обдумывал дедову фразу, он уже, кряхтя, снимал с гостя портупею. Дедов обрез исчез так же непонятно и незаметно, как и появился.

— Подсоби‑ка дедушке… Ему‑то ужо, поди, все одно…

Вместе мы перевернули детину. Спина была сплошным кровавым месивом – пуля просто вырвала огромный кусок мяса, когда выходила из тела… Все было, словно во сне. Мы с дедом обыскивали условно–живое тело, которое трясло в предсмертных судорогах. От всего происходящего мне стало не по себе. Да еще дед задумчиво достал из‑за пазухи заостренный прут, и пока я думал, что он собирается с ним делать, воткнул в грудь телу. Молча. Ни одна мышца не дрогнула на лице. Тело дернулось последний раз и обмякло… «Как мясник какой‑то», — промелькнула мысль. Старикан сам себе задумчиво хмыкнул.

— Прости, Господи… — пробормотал про себя дед, продолжая лазить по карманам трупа. — Прими душу раба Твоего грешнага…

— Не стой, – дед снова улыбнулся и взял тело за руки. — Чего рот раззявил? Муха залетит. Надо упокоить грешника…

В тот день мы так и не попили чайку в нашей землянке. Дед сказал, что надо уходить, мол, сильно нашумели, да и ярко горело. Так что после получасовых сборов (пока он мазал какой‑то вонючей дрянью и бинтовал Танькины раны, я в спешке собирал наш небогатый скарб) мы выдвинулись в путь.

Идти было трудно, особенно в тех местах, где было много снега. Я не мог себе даже представить, что так недалеко от Минска может быть такой дремучий лес. Сплошной бурелом, древние, в несколько обхватов, сказочной красоты деревья. Увиденное поражало воображение и заставляло вспомнить прочитанные в детстве сказки. Мы помогали Таньке, которую мелко трясло, — ожоги и нервный срыв давали себя знать. Дед то и дело останавливался и давал ей выпить из своей фляги какого‑то отвара. Жидкость пахла отвратительно и так же отвратительно выглядела, но после нее на некоторое время Тане становилось немного лучше. Дед все время что‑то шептал ей на ухо, и ее глаза постепенно приобретали прежний блеск и выражение.

Мы часто останавливались, дед стоял, закрыв глаза, словно к чему‑то прислушивается. Иногда хмурился, и мы тотчас продолжали наш нелегкий путь. Сколько я не пытался напрягать слух, ничего, кроме усмешек в свой адрес, не услышал. В ответ же на мои вопросы о том, что он делает, старик с загадочным выражением лица подносил указательный палец к губам, говорил «Тс–с-с…» и хитро улыбался.

Дорога была изнуряющее долгой. Вечером мы вышли на небольшую полянку. Дед снова закрыл глаза, на этот раз ненадолго, открыл и, улыбнувшись, сел на пень. Могу поклясться чем угодно, но в тот момент, когда он стоял, за ним не было пня.

— Сходи‑ка, внучок, дровишек подыщи. Место тут тихое, глухое. Зверя да нечисти нет, только птица одна. Лагерь ставить будем. А то, вона, совсем посинели, — дед прищурил глаза. – А пукалку свою оставь тута. Толку от нее мало, зарядов днем с огнем не сыскать, а звуку много. Положь тут. Поранишься еще.

Я вопросительно посмотрел на Таньку, затем на деда.

— Иди, за сестру не боись. Со мной не пропадет.

В этих словах было море спокойствия и тепла. В этих словах было знание и уверенность в будущем. Слова были тверды как скала, они обладали мощью и силой. Простая фраза может многое, если сказана со знанием и к месту. Дедушка встал и демонстративно повернулся ко мне спиной:

— Истину говорю, иди.

Я немного времени потратил на собирание дров, благо, валежника в лесу хватало. И опять дед удивил меня. К моему возвращению на поляне, на ковре из елового лапника, стояла палатка. Такой странной конструкции я никогда и нигде раньше не видел. Стены и крыша – обычный брезент, натянутый между четырьмя елями, растущими треугольником. Все это так ладно подогнано друг к другу и подвязано, что казалось, будто палатка росла вместе с этими деревьями. Ни одной щели, ни одной лишней детали. Раскидистые ветви накрывали палатку сверху и маскировали с двух сторон.

Через полчаса был готов чай. Вода из снега, заварка – дедовы травки. Пили молча. Дед загадочно улыбался и что‑то тихо бормотал сам себе. Чаек оказался на редкость вкусным и успокаивающим. В палатке на редкость тепло и уютно. Я растворился в тишине и запахе хвои.

Мне снилось лето, зеленая яркая поляна и почему‑то Макс с бутылкой «Хортицы».

— Внучок, бутылку‑то дай, пойду завтрак ловить, – дед тормошил меня за плечо. – Тама, в углу.

— А? Хррр… – просыпаться не хотелось, тем более, Макс уже разлил холодную водку по серебряным походным стопкам. – Держи, дедуль… Хррр…

Я срочно отправился обратно в мир грез, но вместо этого провалился в темноту.

Проснулся от приятного запаха и задорного смеха. Пахло супом. Смеялись Танька и дед.

