Георгий Шторм

Подвиги Святослава

1

Когда Святославу было четыре года, мать, вдовая княгиня Ольга, взяла его с собой в поход.

Дружина — воины и слуги Ольги — шли густым, сумрачным лесом. Одноглазый старик Свенельд оберегал маленького князя. Он ехал с ним рядом, у самого его стремени, и зорко смотрел, чтобы мальчик не свалился с седла.

На поляне встретились они с древлянским войском. Святослав метнул копье, которое держал наготове. Брошенное слабой детской рукою, оно пролетело между конскими ушами и упало тут же, у ног коня.

— Князь уже начал! — сказал Свенельд. — Двинем, дружина, за князем!..

И воины, кинувшись на врага, одолели его…

Киевские князья покоряли соседние племена и обращали их в своих подданных — в людей, живущих «под данью». На княжеском языке это называлось: «примучить». Так, первые князья Олег и Игорь «примучивали» древлян.

Дружина ходила с князем в походы и возвращалась из походов с добычей. Были тут и меха — соболи, бобры, белки, куницы, — кожа и лен, мед и рыба. Князь и дружинники держали у себя древлян как рабов.

Но не только соседние племена «примучивал» князь и облагал их данью: и свое, кровное, племя прибирал он к рукам. Как только узнавал он, что люди где-либо осели на землю и завели хозяйство, приходил он туда или посылал дружинников и заставлял земледельцев платить дань.

Осенью, в ноябре, он выступал из Киева и объезжал свои земли. Это называлось «ходить в полюдье». Обирая село за селом, двор за двором — «ходя по людям», добывали княжеские воины меха, пшеницу, воск, мед и лен.

А добычу свою дружинники продавали: они сбывали ее своим, русским, купцам («купчинам»), либо отправлялись с товаром в чужие края.

Нагружали ладьи и спускались на них по Днепру, к морю, чтобы идти в богатый Царьград, к грекам.

То был трудный путь. Его преграждали на Днепре пороги. Один из них назывался «Не спи!».

У порога Неясыти русские вытаскивали ладьи на сушу и тащили их волоком; так проходили они по шесть тысяч шагов по берегу.

В Царьграде они продавали товар, покупали сафьян, краски, шелковые ткани и сукна и шли восвояси, взяв у греков припасы, якоря, канаты и паруса.

Знали русские и другой путь — через земли волжских болгар и хазар — к Каспийскому морю; знали и караванный путь в восточные страны и на верблюдах привозили свои товары в Багдад…

Дубовый лес покрывал гору, на которой стоял древний Киев. Осенью желуди устилали землю; ими кормились дикие кабаны.

Город был небольшой, деревянный, окруженный земляным валом; за ним зеленели дубовые рощи. В город вели ворота с башнями и мостами, перекинутыми через овраги и рвы.

С крутого обрыва открывался простор: зелень лугов, речная ширь и песчаные днепровские косы. На горе, на самом высоком месте, стоял княжеский двор.

По двору похаживали дружинники — ключники-домоправители и воеводы, самые богатые после князя люди; многие из них владели землей.

Киевский князь жил в одном тереме со своей дружиной. Это было ядро его воинства, его оберегатели и советники. Войско же набирал он из сел.

В верхнем ярусе терема находилась гридница — огромный покой, где князья пировали и принимали гостей. Оконца в гриднице были разделены пополам резными деревянными столбиками и огорожены железной решеткой. Зимой оконца задвигались дощатыми ставнями — их прорезали для света и затягивали бычьим пузырем.

Вдоль стен стояли лавки-лари — в них хранилась одежда князя; на лавках лежали драгоценные камни и шкуры медведей, лисиц, барсов. По стенам висели полки с посудой, рогами для питья и княжескими доспехами. Гридницу украшали пестрые печи, сложенные из цветных изразцов.

Внизу, в подклети, помещалась дружина. Там также стояли лавки-лари, покрытые мягкими звериными шкурами. Начальники — сотники и десятники — спали на этих лавках, остальные же — прямо на земляном полу.

В длинные осенние вечера певцы забавляли воинов песней, гусляры — игрою на гуслях, бывалые люди — рассказами о походах и сечах в дальних краях.

Входили сменявшиеся на валу сторожа, поправляли лучины, горевшие в железных треножниках, подбрасывали в очаг поленья и грели у огня руки. Потом тоже садились в круг и слушали воинские рассказы и песни. Часто слушал их вместе со всеми и маленький Святослав.

Случалось, что и старый Свенельд вспоминал минувшие годы и заводил речь про заморскую Византию, про ее многолюдный город Царьград.

Князю было тринадцать лет, когда Ольга со своею ближней дружиной отправилась в ладьях за море. Киевляне не знали, куда и зачем ушла княгиня, и долгое время не имели о ней вестей. Но вот возвратились ладьи, и воины узнали обо всем от Свенельда; узнал Святослав тайну: мать побывала «в гостях» у греческого царя.

— Ходили мы туда, — рассказывал Свенельд, — по Днепру и по морю с малой дружиной; были с нами и купцы наши. Царьград — город великий, богато украшенный; царствует в нем царь Константин. Долго стояли мы на подворье, пока позвали нас во дворец, в палаты. Там увидели мы трон, а перед ним — золотых львов и золотые деревья с золотыми птицами. Когда мы вошли, львы встали на задние лапы и зарычали, птицы начали петь. Все послы иноземные поклонились царю до земли трижды, а в это время трон — так искусно он был устроен — поднялся под самый свод палаты в знак того, что греческий царь выше и сильнее всех.

— И мать поклонилась? — спросил Святослав, нахмурившись.

— Нет. Она уехала из Царьграда… А сейчас пришли к ней в Киев послы от царя Константина: он просит дать ему в помощь русское войско.

— И она пошлет дружину?

— Она сказала: «Пусть у меня в Киеве постоит, как я у него в Царьграде стояла, тогда помогу».

Крепко запомнился мальчику этот рассказ об императоре Византии, который так величался перед другими народами, словно достойней его не было никого на земле.

От Свенельда же узнал Святослав, что император стремится покорить всех своих ближних и дальних соседей и что Царьград запирает ворота Русского моря,[1] чтобы киевляне не выходили в другие моря.

И еще узнал Святослав, как отец его Игорь ходил на великий город войною и как закончился неудачей этот поход.

Тысячу ладей привел с собой Игорь, а дружины с ним было десять тысяч. Император испугался и послал против русских огненосные суда. То были большие корабли; медные трубы торчали над их бортами. Этими трубами греки метали потоки горючей смеси — ее называли «греческим огнем». Вода от такого огня не спасала. Когда ладьи Игоря запылали, бывшие в ладьях стали бросаться в воду, но огонь настигал их, и те, кто искал спасения в море, горели на поверхности морской…

Свенельд учил Святослава владеть мечом, луком и стрелами. Ольга наставляла его, как жить.

От нее он услышал, кто Русской земле друг и кто недруг; какие племена обитают на восток и запад от Киева и какие на север и юг.

Святослав возмужал. У него были широкие плечи, голубые глаза и светлые густые усы подковой. Голова — бритая; только с темени спускалась на лоб русая прядь.

Леса по Днепру были отданы ему для охоты. Ольга велела поставить там капкан и сети, и Святослав часто ездил в эти заповедные места.

Свенельд обычно сопровождал князя, оберегал его от опасности. А зоркость у старого была ястребиная: он видел единственным глазом лучше, чем иные видят двумя.

Косой рубец пересекал его лоб; клоками торчали седые брови; на хмуром лице выдавались скулы, большие и твердые, как кремень.

Был он угрюм, жесток в битве и так же свиреп при сборе дани. Он имел свою небольшую дружину, и воины его наживались более всех других.

Однажды он ехал с князем по лесу. Дружинники, погнавшись за вепрем, давно исчезли из виду, и Святослав со Свенельдом пытались их отыскать.

