Барбара Картленд

Безжалостный распутник

Глава первая

Неправильной формы боксерский ринг был образован плотным кольцом людей — кто-то стоял, кто-то сидел, кто-то даже разлегся на земле.

С одной стороны от ринга, на собранном наспех сене, накрытом коврами, восседал принц Уэльский.

С внешней стороны людского кольца стояли повозки, фаэтоны, брички, кареты, тарантасы, дрожки и двуколки, на которых посмотреть на поединок съехались зрители познатнее и побогаче.

Под ясным небом на коротко стриженной зеленой траве Том Талли, уилтширский гигант ринга, фаворит принца Уэльского и большинства его друзей, состязался с Нэтом Бэгготом. Последний был невысок ростом и неизвестен широким массам болельщиков, зато ему благоволил граф Роттингем.

Том Талли, мускулистый, с волевым подбородком, несокрушимый, как Гибралтарская скала, похоже, был невосприимчив к ударам своего соперника, явно уступавшего ему в росте.

Однако внимательного и юркого Нэта Бэггота жутковатый вид противника, казалось, ничуть не смущал. Они бились уже около часа, и, судя по всему, ни одному из них не суждено было сегодня выйти из поединка победителем.

Неожиданно откуда-то из-за плотного кольца зрителей послышались цокот копыт и грохот колес. Через весь луг на огромной скорости пролетела повозка, запряженная четверкой лошадей, которой управлял некий джентльмен. Надо сказать, что он обходился с лошадьми так ловко, что, несмотря на захватывающий поединок на ринге, многие зрители обернулись, чтобы посмотреть в его сторону.

Высокий господин элегантно остановил повозку, бросил поводья конюху и с грацией атлета спрыгнул на землю.

Цилиндр небрежно сидел на темных волосах. Сапоги были отполированы шампанским до зеркального блеска. Отвороты сапог белоснежные, как и предписал щеголям Бо Браммел[1].

Оказавшись на земле, молодой человек неторопливо, с небрежным, если не сказать скучающим, видом прошел туда, где расположились принц Уэльский и его друзья.

Толпа молча раздалась в стороны, уступая ему дорогу, как будто авторитет незнакомца был непререкаем.

Дойдя до возвышения из сена, джентльмен поклонился принцу и занял место рядом с ним, тем более что ему его тут же уступили.

Принц, нахмурившись, посмотрел на него, однако ничего не сказал, а потом и вовсе отвернулся, продолжая следить за ходом поединка.

Джентльмен устроился поудобнее и с неподдельным интересом принялся наблюдать за происходящим на ринге. На скуле Нэта Бэггота уже появилась внушительная ссадина, а из носа текла кровь. И все же, пока противники обменивались ударами, он улыбался, в то время как Том Талли выглядел в эти минуты даже угрюмее обычного.

Затем последовало несколько сильных безжалостных ударов. Том Талли, вскинув руки, попятился и, пройдя по границе ринга, грузно свалился на землю.

На мгновение в воздухе повисла изумленная тишина. Секунданты соперников вопросительно посмотрели на рефери.

Тот медленно начал отсчет:

— Один… два… три… четыре…

В следующее мгновение толпа разразилась громкими криками:

— Ну, давай, Том, вставай! Тебя еще никто не побеждал… восемь… девять… десять!

И снова крики и вопли, аплодисменты и хор приветственных возгласов. Рефери поднял руку Нэта Бэггота — и поединок закончился.

— Черт бы вас побрал, Роттингем! — заявил принц сидевшему рядом с ним джентльмену. — Я должен вам триста гиней, а вы даже не изволили присутствовать на поединке, прибыли лишь под самый конец!

— Мне остается принести вам свои искренние извинения, сир! — отозвался граф Роттингем. — Меня оправдывает только то, что меня задержали непредвиденные обстоятельства — очень срочные и невероятно прелестные, — над коими я, увы, оказался не властен.

Принц попытался сделать суровое лицо, но у него ничего не получилось. Он широко улыбнулся, а потом от души расхохотался. Его друзья тоже рассмеялись.

— Черт побери, вы неисправимы! — воскликнул принц. — Поехали, нас ждет завтрак в Карлтон-Хаусе!

С этими словами он вместе со своей ближайшей компанией направился к фаэтону, и толпа, сквозь которую он прошел, разразилась радостными возгласами. Принц демонстративно не удостоил взглядом неудачливого фаворита, проигрыш которого обошелся ему в кругленькую сумму.

Граф Роттингем на секунду задержался, чтобы пожать руку Нэту Бэгготу. Он также вручил ему кошелек, в котором приятно звякнули золотые монеты, и пообещал боксеру в ближайшем будущем еще один поединок.

Затем, приняв — без видимого интереса — поздравления как от джентльменов, так и от толпы простолюдинов, он направился к своим лошадям.

Завтрак в Карлтон-Хаусе ничем не отличался от прочих завтраков. Правда, по мнению гостей его королевского высочества, было подано чрезмерное количество блюд. Принц с явным удовольствием воздал должное всем яствам. Впрочем, с таким жадным воодушевлением он относился ко всему, что доставляло ему радость.

Глядя на сидевшего во главе стола принца, граф Роттингем подумал, что, несмотря на свою внешнюю привлекательность, тот уже начинает заметно полнеть.

И все же в свои двадцать семь лет его королевское высочество был всего лишь распутным молодым человеком с едким чувством юмора.

Сразу по возвращении в Англию граф оказался вовлечен, не приложив к этому практически никаких усилий, в веселое, беззаботное, пьющее и помешанное на азартных играх окружение принца Уэльского, хотя и был на несколько лет старше и более опытен, нежели большинство товарищей принца.

Вся эта компания настаивала на том, что он непременно должен разделять их спортивные интересы и участвовать во всех их развлечениях и бесконечных интрижках с красивыми женщинами.

Но самое большое удовольствие молодые аристократы получали, наблюдая за боями своих любимых боксеров, устраиваемых в отеле «Циммерс», или участвуя в пробных поединках друг с другом в Академии Джексона[2] на Бонд-стрит.

Проведя несколько лет за границей, граф очень удивился, когда вскоре после прибытия в Англию, три года назад, в 1787 году, увидел, как еврей Мендоса[3] побил Мартина на глазах принца Уэльского, за что был удостоен эскорта до самого Лондона. В тот день толпа с зажженными факелами распевала во все горло «Смотрите, идет победитель-герой!».

— Их увлечение боксом, — сказал графу один высокопоставленный военный на корабле, на котором они возвращались на родину из Индии, — породило в Англии дух честной игры, который заставляет всех — от аристократов до простолюдинов — соблюдать спортивные правила столь же строго, как рыцари Круглого стола некогда почитали священные законы рыцарства.

— Расскажите мне что-нибудь еще о сегодняшней Англии, — попросил граф. — Меня слишком долго не было в родных краях.

Старый воин какое-то время хранил молчание.

— Вы можете посчитать меня старомодным романтиком или по меньшей мере человеком, склонным к преувеличениям, — наконец заговорил он, — но я вам скажу, что теперь в Англии наступил золотой век. Нынешнее общество более благородно, более утонченно в своих вкусах и более гармонично, нежели какое-либо другое общество на земле со времен Древней Греции.

— Неужели такое возможно? — усомнился граф.

— Британское дворянство, — ответил старый генерал, — это главная сила страны, его отличает здоровье, спаянность и щедрость. Оно правит без помощи полицейской силы, без Бастилии и без гражданских служб. Оно добивается поставленных целей за счет твердости характера и высоких личных качеств аристократии. — Генерал снова сделал паузу, затем продолжил: — По моему мнению, сегодня Англия способна победить любую страну в мире одной рукой, даже если вторая будет привязана к ее спине.

— Боюсь, что далеко не все согласятся с вами, — заметил граф с явным недоверием.

— Вы сами это скоро поймете, — ответил генерал.

По всей видимости, принц Уэльский олицетворял противоречивый британский характер.

Он обладал многими талантами, был артистичен, литературно образован, обладал безукоризненными манерами и отличался личной чистоплотностью.

И все же подобно многим своим соотечественникам, которыми правил его отец, он получал огромное удовольствие от грубоватых шуток, до известной степени был терпим к жестокости и сам отличался беспощадностью. Кто-то сказал о нем: «Он любит лошадей так же, как женщин, и, возможно, в Англии нет другого джентльмена столь же опытного, как и принц, в оценке этих двух прекрасных творений природы». Очевидно, именно о женщинах принц пожелал поговорить с графом, когда завтрак закончился, и остальные гости разъехались по домам.

— Если вы не торопитесь, Роттингем, — сказал он, — то я хотел бы поговорить с вами.

С этими словами он проводил графа в одну из невероятно роскошных гостиных, меблировка которой явно стоила огромных денег и была сделана в долг, до сих пор не оплаченный.

— Ваши слова насторожили меня, сир, — заметил граф.

Принц опустился в уютное кресло и жестом пригласил гостя сесть напротив.

Роттингему показалось, что принц разглядывает его как-то оценивающе, как будто они с ним находятся на боксерском ринге и вот-вот начнется поединок.

Впрочем, поток мыслей принца явно изменил направление, сосредоточившись на синем сюртуке графа и безупречно белых бриджах. Этот наряд простого покроя граф носил элегантно, что моментально выдавало его несомненный вкус и чувство стиля. В то же время его одежда была естественна и удобна, а этого сочетания принц безуспешно пытался добиться сам.

— Черт побери, Роттингем, кто ваш портной? — спросил он. — Это точно не Уэстон, ему такой сюртук вряд ли удался бы.

— Нет, я никогда не обольщался на счет Уэстона, — ответил граф. — Это работа Шульца.

— Тогда пусть он сошьет еще один такой сюртук для меня, — заметил принц. — И еще я хочу, чтобы мой лакей научился завязывать галстук столь же изящно, как у вас.

— Я сам завязываю себе галстуки, — признался его собеседник.

— Вы сами завязываете себе галстук?! — изумился принц.

— Да. Я это делаю вот уже много лет, — ответил Роттингем. — Я понял, что могу делать это быстрее и гораздо лучше, чем любой лакей.

