Светлов Михаил Аркадьевич

Игин Иосиф Ильич

Улыбка Светлова

Иосиф Игин

Улыбка Светлова

Передняя обложка

Передний форзац

Титульный лист

Задний форзац

Задняя обложка

Я рисовал его.

— Красивым я бываю только на шаржах, — улыбаясь, сказал Светлов. Я рисовал, а к нему без конца подходили люди.

Много лет я наблюдал этот поток людей, тянувшихся к Светлову. Молодых, старых, известных, неизвестных… Шли домой, останавливали на улице, подходили в клубе, в театре. Он и сам постоянно искал общения. Даже когда работал. Написав стихи, он тут же читал их кому-нибудь. Если поблизости никого не было, звонил друзьям. Звонил иногда среди ночи.

Однажды, разбуженный таким его звонком, я спросил:

— А ты знаешь, который час?

— Дружба, — ответил Светлов, — понятие круглосуточное.

При встрече он извлекал из кармана бумажку и читал строфу, а иной раз строчку.

— Как? — спрашивал он. И добавлял: — По-моему ни-че-го-о, может получиться стихотворение…

Человек, легендарный уже при жизни, он был удивительно прост. Любил молодежь. Комсомолец 20-х годов, он оставался им и в 40-х и в 60-х.

— Это скверно, — шутил Светлов, — что придумали метрики и разделили людей на молодых и старых. Все люди одного возраста. Только одни напиханы опытом, а другим его не хватает. Делясь опытом, ты делаешь молодых взрослее и сам становишься моложе.

Светлов щедро раздавал свой опыт, но учил, а не поучал.

Сколько поэтов, теперь широко известных, гордятся своей близостью к Светлову.

— Я — ученик Михаила Аркадьевича, — писал Смеляков.

— Я пришел к нему метростроевцем, — рассказывает Сергей Смирнов.

— Прежде чем опубликовать новые стихи, — говорит Марк Соболь, — я думаю, как бы отнесся к ним Михаил Аркадьевич.

Кто-то сказал: «Если бы он даже не был выдающимся поэтом, а просто присутствовал среди людей, они от этого становились бы лучше».

* * *

Со Светловым меня знакомили дважды. В начале 30-х годов я был студентом Московского полиграфического института. Мне поручили пригласить на студенческий вечер поэта Эдуарда Багрицкого. Я позвонил ему. Он сказал, что если будет себя чувствовать хорошо, обязательно приедет.

Настал день, вернее вечер, когда он должен был выступать. Студенты собрались в зале, а я поехал за Эдуардом Багрицким.

Я знал, что он сравнительно молод, — ему было едва за тридцать, но человек, которого я увидел, показался мне очень старым. Он сидел на тахте, скрестив по- турецки ноги, и тяжело дышал. Лицо его сливалось по цвету с седыми, падающими на лоб, волосами.

Возле тахты, на стуле сидел молодой человек, лохматый, худенький и улыбающийся.

В комнате было много аквариумов. Они стояли вдоль стен, на подоконниках и даже на стульях. В них плавали неправдоподобные рыбы. Совсем маленькие носились стремительными стайками. Чуть покрупнее — медленно парили между дном аквариума и поверхностью воды. А одна — уперлась носом в невидимую стенку и стояла, оцепенев, перед стеклянной преградой и смотрела круглыми неподвижными глазами.

— Я, сегодня, как эта рыба, уткнувшаяся лбом в стену, — сказал Багрицкий. — Миша! — повернулся он к сидевшему возле тахты, — ты слышал: студенты в зале и ждут поэта. Может, ты поедешь?

— А что я буду им читать? — спросил худенький человек, поглядывая на аквариумы. — Сказку о рыбаке и рыбках в переводе Багрицкого?

— Обойдешься своими стихами, — сказал Багрицкий. — Начни с «Рабфаковки» и закончи «Гренадой»…

Я понял, что передо мной Михаил Светлов.

Он поехал в институт и начал с беседы о поэзии, о живописи, и это был разговор о жизни. Не помню точно, но, кажется, тогда он говорил о том, почему художник должен работать самоотверженно.

— Человек, не наделенный талантом, — сказал Светлов, — если в одном не удалось, займется чем-нибудь другим. У талантливого — нет выбора.

Читая стихи, он иногда сбивался, забывал, и как это часто бывает на поэтических вечерах, из зала ему подсказывали, что еще больше сближало его с аудиторией.

Близко мы познакомились вскоре после Отечественной войны, в гостях у наших общих знакомых. Михаил Аркадьевич, естественно, меня не узнал. Да и я не сразу признал в пожилом, чуть сутулящемся человеке того молодого поэта, что приезжал к нам на студенческий вечер.