— А ты, гляжу, охоч до сна. Сон – дело нужное, – дед подмигнул Таньке. – Оно ж как бывает? Кто много спит, могет без еды остаться, а могет и сам едой стать.

— А мы с дедой ходили куропаток собирать! Правда, деда? – Танька просто сияла от радости и эта разительная перемена в ее поведении никак не укладывалась в моем сознании.

— В смысле – собирать? Они что, как грибы растут?

Что‑то все происходящее начинает становиться для меня сплошной загадкой. И этот на редкость веселый старикан, и поведение Татьяны, и куропатки эти, будь они неладны.

— Нет! Скажи ему, деда!

Мне показалось в этот момент, что «деда» как‑то засиял изнутри. «Деда»… Сколько всего может произойти за короткий промежуток времени… А ведь вчера еще Танька была невменяема и даже не догадывалась о существовании этого старика.

— А что говорить, внученька, вона пойдет сейчас, сам посмотрит. Пойдешь ведь? – дед вопросительно глянул на меня.

— Куда идти то?

— А туда и иди, – дед махнул рукой в сторону леса. – Тама по следам нашим дойдешь… До грибницы.

Танька хихикнула.

Мое любопытство взяло верх, и я отправился по следам искать «грибницу». Удивлению моему не было предела, когда я ее нашел. Грибница состояла из нескольких «лунок» в снегу. Это были отверстия сантиметров тридцать глубиной, небольшого диаметра, с обледеневшими стенками и краями. Рядом и внутри них лежали ягоды рябины. В одной лунке оказалась маленькая, но довольно жирная, коричневого цвета, птичка. Птичка не могла не то, что выбраться, но и пошевелиться. Новые ощущения переполняли меня, когда я доставал куропатку и нес ее, держа двумя руками и боясь выпустить. Впечатления оказались столь сильными, что я забыл обо всем, что произошло совсем недавно. Меня просто распирало от радости.

Сколько досады, сколько непонимания испытал я, когда дед сказал отпустить птицу… Куда и подевалась недавняя радость.

— Будет день – будет пища. Отпусти ее, внучок, она тебе зла не сделала, — дед говорил сухо, опять загадочно улыбаясь. Затем задумчиво, почти про себя, добавил: Рано еще, внучок, не готов ты. Уж больно злой…

— Злой? – переспросил я, но куропатку так и не выпустил. Да и как можно добровольно отказаться от запаса продовольствия?

— Зверь, говорю, лесной злобу чует, не то, что раньше. Отпусти, не гневи духов, – дед посмотрел на меня задумчиво. – Не надо у леса брать больше, чем тебе надобно. Лес, он такой, он даст, сколько надобно.

Что‑то во мне победило, и я раскрыл ладони. Куропатка, к моему удивлению, немного постояла перед нами, несколько раз крутнулась на месте перед дедом, затем неторопливо побежала в лес. Почему побежала? Хоть убейте – не знаю.

Я еще долго смотрел ей вслед. Еще долго слушал лес, его чарующий говор. Без мыслей. Просто слушал. Просто смотрел.

Глава 24

Лес, лес, лес и снова лес. Ели, сосны, березы, осины, орешник, кусты и бурелом. Как дед находил дорогу, я не знаю. Знаю только, что он исцелил Татьяну, и это удалось ему блестяще. Мы шли по таким местам, где над нами не было видно неба, – так сплетались ветвями кроны деревьев. Мы проходили мимо елей в несколько обхватов, мимо вырванных древних дубов. Я слышал рокот лопающихся на морозе сосен, я видел, как испаряется снег, не долетая до земли… Не знаю, как и что делал старик, но в пути мое восприятие усилилось настолько, что я стал ощущать присутствие птиц и зверей.

Мы шли бесконечно долго, дневали, снова шли, ночевали и опять шли. У нас не было недостатка в пище и воде. Дед, как волшебник, то и дело исчезал и появлялся со всем тем, в чем мы нуждались. Я потерял счет дням. Татьяна уже вовсю ласково называла старика «деда» и часами перешептывалась с ним. Оба время от времени заговорщицки хихикали… Дни стали похожи друг на друга.

Ночь. Небольшая поляна. Сплошная стена деревьев вокруг. Я лежу на бревне и смотрю в бесконечность. Мне не нравится день. Ночью мне спокойней. Не бывает одинаковых ночей, каждая скрывает в себе неразгаданную тайну. Любая ночь полна загадок. Ночью случается больше волшебства, нежели днем.

В той, прошлой жизни бытовая круговерть усыпляла и убивала меня. Я не видел всего того, что находилось у меня под самым носом, не радовался чудесам, окружающим меня на каждом шагу. Я лицемерил, носил маски. Я не был самим собой, да и не хотел им быть. И самое главное – я не пытался слушать свое сердце. Впрочем, все сложное всегда становится простым и понятным, если уделить ему толику времени. Много не надо. И лишь это время не будет прожито впустую. Как много нас жило во сне и как много погибло, не проснувшись…

Ночное небо безумно красиво, если не освещается светом города. В городе никогда не увидишь так много звезд, как здесь. Свет зданий, фонарей, машин… Над городом всегда бушует белое зарево, всегда стоит туман. Город полон пустоты, он выпивает силы, пожирает мысли и души. Город – это пастбище для серых обездушенных баранов, занимающихся удовлетворением собственных потребностей. Баранов, сошедших с ума, низвергнутых в ад похотей и греха. Может быть, хорошо, что города погибли? Они должны были погибнуть. Как ни крути, а выбора у них не было. Были лишь способы.