— Ну это уж слишком! — задиристо парировал принц. — Вы чертовски самодостаточны. Неслучайно я решил поговорить с вами именно по этому поводу.

В полузакрытых глазах Роттингема мелькнула еле заметная искорка подозрительности, как будто он догадался, что последует за этими словами. Его голубые глаза отличались странной притягательностью. Временами они бывали такими проницательными, что враги предпочитали не встречаться с ним взглядом.

На его губах обычно играла циничная улыбка, как будто он в душе находил достойными насмешки если не саму жизнь, то по крайней мере некоторых людей. Была в нем некая пугающая прямота, и в то же время те, кто знал его близко, догадывались, что граф гораздо более сложная и глубокая натура, нежели могло показаться на первый взгляд.

Худощавый и подтянутый, с приятными чертами лица, граф был неотразимо привлекателен и тотчас обращал на себя внимание окружающих. Более того, он невольно вызывал уважение к своей персоне.

Долгое пребывание за границей ничуть не испортило внешность Роттингема и не умалило его достижений в мире спорта.

Страстный любитель и владелец скаковых лошадей, с которым считались многие, покровитель бокса, при необходимости он и сам мог продемонстрировать незаурядные физические возможности. Неудивительно, подумал принц, глядя на графа, что женщины роятся вокруг него, как пчелы вокруг горшка с медом.

— Я жду, сир, — произнес граф низким голосом. — За какой мой проступок вы решили отчитать меня на сей раз?

— Не вынуждайте меня говорить с вами менторским тоном, — с улыбкой ответил принц, — но наш разговор имеет отношение к вашему личному благу.

— Тогда я уверен, что услышу нечто малоприятное, — отозвался Роттингем, устраиваясь в кресле поудобнее.

— Отнюдь — ответил принц. — Впрочем, то, что я скажу, должно быть, немного смутит вас.

Граф промолчал, вопросительно подняв брови.

— Леди Элен Уилмот разговаривала с миссис Фицгерберт[4], — наконец начал принц.

Искорка в глазах графа стала заметнее.

— Неужели, сир? Что же стало предметом их беседы?

— Как будто вы не знаете! — ответил принц. — Конечно же они разговаривали о вас! Миссис Фицгерберт считает — так же как, впрочем, и я, — что леди Элен станет для вас подходящей супругой.

— В каком смысле «подходящей»? — уточнил граф.

Принц на мгновение задумался.

— Она прекрасна. Видите ли, леди Элен — несравненная красавица, любимица Сент-Джеймского дворца.

— Мне хорошо об этом известно, — пробормотал граф.

— Она обаятельна, умна и… опытна. — Принц сделал паузу. — Сам я не переношу неопытных женщин. Этого глупого девчоночьего хихиканья и жеманного кокетства достаточно, чтобы заставить заскучать любого мужчину!

— Что ж, с вами трудно не согласиться, — проговорил Роттингем.

Он вспомнил, что миссис Фицгерберт на девять лет старше принца. Ходили слухи, что они состоят в тайном браке, и, хотя было неизвестно, правда ли это, на публике они проявляли нескрываемое удовольствие от взаимного общения.

Возникла новая пауза, после которой принц произнес:

— И?..

Это был вопрос.

Граф улыбнулся и сделал нарочито-невинное лицо. Такая гримаса обычно бывает у тех, кто готов преступить закон, лишь бы получить желаемое. Было нетрудно догадаться, почему женщины находят графа неотразимым.

— Я подчиняюсь всем вашим приказаниям в том, что касается моей службы, сир, в том, что касается моей шпаги или моего кошелька, — сказал он. — Однако в том, что касается женитьбы, я должен просить вас предоставить выбор невесты на мое личное усмотрение.

Принц укоризненно покачал головой:

— Миссис Фицгерберт будет разочарована.

— Как, к несчастью, и леди Элен, — добавил граф. — Но, знаете, сир, я вижу так много женщин, достойных восхищения, что не имею желания сковывать себя брачными узами на всю оставшуюся жизнь.

— Вы хотите сказать, что не намерены жениться? — удивленно спросил его собеседник.

— Я намереваюсь радоваться жизни, сир. Когда вокруг вас такое множество великолепных цветов, зачем ограничивать себя обладанием лишь одним из них?

Принц откинул голову и расхохотался:

— Как я уже сказал, Роттингем, вы неисправимы! Беда в том, что вы распутник!

— Но нераскаявшийся, сир.

— Брак — чрезвычайно многоплановый институт, — вкрадчиво произнес принц Уэльский.

— Если кто-то желает удобства и уюта, — согласился граф. — Боюсь, я постоянно буду задаваться вопросом: в какой степени любовь моей жены зависит от состояния моего банковского счета?

— Ну, знаете, Роттингем, нельзя же быть настолько циничным! — воскликнул принц.

— Что делать, сир. Думаю, мне еще предстоит встретить женщину, которая согласилась бы стать спутницей моей жизни, не заботясь о том, смогу ли я предоставить ей стол и кров, а также наряды и все остальное, что она пожелает!

— А разве женщин можно обвинять в том, что они хотят быть уверенными в вашей финансовой состоятельности? — напористо поинтересовался принц. — Отсутствие денег — очень неприятная вещь, мне это известно по личному опыту! Но ведь вы человек исключительный, Роттингем. Я уверен, что немало красоток готовы полюбить вас без всяких денег!

— Мы говорим о браке, сир, — напомнил граф. — Любовь — это нечто другое.

— Ну что же, продолжайте слыть сердцеедом и дамским угодником! — сердито воскликнул его венценосный собеседник. Затем, как будто интуиция подсказала ему новую мысль, что, кстати, с ним часто случалось, добавил: — Нет, это не так. Вы не дамский угодник, вы слишком властны, слишком непреклонны, слишком…

Он попытался отыскать подходящее слово.

— Вы хотите сказать — безжалостен, сир? — подсказал граф Роттингем.

— Пожалуй, — согласился принц. — Вы часто бываете безжалостным, Роттингем. Вспомните, как вы выставили Мейнуоринга из всех клубов и заставили остальных подвергнуть его остракизму.

— Он того заслужил, сир, — ответил граф.

— Возможно, но немногим хватило бы решимости наказать его именно таким образом, как это сделали вы. — Принц помолчал. — Да, «безжалостный» — самое верное определение для вас, Роттингем, но жена, пожалуй, смогла бы повлиять на ваш характер.

— Сомневаюсь в этом, сир.

— Все равно, — продолжил принц, — так или иначе вы задумаетесь о наследнике, если ваше богатство так велико, как о нем говорят.

Заметив в лице принца явное любопытство, граф ответил:

— На сей раз сплетни обо мне верны. Скажу честно, на отсутствие средств я не жалуюсь.

— Я сгораю от любопытства и хочу узнать, как вы этого добились, — признался принц. — В конце концов, если я не ошибаюсь, вы покинули Англию, когда вам был двадцать один год и в вашем кармане не было ни пенса.

— Мой отец обанкротился, — сухо ответил граф. — Он дочиста проигрался в карты, растратив все семейное состояние, и, как будто этого было недостаточно, затеял еще и скандал, который привел к тому, что его при порочащих обстоятельствах убили на дуэли.

— Все это достойно сожаления, — сочувственно отозвался принц. — Я помню, что его величество с глубокой озабоченностью отзывался об этом случае.

— Мне крупно повезло, — продолжил граф. — Я смог перевестись в полк, который отправлялся в Индию. Возможно, это и не слишком интересно вашему королевскому высочеству, но в одном небольшом сражении я получил ранение, и это круто изменило всю мою жизнь.

— Каким же образом? — полюбопытствовал его собеседник.

Видя его искренний интерес, граф продолжил:

— По состоянию здоровья я был отправлен в отставку. Не имея денег на возвращение в Англию, я стал искать для себя занятие, которое позволило бы мне разбогатеть. Английские аристократы могут счесть подобный род занятий недостойным, но я занялся торговлей.

— Торговлей? — удивился принц Уэльский.

— Мне вновь чрезвычайно повезло, — ответил граф. — Один черноглазый юноша помог мне познакомиться с купцами, которые наживают огромные состояния в этом восточном эльдорадо, о котором через несколько лет вы, несомненно, узнаете гораздо больше.

— Расскажите мне об этом! — потребовал принц с нескрываемым любопытством, которое не могло не польстить графу.

— Ваше королевское высочество отлично знает, что в Англию идет из Индии постоянно возрастающий поток пряностей, индиго, сахара, слоновой кости, эбенового дерева, чая, сандала, соли и шелка. На них я разбогател, что позволило мне не только восстановить прежнее положение в обществе, но и обелить репутацию моего отца.

— Миссис Фицгерберт говорила мне, что вы выплатили все его долги, — заметил принц.

— Все до последнего фартинга, — подтвердил граф, — а также набежавшие за это время проценты! Если можно так выразиться, теперь его репутация снова подобна чистому листу.

— А ваши поместья?

— Их я тоже смог выкупить, но это произошло совсем недавно, всего несколько недель назад, — ответил граф. — Двадцать три года назад, когда мой отец стал понемногу разоряться, мой кузен, полковник Фицрой Рот, взял особняк и окружающие его земли под свою опеку. Он также принял на себя обязательства по всем нашим арендаторам и пенсионерам, скоту и прочему имуществу при условии, что до конца его жизни все это останется его собственностью.

— Вы хотите сказать, что он умер? — спросил принц.

— Да, несколько недель назад, — последовал ответ. — И теперь все это вновь принадлежит мне.

В голосе графа прозвучала жизнерадостная нотка.

— Я рад за вас, Роттингем, но в таком случае вам даже больше прежнего нужна жена, которая украсила бы ваш дом.

— Смею заверить вас, сир, на эту роль найдется немало претенденток, — ответил граф.

— Вот в это я охотно готов поверить! — радостно подхватил принц. — Но ведь вы не намерены жениться, я вас правильно понял?