Услышав фамилию Светлова, я вспомнил пародию Архангельского и спросил:

— Это о вас было написано: «Не надо, не надо, не надо стихов!»?

— Конечно, старик! — улыбаясь ответил Светлов. — Вот я и следую этому совету и теперь меня упрекают в том, что я пишу мало…

Мы обменялись телефонами, иногда звонили друг другу, встречались. Но дружба и совместная работа начались позже. Начались с конфликта. Впрочем, слово «конфликт», пожалуй, будет перебором. Тем более, что все кончилось шуткой.

Это было в 1950 году.

Я с хорошей своей знакомой обедал в ресторане Центрального дома искусств, и шел у нас с ней оживленный разговор. Но вот к нам подсел Светлов и заговорил с моей знакомой так, словно не я, а он был с ней долго и близко знаком, и не я, а он пришел сюда и продолжает начатую не мною, а им беседу. Не прошло и нескольких минут, как интерес у нее ко мне пропал, и она повела себя так, будто меня за столиком не было. Я пытался вставить слово, но куда там! Женщина даже отмахнулась от меня — не мешай, мол.

В те дни в Доме искусств проходил пленум правления московских писателей. По доброй и веселой традиции мы, художники и поэты-сатирики, выпускали стенную газету «Взирая на лица». В газете публиковались шаржи на писателей, пародии, эпиграммы… Шаржи назывались дружескими.

Ладно, — подумал я, раскрыв альбом и глядя на Светлова, — посмотрим, в какой степени этот шарж будет дружеским!

Я решил отомстить за обиду, но, работая над рисунком, невольно стал молчаливым участником беседы. Сам того не замечая, покорно улыбался светловским шуткам и постепенно отвлекся от сердитого своего замысла. Закончив рисунок, я показал его. Светлов, улыбаясь, тут же написал к рисунку эпиграмму. Злой шарж не получился. Победило обаяние персонажа.

Так возник мой первый шарж на Светлова и его первые стихи к моему рисунку.

С той поры прошли многие годы.

Перебираю пожелтевшие от времени листки бумаги. Почерк Светлова. Его рука. Эпиграммы, шутки, лирические стихи, написанные к моим рисункам, вспоминаются наши встречи, беседы. Иное никогда бы и не припомнилось, если бы не эта папка с рукописями. Может быть, ни разу после ухода Светлова не ощущал я так явственно его живое присутствие. Возобновился наш, прерываемый расставаниями, но никогда не прекращающийся разговор, который мы вели с ним столько лет.

Когда часто встречаешься с человеком, никогда не задумываешься над тем, что придет время, когда его не станет и тебе надо будет рассказывать о нем другим людям.

Сейчас я получаю много писем от школьников, студентов, рабочих, ученых, от самых разных людей. В этих письмах меня просят рассказать о Светлове. Я отвечаю книгой. Она составлена из отрывочных рассказов, шаржей, сделанных в разное время, при различных обстоятельствах. Многие мысли и афоризмы Светлова записывались не сразу.

Я воспроизвожу их такими, какими они запечатлелись в моей памяти. Мне кажется также, что читателю будет интересно видеть в книге живую руку поэта, и я решил опубликовать сохранившиеся у меня автографы.

Таким образом, получилась как бы книга в книге: стихи Светлова, рисунки к ним и рассказы о наших встречах.

Светлов любил, чтобы за дружеским столом присутствовало много хороших людей. Пусть в нашей беседе участвуют все, кому дорога поэзия Михаила Светлова.

* * *

* * *

Когда мы начинали работу над книгой «Музей друзей», юрист издательства, составлявший договор, написал в графе «Авторы»: «И.Игин и М.Светлов с солидарной ответственностью». Это означало, что Светлов не может сдать текст без рисунков, и у меня не примут рисунки без текста.

К договорному сроку рисунки были готовы Работая над ними, я советовался со Светловым. Мы вместе искали темы, сюжеты, решения. Но писать Светлов и не начинал.

— Не волнуйся, старик, — с убежденностью говорил он. — Я к тебе приеду и быстро все сделаю.

Я терпеливо ждал.

* * *

Мы по-прежнему встречались в Доме литераторов и в других местах. Говорили о чем угодно, но не о работе.

Наконец, во время одной из наших встреч, я спросил:

— Когда же ты приедешь?

— Во вторник, — ответил Светлов.

— Пиши обязательство.

Я раскрыл на чистой странице записную книжку.

— На всякий случай сохраню один день в резерве, — улыбнулся он и написал:

И… не приехал.