Сизый, смешанный с едкой горечью дым стлался по чаще, как во время пожара. Это смерды (так назывались тогда на Руси земледельцы), расчистив места топором, выжигали под пашню лес.

Всадники выбрались на большую поляну. Добрая половина ее дымилась, только что очищенная от деревьев огнем.

Крытые корой избы стояли на ней, прижавшись к опушке. Было видно, что часть земли уже засевалась и что смерды не в первый раз хлопочут над нею. Человек пятнадцать их трудилось на пашне. Дряхлый дед, понукая гнедую кобылу, разрыхлял землю деревянной сохой.

Князь и Свенельд подъехали к смерду.

— Не видал ты княжеских людей? — спросил Святослав.

Смерд повернул к нему белесую голову и вытер морщинистый лоб ладонью. Лицо его было красно, глубокие морщины забиты пылью, а глаза слезились и глядели на свет с трудом.

— Княжьи люди не приезжали? — спросил Святослав снова.

— Не ведаю, — ответил старик, насупясь. — Нам до князя и его людей дела нет.

— Вижу, что так! — грозно сказал Свенельд. — То-то вы в такие дебри забрались! Норовите от князя подальше?

Смерд кивнул головою:

— А ты думал как? Известное дело: не имей ржи близ княжьей межи.

— Разве князь ваш лют? — спросил Святослав. — И разве мало вам поля для пашен? Для чего по лесам таитесь?

Старик посмотрел на него, прищурясь:

— А ты о первом князе слыхал?

— Какой такой князь?

— Да тот, что первым в здешних местах укрепился. Имя мы его позабыли, а прозванье ему было Беличий Хвост.

— Не знаю такого.

— А не знаешь, так слушай… В старину люди как жили? Кто где расширится и завладеет местом, тут и живет. И у нас так было. Потом пришел к нам один новосел, начал жить да богатеть, и стали люди его бояться. Вот созвал он народ и говорит: «А что, люди, не возьмете ли меня к себе? Буду я над вами хозяин. Только платите мне за это половину беличьего хвоста». Обрадовались люди, что не много просит. «Ладно, — говорят ему, — хозяйствуй». И платили так малое время. Потом новосел опять всех созывает: «А что, люди, можете вы платить мне весь беличий хвост?» — «Что ж, — думают, — можно». А он вскоре опять спрашивает: «Можете платить мне и всю беличью шкурку?» И как согласились они на это, с той поры не стало от него житья…

— Смерд лукавый! — перебил Свенельд. — Ты сказки свои малым детям сказывай! Отвечай-ка лучше: вот придет с поля кочевник, ударит тебя стрелою и жито твое возьмет и кобылу, кто тебя защитит, если не князь?

— Или разорит пуще кочевников, — сказал старик, усмехнувшись. — Вон Игорь-князь ходил за данью к древлянам и доходился. А уж коли овцы волка зарезали, стало быть поделом.

— Овцы?! Такие, как ты! — крикнул Свенельд, ударил старика по лицу плетью и уже схватился за меч, но Святослав его удержал.

— Полно! — сказал он, взял Свенельдова коня за повод и властно потянул его за собой.

Старик, опустив голову, стоял неподвижно, пока они не съехали с пашни и не углубились в лес.

Столетние сосны обступили всадников, и вскоре снова укрыла их чаща. Оба молчали. Тени играли на их одежде и лицах. Ветви хлестали их по ногам.

Потом Святослав проронил чуть слышно:

— Правду сказал он — жаден отец был; по заслугам и смерть принял.

— Смердам не верь! — отозвался Свенельд. — Будешь щадить их — чем жить станешь? Лучше пойдем на них с дружиною, выбьем всех из лесов да посадим на ровные места!

— Нет! — сказал Святослав. — Не для единой корысти меч носим! Растет наше княжество, и врагов у нас год от году все больше. Со смердами сейчас биться не стану. Первое дело — за землю русскую постоять!

Самых сильных и храбрых людей набрал Святослав в свою дружину и, когда исполнилось ему двадцать два года, начал ходить с нею в степь.

Печенеги кочевали в степи. Питались они просом, а жили в двухколесных повозках. Оружием им служили кривой лук, стрелы, кинжал и трехгранный меч. Они угрожали Киеву и нападали на торговые караваны. У них было много скота, и они передвигались вместе со своими стадами. Их воины возили с собой на конях все, что имели: серебряные пояса, убогую утварь, сбрую и ножницы для стрижки овец.

Святослав быстро нагнал страх на кочевников. «Иду на вас!» — извещал он их перед каждым своим походом. И они стали бояться самого имени этого князя, который не знал ни страха, ни устали и ходил легко, как барс.

Он не брал с собой ни возов, ни котлов, чтобы не варить никакой пищи, но, нарезав тонкими ломтями мясо, сам пек его на углях. То же делала и дружина. В походах он спал под открытым небом, расстелив на траве войлок и подложив под голову седло.

Усмирив печенегов, Святослав пошел на Оку, где жили вятичи, и спросил их:

— Кому вы дань даете?

Они отвечали:

— Хазарам; платим дань от каждой сохи.

Святослав сказал:

— Вы — русское племя, платите дань Киеву!

Потом он начал строить ладьи и, когда они были построены, велел дружинникам сесть за весла и повел их вниз по Оке.

Он решил идти на хазар, владевших Волгой и не пускавших киевлян в восточные страны. И еще потому хотел он сразиться с хазарами, что брали они дань с русских, живших на Оке и на Дону.

Хазарское царство было обширно. Жили хазары на Волге, и на Кавказе, и по берегам Каспийского моря: владения их простирались до реки Яика и даже до Уральских гор.

В волжском устье стоял их главный город Итиль,[2] куда из разных стран приходили торговые караваны. Хазары разводили овец, иные же из них ремесленничали. Воины их сражались саблями — оружием, заостренным лишь с одной стороны.

Но хранилось на Руси предание, будто хазары, впервые увидев русский меч, сказали: «Наши сабли служат нам одной стороною, а у этих оружие с обеих сторон остро: будут брать они дань с нас и с других племен».

И вот киевский князь пошел на хазар.

Волга понесла ладьи Святослава. С пустынных берегов следили за ними люди. Они видели незнакомых воинов в острых шлемах и железных кольчугах: у всех у них были длинные красные щиты.

Ладьи задержались у города волжских болгар, издавна владевших устьем Камы. Болгары преградили русским дорогу, но те разбили их и продолжали свой путь.

По широкой реке понеслись дружинники к морю.

Просторы новых земель лежали за низкими берегами; в тихую воду гляделись зеленые крутояры; как полки, стояли на кручах леса.

В конце лета воины подошли к хазарской столице. Вихрем налетели они на ее крепкие стены, разорили дворец правителя, сожгли городские рынки и оставили только прах да горячий пепел там, где стоял шумный Итиль…

По Каспийскому морю, которое в те времена называлось Хазарским, направились русские к западным его берегам.

Разгромив там хазар и разрушив два их города на реке Куме, Святослав бросил ладьи и пошел на Кубань.

Тут встретили его кавказские племена — касоги и ясы[3] — и заставили снова взяться за меч.

С боем пробиваясь сквозь лесные завалы, вышел он на берег Азовского моря и там, в городе Тьмутаракани, встретил родных по крови людей.

То были русские, с давних пор обитавшие на прикавказских равнинах; они жили в мирном соседстве с ясами и касогами, не подвластные князьям Киевской Руси.

Но Святослав стал у Азовского моря, утвердил приморские земли под своею властью и сказал дружине:

— Тьмутаракань и Киев отныне будут одно!

Тогда Свенельд, бывший при нем безотлучно, спросил его:

— Как думаешь — отдыхать ли после дел, тобой совершенных, или поразмыслим, что надобно еще довершить?

— Не знаю. Жду слова старейшего, — сказал Святослав и посмотрел на Свенельда.