— Я намерен наслаждаться жизнью еще много лет! — заявил Роттингем. — Возможно, что теперь, когда я содержу себя сам, я смогу найти создание, способное мириться с моими чудачествами и всячески оберегать мое пошатнувшееся здоровье. А до этого… Граф сделал паузу.

— А до этого, — подхватил принц, — вы будете одиноким воином?

— Именно так, ваше королевское высочество!

Вряд ли можно было бы выразиться точнее.

— Тогда леди Элен придется долго ждать, — заметил принц вставая.

— Пожалуй, вы правы, — согласился граф. — Но я ничуть не сомневаюсь, что она найдет себе другого кавалера, с которым быстро утешится.

— Вы недооцениваете преданность женского сердца, — возразил принц. — Или серьезность той раны, которую вы способны ему нанести.

— Я всегда был убежден, что бриллианты обладают необычайным свойством залечивать раны, — отозвался Роттингем. — Я еще не встречал женщины, которая отказалась бы от такого лекарства.

Принц искренне расхохотался его остроте.

— Вы поедете завтра со мной в Ньюмаркет? — поинтересовался он, сменив тему разговора.

— К сожалению, сир, я вынужден отклонить столь любезное приглашение. Я уже договорился о поездке в мое родовое поместье. Целую вечность я не бывал в Кингс-Кип и уверен, что там многое изменилось. Но там я проведу не более двух или трех дней.

— Тогда я охотно подожду вашего возвращения, — пообещал принц. — Я считаю, Роттингем, что даже самый скучный вечерний прием становится интересным, если на нем присутствуете вы.

— Благодарю вас, сир, но давайте будем по возможности избегать скучных вечеров. В конце недели ожидается чрезвычайно веселый вечер с участием артисток кордебалета Лондонской оперы. Если вы будете там присутствовать, то не пожалеете.

— Кордебалет, говорите? — переспросил принц. — Честно признаюсь вам, Роттингем, некоторые дамы в этом кордебалете очень даже привлекательны.

— О да, кордебалет — действительно весьма достойная коллекция очаровательных созданий, — согласился с ним граф. — Могу я в таком случае рассчитывать на ваше присутствие на вечере в следующий четверг в одиннадцать часов?

— Можете. Вполне, — ответил принц Уэльский. — Вы устраиваете прием?

— Я его оплачиваю.

— Да кто же еще может себе это позволить! — воскликнул принц. — Знаете, это напоминает мне вот о чем. Я слышал, Роттингем, что вы заплатили две тысячи гиней за тех серых, которыми вы правили вчера. Это лучшие лошади из всех, что я когда-либо видел! Я сам хотел заполучить их, когда их только привезли на Таттерсоллз[5], но не успел.

— Вы их видели? — поинтересовался Роттингем.

— Видел и восхитился ими, — ответил принц. — Миссис Фицгерберт согласилась со мной, что это действительно превосходные образчики, лучшие из всех, каких мы только видели в последние годы.

— Если они понравились миссис Фицгерберт, — задумчиво произнес граф Роттингем, — то позвольте, сир, мне их ей подарить. Мне не хотелось бы лишать столь очаровательную даму такого удовольствия.

Лицо принца озарилось улыбкой.

— Вы действительно дарите их ей, Роттингем? Клянусь вам, вы самый щедрый человек на свете. Но мне трудно принять такой подарок, как вы понимаете.

— Если бы мы с вами, сир, делали только то, что должны, то жить в этом мире было бы невероятно скучно.

Принц рассмеялся и положил руку на плечо друга:

— Если вы искренни в своем добром порыве, то я с благодарностью принимаю ваш подарок.

Я никогда этого не забуду.

— Их доставят в вашу конюшню завтра, — пообещал граф. — Я надеюсь на вас, ваше королевское высочество, и полагаю, что они помирят меня с миссис Фицгерберт. Надеюсь, что она проявит благосклонность, утолит печали и излечит оскорбленные чувства очаровательной леди Элен.

Принц рассмеялся:

— Я так и знал, что к столь щедрому подарку вы присовокупите некое пожелание!

— Не забывайте, сир, что крайне трудно избавиться от купеческих привычек, — парировал граф.

Принц, продолжая смеяться, вышел со своим гостем из гостиной, и они проследовали по широкому коридору к лестнице. Впрочем, когда граф покидал Карлтон-Хаус, его голубые глаза поблескивали циничными искорками.

Черно-желтый фаэтон терпеливо ждал его у входа. В нем он и отправился в дом, располагавшийся на Керзон-стрит.

Дверь открыл слуга, которого Роттингем поприветствовал как старого знакомого:

— Здравствуйте, Джон. Леди Элен дома?

— Да, милорд. Леди Элен сейчас наверху, примеряет платья с мадам Бертен.

— Звучит заманчиво, — заметил граф. — Я сам поднимусь наверх.

Он взбежал по лестнице, миновал лестничную площадку, постучал в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошел.

В центре спальни, стены которой были обтянуты розовым шелком, леди Элен Уилмонт в прозрачном неглиже лимонного оттенка рассматривала платье, которое ей демонстрировала мадам Бертен, самая известная портниха с Бонд-стрит.

Мадам когда-то была горничной Марии-Антуанетты, однако, когда во Франции началась революция, быстро переправилась через Ла-Манш и стала непререкаемым авторитетом моды у британского бомонда.

Платье, которое в данный момент рассматривала леди Элен, было великолепно: пышная юбка с поясом, низкое декольте и изящные фижмы в стиле французской королевы. Этот покрой охотно переняли модные светские львицы Британии.

Когда дверь открылась, леди Элен спокойно повернулась, как будто ожидала прихода горничной. Увидев графа, она радостно воскликнула:

— Анселин, я не ожидала вас!

С этими словами она бросилась к нему, не обращая внимания на то, что свет, падавший в окно, предательски обнажал дивные очертания ее прекрасного тела.

Граф взял протянутые ему руки и поднес их к своим губам.

— Почему вам понадобились новые наряды? — спросил он.

Леди Элен кокетливо надула губки и проворковала:

— Мне совсем нечего носить, а вы говорите…

— Именно это я и имел в виду, — добродушно подтвердил граф.

Леди Элен облегченно вздохнула и повернулась к мадам Бертен.

— Как можно быстрее подготовьте мне четыре платья, которые я выбрала, — сказала она. — Certainement[6], миледи. Et le compte[7] милорду, как обычно?

— Как обычно, — подтвердил граф, прежде чем леди Элен успела что-то ответить.

Мадам Бертен и ее ассистентка, скромно стоявшая в углу комнаты, собрали коробки, платья и несколько отрезов шелка, почтительно поклонились и вышли из спальни.

Как только за ними закрылась дверь, леди Элен шагнула к графу и обняла его за шею.

— Вы так добры ко мне! — воскликнула она. — Я опасалась, что за покупку новых платьев вы сочтете меня расточительной. Вы и так совсем недавно оплатили огромные счета.

— Чтобы я счел вас расточительной? — насмешливо спросил Роттингем. — Кто вложил эту несуразную мысль в вашу милую головку?

Он посмотрел на леди Элен. Она действительно была прекрасна: темные глаза с длинными ресницами, черные брови вразлет, волосы цвета воронова крыла, превосходной лепки овальное лицо.

Ее великолепная кожа, ее огромные обольстительные глаза и чувственный рот не могли оставить равнодушным ни одного лондонского франта.

Дочь герцога, она опрометчиво вступила в брак совсем в юном возрасте, едва покинув школьную скамью. К счастью, этот союз продлился совсем недолго.

Ее муж, необузданный джентльмен, распутный и пьющий, разбился насмерть в безумном полуночном стипль-чезе — скачках с препятствиями в сельской местности, когда большинство наездников были слишком пьяны, чтобы понимать, куда мчатся. Они и в седле-то с трудом удерживались.

В общем, это была красивая, обольстительная и крайне честолюбивая вдова. Именно в таком статусе леди Элен и вошла в лондонский бомонд. Впрочем, были и те, кто относился к ней весьма неодобрительно.

Дамы постарше, вращавшиеся в придворных кругах в Букингемском дворце и не скрывавшие своего возмущения по поводу неприличного поведения принца Уэльского, изо всех сил, хотя и тщетно, пытались оказывать ей холодный прием.

Вскоре стало очевидно, что прекрасная вдовушка будет вхожа в Карлтон-Хаус, и по этой причине лишь немногие аристократы, образно выражаясь, осмелятся захлопнуть перед ее носом дверь, когда она потребует, чтобы ее впустили.

Леди Элен пронеслась по светскому Лондону подобно комете.

Когда в Лондоне объявился граф Роттингем, стремительно завоевавший репутацию экстравагантного дамского угодника, их имена быстро стали употреблять в неразрывной связке, и их обоих как магнитом притянуло друг к другу.

— Вы были на поединке сегодня утром? — спросила леди Элен.

— Был, — ответил граф, — и мой человек выиграл. Полагаю, это изрядно рассердило принца! Его королевское высочество поставил немалую сумму на Тома Талли. Он был уверен в своем выборе и не сомневался, что Том непременно победит. Но он простил меня.

— Вы завтракали в Карлтон-Хаусе?

Было что-то особенное в том, как леди Элен задала этот вопрос. Внутренний голос подсказал графу, что ей известно о том, что принц воспользуется возможностью поговорить с ним об их отношениях.

— Да, я завтракал в Карлтон-Хаусе, — чуть помедлив, ответил он.

— Вы были вдвоем с принцем?

— У нас было продолжительный разговор после того, как разъехались все остальные гости.

Роттингем помедлил, чувствуя ее внутреннее напряжение. В том, как шевельнулись ее губы, ему почудилось нечто холодное и жестокое.

— Принц в этом разговоре… упоминал мое имя? — с легкой неуверенностью в голосе поинтересовалась она.

— Он говорил о вас, как добрый отец, — ответил граф. — Или, я бы сказал, как профессиональная сваха…

Возникла пауза.

— И каков был ваш ответ? — прошептала леди Элен.

Она подняла голову, и ее губы слегка приоткрылись, словно соблазнительные лепестки, совсем близко от его губ.