Мы встретились в Доме литераторов случайно. Я показал ему обязательство. Он сердито посмотрел на меня и написал в той же записной книжке:

Произошел, что называется, крупный разговор. Мы несколько месяцев не встречались.

И все же, ссора ссорой, а книгу надо было заканчивать. Я собрался ехать к Светлову. Но он опередил меня. Он приехал ранним июньским утром. Вошел так, будто мы расстались накануне вечером.

— Старик, — бодро сказал он, — ты лучше поругайся с Ермиловым, — и протянул мне только что вышедшую книгу «Яблочко-песня». На титульном листе было написано:

Затем извлек из кармана пачку исписанной бумаги.

— А я тут кое-что сделал. Давай смотреть.

Это были заготовки эпиграмм для нашей книги.

Светлов не выходил из моей квартиры, пока не закончил всей работы.

Книгу заключает рисунок, сделанный по картине Пукирева «Неравный брак». Он изображает двух авторов. К рисунку — стихи:

* * *

* * *

* * *

Я уезжал в Ленинград. До отхода поезда оставалось несколько часов, и, не зная куда девать время, я зашел в кафе Дома актера. За одним из столиков сидел Светлов.

— Ты уже на взводе? — спросил я шутливым тоном.

— Нет, пока на отделении, — серьезно ответил Светлов.

За соседним столиком кто-то огорчался, что нет осетрины на вертеле.

— Страдания молодого вертела, — усмехнулся Михаил Аркадьевич.

Настроение Светлова обещало веселую беседу. Вдруг он взглянул на часы и заторопился:

— Извини, — сказал он. — Спешу. На свидание с волшебной девушкой. — И тотчас ушел.

Я допил свою чашку кофе и, посидев немного, тоже собрался уходить. Но случилось то, чего я меньше всего ожидал: в кафе вернулся Светлов.

— Что же, — спросил я, — волшебная не пришла?

— Хуже, — удрученно ответил Светлов. — Я забыл, где мы условились встретиться.

У него при этом было такое непривычное выражение лица, что мне захотелось сохранить его в рисунке. Я вынул записную книжку, карандаш и стал делать набросок. Одновременно мы перебирали все возможные места свиданий: памятник Пушкину, Центральный телеграф, станция метро «Охотный ряд», левая колонна Большого театра… Нет, все это было не то.

— Не на горизонте ли? — пошутил я.

— А что? — подхватил Светлов, — об этом можно даже стихи написать.

— Дай, — взял он у меня из рук записную книжку и написал возникшие тут же две строчки:

Прошло года четыре.

Мне снова надо было ехать в Ленинград. Я нашел старую ленинградскую записную книжку и, перелистывая ее — с кем бы повидаться, кому бы позвонить, — обнаружил эту запись.

Я стал припоминать, при каких обстоятельствах она появилась. И, пятясь памятью, вернулся к столику в кафе Дома актера, где мы сидели четыре года назад со Светловым. Я позвонил ему и прочитал эти две строчки.

— Кто это написал? — спросил он. — Это почти стихотворение.

— Вот и доделай его — тут же предложил я.

— А как же автор?

Я заверил, что никаких претензий у автора не будет.

Дня через три Светлов читал мне:

Мы сегодня встретимся с тобой

Там, где небо сходится с землей…

Я бегу, желанием гоним.

Горизонт отходит. Я — за ним…

Как преступник среди бела дня,

Горизонт уходит от меня…

Вскоре стихотворение было доработано и опубликовано в одном из номеров журнала «Москва».

Это произошло в тот затянувшийся период, когда Светлов почти ничего не публиковал.

С рождением этого стихотворения как будто состоялось и волшебное свидание на горизонте. То и дело страницы журналов и газет радовали читателей светловскими стихами.

А спустя года полтора вышла новая книга. Она называется «Горизонт» и открывается этим стихотворением.

* * *

На светловском юбилее было оглашено письмо В. Каверина, в котором он писал: «Я завидую не только таланту Светлова, но и его удивительной скромности. Он, как никто, умеет довольствоваться необходимым».

— Мне не надо ничего необходимого, — возразил Светлов, — но я не могу без лишнего.

О поэте, вокруг которого была создана чрезмерная рекламная шумиха, Светлов сказал:

— У него весь пар уходит на свистки, а не на движение.

Автор детективной пьесы, сразу пошедшей во многих театрах, купил массивные золотые часы с массивным золотым браслетом.

Увидев это сооружение, Светлов усмехнулся:

— Старик, — сказал он, — а не пропить ли нам секундную стрелку?

Светлова попросили написать стихи для агитплаката.