Старый воин стоял перед ним, скрестив на груди руки. Были они тверды, как серый днепровский камень, и могли еще крепко держать меч.

— Ты разрушил, — сказал он, — Хазарское царство, грозою прошел по Волге и сделал свободным для нас Волжский путь. Мы стоим в Тьмутаракани, ты теперь уже сосед Тавриды, а там находится Корсунь[4] — владение греческого царя…

— Да, — подтвердил Святослав, — теперь мы соседи Царьграда.

— Но Царьград, — продолжал Свенельд, — этого тебе не простит. Греки и новый их царь Никифор коварны — сами ищут корысти в чужих землях, а нам повсюду путь заступают. Не по нраву им будет такой сосед, как ты.

— Русский меча не боится. Говори прямо, к чему клонишь.

— К тому, что войны с греками нам не миновать.

— Каков князь — такова и дружина: я устали в ратном деле не знаю, не посрамят меня и воины мои.

— Тогда вели строить ладьи — и пойдем вверх по реке Дону. Есть там крепость Белая Вежа; строили ее цареградцы, помогая против нас хазарам. Возьмем эту крепость, пока греки на своих судах не пришли туда с войском.

— Будь по-твоему, — сказал Святослав. — Пусть дружина строит ладьи!

Когда ладьи были готовы, Святослав поднялся вверх по Дону, разрушил крепость Белую Вежу и возвратился в Киев.

А в Киеве уже ожидал его посол императора — Калокир…

В своей гриднице, с ближними дружинниками и Свенельдом встретил цареградского посла Святослав.

Он не надел для этого нарядной одежды и вышел к нему как простой воин, в кольчужной сетке поверх белой рубахи и в грубых кожаных сапогах.

Знатный грек долго восхвалял подвиги русского князя. Он до того усердствовал, восхваляя его ум и доблесть, что Святославу это наскучило, и он исподлобья взглянул на посла.

Калокир выдержал взгляд, не прерывая вкрадчивой речи.

У него была черная борода колечками, крючковатый нос и жгучие блестящие глаза.

Зеленая, шитая золотом епанча была накинута на его багряный хитон, ниспадавший пышными складками. Откинув епанчу левой рукой, он говорил:

— Богатые дары прислал со мною базилевс[5] Никифор. Он просит принять их как знак его дружбы, и да будет она между Русью и греками во веки веков!

Святослав еще больше нахмурился и сурово спросил Калокира:

— Не лукавит ли царь Никифор, говоря о дружбе? Не было ее между нами прежде — для чего говорит он о ней теперь?

— У императора много забот, — ответил посланец. — Войска его сражаются против сарацин[6] и латинян, готовятся воевать болгарские крепости на Дунае. Императору трудно; он ищет союзников и надеется на помощь князя Руси.

— О какой помощи просит меня царь Никифор?

— Он хочет, чтобы руссы помогли ему сокрушить Болгарское царство.

— Болгарское царство?!

Калокир склонил голову в знак того, что князь не ошибся, а Святослав гневно заговорил:

— Болгары — наши друзья! Никогда не ходила на них Русь войною! Как смеешь ты предлагать нам такое бесчестное дело? Мы не наемники, подобные печенегам, и нас не соблазнят царские дары!

Калокир выдержал взгляд князя и тихо ответил:

— Если ты дозволишь говорить с тобою тайно, я открою тебе великие дела.

Святослав покачал головой:

— Я не таюсь от своих дружинников, и нам нет нужды беседовать тайно.

— Тогда слушай… Болгарские послы приходили к Никифору. Он велел их бить по щекам и выгнать вон. Будет война. Но базилевс хочет воевать чужими руками. Он хочет, чтобы руссы сражались с болгарами, чтобы вы изнурили себя взаимной враждою. И вот я, Калокир, советую тебе без лукавства: иди в Болгарию, но не как недруг, а заключи с нею союз!

Святослав усмехнулся. Светлые усы его раздвинулись, потом снова сомкнулись подковой, и он спросил, положа руку на меч:

— Разве ты не боишься, что я выдам тебя царю Никифору?

Грек пожал плечами:

— А какая тебе от того корысть?

— Ты посол, — продолжал Святослав, — но речь твоя на речь посла не похожа. Для чего даешь ты мне такие советы? Или ты думаешь меня обмануть?

— Нет, — сказал Калокир, — я думаю обмануть императора.

— А тебе-то какая от того корысть?

— Я хочу награды, какой не может дать мне Никифор: хочу покоя и власти вдали от него.

— Слова твои непонятны.

— Император коварен! — сказал Калокир, блеснув глазами. — Сегодня он ко мне милостив, а завтра отрубит голову или посадит на кол. Я сын херсонского правителя и хочу сам стать правителем этой области. Херсон — владение императора; я сделаю его своим владением, и мы заживем с тобой в мире и дружбе. Помоги мне, князь! Это будет наградою за совет.

Но Святослав молчал. И Калокир заговорил снова:

— Я скажу тебе все без утайки… Никифора не любят. Кто знает, может быть, с твоей помощью мне удастся… овладеть троном… Подумай: какой тогда у тебя будет друг!

Святослав опять усмехнулся:

— Высоко ты метишь! Да не пожалеть бы после: кто много ищет, может многое потерять.

— Решайся, князь! — с жаром сказал Калокир. — Базилевс называет руссов и болгар варварами и рано или поздно будет воевать с тобою. Он хочет захватить богатую Болгарскую землю — ты же ее защитишь!

— Да, — задумавшись, произнес Святослав, — Болгарская земля богата. Там сходятся пути от многих народов; по этим путям идут на Русь от чехов и венгров серебро и кони, а из Руси — мед и воск, рыба и дорогие меха.

— Так! — сказал Калокир. — А что будет с медом, воском, рыбой и дорогими мехами, если пути эти переймет Никифор?

Тень прошла по лицу Святослава, и гневные искорки метнулись в его голубых глазах.

— Что скажете, братья-дружина? — быстро спросил он.

— Веди нас! — ответили воины и Свенельд.

— Тому и быть! — сказал послу Святослав. — Напиши царю, что я дары его принимаю.

Грек поклонился и, торжествуя, воскликнул:

— Я напишу, что ты пошел на болгар войною, а сам пойду за тобой к Дунаю как твой друг и брат!..

2

Под ярким небом на берегу Мраморного моря раскинул свои дворцы и храмы Константинополь, или, как называли его на Руси, Царьград.

Тройные стены защищали его с суши. Их окружали рвы, наполненные морской водою; плотины удерживали воду на покатых местах.

За высокой оградой стояли дворцы. Самые большие из них назывались: Вуколеон и Магнавра.

В Вуколеоне жил император Никифор. Перед этим дворцом было высечено из камня изваяние: лев, борющийся с быком.

Городская стража зорко смотрела вдаль — на азиатский берег: оттуда чаще всего следовало ожидать опасности. Цепь маяков издалека передавала весть в столицу. По их огням стража узнавала, что арабы готовы вторгнуться в империю, и маяк Магнавры мгновенно зажигал свои огни.

Тогда панцирь, меч и щит императора вывешивали над главными дворцовыми воротами. Это был знак выступления в поход.

Прошло полгода с тех пор, как Никифор в последний раз вывесил свои доспехи. Удача сопутствовала ему. Послав Калокира в Киев, он выступил против арабов, разбил их в Сирии и возвратился домой.

Но невесело встретила его столица. Никто не радовался победе. Народ роптал, подавленный налогами и нуждою, а брат император, скупив хлеб и оливковое масло, продавал их по небывало дорогой цене.

Опустела казна, и все были недовольны Никифором: богатые — потому, что перестали получать от него подарки, бедные — потому, что он не мог их накормить.

Низкорослый и тучный, с седеющей бородкой и багровой бычьей шеей, угрюмо бродил он по своему дворцу. Дворцовые покои были затянуты шелком; мраморные полы усыпаны розами; сверкала эмаль; искрились самоцветные камни — богатства империи, этой «пиявицы Вселенной», веками угнетавшей все вокруг.