— Я заверил его королевское высочество, — произнес граф, обнимая ее и чувствуя тепло ее тела, — что, хотя я и люблю красивых женщин, свободу я люблю еще больше.

— Как вы посмели!

В голосе леди Элен прозвучала возмущенная нотка. В ответ граф прижал ее еще крепче.

— Разве можно быть такой алчной?

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Я готов предложить вам так много, чтобы мы могли получать удовольствие друг от друга! — ответил он. — Но только не обручальное кольцо, моя дорогая. Это слишком дорого даже для меня.

Леди Элен обняла Роттингема за шею и приблизила лицо к его лицу.

— Но я люблю вас, слышите? — прошептала она. — Я люблю вас!

В ответ граф прильнул поцелуем к ее губам.

Он почувствовал, как в нем просыпается жгучее желание, бурное, свирепое, всепоглощающее, и подхватил ее на руки.

Леди Элен поняла, что он несет ее к постели, и томно откинула назад голову.

— Вы хотите меня… а я… я так хочу вас! — прошептала она охрипшим от страсти голосом. — Почему, почему вы не женитесь на мне?

— Вы слишком привлекательны, чтобы связать себя узами брака только с одним мужчиной, — ответил граф, и она поняла, что он иронизирует над ней.

Она издала протестующий возглас, но сказать ничего не смогла. Граф уложил ее на подушки, снова впился ей в губы поцелуем — страстно и требовательно, — и все споры были тотчас забыты.

Спустя какое-то время граф Роттингем отправился в своем экипаже с Керзон-стрит на Берклисквер, после чего повернул в сторону Пикадилли.

Репетиция в оперном театре Ковент-Гарден была в самом разгаре.

Пройдя за кулисы, граф поднялся по спиральной железной лестнице в небольшую гримерную. Мишель Латур удалось из простой танцовщицы кордебалета стать исполнительницей небольшой роли. Благодаря этому она удостоилась отдельной уборной.

Комната, уставленная корзинами цветов, вазами и букетами, была пуста.

Граф прождал почти пять минут, прежде чем со стороны лестницы донеслись шаги, и в комнату влетела Мишель. Увидев графа, она раскинула руки и грациозно, как птица в полете, приблизилась к нему.

— Mon cher[8], почему вы не сказали мне, что придете? — спросила она с легким акцентом, придававшим ее речи пикантность и шарм.

— Я не был уверен, что окажусь здесь, — ответил граф, — но я пришел, чтобы сказать вам, Мишель, что прямо сейчас уезжаю из Лондона.

— Сегодня?

— Да.

— Tiens![9] Тогда мы не сможем поужинать вместе. C’est triste[10], я очень огорчена.

— Я скоро вернусь, — пообещал граф.

— Я буду скучать, буду скучать по вас! Очень! — воскликнула Мишель. — Я… как это правильно сказать… буду считать часы до вашего приезда.

— Я вернусь в Лондон в четверг вечером, — сказал граф. — Принц Уэльский обещал быть на представлении.

— Принц Уэльский, это прекрасно, c’est merveilleux![11] Все будут счастливы его видеть.

— Это так много значит для вас? — спросил граф.

Мишель пожала белыми плечами.

— Pas du tout![12] Для меня главное, чтобы там были вы.

— Вы очень любезны, — сказал граф, — но я боюсь, Мишель, что, как и все представительницы прекрасного пола, вы крайне тщеславны! Граф для вас — это всего лишь два перышка на вашей очаровательной шляпке, а принц Уэльский — целый плюмаж!

Мишель рассмеялась, высвобождаясь из его объятий.

— Вы прекрасно выглядите, mon cher, восхитительно, très chic[13]. Это правда, что вы уезжает за город один?

— Уверяю вас, что еду в полном одиночестве, — ответил Роттингем.

— Когда вы приедете, когда вы увидите снова тот château[14], в котором вы жили в детстве, вы будете там принимать гостей. Une jolie femme, n’est-ce pas?[15]

— Нет, никаких хорошеньких женщин там не будет, — ответил граф. — Я встречусь там с арендаторами и управляющим фермой, дровосеками и плотниками. Я буду заниматься ремонтом и перестройкой дома, а не любовью.

— Voilà![16] Я не буду ревновать, — отозвалась Мишель, — но мне будет одиноко в том charmante petite résidence[17], который вы мне подарили. Мне он очень нравится, я люблю его, но без вас он пуст!

— Я польщен, — ответил граф. — Я всегда с удовольствием делаю вам подарки, Мишель, и, когда вернусь, мы с вами непременно посмотрим браслет, который я вам обещал. Он прекрасно подойдет к серьгам, которые так восхитительно смотрятся в ваших очаровательных ушках.

— Вы подарите мне браслет с бриллиантами, который я видела в магазине на Бонд-стрит?

— Мы поговорим об этом в четверг, — пообещал Роттингем, — теперь мне пора идти. Смотрите, ведите себя хорошо. — С этими словами он приподнял ее подбородок. — И помните, Мишель, мне крайне отвратительны все те, кто будет согревать вашу постель в мое отсутствие.

— Неужели вы думаете, что у меня может быть другой любовник, когда вы так добры и щедры ко мне? — спросила Мишель. — Hélas![18] Как вы можете так думать обо мне? Неужели вы считаете меня столь низменным существом?

— Мне кажется, вы протестуете слишком красноречиво, — саркастически заметил граф. — Но я бы порекомендовал вашему кавалеру быть более осмотрительным при последующих визитах к вам и не оставлять у вас своих перчаток. Подобная забывчивость может быть истолкована самым превратным образом.

Произнося эту фразу, он выразительно посмотрел на столик, где лежала пара мужских перчаток.

Мишель издала недовольное восклицание.

— Cet homme est fou![19] — быстро проговорила она, как будто пытаясь прикрыть свой промах. — Non, non[20], они принадлежат не моему другу! Моя костюмерша подобрала их в коридоре. Какой-то джентльмен потерял их, когда навещал одну из наших девушек.

Граф улыбнулся холодной улыбкой.

— Вы прекрасно умеете лгать, — сказал он, и, прежде чем она успела ответить, вышел из гримерной, оставив Мишель в одиночестве.

Она дождалась, когда его шаги затихли в коридоре, и лишь после этого вскочила на ноги.

— Quel imbécile! Salaud![21] — вскричала она, после чего еще несколько раз повторила эти слова.

Сверкнув глазами, она схватила перчатки с туалетного столика и, бросив их на пол, принялась в сердцах топтать.

Все еще улыбаясь, хотя на самом деле ему было не до того, граф сел в фаэтон и взял из рук кучера вожжи.

В его глазах появилось жестокое выражение.

Граф не питал иллюзий относительно морали «продажных кокеток», как он их называл и которым оказывал знаки внимания, но вместе с тем ему претила ложь и он не желал быть обманутым.

Роттингем не был до конца уверен в том, что Мишель ему изменяет, про любовника он сказал наугад, однако ее реакция подсказала ему, что он был прав, когда усомнился в ее верности.

Это вызвало у него раздражение, тем более что он не обольщался на счет Мишель, прекрасно зная, что лишь алчность и желание получать все новые и новые подарки, заставляли актрису дарить ему свои ласки.

Граф хорошо представлял себе, кем может быть возлюбленный Мишель. Ему было известно, что некий богатый и влиятельный джентльмен заинтересовался мадемуазель Латур еще до того, как в ее жизни появился он сам. Мишель бесстыдно смеялась над своим далеко не юным обожателем, но ведь он был так богат и щедр! И, не силах удержаться, продолжала принимать от него подарки…

Граф принял решение: отныне Мишель его больше не интересует. Он отправит ей обычный прощальный подарок, а его секретарь позаботится о том, чтобы она поскорее освободила дом, который граф предоставил в ее пользование.

Среди девушек кордебалета была одна рыжеволосая танцовщица, симпатичная и жизнерадостная, на которую граф давно обратил внимание. Он решил, что познакомится с ней, как только вернется в Лондон. Мишель же отныне перестала занимать мысли Роттингема, как будто никогда и не существовала.

Узкие улицы, по которым граф ехал в своем экипаже, управляя им с завидной сноровкой, были полны карет и прочих средств передвижения.

Женщины в потрепанных платках и соломенных шляпках, нищие с лицами, изрытыми оспой, быстроглазые карманники и молодые люди в высоких бобровых шапках плотными толпами заполняли грязные тротуары.

Граф выехал к роскошным улицам и площадям Мейфэра.

Здесь бесчисленные слуги в шляпах с кокардами и с покрасневшими от холода носами сидели на облучках карет, украшенных гербами их хозяев, или же, опираясь на трости с серебряными набалдашниками, стояли на шатких подножках. За ливрейными лакеями неизбежно увязывались босоногие уличные мальчишки, которые следовали за ними, куда бы те ни отправились. Они бежали рядом с каретами или позади них, рискуя получить удар бичом или удостоиться бранных слов.

Добравшись до семейного особняка Роттингемов, граф вышел из фаэтона и, пройдя мимо вереницы застывших в поклоне слуг, подошел к поджидавшему его дворецкому.

— Принесите мне вина в библиотеку, Мидстоун, — произнес он, — и распорядитесь, чтобы запрягли четверку свежих лошадей. Через полчаса я уеду.

— Ваш багаж, милорд, лакеи уже отправили заранее.

— Превосходно! — воскликнул граф, шагая через вестибюль в библиотеку. Это была длинная комната, окна которой выходили в сад, покрытый ковром цветов.

Лакей принес на серебряном подносе графин с вином и, поставив его на небольшой столик, налил бокал и подал его графу.

Сделав несколько глотков, тот сказал:

— Прошлым вечером я заметил, что один из слуг, кажется, Генри, был неаккуратно напудрен, а его чулки были недостаточно хорошо натянуты.

— Я сожалею, милорд, что не обратил должного внимания на внешний вид Генри до того, как он появился в гостиной, — извинился Мидстоун.

— Почему?

— Почему я не обратил на него внимания, милорд? — помедлил с ответом дворецкий. — Генри приступил к выполнению своих обязанностей чуть позже, чем следовало.