— Думаю, что у меня не получится, — уклонился Михаил Аркадьевич и рассказал об одной встрече с Маяковским, которая на всю жизнь отбила у него охоту писать агитстихи. Я привожу этот рассказ почти дословно.

— Маяковского я любил восторженно, — сказал Светлов, — и, несмотря на его ласковое ко мне, молодому поэту, отношение, всегда понимал разницу между нами и испытывал в его обществе чувство смущения. Именно поэтому я старался не попадаться ему на глаза

Однажды по заказу газеты «Известия» я написал несколько рифмованных лозунгов.

На следующий день, направляясь к Дому писателей, я увидел идущего навстречу Маяковского. Я тут же повернулся и быстро пошел в обратном направлении. Но Маяковский заметил меня и громко, на весь бульвар, крикнул:

— Светлов! Куда вы бежите?! Я вас разыскиваю!

Деваться было некуда. Я подошел к Маяковскому.

Он сухо со мной поздоровался, вынул из кармана газету и сказал:

— Читал «Известия». Вот что, Светлов: я умею агитки писать, я и пишу. А вы не умеете, и не пишите!

Помолчав немного, Михаил Аркадьевич добавил:

— Очень жаль, что Маяковскому не попался навстречу кое-кто из нынешних поэтов «агитплаката».

* * *

Режиссер, известный своей приверженностью к наиновейшим течениям в живописи, сказал о Сикстинской мадонне:

— Удивляюсь, — ее столько столетий так расхваливают, а между тем, она мне не очень нравится.

— Столько столетий она нравится всему человечеству, — возразил Светлов, — что теперь имеет право выбирать, кто ЕЙ нравится.

Из беседы со студентами:

В искусстве обязательно должен наступить такой момент, когда золото начинает серебриться и тогда оно становится еще дороже.

* * *

— Каждый поэт, — сказал Светлов, — мечтает написать такое стихотворение, которое хотелось бы читать шепотом.

Утверждая простоту как высшую форму искусства, Светлов сказал:

— В каждом изысканном блюде есть привкус. А у ржаного хлеба есть вкус, но привкуса нет.

Мы засиделись со Светловым в Доме писателей и уже собирались уходить, когда к нашему столику подошел Юрий Олеша. Он пришел из театра им. Вахтангова с репетиции своей инсценировки романа «Идиот». Его серые, давно нестриженые волосы взъерошены, узел галстука сдвинут.

— Я знаю, что у Вас в альбоме, — сказал он, усаживаясь напротив меня. — Там наверняка есть Светлов. Может быть, даже Катаев. А меня нет.

— Я почувствовал себя неловко. «Конечно, — подумал я, — так вот и получается. Когда часто видишься с человеком, думаешь: успеется, рисунок никуда не уйдет. Нарисую как-нибудь в другой раз».

— Другого случая может и не быть, — будто прочитав мои мысли, сказал Олеша. — Рисуйте сейчас.

Состояние у меня было, что называется, нерабочее. Рисунок шел трудно и, по-моему, не получился. Я сунул его в папку, но несмотря на мои отговорки, что рисунку надо «отлежаться», что я должен его увидеть свежим взглядом и тогда решить, удался он или нет, Олеша настаивал:

— Покажите!

Нехотя я дал ему рисунок. Он взглянул на него и неожиданно, ничего не сказав, разорвал в клочья.

На мгновенье я растерялся. «Как же мне быть? Обидеться? Встать из-за стола и уйти?»

В этот момент я почувствовал, как Светлов положил мне под столом на колено руку.

Он, улыбаясь, ждал, — что же будет дальше?

Я раскрыл альбом и стал рисовать Олешу снова. Характер натуры был уже найден и рисунок шел легко. Я потратил на него лишь несколько минут.

Светлов неторопливо взял рисунок и показал Олеше. Издали. Через стол.

— Этот, да, — смутившись сказал Олеша. — А тот, первый, я разорвал бы его еще раз. Там было лицо человека, который кинулся бы в камин за горящими деньгами.

Светлов усмехнулся, взял у меня карандаш и написал под рисунком:

* * *

— Поэт обязан относиться к читателю с доверием и уважением, — говорил Светлов.

В другой раз он сказал:

— Литература — это когда читатель столь же талантлив, как и писатель.

Надпись на книге Светлова, подаренной автором артисту Борису Н.

Боре — от ума.

М. Светлов

За столом сидят Михаил Светлов, поэт С. и девушка.

С. читает стихи. У растроганной девушки на глазах появляются слезы. Она долго ищет в сумке платочек и не находит его. С. галантно предлагает свой. Девушка прикладывает платок к глазам и возвращает. На платке мокрое пятнышко. С. смотрит на пятнышко и патетически произносит:

— Я уношу твою слезу!