Войной и торговлей жила Византия. Подневольный труд земледельца приносил ей достаток, искусство ремесленников создавало славу и блеск.

Отовсюду стекались в Константинополь товары. Византийские купцы разъезжались по всему свету. Они бывали в Италии, Испании, Галии, попадали даже в Индию и Китай.

Весь мир мечтал о волшебном городе. О нем рассказывали чудеса на Западе и Востоке. Певцы распевали о залах Вуколеона, освещаемых по ночам карбункулами, и о кружащихся залах Магнавры, которые приводит в движение морской прибой.

И вот этот город, которому не было равного по богатству и силе, стал клониться к упадку: беспрестанные войны истощили его. Надвигался голод, росло недовольство. Страх закрадывался в сердце Никифора. Его пугали ходившие по дворцу слухи, и более всего — слух о том, что начинают роптать войска.

Византийские полководцы не раз убивали своих императоров и сами воцарялись на их троне. Базилевсу приходили на память такие убийства, и он боялся, что то же случится и с ним.

Его полководец Иоанн Цимисхий прославился в недавних битвах с арабами; войска любили его, и он мог их легко увлечь за собою. Это был пылкий, львиной отваги и силы воин. Он перепрыгивал через четырех коней, поставленных рядом, а за сто шагов попадал стрелой в кольцо…

Пока Никифор со страхом думал о будущем, пришла из Болгарии грозная весть: киевский князь Святослав вступил в союз с болгарами; все дунайские крепости раскрыли перед ним ворота, и на Дунае уже вьются стяги русских дружин.

Понял базилевс, что не удалось ему провести Святослава. «Кожееды и варвары!» — со злобой сказал он о болгарах и русских и начал готовиться к войне.

Первым делом он послал гонца к печенегам, кочевавшим в степях между Бугом и Днепром. «Князь Святослав, — велел он сказать им, — ушел в Болгарию и Киев оставил совсем без войска. Идите на киевлян — вам достанется богатая добыча, а я вас за то награжу».

Другого гонца он послал к болгарским боярам и воеводам; многие из них давно уже были подкуплены его дарами, и он мог спокойно довериться им во всем… Он дал им знать, что надо склонить и прочих болгарских вельмож к союзу с греками и всячески подстрекать их против русского князя; за это он сулил им великие почести и новые богатые дары.

Затем он приступил к укреплению столицы. На стенах ее поставили камнеметы, а Босфор замкнули железной цепью; она была укреплена на башнях, стоящих на противоположных берегах пролива, и поддерживаема барками, связанными между собой.

А чтобы отвлечь от мрачных мыслей народ, задумал базилевс устроить пышное зрелище — излюбленные греками конские бега.

Над ипподромом, вмещавшим сто тысяч человек, раскинули багряный полог. Приготовили коней и беговые колесницы, усыпали цветами песок.

В назначенный день весь город собрался под багряным пологом. Статуи славнейших наездников на ипподроме были увиты ветвями лавра. Над императорским местом развевался стяг.

Пестрая толпа бурлила вокруг арены. Были тут и греки, и хазары, и венгры, и печенеги, и фракийские славяне, и жители Албанских гор.

Сначала все шло хорошо. Зрители ревели от восторга и рукоплескали победителям. Но вдруг на арену выбежали воины; они размахивали мечами. Это была затея Никифора — показать примерный бой. Народ кинулся к выходам. Вопли и стоны огласили воздух, и, пока водворяли порядок, было затоптано несколько сот человек.

На другой день, когда император проезжал по городу, толпа встретила его гневными криками. Мужчины посылали ему проклятия, женщины бросали в него с кровель домов кирпичами. Они были схвачены и сожжены.

После этого Никифор заперся во дворце и более не решался выходить оттуда. Он приказал обнести Вуколеон новой стеною, но это лишь сильнее озлобило народ.

Но вот дошел до императора слух, что Иоанн Цимисхий замышляет против него недоброе. И еще донесли ему, что люди останавливаются у каменного изваяния перед дворцом и толкуют: «Скоро, скоро уже лев одолеет быка».

Никифор решил казнить полководца, но ему сказали, что Иоанна нет в столице. Тогда он приказал усилить караулы, и у всех дворцовых входов и выходов стали телохранители с золочеными щитами и громадными секирами.

Но это не помогло базилевсу. То, чего он боялся, случилось: в бурную декабрьскую ночь Иоанн Цимисхий ворвался в спальню Никифора, отсек ему мечом голову и захватил византийский трон.

Костры дымились в приднепровской степи. Ревели стада, и никли под конскими копытами весенние травы. Печенеги шли осаждать Киев, переходя с места на место со своими женами, детьми и скарбом. Главная их орда давно уже держала город в осаде, а отдельные печенежские роды все еще тянулись к киевскому холму над Днепром.

Скрипели повозки; блистали на солнце кованые пояса и копья. Кочевники в остроконечных колпаках останавливались на курганах и трубили в трубы, сделанные наподобие бычьих голов. Для Киева настало тяжкое время. Жители и княгиня Ольга с внуками заперлись в городе. Дружины у киевлян не было — вся она ушла с князем в поход.

У другого берега Днепра стояли в ладьях русские воины. Но их было мало, и они не могли помочь осажденным. А киевляне страдали от жажды и голода и уже были не в силах биться с ордой.

Нет ли кого-нибудь, стали они говорить, кто бы мог перейти на ту сторону? Пусть скажет: «Если к утру никто нам не поможет — погибнем».

Тогда один мальчик, знавший язык печенегов, воскликнул:

— Я перейду!

Он вышел из города с уздой в руках и смело побрел по табору кочевников, спрашивая: «Не видали ли вы моего коня?»

Дойдя до реки, он разделся, кинулся в воду и поплыл. Тотчас стрелы запели над его головою, но мальчик бесстрашно плыл все дальше и дальше, и ни одна стрела в него не попала. С другого берега подошла лодка и подобрала его.

Во главе русских был воевода по имени Претич. Выслушав мальчика, воевода решил хитростью освободить Киев.

На рассвете он приказал воинам подойти в ладьях к городу и затрубить в трубы изо всех сил.

Печенеги подумали, что это Святослав пришел с дружиною, и побежали.

Но предводитель их вернулся и приблизился к Претичу.

— Ты князь? — спросил он.

— Я его воевода, — ответил русский, — и пришел с передовым отрядом, а за мною идет князь, войску его нет числа.

— Тогда будь мне друг! — сказал печенег и подарил воеводе коня, саблю и стрелы.

Претич же дал ему броню, щит и меч. И печенеги ушли.

Они остались кочевать невдалеке от Киева, но осаждать его уже не решались. А тем временем киевляне послали гонца к Святославу и велели ему передать: «Ты, князь, чужой земли ищешь и ее бережешь, а от своей отрекся. Чуть не взяли нас печенеги и, наверно, возьмут, коли не придешь и не оборонишь нас. Неужели не жаль тебе ни своей отчизны, ни старой матери, ни детей?»

Святослав, услышав это, немедля собрался в поход и поспешил на Русь с частью своей дружины.

Через месяц он подоспел к Киеву, ударил на печенегов и прогнал их далеко в степь.

Потом он созвал на свой княжий двор киевлян и сказал им:

— Говорите вы, будто я чужой земли ищу, а от своей отрекся. Неправда это! Я и чужую землю и свою берегу. Невдомек вам? Слушайте и разумейте… Когда пришли мы в ладьях к дунайскому устью, встретили нас болгары как дорогих гостей. Восемьдесят городов приняли меня как друга, потому что болгары нам братья. И мы с ними твердо стоим на Дунае. А враг у нас один — греческий царь!

Почти год провел Святослав в Киеве.