— Так увольте его!

— Уволить, милорд?

В голосе Мидстоуна прозвучала еле заметная нотка неудовольствия.

— Немедленно! Я плачу за идеальное выполнение обязанностей и рассчитываю незамедлительно их получать!

— Но, милорд!..

— Я сказал — немедленно.

— Слушаюсь, милорд.

Возникла пауза. Мидстоун воспользовался ею, чтобы снова наполнить графу бокал. Первым нарушил молчание тоже он.

— Я надеюсь, что в Кингс-Кип милорд найдет все в отличном состоянии. Теперь, когда поместье снова в ваших руках, милорд, там снова все будет так, как в старые времена.

— Наверное, многое изменилось с тех пор, когда я в последний раз посещал поместье, — сказал граф. — Надеюсь, вы помните, что, когда я покинул Англию, мне был двадцать один год.

— Я прекрасно это помню, милорд, ваш покойный отец в тот год был в стесненных обстоятельствах.

— Он всегда был в стесненных обстоятельствах, — с видимым раздражением уточнил граф.

— Действительно, милорд, времена были трудные, очень трудные.

— Вам хоть раз заплатили то, что были должны? — поинтересовался Роттингем.

— До тех пор, пока вы не выплатили мне компенсацию, когда вернулись, нет.

— Тогда почему же вы не ушли к кому-нибудь другому? — спросил граф. — Лет шесть-семь вы жили впроголодь, Мидстоун, пока мой отец существовал на те небольшие деньги, что выручал от продажи то одного, то другого. Зеркала, мебель, картины, и он ничего не платил в счет долгов, лишь раздавал пустые обещания. Так почему вы остались?

Дворецкий смутился.

— Я думаю, ваша светлость знает ответ, — наконец вымолвил он. — Мы — если так можно выразиться — часть вашей семьи. Мой отец и мой дед служили вашему семейству. Было бы некрасиво с нашей стороны, если бы мы ушли от вас, когда дела пошли скверно.

— Но ведь это же несправедливо! — вспыхнул граф. — Вам не платили денег, вы, можно сказать, голодали! — Он неожиданно замолчал и испытующе посмотрел на дворецкого. — Да, я понимаю, — осторожно проговорил он, взяв себя в руки. — Знаете, Мидстоун, единственное, что я могу вам сказать, — я благодарю вас, благодарю за все. Мы пережили тяжелые времена, и теперь я позабочусь о том, чтобы они никогда больше не повторились.

— Вы тоже настрадались, милорд Анселин, — сказал Мидстоун, отбросив манеры и обратившись к Роттингему так, как он обращался к нему, когда тот был ребенком.

— Не будем об этом! — резко перебил его граф. — Ступайте, Мидстоун. Прежде чем я отправлюсь в поместье, я должен переодеться. Кто-нибудь из лакеев поможет мне?

— Я сам помогу вам, милорд. Если позволите, я позову молодого лакея, которого сейчас обучаю.

— Думаю, что он сочтет ваши уроки весьма поучительными, — ответил граф и, допив бокал, направился к лестнице. — По правде говоря, Мидстоун, — признался он, — я с волнением ожидаю встречи с Кингс-Кип. Не следует возвращаться в прошлое. Всегда существует вероятность того, что оно вас сильно разочарует.

— Кингс-Кип — совсем другое дело, милорд, — ответил дворецкий. — Прошло триста лет, а он все еще стоит. Я не думаю, что милорд будет разочарован.

— Я бы не стал биться об заклад на этот счет, — абсолютно серьезно, без тени иронии, проронил граф.

Глава вторая

Граф проснулся рано и какое-то время размышлял о родном доме, лежа в огромной кровати под балдахином, на которой рождались и умирали бесчисленные поколения Роттингемов.

Через некоторое время он встал, прошел через всю комнату и, раздвинув муслиновые занавески, выглянул в окно, подставляя лицо апрельскому солнцу. Он приехал в Кингс-Кип накануне, когда день уже клонился к вечеру, и подумал, что, наверное, нигде в мире нет другого столь спокойного места, как это.

Клочья утреннего тумана все еще висели над серебристой водной гладью двух прудов, соединенных мостом. Дорога, служащая продолжением моста, вела дальше, в парк. Под огромными дубами простирался золотистый ковер нарциссов, нежных вестников наступившей весны.

Цветы спускались к самой воде, где срастались с болотной калужницей и полевыми ирисами, которые только что расцвели по всему парку. Их желтые головки дерзко выглядывали даже из зарослей кустарника, окаймлявших зеленые лужайки.

«Бархат, а не трава», как сказал о них один представитель королевского семейства.

Первоначально Кингс-Кип был монастырем, но, после того как его основательно разграбили и почти полностью разрушили войска Генриха VIII, земля отошла к короне.

Сэр Томас Рот, придворный Елизаветы I, выкупил то, что осталось от монастыря, и построил дом, достойный его благородного звания, настоящий памятник своему баснословному богатству.

На фундаменте монастырской аркады первый Роттингем устроил два внутренних двора. Однако в самом доме не было ничего средневекового, и Кингс-Кип стал одним из красивейших, достойных всеобщего восхищения особняков в округе.

Дом стоял в лощине между двумя живописными, поросшими лесом холмами.

«Бриллиант в изумрудной оправе» — так поэтически назвал это поместье один из многочисленных королей, останавливавшихся здесь, а другой как-то раз завистливо произнес: «Этот дом слишком хорош для подданного!»

Свое нынешнее название дом получил, когда Карл II, еще будучи принцем, скрывался в одной из потайных комнат от войск Кромвеля и провел там три ночи. Покидая дом, он сказал сэру Джону Роту:

«Когда я стану королем, этот дом будет переименован в Королевский замок, Кингс-Кип[22], поскольку он действительно укрывал в своих стенах настоящего короля».

Сэр Джон умер, когда началась Реставрация[23], однако его сын стал первым графом Роттингемом, а Кингс-Кип — любимым местом отдыха короля и его разгульных придворных, привозивших сюда своих любовниц.

Первый граф оказался не слишком талантливым поэтом, однако отличался красноречием и иногда сочинял короткие стишки. Однажды он вырезал ножом на двери спальни:

В Кингс-Кип

Мораль спит,

А любовь царит.

По всей видимости, этот граф первым отравил кровь Роттингемов бациллой мотовства.

Портреты первых хозяев поместья являли собой лики благообразных мужей самого серьезного вида, однако первый граф отчетливо напоминал своего нынешнего потомка.

Все последующие века в роду Роттингемов рождались мужчины, внешне походившие на красавцев пиратов, бороздивших моря и океаны в поисках золота и приключений. Как правило, они оставляли после себя легенды о победах над представительницами прекрасного пола и баснословном богатстве, обретенном за карточным столом.

«К несчастью, — подумал граф, — мой отец стал исключением из правил. К числу Роттингемов, которым везло в картах, он явно не относился».

Отец нынешнего графа был заядлый игрок, но удачливостью он не отличался. Будучи еще относительно молодым человеком, он проигрывал огромные суммы из семейных денег.

Однако он обладал броской внешностью, которой отличались все Роттингемы, а его красавица жена не только происходила из благородного семейства, но и принесла ему внушительное приданое.

Граф промотал эти деньги всего за несколько лет, и, когда жена умерла, рожая второго ребенка, безумная расточительность довела его до грани банкротства.

Кингс-Кип, как недавно рассказывал граф принцу Уэльскому, был спасен лишь стараниями кузена, полковника Фицроя, который взял поместье в свои руки. Он сделал это по настоянию родственников, опасавшихся, что целая страница английской истории может исчезнуть на зеленом сукне карточных столов Сент-Джеймского дворца.

Полковник спас поместье, дом и всю обстановку, не дав им перейти в чужие руки.

А ведь как легко, подумал граф, проходя через комнаты особняка, красота Кингс-Кип могла быть утрачена навсегда, подобно бесценным сокровищам лондонского особняка Роттингем-Хаус на Беркли-сквер.

Ему до сих пор было больно вспоминать о том, чего лишилась их семья по вине беспутного отца.

Рот-Сквер в Блумсберри, Рот-авеню в Ислингтоне, Рот-стрит неподалеку от Пикадилли — все это отец прокутил или продал за смехотворно малые суммы, чтобы тут же лишиться и их, заключая абсурдные и эксцентричные пари, которые невозможно было выиграть.

Он даже умер, бросая вызов судьбе: «Ставлю двух обезьянок на то, что не доживу до полуночи».

Это был спор, который, к счастью, никто не поддержал.

И что же? Он действительно испустил последний вздох за две минуты до полуночи в комнате, где даже напольный ковер был продан в уплату карточных долгов.

Минувшим вечером, сразу после ужина, граф прошелся по комнатам и мысленно поблагодарил Всевышнего за то, что у его родственника хватило благоразумия и ответственности за семью, что позволило Роттингемам сохранить в неприкосновенности фамильное добро.

Он миновал гостиные, стены которых были украшены картинами кисти Ван Дейка, Лели, Рембрандта и Пуссена, уставленные мастерски инкрустированной мебелью и уникальной коллекцией фарфора. Осмотрел большой банкетный зал с великолепным потолком, настоящим шедевром кисти знаменитого Веррио.

Заглянул он и в парадные спальни с огромными кроватями под парчовыми балдахинами, гобеленами работы Вандербанка и французскими комодами, привезенными в Англию в начале века еще его дедом.

Именно пятому графу Роттингему этот дом был обязан своей неувядаемой славой.

Что касалось внешних стен особняка с его причудливой каменной кладкой на крыше, с каменными вазами, статуями и остроконечными башнями, которые великолепно смотрелись на фоне неба, придавая дому поистине сказочные очертания, то здесь менять к лучшему было практически нечего.

Вернувшись на родину после долгих скитаний по континентальной Европе, граф привез с собой итальянских художников, штукатуров и позолотчиков. Они украсили потолки, построили несколько превосходных мраморных каминов в гостиных, придав им дополнительную элегантность. Хотя Анселин и опасался, что поместье, которое он не видел много лет, может его разочаровать, его страхи оказались необоснованными.