Светлов усмехается:

— И буду ждать тебя внизу?

* * *

На литературном вечере после чтения стихов Светлов отвечал на многочисленные записки.

Несколько записок он оставил совсем без ответа.

— Почему вы отвечаете не на все вопросы? — раздался голос из зала.

— Если бы я мог ответить на все вопросы, — сказал Светлов, — мне бы стало неинтересно жить.

На колоннах переделкинского Дома творчества прилепились два ласточкиных гнезда

Я застал Михаила Светлова за странным занятием. Добрый человек замахивался палкой на… птицу.

— Черт знает, что тут делается, — показал он на гнезда. — Они начали строиться одновременно. Но видишь, одно почти закончено, а другое, как наш жилкооператив, застряло где-то на фундаменте.

— Выходит, что ласточки, как люди, — сказал я, — одна труженица, а другая лодырь.

— Не-не-не! — перебил Светлов. — Все наоборот. Та, которую ты определил в лодыри, летает куда-то, приносит в клювике глину и, не покладая крыл, лепит и лепит свой домик. Но только она отправляется за стройматериалом, как вторая отдирает еще влажный комочек глины и прикладывает к своему гнезду. И получается, что труженица никак не может построить дом, а у тунеядки стройка идет полным ходом. Вот я и сижу здесь на страже интересов трудящихся, отгоняя воровку палкой. А ты говоришь, что ласточки похожи на людей. Разве люди могут себе позволить такую пакость?

КАХОВКА

Ленинград 30-х годов. Улица Ракова. Театр эстрады и миниатюр. Художественный руководитель — композитор Дунаевский. Главный режиссер — Д.Г.Гутман.

Меня пригласили нарисовать серию шаржей для фойе. Сижу на репетиции. Делаю зарисовки.

Гутман говорит актеру:

— Много жестов! Много мимики! Все это надо экономить. Делайте все проще!

— Я ищу зерно, — отвечает актер.

— Это не элеватор, а театр, здесь играть надо! — говорит Гутман. — Понятно?

— Понятно, — отвечает актер и начинает репетировать сначала.

— Много текста, — кричит Гутман, — где автор? Почему автора нет на репетиции? Надо сократить текст!

— Пойдемте в кабинет, — говорит потихоньку Дунаевский, — я вам расскажу, что за человек Гутман.

Исаак Осипович останавливается на лестничной площадке, берет меня за лацкан и начинает рассказ:

— Однажды с Гутманом был такой случай. Он снимался в фильме «Дети капитана Гранта» в роли полковника — типичного шотландца с большими бакенбардами по моде того времени.

— Сегодня, — сказал ему оператор, — мы вас будем снимать в профиль. Вы пройдете перед аппаратом и произнесете такой-то текст.

Через пятнадцать минут Гутман был готов. Он загримировал только одну сторону лица — ту, которую видит кинокамера, и наклеил только одну бакенбарду.

Вот, что такое Давид Гутман, — заканчивает свой рассказ Дунаевский. — Дайте ему волю, и он сократит все.

Впрочем…

Мы входим в кабинет. Дунаевский садится к роялю.

— Послушайте, — говорит он, — новая песня. Для программы, которую мы сейчас готовим.

Пальцы его ложатся на клавиши. Он поет:

Кахо-овка, Кахов-ка, родная-я винтовка…

Голоса никакого, но поет он взволнованно. Музыка удивительно совпадает с романтической приподнятостью светловских стихов.

Дунаевский кончает петь и поворачивает ко мне голову. Я вижу вопросительную улыбку.

— Как вам нравится песня? — спрашивает он. — Можно ли здесь что-нибудь сократить?

— А разве Гутман собирался ее сократить?

— Представьте, — говорит Дунаевский. — Он двое суток продержал стихи и… — Дунаевский улыбается и протягивает мне листок бумаги. Я вижу напечатанный на машинке текст песни, а под ним, рядом с подписью Михаила Светлова, красным карандашом:

Из песни слов не выкинешь!

* * *

Об одном деятеле, склонном всех поучать, Светлов сказал:

— Только дурно воспитанный человек стремится всегда играть роль воспитателя.

— Он очень красочный человек, — сказали об одном писателе.

— Он не столько красочный, как разноцветный, — уточнил Михаил Аркадьевич. Лучше, если бы он был одного цвета, но определенного

* * *

Два малоодаренных поэта всячески поносили друг друга. Кто-то заметил:

— Что им делать? Ведь их обоих в литературе не существует.

— Не существует? — усмехнулся Михаил Светлов, — но зато какая между ними идет борьба за несуществование.

0б одном поэте:

— Он, как кружка пива, чем выпить, прежде надо сдуть пену.