Безмятежное черно–серебряное море прочертила яркая стрела метеора. От неожиданности и восхищения я шумно выдохнул. Душа наполнилась восторгом. Ради такого мига стоит прожить жизнь. Сколько же пустоты было там, тогда, много месяцев назад…

Я не спал этой ночью. Я бродил среди звезд.

Однажды мы вышли к широкой реке.

— Припять… – задумчиво выдал дед и тихо добавил: – Сегодня у нас будут гости.

Я промолчал, да и говорить было не о чем, – гости так гости. В последние дни я почти не разговаривал. Мне все больше и больше нравилось молчать. Молчать, слушать и наблюдать. Да и старик, скорее всего, говорил сам себе.

— Внучок, люд‑то странный сегодня будет… Да… Ты в разговоры не лезь, ружжом своим не махай, – теперь дед обращался ко мне, его задумчивый взгляд настораживал. – Отдай его мне, так оно спокойней будет.

Вот за что деда уважаю, так это за его красноречие и манеру убеждать. Я отдал свой АК и сразу почувствовал себя голым. Неуютно, в общем.

Мы разбили лагерь в живописном месте, на выступающем высоченном обрыве. К нам можно было подойти только со стороны леса. Лагеря не было видно, зато я наслаждался прекрасной панорамой… И как не наслаждаться! Заливные луга, ледоход. Что может быть красивей? Что еще может заворожить так, как завораживает бездонное синее небо, теплое солнышко и ненавязчивое пение птиц, запах весны? Жить мгновением… Что может быть лучше? Так могут все дети и лишь немногие взрослые.

Тишина, ты расслаблен, ты видишь ветер, видишь и ощущаешь, как дышит земля, видишь невидимое. Ты вне времени, вне пространства. Все элементарно. Тихо потрескивает небольшой уютный костерок. Оранжевое пламя танцует, обнимая хворост.

— А вот и гости… – дед усмехнулся и ласково посмотрел на меня. – Опять проворонил.

На поляну вышли трое мужчин и женщина. Все были одеты одинаково: фуфайки, ватные штаны, валенки, вязаные шапки. У всех за плечами объемные рюкзаки. У самого худого – калаш на шее. Я непроизвольно дернулся и услышал смешок деда. Ай да старик… Ведь знал, что я первым делом схвачусь за оружие.

— Добрый вечер, люди добрые… – заговорил самый старший. – Не пустите ли к огоньку погреться?

— И вам по добру, – дед говорил размерено. – Отчего не пустить? Вона и чаек уже готов. Крепыш‑то пьете?

— Пьем, батя, пьем, – старший поставил рюкзак на землю.

В лагере началась суета, застучал топор, разворачивались палатки, распаковывались рюкзаки. Ни дать ни взять – туристы в походе. Туристы, да не совсем. У каждого полным–полно каких‑то непонятных веревочек, узелков, мешочков. На руках кожаные браслеты, странные кольца.

— Ух! Ну, отец, у тебя и крепыш! – по телу старшего пробежала дрожь, он слегка поморщился. – Хорош! Ух, хорош!

Дед в ответ только улыбнулся.

…Чай… Берешь горячую чашку замерзшими едва гнущимися пальцами и чувствуешь, как онемение проходит, а тепло растекается дальше, к локтям. В ладонях словно маленький огонек горит. Можно долго наслаждаться теплом, закрыв глаза: совсем немного согрев руки, делаешь глоток, и вот уже пламя разливается по всему телу, согревает… Нет ничего лучше горячего крепкого чая, чтобы согреть душу, тело, развязать язык. Кто не спасался от мороза чаем, тот не поймет меня…

Дед потер запястья рук друг о дружку – так он обычно грелся. Затем взял из рук Малхаза – так звали старшего из парней – кружку, пригубил немного, потом сделал глубокий глоток и передал дальше по кругу, по часовой стрелке.

Долго молча пили чай.

— Батя, верни нас обратно, – ни с того ни с сего нарушил молчание старший.

Старик долго молчал.

— Ишь, чего удумали, – глаза деда как‑то странно вспыхнули, в голосе послышалась сталь. – Не время еще! Не время… Не готовы вы…

— Ты все одно талдычишь: не время, да не время! А когда время наступит?

Старик пристально посмотрел в глаза старшему. Взгляд был пронизывающим, старший отвел глаза.

— Для тебя никогда, – в воздухе повисла звенящая тишина. – А из‑за тебя и им не вернуться.

Что‑то изменилось в лице Малхаза. Глаза стали безумными. Дед сделал большой глоток чаю. Я непроизвольно напрягся, старался всех гостей держать в поле зрения – те явно нервничали.