Кингс-Кип всегда казался ему величественным и внушительным, и это был его родной дом.

Увидеть его снова означало вспомнить, какое огромное место родовое гнездо занимало в его мыслях за время вынужденной разлуки с Англией после смерти отца.

Под жарким солнцем далекой Индии Анселин часто вспоминал и журчание воды в фонтане, украшенном каменными купидонами, и шорох листвы кустарников, среди которых он играл маленьким мальчиком, наблюдая за рыжими белками, стремительно взлетавшими по стволам деревьев наверх, к веткам, чтобы спрятать там орешки.

Иногда ему снилось, как он играет в прятки среди потайных комнат и лестниц, огромных дымоходов, где когда-то прятались католические священники[24]. Во сне ему казалось, что его преследуют его недоброжелатели, но он твердо знал, что в стенах Кингс-Кип всегда будет в безопасности.

— Все это мое! Мое! Мое! — повторял он после ужина.

По лужайке граф дошел до самого пруда. Здесь он остановился и огляделся по сторонам. Во тьме дом сверкал, как огромный бриллиант. Над головой мерцали звезды, из многочисленных окон струился мягкий золотистый свет.

— Мое! — возбужденно повторил он. — Я больше никому не отдам этот дом!

Теперь Роттингем точно знал: именно ради этого поместья он долгие годы упорно трудился в далекой Индии. Он еще тогда сказал себе, что терпит разлуку с родной страной лишь для того, чтобы больше никогда не испытывать унижений, чтобы не терзаться сознанием собственной бедности, когда многие вещи становятся недостижимыми, поскольку он не в состоянии за них заплатить.

А деньги ему требовались, и немалые. И все потому, что ему была ненавистна сама мысль, что для окружающих имя Роттингемов связано с долгами, невыполненными обязательствами, стучащими в дверь назойливыми кредиторами и угрозой оказаться в долговой тюрьме.

Нет, этому больше никогда не бывать, говорил он себе. Впрочем, он понимал, что в его жгучем желании иметь много денег было нечто большее, нежели обычный страх. Скорее решимость не допустить впредь повторения печального опыта собственного отца.

А все потому, что граф точно знал: рано или поздно Кингс-Кип достанется ему в наследство и он будет там жить, если, разумеется, сможет позволить себе такую роскошь.

Графу вспомнилось, как он долгими часами изучал тонкости торгового дела: как следует покупать и продавать товары и с кем при этом иметь, а с кем не иметь дело. При этом ему нередко приходилось общаться с теми, кто стоял значительно ниже его на социальной лестнице, был плохо воспитан и не имел ни малейшего представления о чести. В этих случаях граф был вынужден проявлять недюжинный такт, терпение и дипломатический талант, чтобы такие люди доверились ему в ведении торговых дел.

Щеголи, ловеласы и аристократы, окружающие принца Уэльского, подумал граф, были бы немало удивлены, если бы узнали, как низко ему приходилось падать и какую порой проявлять безжалостность, лишь бы только заработать на торговых сделках.

Но, по крайней мере, ему везло, как обычно везло большинству Роттингемов!

Невозможное стало возможным: в самых безнадежных карточных играх он выходил победителем, а затем, подобно волнам прилива, на него обрушивался один финансовый успех за другим.

Глядя на Кингс-Кип, он испытывал абсурдное желание обхватить дом руками и, словно сокровище, крепко прижать к груди.

В его глазах дом был привлекательнее даже самых красивых женщин, совершеннее любого, пусть даже самого идеального женского тела, более надежен, чем что-либо другое в его жизни. «Это то, чего я всегда хотел», — подумал граф.

Неожиданно он поймал себя на мысли, что циничное начало в глубине его души смеется над его же собственным искренним воодушевлением. Но почему?

«Неужели тебе и впрямь хочется прожить всю свою жизнь вдали от Лондона, в сельской местности, как твой дед?» — спрашивало графа его сердце. Он тотчас вспомнил своего деда, холившего и лелеявшего Кингс-Кип, словно женщину, которую одаривают роскошными нарядами и бриллиантами.

Вспомнив про пятого графа Роттингема, он посмотрел на вершину одного из соседних холмов, вздымавшихся на фоне ночного неба позади дома, и увидел купол обсерватории. Именно оттуда его дед любил наблюдать за звездами, находя их более интересными и привлекательными, нежели человеческое общество.

— Теперь, когда у меня есть Кингс-Кип, нужно ли мне что-то еще? — спрашивал себя Анселин.

Наконец граф вернулся в дом и лег спать, полный планов на завтрашний день.

Завтра он встретится с управляющим имением и фермой, осмотрит конюшни, убедится, все ли в порядке и нужны ли какие-то усовершенствования.

В свое время его кузен держал лишь несколько лошадей, а дед и вообще был к ним равнодушен. Граф же решил, что успех на скачках, сопутствующий ему последние три года, станет лишь началом его увлечения «спортом королей».

Утром он распорядится нанять новых жокеев и конюхов. У него уже имелись кое-какие соображения относительно покупки чистокровных производителей, которые дадут ему новых скакунов.

Он уснул с сотней новых замыслов, роившихся в его голове, и вот теперь, когда настало утро, граф, выглянув за окно, невольно задался вопросом: а куда, собственно, он так торопится?

Кингс-Кип сохранял свое неповторимое лицо вот уже несколько столетий, и теперь молодой человек хотел лишь одного: чтобы дом подарил ему чувство защищенности, нечто такое, чего он не испытывал с далеких дней детства.

Позвонив в колокольчик лакею, Роттингем спустился вниз к завтраку так рано, что слуги с удивлением посмотрели на своего хозяина. Они хорошо вышколены, еще накануне вечером с удовлетворением отметил про себя граф. Все блюда к завтраку — а их было подано немало — были отменно приготовлены, хотя им и не хватало тонкого вкуса, присущего повару, который готовил графу в Лондоне и считался лучшим в кругах столичного бомонда. Столовое серебро оказалось выше всяческих похвал, а три лакея — румяные деревенские парни ростом не менее шести футов каждый — проявляли завидную расторопность.

— Я буду устраивать здесь званые вечера, Барнем, — сообщил граф старшему лакею, усаживаясь за стол. — Обслуги в доме должно быть больше. Насколько я помню, полковник обходился без камердинера или мажордома?

— Да, милорд, домашним хозяйством ведал я.

Вместо старого хозяина.

— Пока продолжайте выполнять свои прежние обязанности, — распорядился граф, — но нам понадобится больше лакеев, и экономка, несомненно, пожелает нанять несколько горничных.

— Будет приятно снова видеть дом в его былом величии, милорд, — отозвался Барнем.

Граф недоуменно посмотрел на лакея:

— Вас, если не ошибаюсь, еще не было здесь в то время, когда был жив мой отец?

— Да, милорд, когда был жив дедушка вашей светлости, я служил младшим помощником буфетчика. Я покинул Кингс-Кип, когда меня отправили выполнять обязанности лакея у герцога Норфолкского. А вернулся четырнадцать лет назад и занял мое нынешнее место.

— Откуда вы родом?

— Я родился здесь, в поместье, милорд.

— Рад это слышать, — ответил Роттингем. — Хотелось бы, чтобы вокруг меня были главным образом те, кто давно знает Кингс-Кип. По возможности берите в дом прислугу из числа местных жителей.

— Непременно, милорд.

Через просторный вестибюль с великолепной резной лестницей и мраморными статуями граф прошел к входной двери. Снаружи его ждал вороной жеребец, великолепный и потому весьма дорогой. Роттингем приобрел его год назад и на прошлой неделе отправил в Кингс-Кип.

Ему неожиданно захотелось прокатиться верхом по поместью. Впрочем, в конюшне полковника вряд ли найдется нечто лучше этого вороного красавца.

Увы, Громовержца предстояло не только обучить, но и просто укротить и объездить. После непродолжительного поединка человека и животного граф наконец сумел подчинить себе непокорного скакуна. Окрыленный успехом, он пустил коня галопом по парку.

Воздух был свеж и напоен благоуханием весны. Легкий ветерок приятно обдувал лицо. На деревьях и кустарниках уже распустились почки, и повсюду, куда бы ни упал взгляд графа, его приветствовали вездесущие нарциссы. Казалось, что они, словно фанфары, возвещают миру о его радости и ощущении триумфа.

Верховая прогулка продолжалась около двух часов, прежде чем граф вспомнил, что в доме его ждут дела.

Ему предстоит многое выслушать и многое узнать от своих слуг. Но в данный момент для него не было ничего важнее, как вновь познакомиться с землей своих предков: полями и лесами, что подобно суровым стражам охраняли его владения.

Он заехал даже дальше, чем намеревался, и, повернув назад в сторону дома, избрал другой путь. Теперь он ехал через лес, расположенный в южной части его владений, тщетно пытаясь отыскать знакомые ориентиры. Увы, долгие годы отсутствия стерли их из памяти. Граф плохо помнил ту часть поместья, что простиралась за пределами парка.

Вскоре он оказался в чаще соснового леса.

Сосны здесь росли так плотно, что закрывали солнце. Почва в лесу была песчаной, и его вороной ступал почти бесшумно. Неожиданно Роттингему показалось, будто он слышит чей-то плач. Он тотчас же остановил Громовержца и прислушался.

Наверное, это какой-нибудь зверек, подумал граф, попавший в лапы к хищнику, горностаю или ласке, а может быть, птица, недовольная вторжением чужих в ее владения. Его кузен отнюдь не был заядлым охотником, и в поместье держали лишь нескольких егерей.

Граф заметил соек, перелетавших с одной ветки на другую. Ему также не раз попадались на глаза черно-белые сороки и вороны, которых хороший лесник давно бы истребил.

Он продолжал вслушиваться в шелест леса, шепот легкого ветерка, быстрые пробежки дикого кролика, писк полевой мыши, воркование лесного голубя, но неожиданно до его слуха отчетливо донесся человеческий плач.