В один из дней его рождения, я подарил Светлову свой рисунок, где он изображен в виде Джиоконды.

Взглянув на рисунок, Светлов сказал:

— Леонардо да иначе…

Студент Литинститута защищал диплом. Он читал морские стихи.

Выступая с критикой этих стихов, Светлов сказал:

— От моря можно брать ясность, синеву, грозность… Но зачем же брать воду?

По поводу своей сутулости Светлов часто шутил:

— Что такое знак вопроса? — Это состарившийся восклицательный.

Однажды, увидев, что я собираюсь его рисовать, Светлов сказал:

— Старик, сегодня, пожалуй, меня рисовать не надо.

— Почему? — спросил я.

— Я утром проснулся и внимательно посмотрел в зеркало..

— И что ты там увидел?

— Опять не то!..

Очень полная, но не очень воспитанная дама, впервые увидевшая Светлова, воскликнула:

О, боже мой, до чего же вы худенький!

— Если бы мне ваши формы, — усмехнулся Светлов, — я заболел бы манией величия.

Об одном поэте-маринисте:

— Он стоит по горло в луже и думает, что ему море по колено.

Некий молодой литератор, полагая, что Светлов его не запомнил, каждый раз при встрече с ним называл свою фамилию. Однажды, подойдя к Светлову, он по обыкновению сказал:

— Здравствуйте, Михаил Аркадьевич, я — Иванов…

— Здравствуйте, Коля, — засмеялся Светлов. — А я думал, что вы — Вера Инбер.

Молодая писательница М. пришла к Светлову и стала читать ему свою пьесу. Он терпеливо слушал.

Дочитав первый акт, М. сказала, что, вероятно, пьеса слабая и ей стыдно читать дальше.

Вам стыдно читать, — ответил Михаил Светлов, — а каково мне слушать?

Увидев девушку с крашенными под седину волосами, Светлов сказал:

Седина, это как зелень на бронзе, ее надо заслужить

Знакомый Светлова, известный своей приверженностью к спиртным напиткам, позвонил по какому-то делу Михаилу Аркадьевичу из Ленинграда.

— Какая у вас погода? — спросил Светлов.

— Жарко. 25 градусов.

— Ха, — пошутил Светлов. — Еще 15 и можно пить.

Возле своего дома, на улице Горького, Светлов встретил композитора К.

— Что-то не работается, — сказал К. — Зайду в коктейль-холл, вытяну бокал-другой коктейля.

— Утопающий хватается за соломинку, — улыбнулся ему вслед Светлов.

Поэт Сергей Орлов подарил Светлову свою книгу «Колесо».

— Старик, — сказал Светлов, — еще три колеса и… машина!

Об одном преуспевающем поэте, который когда-то хорошо начинал, а потом, в погоне за славой и деньгами, стал невзыскательным к себе, Светлов сказал:

— Он начинал, как рубль, — все-таки солидная монета, потом разменялся на гривенники. Боюсь, дело кончится тем, что за него и гроша не дадут.

Впоследствии Михаил Аркадьевич придумал сказку о человеке с фамилией Рубль.

Произошло это так.

Мы сидели на балконе пятнадцатого этажа гостиницы «Москва».

Светлов фантазировал:

— Вообрази, — сказал он, — отсюда, с пятнадцатого этажа, на тротуар падает человек. Подбегает милиционер и видит: лежит пиджак и десять гривенников. Упавшего человека нет. Но в пиджаке находят паспорт. Выясняется, что фамилия его владельца — Рубль. Рубль разбился на гривенники.

Начинается новый рассказ. О судьбах гривенников. О каждом гривеннике — отдельно.

Один захотел послушать курских соловьев. Билет в Курск стоит дороже гривенника. Пришлось добираться пешком. В Курске опять неприятности. Без командировочного не дают номера в гостинице. Заночевал на улице. Кто-то подобрал его и разменял в трамвае на копейки. Начинались новые судьбы. Судьбы копеек.

Второй гривенник стал большим начальником. Допустим — секретарем Союза писателей. Нелегкая задача для гривенника. Но он справляется. Как? Да еще как! Теперь он выглядит важнее рубля.

Третий пошел работать шофером такси. Он начал размножаться. Повернул ручку счетчика — выскочил гривенник. Что ни километр — гривенник. Довез пассажира — получил на чай гривенник…

И так о каждом…

С этого началась сказка. Светлов даже начал писать ее…

* * *

* * *

Об одном стихотворении, — рассказывал Светлов, — которое я написал за ночь, можно сказать, что я работал над ним более полугода.