Умерла старая княгиня Ольга. Он похоронил ее, посадил своих сыновей в разных городах князьями, походил «в полюдье» и, собрав дань со смердов, пустился в обратный путь на Дунай.

Тревожная весть ожидала князя в Болгарии. Это был слух о том, что греки тайно готовятся к войне. Святослав с главной ратью расположился в дунайской крепости Доростоле,[7] а Свенельд с малыми силами — в стольном городе болгар Преславе. Между этими городами было шесть дней пути.

В Преславе жил болгарский царь Борис со своим семейством и там же находился восставший против императора Калокир.

Болгары с надеждой смотрели на русского князя. Немало обид причинил им город, лежащий на берегах Босфора, но теперь у них был сильный защитник — вождь союзных дружин.

И они шли к нему в Доростол — рослые, черноглазые, с бритыми головами и смуглыми лицами, славные воины в сермягах и шароварах, с поясами из медных блях.

Народ ликовал, не зная, что люди, держащие сторону императора, уже готовы предать Болгарию. Это были те самые бояре и воеводы, которым еще Никифор предложил союз.

Они хотели отдать страну чужеземцам, чтобы достичь еще большего богатства и власти, и сносились с новым императором Иоанном, обещая верно ему послужить.

Калокир известил обо всем Святослава. Гонец из Преславы рассказал русскому князу, что бояре и воеводы готовят измену, а базилевс собрался идти на него войной.

Болгары схватили изменников, и триста человек было казнено в разных городах болгарских. Потом Святослав объявил византийцам: «Иду на вас!» — и поспешно выступил в поход.

Болгары и русские соединились для общего дела.

Они перевалили через Балканские горы и пошли по холмистой фракийской земле.

За Балканами разыгрались большие битвы.

Святослав взял город Филиппополь и вступил в Македонию.

Император выслал вперед двух своих полководцев: Варду Склира и начальника конницы магистра Петра.

К Святославу же он отправил послов. Они прибыли к нему и сказали:

— Пусть руссы уйдут из Болгарии, иначе базилевс двинется на них со всеми своими силами!

Святослав отвечал:

— Пусть не трудится царь путешествовать в эту землю. Мы сами скоро поставим шатры свои перед цареградскими вратами. Мы не бедные люди, умеющие только работать, но храбрые воины, оружием побеждающие врагов!

Вскоре огромное войско греков окружило союзную рать под Андрианополем. Тогда Святослав сказал дружине:

— Не посрамим земли Русской, но все ляжем костьями здесь! Мертвые сраму не знают. Если же побежим, то стыд падет на нас, а от стыда не убежишь никуда!

— Где твоя голова ляжет, — ответили воины, — там и мы головы сложим!

Началась битва. Дорого обошлась она болгарам и русским, но они победили и прямым путем двинулись на Царьград.

Святослав уже приблизился к окрестностям города. Греки послали ему дары, надеясь, что он умилостивится и не пойдет дальше. А он даже не взглянул на золото и ткани и ничего не сказал послам.

«Каков же он!» — подумали греки и решили еще раз испытать русского князя. Они послали ему драгоценное оружие. Он очень обрадовался мечу и доспехам, но опять ничего не сказал.

Тогда греки поняли, что это суровый воин, которого не удастся прельстить дарами. Они сказали: «Пусть будет мир! Отступи от нашего города и возьми с нас дань, какую захочешь».

И Святослав взял дань за своих павших в бою воинов и возвратился со славою в Доростол.

Но базилевс Иоанн, как и базилевс Никифор, презирал славянское племя, называл русских варварами и не намерен был держать данное им слово. Едва миновала опасность, он сказал своим приближенным:

— Весной я сам выступлю с моими войсками и поведу их на руссов и на болгар!..

Всю зиму готовились к войне византийцы: ковали оружие, строили боевые машины, в глубокой тайне подвозили припасы и сосуды с «греческим огнем».

В один из мартовских дней панцирь, меч и щит императора были вывешены над дворцовыми воротами, и войска выступили в поход.

Все византийские корабли — триста огненосных судов — вышли к Дунаю, чтобы отрезать Святославу путь отступления на Русь. Сам же базилевс двинулся к Андрианополю.

Пятьсот лошадей были навьючены дворцовой кладью. Они взяли походную библиотеку, тазы и рукомойники, утварь, одежду, палатки и ковры.

Восемьдесят мулов тащили на себе царскую кухню. Гнали овец, коров и птицу. Все назначенное для стола базилевса называлось императорским: императорское вино, императорское мясо, императорские оливки, императорский рис.

Иоанн Цимисхий, в шлеме и блестящем панцире, ехал на сером арабском коне. Широкогрудый, с рыжей бородой и горбатым носом, он твердо сидел в седле, упершись в стремена красными сапогами (все императоры Византии носили красные сапоги).

Тысяча «бессмертных» (отборных телохранителей) следовала за базилевсом. Иногда он останавливался и пропускал мимо себя воинские отряды: при этом пешие воины падали на колени, всадники же поднимали правую руку, оставаясь сидеть на конях.

Войска медленно подвигались по широкой дороге.

Шли копейщики, лучники, метатели дротиков, воины с одними пращами у пояса и воины с громадными, тяжкими копьями.

Проходила конница. Она была главною силою греков. Среди всадников выделялся особый отряд — катафракты, что значило «защищенные». Плащи развевались на них, пристегнутые поверх панцирей; железные шлемы закрывали лица; помимо мечей, у них были граненые булавы и пики; их кони важно переступали ногами, прикрытые войлочной броней.

За войсками тянулись осадные машины, повозки с каменными ядрами и трубами для метания горючей смеси.

Вся Византия, с ее панцирной конницей, таранами и огнеметами, шла против болгар и русских, у которых, кроме стрел и мечей, не было ничего…

В Андрианополе императора ожидали лазутчики. Они донесли, что проходы в Балканских горах свободны.

Святослав, заключив мир с греками, был спокоен и не думал об охране горных теснин.

А теснины эти открывали дорогу в Болгарию. Они назывались Железными Воротами, или Клиссурами. Болгары не раз истребляли там византийские полчища, потому что ущелья эти было легко защищать.

Император обрадовался, узнав, что Клиссуры свободны, и быстро двинулся к балканским предгорьям. А враги Святослава — преславские бояре и воеводы — стали в ущельях, поджидая греческие войска.

Низко кланяясь им, пропустили их бояре в свое государство, и воины императора, перевалив через горы, пошли по болгарской земле.

Под щедрым солнцем зеленели поля. Синели в тумане леса и горы. Среди садов и пашен лежали деревни. Сверкали обмазанные белой глиной хаты. Тихие реки блестели, как серебряные пояса.

Цимисхий внезапно появился перед Преславой. Он приказал войскам бить в литавры и трубить в трубы, чтобы нагнать на русских страх.

Было раннее утро. Свенельд выводил из ворот дружину для ратного учения под крепостной стеною. Все воины держали большие щиты, закрывавшие их с головы до ног.

Увидев врага, они подняли щиты на плечи и стали в боевой порядок. С громким кличем устремились на них греки. Но русские долго не уступали поля, и только натиск отборной вражеской конницы заставил их укрыться за городской стеной.

Стена была высокая, деревянная. Вторая такая же стена, внутри города, окружала царский дворец.

Весь день и всю ночь простояли греки в поле, а утром, вломившись в город, кинулись на приступ дворцовых стен.

Но русские и болгары дружно встретили их камнями и стрелами.

Снова и снова лезли на приступ греки, но нигде не могли прорваться, и Цимисхий приказал пустить в дело огонь.

Горящие головни полетели на стены и кровли. И запылала Преслава.

Тогда защитники ее вышли из своего убежища, решив биться до конца.

С особенной яростью сражались болгары. Окруженные врагом, они падали под его мечами и копьями, но никто не просил пощады.

Свенельд с частью дружины и болгарскими воинами пробился и ушел к Доростолу. Вместе с русскими ушел из города Калокир.