Время остановилось.

Малхаз, не сменив позу, без подготовки, рыча прыгнул на деда. Это было началом цепной реакции. Дед слегка отклонился в сторону, его рука, державшая кружку, мягко прошла по дуге, чай выплеснулся в лицо молодому. Молодой взвыл, заваливаясь на бок. Одной рукой он инстинктивно прикрыл лицо, другой судорожно схватил рукоять автомата – пальцы нажали на спусковой крючок. Я прыгнул к автоматчику. Дед коротким движением воткнул стальной прут в спину старшему. Танька в это время была уже за деревом, куда прыгнула одновременно с движением деда.

Время вошло в обычный ритм.

Очередь скосила женщину. Сипя и дергаясь, она повалилась лицом в костер. Дед выдернул прут и с каменным лицом швырнул в еще целого парня. Прут попал тому в правый глаз. Парень издал звук, похожий на визг, и упал на спину. Запахло палеными волосами, горелым мясом и кровью.

Пока я боролся с молодым (благо в автомате было немного патронов, и эта короткая очередь, вызванная болью, опустошила магазин), дед неспешно встал, достал из пня топор, что воткнули «туристы». Закончилось все очень быстро: короткий взмах, тупой удар, короткие судороги.

— Маленький, а жилистый, – я пытался отдышаться, сидя рядом со своим мертвым противником.

Дед подошел к Малхазу, который пытался отползти на руках в сторону. Полз молча, по лицу струился пот, спина была сплошным кровавым пятном.

— Не торопись жить, сынок, – дед одним ударом отсек голову раненому, затем повернулся ко мне и ласково добавил: – Вытащи‑ка женщину из костра, мы ж не людоеды какие.

Вспышки сознания. Они происходят всегда, когда убиваешь.

Я вытаскиваю из костра за ноги изувеченное тело женщины. Дед переворачивает и обыскивает обезглавленный труп Малхаза. Я, упершись ногой о голову, двумя руками вытаскиваю из нее прут, отдаю деду. Четыре трупа лежат в ряд. Мы с дедом копаем яму. Танька что‑то шепчет, сидя на коленях перед мертвецами. Гулко ломается лед…

Ценой четырех чужих жизней мы получили два рюкзака, несколько довольно неплохих ножей, пару зажигалок, котелок и две фляги, с десяток патронов к АК, теплую одежду. Остальное, предварительно осмотрев, похоронили вместе с телами.

Тихо потрескивает небольшой уютный костерок. Я начинаю клевать носом. На мгновение мне кажется, что я – это не я, вернее, я, но не в себе, не в своем теле, а вижу наш лагерь со стороны, чужими глазами. Вижу себя, деда, Таньку. Мне страшно, я прячусь, неслышно отползая в темноту.

Я мотаю головой, отгоняя видение, пытаясь прийти в себя.

— Держи, – дед передает мне кружку чая.

— Гости, да не те… – дед задумчиво смотрит куда‑то вдаль. – Подождем еще денек.

— Деда, ты ведь все знал, как и что будет? Как ты это делаешь? Научи, – Танька смотрела на деда широко раскрытыми глазами.

— Внученька, не торопись жить…

Дальше пили чай в полном безмолвии, лишь дед изредка показывал, где упадет следующая звезда.

Глава 25

…Я сижу на земле, покрытой ярким ковром изумительно красивых разноцветных листьев. Я только что съел бутерброд: два куска батона, масло, сыр. Американская пластиковая фляга с водой стоит рядом. Вода холодная и приятная на вкус. Хорошо, что не взяли отечественную алюминиевую – вода отдавала бы невесть чем. Вокруг шумит лес: потрескивают о чем‑то своем деревья, поют птицы, легкий ветерок срывает с губ и уносит идущий изо рта пар. Прохладно. Градусов семь–восемь. Сегодня мы прошли большой путь, километров десять, и еще предстоит возвращаться.

Мысли мои растворились в окружающей красоте, тело покачивается в такт с дыханием, глаза смотрят куда‑то в бесконечную даль. Весь мир стал мною. Мне нравится это состояние.

Первый день отпуска. Мы с братом на полигоне за Минском собираем грибы. Начало октября. Как все резко меняется, когда хоть немного отойдешь от города, его черной суеты и зла. Город как вампир – медленно терзает свои жертвы, наслаждаясь их агонией…

Я открыл глаза и выдохнул. Опять сон, опять мозг пытается зашвырнуть меня в прошлое. Ощущение тревоги после сна не предвещало ничего хорошего.

— Куда ночь, туда и сон, – прошептал я, отменяя все возможные негативные последствия сна, запрещая ему сбыться.

— Ты и это ведаешь? – больше сам себе, нежели мне, сказал старик и, немного помолчав, добавил с усмешкой: – Пару часов всего‑то дремал. Небось, спина болит – на бревне‑то спать?

Тут только я понял, что заснул на том же бревне, на котором еще недавно лежал, глядя на звезды.

— Сморило, деда. А спина – нет, не болит. Удобно было, мягко. Немного замерз, правда…

— Ну–у-у, раз замерз, иди дровами займись. Туман сильный будет, нам огонь нужон.