Это было летом. Я проснулся. Пришла рифма. Бумаги под рукой не оказалось и я стал писать на перекидном календаре. Писал, зачеркивал, снова писал… Под утро, когда стихотворение было закончено, смотрю — уже декабрь!

Известная писательница в часы бомбежек проводила время в убежище за вязанием. Впоследствии она написала воспоминания о войне.

— Теперь она думает, — сказал Михаил Аркадьевич, — что спицы приняты на вооружение.

* * *

За столиком сидели студенты Литинститута. Читали стихи. Говорили шумно, перебивая друг друга. То и дело раздавалось:

— А помнишь, у Достоевского…

— Так мог позволить себе только Толстой…

К столику подошел Светлов.

— Что мне в вас нравится, — сказал он, — это то, что вы даете друг другу слово сказать.

Все повернулись к нему.

— Здравствуйте, Михаил Аркадьевич. Посидите с нами. Мы говорим о русских классиках. Как, например, вы относитесь к Толстому?

— Толстой, конечно, великий писатель, но тяжелый человек, — ответил Светлов. — За столиком я хотел бы сидеть с Пушкиным.

Был день выплаты гонорара. Светлов пришел в издательство. Выяснилось, что ему ничего не причиталось. Глядя, как другие писатели получают деньги, Светлов сказал:

— Давно не видел денег. Пришел посмотреть, как они выглядят.

* * *

Светлову долгое время задерживали гонорар за переводы молдавских поэтов на русский язык.

— Если вы и дальше будете тянуть эту канитель, — сказал он издателям, — я переведу все обратно на молдавский.

Светлов не любил актера С. и решительно избегал общения с ним. Тот, добиваясь расположения Светлова, как-то сказал:

— Я могу представить справку, что я не подлец.

— Если бы у меня была такая справка, — ответил Светлов, — я был бы подлецом.

* * *

При обсуждении повести Казакевича «Звезда» писательница А. сказала:

— Удивительно! Говорят, раньше Казакевич писал посредственные еврейские стихи, а теперь у него великолепная русская проза.

— Дорогая, — ответил ей Светлов, — не перейти ли тебе на еврейские стихи.

Писатель Борис Бялик рассказывает такой эпизод.

Во время войны они со Светловым были на передовой. Светлов читал бойцам стихи. Начался воздушный налет. Бомбы падали близко, но никто не ушел в укрытие. Светлов дочитал стихотворение до конца.

К счастью, все кончилось благополучно, и никто не пострадал.

Бялик спросил его:

— Неужели тебе не было страшно?

— Нет! — ответил Светлов. — Но я заметил, что в этом стихотворении есть длинноты.

Один восторженный поклонник Светлова, знакомясь с ним, воскликнул:

— Боже мой, передо мной живой классик!

— Что вы! — ответил Светлов. — Еле живой.

* * *

Вернувшись после поездки на целинные земли, Светлов написал пьесу «С новым счастьем!» Еще до читки пьесы на труппе театра один настырный актер спросил Светлова:

— А вы-то были на целине?

— Какое это имеет значение? — удивился Светлов.

— Настоящий писатель должен быть твердо уверен в том, о чем он пишет.

— А вы твердо уверены в том, что Серый волк съел Красную шапочку?

Светлов, находясь в обществе молодых поэтов, никогда не подчеркивал своего превосходства. Однажды один молодой человек, неправильно понявший светловскую простоту, стал называть его «Миша».

— Что вы со мной церемонитесь, — сказал ему Светлов, — называйте меня просто, Михаил Аркадьевич.

В гостиную Дома литераторов входит видный литературный деятель.

В руке у него газета «Вечерняя Москва».

— Смотри, — говорит он, обращаясь к Светлову, — хороший был актер, а умер как-то незаметно, в «Вечерке».

— Стоит ли тебе волноваться, — ответил Светлов, — ты-то умрешь по крайней мере в «Известиях».

В Доме литераторов к Светлову пoдошел поэт Н. Он был грустен.

— Чем вы расстроены? — спросил Светлов.

— Развожусь с женой, — ответил Н. — Сколько бы я ни печатался, ей не хватает гонораров. А стихов моих она вообще не читает.

— Да, сочувственно вздохнул Светлов, — поэту нужна женщина, собирающая облака, а не гонорары…

Бывало, что Светлову приходилось занимать деньги в Литфонде или у друзей. Он прибегал к этому в самых крайних случаях, всегда неохотно. При этом он вспоминал поговорку:

— Взаймы берешь чужие деньги и на время, а отдаешь свои и навсегда.

Однажды он пошутил:

— Занимать деньги надо только у пессимистов. Они заранее знают, что им не отдадут.