Растерянно пытаясь определить, откуда исходит этот звук, граф услышал даже ближе, чем предполагал, чей-то голос.

— О мой дорогой… как же я буду жить без тебя? Разве я когда-нибудь узнаю, что с тобой случилось? Где… где ты окажешься? Как с тобой… будут обращаться?

В этом голосе звучала такая искренняя боль, что Роттингем невольно вздрогнул. Впрочем, уже в следующий миг на его губах заиграла легкая улыбка. По всей видимости, он случайно подслушал разговор двух влюбленных, прощавшихся друг с другом.

— Как же я смогу спать по ночам, — продолжил юный голос, — думая о том, что ты… скучаешь обо мне… зная, что ты… не поймешь, почему нас разлучили. — Голос оборвался, сменившись плачем, затем зазвучал снова. — Что будет… если с тобой будут жестоко обращаться… если они не поймут, какой ты нежный… какой умный и послушный. Ох, дорогой, дорогой мой… что же мне делать? Как я могу расстаться с тобой? Лучше бы мне умереть!

Последние слова были полны отчаяния и боли. И незримый обладатель загадочного голоса разразился безутешными рыданиями.

Граф, не раздумывая, соскочил с седла на землю. Привязав Громовержца к дереву, он направился в ту сторону, откуда доносился плач. Сделав всего несколько шагов, он оказался на поляне, где тотчас застыл на месте как громом пораженный: его взору предстал удивительной красоты конь.

Животное безмятежно пощипывало траву. На нем было дамское седло с высокой передней лукой. Спиной к Роттингему, на поваленном дереве, печально склонив голову на колени и уткнувшись лицом в ладони, сидела женщина в светло-зеленом платье.

По ее стройной хрупкой фигуре граф заключил, что это совсем юная девушка. Ее волосы, вместо того чтобы быть уложенными в прическу в соответствии с модой, были распущены по плечам. Но поскольку они были вьющимися от природы, то выглядели очень красиво. Определить их цвет граф не смог.

Он стоял и смотрел на нее, понимая, что, оглушенная собственными рыданиями, незнакомка не слышала, как он приблизился к ней.

— Что же мне делать… как я расстанусь с тобой? — пробормотала девушка.

— Наверняка на ваш вопрос есть ответ, — негромко произнес граф. — Может, стоит попробовать его отыскать?

При звуке его голоса незнакомка напряглась, но лица от ладоней не подняла и даже не удостоила его ответом. Воцарилось молчание.

— Вы ничего… не можете… сделать… Прошу вас… уходите, — ответила она наконец.

— Откуда вы знаете, что я не смогу вам помочь? — спросил граф.

— Никто… никто не может… помочь мне, — ответила юная незнакомка. Ее голос прозвучал глухо, поскольку лицо было по-прежнему закрыто ладонями.

— Почему вы в этом так уверены? — поинтересовался граф. — Знаете, именно тогда, когда кажется, что дела обстоят хуже некуда, в голову приходит идея, как изменить этот мир к лучшему.

— Ничто… не может… спасти Меркурия, — возразила девушка. — Так что… бессмысленно… даже говорить… об этом.

Роттингем сел на соседнее поваленное дерево. Он выглядел весьма элегантно в белых бриджах, сюртуке и цилиндре, щегольски сидящем на его темных волосах.

— Я правильно понял, что вас хотят лишить лошади? — спросил он. — Это не праздное любопытство, я действительно хочу вам помочь.

— Я сказала вам… никто… не может… помочь мне, — ответила девушка, шмыгая носом. Ее голос звучал беззащитно, совсем по-детски, и предательски дрожал, как будто она вот-вот не на шутку разрыдается.

— Но почему?

— Он… его… продают… в субботу, — ответила она. — Мне нет дела… до других вещей… дома… мебели… но Меркурий… он не поймет.

— Верно, он не поймет, — задумчиво согласился Роттингем.

— Он всегда был со мной… с тех пор… как был жеребенком, — призналась незнакомка. — Я ухаживала за ним… кормила его, чистила. На нем… никогда… никто… еще не ездил, кроме меня. Что, если… кто-то будет… жестоко обращаться с ним?

Ее голос был полон искренней боли, и Роттингем был тронут до глубины души переживаниями юной особы.

— Я не могу поверить, что кто-то станет жестоко обращаться с таким прекрасным животным, — сказал граф.

Незнакомка отняла ладони от лица и посмотрела на своего скакуна. Граф отметил про себя ее очаровательный прямой носик и дрожащие губы. Увы, девушка тотчас же отвернулась, как будто не желая, чтобы он разглядел ее лицо.

— Вы все равно… ничего не сможете… сделать, — пролепетала она. — Прошу вас, уходите. Вы вторглись в чужие владения.

— Эта земля принадлежит вам? — удивился граф.

— Нет, но мне разрешают ездить здесь верхом, — последовал ответ. — А у вас такого разрешения нет. Так что, пожалуйста, возвращайтесь в деревню, сверните налево и сразу ее увидите.

Незнакомка сопроводила свои слова жестом, указав ему, в какой стороне находится деревня.

— Деревня Уитли? — уточнил Роттингем.

— Да, верно. Вы, должно быть, заблудились.

— И все-таки я бы хотел помочь вам.

— Я же сказала вам, — с легким раздражением ответила девушка. — Меркурия собираются продать в уплату долга… долга чести. Карточные долги, знаете ли. Есть и другие долги, которые необходимо оплатить, иначе… Она не договорила.

— Иначе?..

— Иначе моего отца отправят в тюрьму!

Ее голос упал до шепота, казалось, будто она говорит сама с собой.

— Но что же будет с вами? — настойчиво поинтересовался граф. — Когда продадут ваш дом и вашего красавца Меркурия, что будет с вами? Куда вы пойдете?

— Не имею представления, — бесхитростно призналась его собеседница. — Но это… это не важно, что станется со мной, когда… когда у меня не будет моего Меркурия! — Она горестно вздохнула, а затем, явно пытаясь взять себя в руки, сказала: — Мне не следует докучать вам, сэр, моими заботами. Я с вами не знакома, и мои заботы никому не интересны, кроме меня самой. Вы не способны понять, что я… чувствую.

— Как знать, вдруг вы ошибаетесь, — возразил ей Роттингем. — Много лет назад, когда я был маленьким мальчиком, у меня была собака. Мне подарили ее еще щенком, и я сам ее вырастил. Собаку звали Джуди, и я любил ее больше всего на свете. — Немного помолчав, он продолжил свой рассказ: — Джуди всегда бегала за мной следом, даже спала на моей кровати. Когда я учил уроки, она сидела у моих ног, если я отправлялся на верховую прогулку, то она всегда сопровождала моего пони.

Граф вновь сделал паузу.

Юная незнакомка внимательно слушала его и даже подняла голову. Теперь он мог видеть, какое у нее красивое точеное лицо. Девушка смотрела на свою лошадь, и граф отметил про себя, что у нее прекрасная белая кожа и огромные глаза с длинными пышными ресницами, в которых застыли слезы.

А еще она была очень бледна. Графу она напомнила бесплотную стремительную тень — этакое призрачное, бестелесное создание, призрак, пришедший откуда-то из чащи леса, дух, являющийся частью земли, гор, деревьев и зеленой листвы.

— Как вдруг, — продолжил он свой рассказ, — однажды вечером я узнал, что на следующее утро мне предстоит уехать в Лондон. О Джуди никто не упоминал, и я решил, что конечно же смогу взять ее с собой. Мы никогда не расставались, и я не мог представить себе жизни без нее. Лишь когда меня подвели к ожидавшей возле дома карете, мне сказали, что Джуди со мной не поедет.

— Как это жестоко! — воскликнула незнакомка.

— Мне даже не дали толком попрощаться с ней, — продолжил Роттингем. — Меня буквально оторвали от нее. Когда я обнял мою Джуди, мое детское сердце разрывалось от страха: что будет с ней, когда я уеду?

— И что же случилось… с ней? — полюбопытствовала девушка.

— Не знаю, не знаю, — глухо пробормотал граф.

— Вы хотите сказать, что больше никогда ее не видели?

— Я не только больше ее не видел, но никогда больше не слышал о ней, — ответил он.

— Ужас! Как жестоко с вами обошлись! Кошмар! — воскликнула девушка и после короткой паузы добавила: — Тогда вам… понятны мои чувства… к Меркурию.

— Да, понятны, — подтвердил Роттингем.

Повисла новая пауза, первой ее нарушила незнакомка.

— Я даже не знаю, что хуже: представлять себе ужасные вещи, не спать ночами, думая о том, как там бедная Джуди, или же точно знать, что с Меркурием жестоко обращаются, что его бьют, может, даже заставляют возить почтовые дилижансы с тяжелой поклажей?

— Вы напрасно мучаете себя! — успокоил граф. — Скорее всего, его купит какой-нибудь достойный джентльмен. На вашем коне будет кататься добрая леди. Возможно, он попадет в конюшню к кому-то, кто хорошо разбирается в лошадях.

— Но как… я могу быть в этом уверена? — произнесла девушка сдавленным шепотом.

— Знаете, если вы будете ожидать худшего, то это не поможет ни вам, ни Меркурию, — сказал граф. — Это слабость, если не сказать больше — трусость.

Его собеседница ответила не сразу.

— Пожалуй,… вы правы. Я поступила неправильно, когда пала духом и думала только о себе.

Маме наверняка было бы за меня стыдно.

— А как вас зовут? — поинтересовался Роттингем.

— Сиринга, — ответила девушка почти равнодушно, как будто не задумываясь над его вопросом. — Мой отец — сэр Хью Мелтон, и мы живем в деревне, в барском доме. — Она вновь умолкла, как будто о чем-то задумалась, потом неожиданно поднялась на ноги. — Знаете, я хочу вам кое-что показать. Вы помогли мне понять, как глупо я себя вела. Мне не следовало плакать. Мне нужно было молиться за Меркурия… или не стоит?

— Вы думаете, это поможет? — спросил граф. — Я знаю, что поможет, — ответила Сиринга.