А Иоанн Цимисхий, взяв Преславу, переименовал ее в Иоанниополь; занятые болгарские земли он объявил греческими, царя Бориса с женой и детьми отослал пленниками в Византию, а воинам своим позволил разграбить преславские церкви и дворцы.

После этого император двинулся дальше…

На шестой день Цимисхий подошел к Доростолу. Крепость высилась на берегу Дуная. Она казалась безлюдной и не готовой к отпору — на ее стенах и башнях не видно было людей.

Но это только казалось. Греки приблизились и увидели русских: они стояли под крепостью, построившись к битве, словно стена из красных щитов.

День был ветреный: волны ходили по реке, облака неслись над холмами. На равнине, среди холмов, окружавших город, император построил свои войска.

Он расставил свою конницу, пращников, лучников и подал знак к сражению. Но русские отбили всадников и не сошли с места. В течение дня они отразили греков двенадцать раз.

Лишь на закате, когда вся византийская конница сделала натиск на левое крыло русских, они медленно отошли в крепость и укрылись за ее стенами.

Тогда греки расположились при Доростоле лагерем. Они выбрали для него самый высокий холм. Свой стан они прочно укрепили — обвели его рвом и обнесли валом, а на валу водрузили копья, навесив на них щиты.

На другой день к вечеру греки увидели небывалое зрелище: «руссы» выступили из крепости в конном строю.

Они сражались обычно пешими, конницы у них не было. Но Святослав, зная, что всадники — главная сила греков, посадил и своих воинов на коней.

Это были кони болгарской породы — рослые, с тощими, длинными мордами; под низкими седлами пестрели ковровые чепраки.

Русские медленно выезжали в поле. Навстречу им неслась конница византийцев.

В это время на Дунае показались огненосные греческие суда. Со стен крепости, обращенных к реке, заметили опасность. Из ворот выбежали воины и стали вытаскивать свои ладьи на берег, чтобы греки их не сожгли.

Между тем на равнине завязалась битва. Всадники уже рубились мечами и поражали друг друга копьями. Но это длилось недолго: непривычные к конному бою, русские вскоре повернулись и ушли в Доростол. Город был окружен с суши и со стороны Дуная.

Святослав увидел, что началась осада, и приказал ночью выкопать вокруг города глубокий ров…

Греки не торопились идти на приступ. Они решили взять крепость измором и на всех ведущих к городу дорогах и тропах расставили стражу, чтобы осажденные не получали припасов из деревень.

Но русские каждую ночь делали вылазки, пробирались в деревни, угоняли вражеский скот и даже проникали в византийский стан…

Прошло два месяца. Греки не наступали. Они лишь придвинули к крепости свои стенобитные машины и долбили камень, хотя и жестоко страдали при этом от русских стрел.

Как ни старались греки, они не могли нанести большой вред стенам. Только в одном месте, где действовала самая большая машина, добились они успеха и уже собирались сделать в стене пролом.

Но осажденные ночью выслали из города воинов; те схватились с отрядом, охранявшим орудие, и убили начальника, который им управлял. Орудие они уничтожили, но сами все до единого полегли под стеною.

Утром греки осмотрели место побоища. Среди павших они увидели мертвых русских девушек. Русые косы выбились из-под шлемов; девушки были одеты в кольчуги и держали мечи в окостеневших руках.

Слух об этом облетел весь лагерь. «Дивное дело! — восклицали греки. — Каковы же эти руссы, — говорили они друг другу, — если и девушки у них владеют мечом!»

Вскоре дошло до них, что князь Святослав готовится к сильной вылазке. Дали знать императору, стоявшему поблизости в небольшом селении, и базилевс с отрядом «бессмертных» прибыл в стан.

Он нашел свой лагерь в образцовом порядке. У шатров развевались значки военачальников, а на вершине холма — императорское знамя. Цимисхия встретил и провел по стану начальствующий конницей Варда Склир.

Конные полки стояли в середине стана, а по его краям — пешие воины, прикрывая всадников, как в боевом строю. Войска готовы были выступить в любую минуту. Дороги шли между конными и пешими полками, выводили на все четыре стороны и пересекались в лагере с востока на запад и с севера на юг.

Многоголосый шум, ржание коней и стук оружия долетали в крепость. В Доростоле тотчас узнали о прибытии императора по реву, которым приветствовали его войска.

В тот же день Святослав вывел воинов в поле.

Около полудня раскрылись ворота, и вышли из них русские и болгарские полки.

Июльское солнце обжигало лица, а ветер с Дуная не приносил прохлады. Стояла засуха. Земля потрескалась от зноя, и на холмах выгорела трава.

Тридцать шеренг русских воинов шли одна за другой.

Все дружинники были в сапогах, острых шлемах и кольчужных сетках, надетых на белые рубахи. Колчаны их были украшены костяными бляшками. Длинные красные щиты воинов закрывали их до ног.

Впереди шел Икмор — великан и силач, храбрейший из воевод Святослава. За ними несли ратный значок — копье с верхушкой в виде золотой лилии; под нею висела багряная ткань.

Потом шли болгары с ратными значками, похожими на трезубцы, в кожаных панцирях и шлемах с перьями, торчащими врозь, как кусты.

А по равнине, спускаясь с холма, двигалось навстречу византийское войско. Пешие воины прикрывали всадников со всех сторон.

Их было двенадцать отрядов стрелков и копейщиков, по семьсот человек в отряде: в каждом — семь рядов, по сто воинов в ряду.

В коротких кафтанах и войлочных шапках с повязками на них вроде гребней лучники, копейщики и метатели дротиков шагали в тесном строю.

С холма спускались новые отряды. При каждом из них были люди, разносящие во время битвы питьевую воду, и люди приставленные к пращникам для подачи им камней.

За стеной пеших полков двигалась конница. Впереди нее — панцирные всадники — катафракты, а на крыльях — легкие отряды для обхода противника и повозки с трубами для метания огня.

Союзная рать начала бой, густо осыпав византийцев стрелами. Стрелы у болгар были с двойным острием, а у русских — с тремя остриями (шипами). Такую стрелу нельзя было вынуть, не расширив раны, — этому мешали шипы.

Строй греков смешался, так как многие из них были поражены стрелами. Тогда воины Святослава сомкнули свои щиты и быстро двинулись вперед.

Держа в руках тяжелые копья, они шли, выставив их перед собой. То была живая стена, которую ничто не могло остановить.

Они смяли ряды византийцев, сбили их с поля и начали оттеснять все дальше и дальше. Тогда на крылья русской дружины ударила конница, а из медных труб, лежавших на повозках, полыхнул «греческий огонь». Пламя лизнуло щиты воинов, вмиг скоробило берестяные колчаны, нестерпимым жаром дохнуло в лица, опалило бороды и усы.

И все же русские устояли. Одни из них с яростью бросились на повозки и порубили направлявших огонь греков; другие же копьями сдержали наседавших коней.

Но случилась беда. Часть дружины, пробившись сквозь строй пеших греческих воинов, оказалась в гуще вражеских войск. Впереди был Икмор. В пылу не заметил он, как окружили его византийцы. Воин громадного роста кинулся на него сзади и отсек ему голову мечом.

Русские смутились, увидев гибель своего воеводы. Мечами проложили они себе дорогу обратно, потом закинули щиты за плечи и отошли в крепость, прикрываясь щитами от стрел…

Вечером Святослав созвал своих военачальников.

Русские и болгары собрались на военный совет.

— Силы наши ослабли, — сказал Святослав, — и припасов нам взять негде. Думайте, братья, дружина, как быть!

— Идти на Русь! — хмуро откликнулся один из дружинников. — Наберем полки и двинемся сюда снова.

— На Русь! — подхватил Улеб, самый юный из воинов. — Ночью сядем в ладьи и тайно уйдем!

— Нет! — сказали ему. — Греки сожгут наши ладьи на Дунае.