Главный помощник воспитателя — юмор, — говорил Светлов. Во вступлении к своей книге «Я — за улыбку» он приводит два примера из практики воспитания собственного сына:

«Однажды я вернулся домой и застал своих родных в полной панике. Судорожные звонки в «неотложку»: Шурик выпил чернила

— Ты, действительно, выпил чернила? — спросил я

Шурик торжествующе показал мне свой фиолетовый язык.

— Глупо, — сказал я, — если пьешь чернила, надо закусывать промокашкой.

С тех пор прошло много лет — и Шурик ни разу не пил чернила.

В другой раз я за какую-то провинность ударил сына газетой. Естественно, боль была весьма незначительной, но Шурик страшно обиделся:

— Ты меня ударил «Учительской газетой», а ведь рядом лежала «Правда».

Тут-то я и понял, что он больше не нуждается в моем воспитании».

Светлов нежно любил сына. Еще с маленьким он обращался с ним как с равным. Их связывала крепкая мужская дружба.

Во время одной из наших бесед Светлов взял листок бумаги и написал:

* * *

* * *

В последние годы Светлов и в стихах и в личных беседах часто стал обращаться к теме старости. Давали себя знать возраст, и нелегко прожитая жизнь, и уже возникавшие то и дело недуги.

Тогда он и написал две строчки задуманного нового стихотворения:

… Пятница, Суббота, Воскресенье…

Нет у нас от старости спасенья.

Светлов много раз пытался продолжить стихи. Было много вариантов. Но продолжения, в силу этих строк, не получалось. Все, что писалось рядом, автором зачеркивалось. Незачеркнутыми оставались только эти две строчки, которые сами по себе являются законченным стихотворением:

… Пятница, Суббота, Воскресенье…

Нет у нас от старости спасенья.

Принимали в Союз писателей поэта, малоспособного, но пробивного.

Светлов высказался против.

Кто-то защищал:

Но ведь его стихи посвящены важной, солдатской теме.

— Когда я читаю хорошие стихи о войне, — возразил Светлов, — я вижу: если ползет солдат, то это ползет солдат. А тут ползет кандидат в Союз писателей.

* * *

Светлов стойко и мужественно умел переносить невзгоды и почти никогда не жаловался. Бывали жестокие и несправедливые нападки критики. Не всегда все было хорошо дома. Долгая и мучительная болезнь… Светлов почти всегда отшучивался и говорил:

— Счастье поэта должно быть всеобщим, а несчастье — обязательно конспиративным.

Светлов любил, когда я приносил ему в больницу шаржи и приколачивал их к стене.

Глядя на рисунки, он говорил:

— У меня создается ощущение, что я не в больничной палате, а дома.

Тяжело больной, он не терял веры в свое выздоровление и терпеливо ждал возможности вернуться к общению с друзьями.

Больного Светлова пришла проведать знакомая. На ней было платье из пестрой ткани. Рисунок этой ткани состоял из названий городов, фамилий знаменитых клоунов, кинозвезд…

Человек тонкого вкуса, Михаил Аркадьевич надел очки и, иронически улыбаясь, стал изучать надписи.

— Чему вы улыбаетесь? — смущенно спросила посетительница. Разве вам не нравится мое платье?

— Наоборот, — мягко сказал Светлов. — Я смотрю на него и думаю, что вас можно читать всю ночь!

Когда его на короткое время выписали из больницы, он в машине, по дороге домой, сказал:

— Я чувствую себя птицей, которая едет в ломбард выкупать свои крылья.

* * *

По настоянию врачей Светлов должен был уехать на длительное время в Ялту. Ему не хотелось расставаться с Москвой, с друзьями, с клубом писателей, куда он приходил почти ежедневно. Я пытался нарисовать его, чтобы отвлечь от невеселых мыслей. Но и рисунок получился невеселым.

Светлов написал под ним:

Я снова возвращаюсь к нашей книге «Музей друзей».

Когда работа над ней подошла к концу, мы со Светловым затосковали. Не хотелось расставаться с книгой. Светлов написал:

Да, это разлука — заканчивать книгу,

Но стих посвящен не прощальному мигу,

О, как дорога ты, беседа друзей!..

За десятилетия моей работы, — говорил Светлов, — у меня выработалось правило: пиши так, как будто ты сидишь и разговариваешь с читателем за одним столом.

Над новой книгой мне пришлось работать одному. Но во время этой работы у меня постоянно было ощущение, что рядом присутствуют Светлов и ты, любящий Светлова, читатель.

О, как дорога ты, беседа друзей!..

Content

Светлов Михаил Аркадьевич и др Улыбка Светлова

Иосиф Игин Улыбка Светлова