Старик начал копошиться в рюкзаке, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.

За час я заготовил достаточно дров, чтобы переждать любой туман. Так мне, по крайней мере, казалось. Я ошибся – любой, но не этот.

Даже густой белый дым, идущий от костра, когда накроешь его свежими ветками с пышными зелеными листьями, нельзя сравнить с тем, что появилось из леса. Деревья растворились в непонятной клубящейся однородной массе. Свет костра освещал черную тучу – она дышала и двигалась. Ветер отрывал от нее куски, но не мог разогнать. Такое я видел впервые, но чем дольше смотрел на это, тем отчетливей понимал – эта туча живая.

Ощущение тревоги усилилось.

Туман показался из леса примерно за час до рассвета. Не спеша, будто смакуя, он поглотил нашу стоянку, а вместе с ней и нас.

С наступлением утра едва ли стало светлее. Я видел только костер. Деда и Таньку по другую сторону огня уже не видел, лишь слышал их голоса: они, как всегда, перешептывались.

С молоком тумана пришли звуки. Казалось, будто рядом с нами кто‑то ходит. Вот треснула ветка – в костре, а может, и нет…

— Страшно, внучок? – голос деда выплыл из ниоткуда.

— Есть немного, – я поежился.

— Так ты бойся! – и голос деда сорвался на леденящий душу смех.

— Дед, ты что? – я напрягся, неосознанно приготовился к прыжку.

Порыв ветра сбил пламя с костра. На мгновение туча сожрала огонь. Вокруг замелькали непонятные тени, не похожие на человеческие. Вот тут мне стало по–настоящему страшно. Еще больший ужас я испытал, когда мой рот беззвучно закрыла чья‑то ладонь, удержав от крика, готового вырваться наружу. Выплеск адреналина не заставил себя ждать. Ведро или два, никак не меньше. В висках застучали отбойные молотки. Время остановилось.

Я едва успел повернуться, как огонь снова вспыхнул. Передо мной стоял дед, его просто трясло от смеха.

— Спасибо, дед, – мой генератор мыслей не работал. Как можно злиться на такого старикана?

— Обращайси! – уже через смех выдавил старик. – Собой нужно управлять.

Напряжение немного спало. Да и туман минут через тридцать растворился.

Прошло два дня. Все это время меня не покидало ощущение тревоги и того, что за нами следят. Дед на все мои попытки рассказать ему о своих предчувствиях только отмахивался от меня, как от назойливой мухи. На третий день с утра небо заволокла свинцового цвета туча. Дул ледяной ветер. И хотя я уже давно привык к холоду, волей–неволей поеживался. Дед с самого рассвета молча стоял на краю обрыва и, сжав кулаки, смотрел куда‑то вдаль. Таньки не было видно. Ветер нес запах гари… Той смердящей гари, которую я запомнил навсегда с первого раза… Я встал рядом с дедом и попытался увидеть то, что видел он.

Если расслабить глаза, долго не моргать, да еще и не стараться сконцентрироваться на чем‑то конкретном, то начинаешь впадать в странное состояние, приходят непонятные видения…

С неба посыпались серые хлопья. Мне казалось – я спал, все вокруг меня будто замедлилось: я резко поворачиваю голову, а картинка догоняет с запозданием… Все приобрело причудливые размытые формы. По земле пробежала волна, похожая на марево, что бывает над дорогой в жаркий солнечный день. Только волна была много выше и прозрачней – мне казалось, будто я вижу легкий ветерок, серые метровой длины извивающиеся волосы или тонкие прозрачные нити теней, колыхавшихся над землей…

Крупные серые хлопья продолжали падать. Это не были хлопья снега. Это был пепел. Все вокруг стало серым. Пепел нельзя стряхнуть, чтобы не измазаться в нем. Пепел можно только сдуть с себя, но сдуть столько пепла – не хватит ни сил, ни объема легких. Сюрреалистическая картина, достойная нового мира.

Никогда не знаешь, что произойдет в следующее мгновение. Вот и я ожидал всего, чего угодно, но только не ожидал дождя.

Крупные холодные капли шумно разбивались о землю и ветви деревьев, превращая пепел в однородную массу. Зашипел, выпустив сноп белого дыма, костер.

— Пора, – как‑то сухо сказал дед. Удивительно, но на его лице не было улыбки. – Еще немного.

Под ногами хлюпала грязь, ветер хлестал тугими струями дождя по лицу и рвал на части замерзающее тело. Я поднял воротник и как можно сильней втянул шею. Холодно.

— Внучок, что бы ты не увидел али не услышал сейчас, – не бойся. А коли струхнешь, то… – дед выдержал паузу, затем усмехнулся и добавил, – да и зачем жить на свете, ежели боишься…

Мы углубились в лес и чем дальше отходили от нашего лагеря, тем лес становился страшнее, дремучее. Впереди шел дед, после Татьяна, замыкал процессию я.