— Не уходите, братья! — раздались голоса болгар.

— Князь Святослав! — заговорил болгарский воевода, богатырь с сумрачным взглядом и опаленной в бою бородой. — Князь Святослав и вы, русские люди, не уходите! Пропадет наше царство, разорвут его на куски иноземцы, если вы — щит и опора наша — уйдете от нас! Ведь бояре только того и ждут. Продались они грекам, открыли им путь в нашу землю, и, если одолеет нас враг, не будет нам от бояр пощады, погубят они и жен наших и детей!

— Что скажет Свенельд? — спросил Святослав и посмотрел на старого витязя.

— Слово князя — мое слово, — тихо ответил Свенельд и умолк, щуря единственный глаз.

Тогда Святослав обвел быстрым взглядом дружинников, и по этому взгляду они поняли, что он им скажет. А он сказал:

— У нас нет обычая спасаться бегством в отечество! Наш обычай таков: жить со славою либо со славою умереть…

Всю ночь не спали защитники Доростола, готовясь к последней битве с греками.

Утром Святослав вывел полки из города и приказал запереть за ними ворота, чтобы никто не подумал о спасении за городскою стеною.

Отступать было некуда; впереди чернело вражеское войско, и воины знали, что надо победить или пасть.

Все так же томил зной. Где-то горели леса, и в дыму пылал над рекой багровый шар солнца. А за Дунаем, у края земли, залегли тучи; они были тяжелые, иссиня-ржавые, цвета старых кольчуг.

Греки стояли в готовности на равнине. Они не ушли после битвы минувшего дня в лагерь и остались в поле, вблизи крепости, собираясь приступом брать Доростол.

Завидев союзную рать, они двинулись ей навстречу.

Над византийским войском поднялись и медленно поплыли пыльные облака. Русские, как обычно, сомкнулись стеной, плотно сдвинув щиты и копья. У себя на крыльях они поставили конницу: это были болгары на своих рослых конях.

Святослав шел в середине строя. Он был в кольчуге и плаще, застегнутом пряжкою. Его окружали Свенельд и дружинники.

Византийское войско вел император. Отряд «бессмертных» прикрывал базилевса. Тысяча катафрактов следовала за Вардой Склиром — они должны были обойти русские крылья, сбив с поля болгар.

В девятом часу началась битва. Союзные полки стояли неколебимо. Вражеская конница не вступала в дело, потому что русские сражались почти под самыми стенами и византийцы не могли зайти им в тыл.

С обеих сторон пало множество воинов. Около полудня греки утомились, и базилевс велел напоить войска вином и водою. Но ни вино, ни вода, ни свежие, подоспевшие к врагу отряды не заставили русских податься назад.

Тогда Цимисхий приказал своим воинам отступить на более просторное место, где можно было действовать конницей, и греки сделали вид, что бегут.

Русские устремились за ними и, преследуя их, удалились от крепости. Византийское войско тотчас разделилось: одна часть его начала сдерживать русских, другая же двинулась в обход.

Закипела сеча, какой не знало еще доростольское поле. Понеслись закованные в железную броню катафракты; в тучах пыли сошлись пешие воины, и застучали копья и мечи о щиты.

Удар булавы сбил с ног Святослава; копье угодило ему под лопатку: но крепкий шлем и кольчуга спасли его.

Свенельд поднял князя с земли, дружинники тесней сомкнулись вокруг, и Святослав вскоре снова вернулся в битву. Греки слабели. Русские теснили их своими щитами, ломая вражеский строй. Тогда Варда Склир, бросив панцирных всадников на крылья союзного войска, обошел болгарскую конницу и отрезал русским путь в Доростол.

Но болгары не растерялись. Они повернули назад и приняли удар катафрактов. Поле быстро покрылось телами всадников. За землю свою, за ясные воды и тучные нивы столкнулись болгары с греками. Даже кони их злобно грызли друг друга; бугры перекатывались у них под кожей, на мордах вздулись змеями жилы, налились кровью глаза.

А Святослав в это время оттеснял греков к холму. Видя, что они отступают, русские удвоили натиск, и греки готовы были уже обратиться в бегство, но Цимисхий их удержал.

Они ободрились и снова начали биться, но не могли уже сколько-нибудь потеснить русских. Вся их конница была далеко, под стенами крепости, а на свои огнеметы они больше не возлагали надежд.

И вдруг все изменилось.

Буря встала над местом побоища. Ветер ударил в сторону русских и засыпал им пылью глаза.

Уже катился вдали гром. Меркло солнце, и жухлые листья неслись над полем. Ветер, кружа песчаные вихри, дул дружинникам в лоб.

Они начали отходить, а греки, тесня их, — продвигаться в глубину русского строя. При этом много воинов Святослава было отрезано от своих. Византийцы кинулись к ним, чтобы взять их в плен либо истребить всех до единого. Но никто из воинов не сложил оружия и не дался живым в руки грекам: русские и болгары в плен на сдавались.

Союзная рать отошла к городу, и Святослав подал знак открыть ворота. Но греки остановились и прекратили преследование — у них уже не было сил.

3

Утирая кровавый пот, собрались в круг защитники Доростола. Святослав вышел к ним и глухо сказал:

— Русская земля далеко. И кто нам поможет? Греки не меньше нашего истомлены битвой. Пошлем к ним Свенельда и заключим выгодный мир.

Молча выслушали воины князя и остались стоять неподвижно, когда Свенельд, выйдя из круга, направился к крепостным воротам. Лишь один из них с мрачным видом приблизился к Святославу. Это был Калокир.

— Друг и брат! — сказал он. — Ты уйдешь отсюда со славою, а я все потерял и не знаю, куда идти.

— Кто многого ищет, много теряет, — ответил Святослав, пожав плечами.

Взгляд Калокира вспыхнул; его черная, в завитках борода задрожала. Он вскинул голову и проговорил:

— Верно, князь! Высоко мысль моя залетела, но корить себя не хочу, и ты мне не судья! А вот куда мне идти — не знаю. Возьми меня, князь, в свою дружину! Я видел тебя в походах и битвах: поистине ты великий воитель. Но нам с тобой было бы тесно. Скажу тебе прямо: если бы стал я базилевсом, то пошел бы на тебя войной!

— Спасибо за правду! — хмуро сказал Святослав. — Вижу теперь, что ты друг, которого надо беречься… Мне ты не нужен. А потому ступай куда хочешь. Я тебя не держу.

— Прости, князь! — прошептал Калокир и, согнувшись, как вор, прошел сквозь толпу дружинников.

В этот миг на стене закричали дозорные, и воины схватились за оружие.

Но тревога оказалась напрасной: это прибыли посланцы из стана греков; они пришли сказать, что император предлагает мир князю и хочет с ним говорить…

На широкой славянской реке встретился Святослав с императором Византии.

Окруженный придворными, в пернатом шлеме и латах, Иоанн Цимисхий сидел на коне, смотря с берега на реку.

С другого берега подошла лодка.

Святослав греб наравне с прочими гребцами. Он был в простой белой рубахе. В одном ухе висела у него золотая серьга; в ней — две жемчужины и рубин.

Император не слез с коня, а Святослав не вышел из лодки. Так сидя, чтобы не уронить своей чести, начали они говорить о деле. Византийцы в парчовых туниках переводили их речь.

— Да будет мир! — сказал император. — Греки и руссы не должны воевать друг с другом.

— Если греки не будут воевать с болгарами, — сказал Святослав.

— Мир будет со всеми.

— Коли добрый мир — сохраним его нерушимо.

— Ты мне не веришь?

— Я воин, — отвечал Святослав, — а воин не должен верить. Поклянись, что греки не будут поднимать мятежи в Болгарии и что ты не станешь посылать печенегов в нашу страну!

— Хорошо! — сказал император. — Но и ты поклянись, что уйдешь отсюда, что руссы будут друзьями греков и врагами всех, кто противится нам…

— Погоди! — перебил Святослав. — Твои огненосные суда стоят на Дунае. Обещай, что они пропустят наши ладьи.

— Обещаю.

— В Доростоле — двадцать тысяч русских. По две меры хлеба каждому пусть дадут нам на обратный путь до Руси.

— Хлеб дадут вам. Это все, что нужно руссам от греков?

— Мы хотим еще, чтобы наши купцы без помехи привозили в Царьград товары и чтобы им не чинили никаких обид.

— Ты не знаешь, что говоришь! — вспыхнул Цимисхий.

— Тогда мира не будет!.. — И Святослав отвернулся.

Но тут базилевс так натянул поводья, что конь его топнул ногой и заржал.

— Ты несговорчив, но я уступаю! — сказал Цимисхий. — Мы запишем все по-гречески и по-русски и приложим печати, чтобы крепко было навек.

На том и покончили.

Лодка с русскими отошла. Император долго смотрел вслед Святославу, потом дернул себя за рыжую бороду и воскликнул:

— Дерзкий и гордый скиф!..

Весь Доростол провожал дружинников, когда они садились в ладьи, чтобы идти на Русь.

Толпы собрались на берегу Дуная. У значка с золотой лилией и багряной тканью стоял Святослав.

Свенельд подошел к нему и сказал угрюмо:

— От болгар узнал я: греки послали бояр к печенегам — велели сказать: «Святослав идет с великой добычей, а дружины с ним мало: стерегите его».

Святослав выслушал и ничего не ответил.

Свенельд произнес еще угрюмей:

— Печенеги держат пороги. В ладьях по Днепру не пройдем нынче Надо идти на конях…

Брови князя сошлись, во взгляде зажглась холодная ярость.

— Греки, — сказал он, — клятву мне дали, а теперь ищут, как погубить нас!.. Недобрая весть! Но печенегов опасаться не стану. В ладьях пришли мы сюда — в ладьях и уйдем!

Он умолк и быстро пошел к реке, игравшей короткой серой волною. Дружинник Улеб нес за ним ратный значок.

Святослав остановился. Болгары на берегу обнажили головы. Он поднял руку и прокричал:

— Не одолели нас греки, потому что стояли мы друг за друга твердо. И впредь так же стоять будем!.. Прощайте, братья! Мы еще вернемся и обороним с вами Дунай!..

Русское море приняло ладьи Святослава. Зыбь и ветер долго носили их по простору, пока не вошли они в Днепровский лиман.

Потом двинулись воины по Днепру, но в пути узнали, что печенеги и впрямь стоят у порогов. Тогда на общем совете решили не идти дальше и возвратиться в лиман, чтобы там зазимовать.

Святослав хотел усилить дружину, набрав в нее руссов, живущих в Тавриде, на песчаных косах лимана и в устье Днепра. С новыми силами надеялся он разбить печенегов либо еще раз совершить поход к Царьграду. Для стоянки выбрали остров Евферия[8] и морские косы, называемые Белобережьем за их белопесчаные берега.

Всю осень залечивали дружинники раны, ловили и запасали на зиму рыбу, отдыхали от ратных трудов. А зимой стало голодно: хлеба взять было негде. Людей к Святославу пришло немного, и весною собрался он идти по Днепру домой…

Вновь вступили ладьи в тихие днепровские воды.

На дружных веслах медленно пошли они против течения. Над плавнями тревожно закричали утки; хрюкая, метнулись из камышей кабаны.

По пояс в воде стояли весенние леса. Сменялись пологие берега холмами. Посреди широкой реки зеленели острова.

Головным шел Свенельд. Дружинник Улеб стоял у него на ладье дозорным. Улеб томился и все тянул песню про Киев — про красный княжеский двор, дубовые рощи на горе и светлую реку над горою.

На второй ладье шел Святослав.

Когда миновали низовья, был уже конец апреля. Пять дней пути осталось воинам до порогов. Свенельд, прикрывшись ладонью от солнца, подолгу всматривался вдаль.

— Печенеги! — вдруг тихо сказал он Улебу.

Юноша вздрогнул, зорко оглядел один и другой берег, но не заметил там ничего.

— Печенеги! — повторил Свенельд и показал рукой на небо за лесом. — Видишь дымки?.. Один, другой, третий… Это о нас кострами весть подают.

Два дня стояли в небе дымки; потом исчезли и больше не появлялись.

Один из дружинников с тоской сказал Улебу:

— Миновать бы пороги! А то ровно камень гнетет плечи.

— Гнетет! — отозвался Улеб. — Тяжко! Сердце изныло по родным местам!

Они замолчали. Молча выгребали по быстрину воины. Печенежских костров не видно было нигде.

Прошел еще один день. Ладьи приблизились к острову Хортице.

Утром они стали огибать его с юга, где Днепр, стесненный высокими скалами, мрачен, как горное ущелье.

Дикий камень всюду загораживал солнце, и вода казалась от этого черной; чайки в тишине носились над нею. Гулко звучали голоса дружинников — это летело от скалы к скале.

В полдень почти миновали остров. Ладьи скользили мимо последних утесов, где река была неглубокой, так что летом ее переходили вброд.[9]

Здесь было еще пустынней и тише. Каменистое дно просвечивало на стрежне. Большие голые камни торчали из воды. И вдруг ожили и загудели скалы.

Колпаки печенегов замелькали на кручах. Кочевники подняли свои стяги и затрубили в трубы, сделанные наподобие бычьих голов.

С высоты со свистом полетели печенежские стрелы.

Русские схватились за луки, прикрылись щитами, но печенеги уже были везде: вверху и внизу, справа и слева. Одни, кинувшись вброд, взбирались на торчавшие из воды камни, другие же устремились к ладьям вплавь.

Часть дружинников стала поворачивать вспять, стараясь уйти вниз по течению. Но не многим из них удалось это сделать — орда залегла на всем пути.

Князь кочевников Куря стоял на скале. Скрестив руки, смотрел он на реку, где воины его вели жестокую битву. Печенеги неистово дули в трубы, и рев их катился над водой, как гром.

Щиты и кольчуги не спасали дружинников. Кочевники поражали их стрелами отовсюду: с камней на середине реки и с отвесных утесов.

Стрела ударила Святослава. Она вошла в грудь, пробив железную сетку, и застряла в сердце. В этот миг рука его спустила в последний раз тетиву.

«Князь пал!» — пронеслось над рекой, и сотни голосов отозвались: «Уже нет в живых Святослава!»

Еще крепче сжали свои мечи русские, отражая натиск хищной орды.

Но она наседала.

Вскоре все воины на второй ладье были убиты, и печенеги взяли труп князя…

Из черепа Святослава они сделали чашу, оковали ее золотом и пили из нее на пирах брагу.

Вспоминая об этом отважном воителе, они говорили:

«Пусть дети наши будут похожими на него!..»

1947

Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 04.02.2004

О найденных в тексте ошибках сообщать: mailto: vgershov@chat.ru

Новые редакции текста можно получить на: http://vgershov.lib.ru

Примечания

1

Русское море — так в древности (в X–XI веках) называлось Черное море.

2

На месте древнего хазарского Итиля ныне находится Астрахань.

3

Касоги и ясы — предки нынешних адыгейцев и осетин.

4

Корсунь — русское название Херсона, или Херсонеса Таврического, древнего города на юго-западном берегу Крыма. Развалины Херсонеса обнаружены вблизи нынешнего Севастополя.

5

Базилевс — у древних греков военачальник, позднее царь; базилевсами величали византийских императоров.

6

Сарацины — арабы.

7

Доростол — ныне Силистрия.

8

Остров Евферия — так в древности назывался остров Березань.

9

Брод этот — на Днепре, по южную сторону острова Хортица, недалеко от того места, где ныне Днепрогэс.

Content

Георгий Шторм
Подвиги Святослава

1

2

3

Примечания