Воздух постепенно наполнился непонятным звуком. Звук нарастал, превращаясь в гул, какой бывает, когда на ТЭЦ выпускают пар. Незаметно гул трансформировался в рев, рев постепенно превратился в канонаду. Отчетливо слышались взрывы, стрекот выстрелов, рев техники и лязг металла. Земля содрогалась под ногами, а воздух колыхался и движения его я ощущал всем телом. Таня зажала уши руками, но упорно шла за дедом. Признаюсь, мне тоже хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать всей этой какофонии ужаса. Мозг отказывался верить, понимать и принимать то, что происходило вокруг.

… Непонятное пугает. Оно вползает в душу, терзает ее, сжигает нервы. Мозг пытается найти объяснение происходящему, выдвигает и принимает бесконечное множество теорий, отказываясь верить в очевидное, «закипает».

Недалеко что‑то ухнуло, затем раздался непонятный воющий звук. Интересно, что это?

— Ложись! – рявкнул дед.

Инстинкт самосохранения и рефлексы сработали мгновенно – я плашмя плюхнулся лицом вниз, увлекая за собой Таньку. Мысли испарились. Когда есть грань между жизнью и смертью, места уму и мыслям нет – есть место осознанности и пониманию.

Что‑то взвизгнуло рядом, взорвав пространство и оглушив. Меня подбросило в воздух, потом снова бросило наземь, накрыв слоем теплой земли.

— Вперед! – опять рявкнул дед.

Если бы так, как стартанул я, стартовали наши белорусские спортсмены, то все рекорды на всех состязаниях по беговым видам спорта были бы наши, да еще и фору бы многим дали. Я буквально вынырнул из‑под засыпавшей меня земли, словно пушинку (такой легкой она показалась) схватил Таньку и ломанулся вперед, как лось по кукурузе. Нет – как стадо лосей, – только ветки трещали, да в ушах ветер свистел (я искренне надеюсь, что это был именно ветер, а не что‑то иное).

Снова глухой звук, треск и скрежет – так лопается ствол дерева. Время застыло – я обернулся на шум. Воздух полон гари, он звенит и слегка вибрирует. Обломанный ствол метра в четыре высотой, из которого во все стороны торчат волокна и свисают куски коры, напоминает сломанную ветку. Дальше – нет ничего, а выше, примерно в метре… висит, медленно опускаясь и заваливаясь в сторону, верхняя часть ствола. Была вековая сосна и – нет вековой сосны…

Что‑то свистит в воздухе над головой. Будто срезанные гигантской бритвой, ветки падают на землю где‑то за спиной. Глухой удар, земля подпрыгивает, затем разрывается на части огромным черным фонтаном.

Опять раздался тот самый воющий звук. Я шлепаюсь в грязь, пытаясь защитить свою голову и Таньку.

Впереди дымящаяся яма, ползу в нее. Адреналина в организме столько, что для крови, похоже, не осталось места. В яму запрыгивает дед. Одной рукой он держит шапку, второй хватает Таньку.

— Бегом!

Я на четвереньках – одной рукой помогаю себе, второй все еще не отпускаю Таньку – вылетаю из воронки. Мы несемся вперед словно ветер, а сзади со стоном тяжело встает на дыбы земля. Краем глаза вижу белую вспышку, в спину и левый бок бьет тугая волна.

Все вокруг – только черное и серое, только грязь да гарь.

Спотыкаюсь, но не падаю, – не дает Танька. Откуда в ее руках столько сил? Справа вспыхивает огненный вихрь, и нас обдает нестерпимым жаром.

Мы бежим – без оглядки, сломя голову, обгоняя ветер…

Все вокруг поменялось, даже воздух. Я не знаю, как такое вообще возможно, не могу понять этого, но осознаю изменения всем своим естеством.

Когда, как и куда мы выбежали из этого хаоса, из этого ада, я не знаю. Увидел только, что все вокруг изменилось и – все стало беззвучным. Невольно вспомнились строки из песни Макаревича:

Там вокруг такая тишина,

Что вовек не снилась нам,

И за этой тишиной, как за стеной,

Хватит места нам с тобой.

Мысль пришла сама собой, она была ясна, проста и понятна, как дважды два четыре. Она была лаконична и идеальна. Понимание тишины есть тишина. Осознание этого принесло новое и непонятное чувство, близкое к удовольствию.

— Идем, – дед хлопнул меня по плечу, вернув в суровую действительность.

Как ни странно, земля казалась сухой, а вокруг стало намного теплее. Все тело наполнила непонятная легкость.

Мы прошли еще метров триста и вышли на небольшую поляну. На поляне было полно немцев… Я понял, что сошел с ума. Я взглянул на деда – беззвучный смех на его лице странно сочетался со стальной суровостью взгляда.

Ничего общего с книгами, рассказами или фильмами о войне… Серая, цвета камня, униформа, гладко выбритые уставшие лица… Немцы – а это были именно они – ничем не отличались от обычных пассажиров трамвая или троллейбуса, ехавших домой после тяжелого трудового дня… Просто форма, просто оружие, просто люди…

Мы шли между ними, и я смотрел им в глаза. Глаза, полные усталости. Глаза, требовавшие отдыха. Я видел их, а они не видели меня. Они смотрел сквозь меня, будто в пустоту.

Все казалось невероятным и нереальным, но это происходило с нами, происходило здесь и сейчас. Я глянул на Таню. По всему ее виду было ясно, что это не галлюцинации.

Слава Богу, длилось все недолго, – поляна была маленькой, мы шли быстро и вскоре опять оказались среди деревьев, чему лично я был несказанно рад.

Через час дед объявил привал.

Глава 26

Вечер. Давно стемнело. Мы крадемся по развалинам высотки. Недостроенное здание давно заброшено – вокруг лишь серый бетон, куски арматуры, кое–где груды мусора и кирпичей. Бесконечные лабиринты пустующих этажей, в стенах – чернеющие проемы окон и дверей.

Мы на месте. Огромный подвал. Тусклый свет старых фонариков не может отвоевать у тьмы пространство, поэтому приходится довольствоваться небольшой слабо освещенной площадкой со вздыбленным полом. Часть бетона вырвана какой‑то непостижимой силой. Начинаем фомками вскрывать старые доски, еще оставшиеся там, где была стяжка. Еще немного… Вот так. Не жалеть сил! Времени почти нет. Еще чуть–чуть… Какой мерзкий, до боли знакомый запах. Последняя доска сорвана, мы смотрим вниз.

Насколько хватает света – прямоугольные ячейки, а в них – тела: дети, подростки… Кто скрючился, кто поджал ноги к животу, кто будто прилег отдохнуть в одежде – руки под голову. Все в черных одеждах и шапках. Страшно. Очень страшно. Их похоронили живьем под слоем бетона. У каждого своя могила. Каждый умер в ней мучительной смертью. Тела не разложились, не мумифицировались…. Лишь смрад напоминает о смерти. Мы пятимся. Что‑то есть в этой темноте… живое… Что‑то, что идет к нам… Мы бежим обратно…

Этажи изменились, наполнились звуками, шепотом… Нам надо успеть выбраться – от этого зависит многое. Выбраться! Выбраться, несмотря ни на что. Впереди силуэт какого‑то существа… Оно похоже на человека, но не человек…. Боже, как же оно стонет… Это дух… Надо бежать, пока он нас не заметил… Мы сворачиваем в правый проход…

Еще одно кладбище…. Мы знаем – оно под нами, нам надо вскрыть бетон. Мы остервенело орудуем ломами. Крошево летит во все стороны… Боже! Кто же использовал тут детей и зачем похоронил заживо?

Выбираемся из здания, перед нами человек в форме. Ни знаков различия, ничего, кроме ткани цвета песка. Позади него видны стволы пулеметов, развернутых в сторону здания…

— Взрывай! – ору ему я! – Мы не задержим их в этом квадрате! Там как минимум два могильника…

— Вся Москва построена на костях, – хрипит военный и судорожно давит на кнопку…

…Я вскакиваю и озираюсь. Слава Всевышнему! Это лишь сон! Я взмок – со лба стекают крупные капли пота. Сон… Сон! Сон!!! На руках сорваны мозоли, саднит нога –сантиметрах в двадцати выше колена глубоко в плоть вошла двухсантиметровая заноза… Вспоминаю, что загнал ее, когда отдирали доски… Меня начинает трясти, я задыхаюсь… Вокруг все начинает темнеть, я куда‑то проваливаюсь. Вокруг все расплывчато и неестественно. Хватаю ртом воздух.

— Дыши! – из пустоты раздался знакомый голос, а затем выплыл силуэт деда. Силуэт был нечеткий, расплывался. Не сразу я понял, что это – дед, что он бьет меня по лицу, я начал уклоняться и окончательно пришел в себя.

— Я спал? – я смотрел на деда.

— А ты вообще можешь сказать, когда спишь, а когда нет? – дед, как всегда, улыбался.

— Тогда что это было? – я не отводил от старика взгляд.

— Опосля баньки, ежели настроение будет, расскажу, – дед почти смеялся. – Посидите пока тут, на завалинке, воздухом подышите.

— Семен Семеныч, Ежкин кот… – вырвалось у меня…

Как мы оказались у добротного деревенского дома, я не знаю. Мы с Татьяной переглянулись. Ее удивленные глаза сказали мне, что она тоже ничего не понимает. Мы смотрели друг на друга, потом я рассказал ей о своем странном видении. Таня долго молчала. Чересчур долго…

— Я видела тела… Много тел… Много пустых тел… Много коконов… Пустые оболочки… Их выпили… Понимаешь?… Их выпили вампиры… Наверное, это были вампиры… Эти существа пили людей… Они ни на что не похожи, ни на что… оболочки оставались… Мы убегали от них на машине… Слава Богу, нам повезло… – Таня ненадолго замолчала. – Это было так реально, так ужасно… И эта песня…

Таня напела:

Что нас ждет – море хранит молчанье,

Жажда жить сушит сердца до дна.

Только жизнь здесь ничего не стоит.

Жизнь других, но не твоя

— Это Кипелов или Ария, а может все и сразу, не знаю точно…

Впрочем, Татьяну мало волновало, что это за песня и кто автор слов…

Я помотал головой – пахло блинами, тянуло легким дымком, все естество ощущало уют.

… Как давно я не был дома… Впрочем, довольно слов. Если у вас отобрали дом и все, что с ним связано, вы меня поймете, а иначе – лучше вам не знать о той гамме ощущений, которую довелось пережить мне. Вы ведь не хотите лишиться рассудка? Зачем вам переплавлять душу? А если вы не сможете ее перековать? То‑то же…

Я помотал головой – пахло блинами, тянуло легким дымком, все естество ощущало уют. Как давно я не был дома.

— Внученька!!!

Бабушка – а иначе миловидную старушку не назовешь – сгребла в охапку Таньку.

— Внучек!!!!!

Я моментально оказался рядом с Танькой.

— А я как раз блины пеку! Тонкие! Как ты любишь! А варенье малиновое!!! Исхудали то как!

Бабуля смотрела на меня и Таню так, будто знала нас не меньше тысячи лет и все это время ждала в гости! Я даже не задавался вопросом, откуда она знает о блинах и малиновом варенье…

— Устали с дороги‑то? – она гневно зыркнула на деда. – Измотал, поди, леший! Ну да полно! В баньку!

По небу неспешно плыли редкие облака, с криком пролетел косяк каких‑то птиц… Все вокруг будто остановилось.

— Пойдем, внучек… – слева тихо подошел дед. – Скидай ужо свой вшивник.

Баня… Сколько людей пытались описать тебя, сколько великих людей… Прости меня за то, что я не буду тебя описывать, поскольку никогда не смогу передать словами то, что давным–давно стало частью моей жизни.

Я почти выполз из бани – дед выбил из меня всех демонов, всю дурь, все болезни и едва не выбил дух… Что уж говорить об ушате холодной колодезной воды, что я вывернул на себя в предбаннике… На мой дикий рев раненого бизона даже бабушка прибежала. После дедовой бани я будто заново родился. В теле ощущались слабость и необыкновенная легкость, какие могут быть только после того, как вас от души и с душой пропарили сначала березовым, а затем дубовым вениками.

Льняные штаны и рубашка были словно по мне сшиты – ничего лишнего, все на шнурках. Как бабуля смогла все так подобрать, как угадала, да и угадала ли? Пока Татьяна с бабулей были в бане, дед в двух словах объяснил, что и где находится в доме и во дворе, пообещал более подробную экскурсию устроить нам завтра, после сна.

— Мойте руки и за стол!

Возникать из ниоткуда – это у них семейное, – подумал я, а бабушка тем временем дала мне расшитое немыслимыми узорами, самое прекрасное из тех, что я когда‑либо видел в своей жизни, полотенце и добавила: – Держи рушник.

Огромный стол не был похож ни на один из виденных мной ранее. Массивная, черного дерева крышка покрыта резными странными витиеватыми узорами. Узоры плавно переходили на основание стола, незаметно перетекали на крепкие ножки, растворяясь в естественной фактуре дерева. Листья переплетались с узорами, напоминавшими какие‑то символы, существа, картины, и не было среди них ни одного одинакового, повторяющегося. На стол можно было смотреть вечно, и, казалось, он жил своей жизнью, каждый момент меняясь: ты переводишь взгляд, ненадолго, лишь на мгновение теряешь из вида одну картину, а ее уже нет, на ее месте красуется совершенно другое изображение. Странно, но весь стол невозможно было рассмотреть сразу.

Бабушка накрыла стол небесной красоты скатертью. Не успел я опомниться, как на столе уже стоял чугунок с картошкой, глиняная посуда, серебряные приборы, кувшины с молоком, квасом и березовым соком, подозрительно покрытый инеем графин с прозрачной жидкостью. Впрочем, вся тайна графина раскрылась, когда бабуля принесла рюмки. Запах хорошо прожаренных шкварок, мурлыкающий на печи черный кот. Я готов был поклясться чем угодно – это был именно тот кот, с которым мы вместе смотрели на звезды много времени тому, на даче. Мало того, кошара явно узнал меня, с довольным видом деловито подмигнул, потянулся и свернулся калачиком. Не то, чтобы моя челюсть сильно ударила меня по ногам, одетым в мягкие вязаные шерстяные носки, но сланцы к полу точно пригвоздила…

Дед сел на массивный резной стул во главе стола, бабушка – напротив него на стул попроще, и мы с Танькой присели рядышком на удобной резной скамье.

В самом светлом углу висела божница с несколькими иконами, покрытая божником, который, казалось, излучал свет. Угол также был украшен тонким полотнищем ткани белого цвета и небольшой деревянной птичкой, висящей перед иконами на веревке. Стены были украшены полотенцами небесного и белого цвета с вышитыми понизу замысловатыми узорами. Ничего лишнего, все детали убранства дома идеально дополняли друг друга, создавая гармонию.

Еда была безумно вкусной, водка согрела душу и тело, меня разморило и начало клонить ко сну. Бабушка отвела меня в соседнюю комнату и показала кровать, приготовленную для меня. Я поблагодарил ее и впервые за долгое время безмятежно уснул на безумно мягкой перине под необычайно легким и теплым одеялом, положив голову на самую взбитую подушку в мире.

Content

Главы Апокалипсиса. Начало

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26