Она по-прежнему смотрела не на него, а в сторону. Пройдя через поляну, она подошла к ее левому краю.

— Оставайся на месте, Меркурий! — услышал граф, когда она прошла мимо него, а в следующий миг он увидел, что девушка решительным шагом направилась в лес. Удивленный, он последовал за ней.

Расстояние оказалось небольшим. Вскоре деревья расступились, и он понял, что они стоят на краю обрыва. Простиравшееся внизу пространство зеленых лесов и лугов уходило далеко-далеко, к самому горизонту.

Роттингем вспомнил, что знает это место. В детстве конюх приводил его сюда, когда они совершали верховые прогулки.

— Отсюда, — заговорила Сиринга, — вам виден безлюдный мир, где нет ни дорог, ни человеческого жилья. Вообще-то они конечно же есть, да только не видны. Мама мне рассказывала, что вид, который отсюда открывается, похож на нашу жизнь, он уходит в вечность, и мы лишь выбираем в ней свой путь.

Произнеся эти слова, девушка села на плоский камень на краю отвесного утеса. Лишенный всякой растительности, он резко обрывался вниз.

Граф застыл рядом с ней, устремив взгляд вдаль. Он прекрасно понимал, что она имела в виду, и в душе был полностью согласен с ней. Это действительно безлюдный мир.

Мир деревьев, на которых распускаются почки, мир первозданной красоты, сливающийся на горизонте с туманной синевой неба.

— Маме было бы стыдно за меня, — тихо проговорила Сиринга. — Я вела себя как трусиха. Теперь, когда вы показали мне, что я была неправа, я попытаюсь думать о том, как отправлюсь в путешествие по безлюдному миру, чтобы найти в жизни правильный путь.

— А как же ваш Меркурий? — спросил граф.

— Я буду за него молиться, — ответила девушка. — Молиться о том, чтобы он нашел добрых и заботливых хозяев. Таких, которые будут любить его столь же сильно, как люблю его я. Буду молиться за него каждую минуту, прямо с этого момента и до субботы.

— Вот увидите, ваши молитвы не останутся без ответа, мисс Мелтон.

— Вы вправду так думаете?

Сиринга повернулась к нему лицом, и граф впервые смог как следует его разглядеть. Он не ожидал, что это лицо окажется столь красивым и утонченным.

Нет, девушку трудно было назвать красавицей в привычном смысле этого слова, и все же ее отличала удивительная прелесть. Граф подумал, что она прекрасна.

Ее глаза еще не просохли от слез и на маленьком личике казались просто огромными. Это было лицо, одухотворенное юной красотой, лицо, которое невозможно назвать просто хорошеньким.

Теперь он понял, почему не смог определить цвет ее волос: они подобно воде отражали свет, не имея своего собственного определенного цвета. Глаза ее были такими же — серыми, которые по временам кажутся то зелеными, то золотистыми. Губы свежие, сочные, чувственные.

Глядя на нее, граф подумал о том, что раньше как-то не задумывался о том, как много женщина способна выразить глазами или одним движением губ.

Сиринга сидела, глядя на него снизу вверх, поскольку сам он продолжал стоять. Граф снял цилиндр, и его широкие плечи, красивое загорелое лицо, как обычно, отмеченное легкой печатью цинизма, казались четко прорисованными на фоне яркого голубого неба.

Ему показалось, что Сиринга смотрит на него как-то странно. В следующее мгновение, прежде чем он успел предложить ей руку, она быстро вскочила на ноги.

— Я хочу сказать вам еще кое-что, — сказала она. — Что-то, отчего вы, по-моему, порадуетесь за Джуди.

Граф удивленно поднял брови.

— Вам ведь до сих пор грустно вспоминать о ней? — тихо спросила Сиринга.

Не дожидаясь его ответа, она зашагала назад по той же тропинке, которой они только что пришли к обрыву. Дойдя до поляны, она окликнула своего скакуна:

— Меркурий!

Конь перестал щипать траву, поднял голову и подошел к хозяйке. Сиринга же, даже не взяв его под уздцы, свернула в лес. Почти сразу они оказались возле Громовержца.

Увидев, что жеребец взнуздан, она подождала, пока граф развяжет уздечку, после чего ловко, без посторонней помощи села в седло. В зеленом платье верхом на лошади она показалась графу фантастическим созданием, кем-то вроде сказочной феи. Подождав, пока он оседлает Громовержца, она двинулась вперед, все дальше и дальше углубляясь в чащу леса.

Граф обратил внимание, что лес стал гуще. А вскоре впереди выросла живая изгородь из терновника, такая плотная и высокая, что Роттингем решил, что им ни за что ее не преодолеть. Сейчас Сиринга, наверное, свернет налево или направо. Но нет. Вместо этого она поехала прямо вперед, к изгороди, и спешилась.

Граф последовал ее примеру и, привязав Громовержца к дереву, выжидающе посмотрел на свою спутницу.

— Следуйте за мной, — коротко сказала Сиринга, заговорщицки понизив голос.

Она приблизилась к изгороди и, к великому удивлению графа, тотчас нашла незаметную с первого взгляда тропу, которая вряд ли была протоптана человеческими ногами. То и дело сворачивая то вправо, то влево, чтобы не пораниться об острые шипы терновника, они преодолели лабиринт переплетенных ветвей.

Заросли были не столь плотными, как то могло показаться со стороны, и вскоре они вышли на открытое пространство. Взору открылась небольшая зеленая лужайка, окруженная со всех сторон кустами, терновником и падубом.

В центре лужайки были хорошо видны руины старинной каменной кладки. Граф разглядел разрушенную колонну, вернее, то, что от нее осталось. Затем посмотрел на дальний край поляны и все понял.

Это были развалины часовни, построенной монахами в ту пору, когда на месте Кингс-Кип еще стоял монастырь. Ее стены были разрушены солдатами кромвелевской армии, и остатки фундамента заросли плющом и жимолостью. Гигантские ветви тиса, переплетясь, образовали густой зеленый щит, оградив тем самым это священное место от посторонних глаз.

Однако время пощадило часть того, что когда-то было большим восточным окном, и лежавшую под ним мраморную глыбу, которая в те давние времена служила алтарем.

Три ступеньки, ведущие к алтарю, поросли мхом и лишайником, красным и желтым. Со временем вокруг разросся лес и окружил остатки алтаря зарослями дикой вишни и яблони, которые высились над подлеском из шиповника, боярышника и ломоноса.

Кустарники еще не расцвели, однако на поляне граф заметил горстку примул, обративших свои желтые лепестки к весеннему свету. Росли здесь и дикие нарциссы, и лесные фиалки, и нежный белый чистотел — первые весенние цветы.

Роттингем и его спутница стояли какое-то время рядом. Затем Сиринга еле слышно произнесла:

— Существует легенда о том, что монахи построили эту часовню в честь святого Франциска, покровителя диких животных и птиц. Говорят, что в самые суровые зимы животные приходили сюда и никогда не уходили голодными.

Граф молчал, и Сиринга продолжила:

— Я видела птиц со сломанными крыльями, видела зверюшек, израненных лисой. Они приходили сюда и оставались здесь. А потом или умирали, или выздоравливали. Они не боялись даже меня.

Поскольку граф продолжал молчать, она взяла его за руку.

— Я уверена, — произнесла она, — что раз Джуди не смогла найти вас, если ее бросили одну, она наверняка нашла путь к этому месту.

В огромных глазах девушки блеснули слезы, и, как будто не зная, что еще добавить к сказанному, она развернулась и снова шагнула в заросли кустарника.

Меркурий терпеливо ждал ее там, где она его оставила. Граф отвязал Громовержца и подошел к Сиринге. Она пристально посмотрела ему в глаза, как будто спрашивая взглядом, понял ли он то, что она только что показала ему.

— Для меня большая честь увидеть то, что вы мне только что показали, — осторожно произнес он, чтобы не испортить торжественности момента.

— Никто, кроме меня, не знает об этом месте, — призналась девушка и с улыбкой добавила: — Кроме птиц и животных Монахова леса.

Роттингем тотчас вспомнил, что именно так называют этот лес. Именно так он обозначен на картах, которые висят на стене в кабинете управляющего поместьем.

— Я никому об этом не скажу, — пообещал граф.

— Я знаю, что могу вам доверять.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы… вы помогли мне, — призналась Сиринга. — Вы помогли мне даже больше, чем я могу объяснить вам, и поэтому я должна… поблагодарить вас.

— Вы уже поблагодарили меня, — ответил граф. — Я думаю, что Джуди наверняка нашла путь к этому месту.

— Я в этом даже не сомневаюсь, — согласилась с ним Сиринга. — Животные намного разумнее людей в том, что касается инстинктов… особенно собаки.

— И все же вы доверились мне.

Улыбка коснулась губ Сиринги.

— Я положилась на собственный инстинкт, а он меня изрядно подвел на прошлой неделе, когда я узнала о торгах… — Ее голос снова задрожал, но она быстро взяла себя в руки. — Теперь я буду храброй. Я не забуду тот урок, который вы мне преподали сегодня. Теперь я не буду бояться будущего так, как боялась совсем недавно.

— Уверен, что боги услышат ваши молитвы, — ответил Роттингем.

В глазах девушки промелькнуло изумление.

— Чему вы так удивились? — спросил граф.

Сиринга слегка покраснела.

— Это потому, что там, на обрыве, я посмотрела на вас, — призналась она. — Вы стояли, возвышаясь надо мной. На фоне неба вы показались мне настоящим богом. Богом, который в нужную минуту пришел мне на помощь.

— Какого же именно бога я вам напомнил? — поинтересовался граф.

— Юпитера, — ответила девушка. — Конечно, вы были Юпитером, владыкой богов и людей, богом, к которому древние римляне обращались за помощью.

— Вы мне льстите, — сухо заметил Роттингем.

— Нет, нет, я и не пыталась вам польстить, — искренне ответила Сиринга. — Вы помогли мне, дали совет, поделились мудростью. Теперь, когда буду молиться за Меркурия, я буду вспоминать вас. Я буду уповать на то, что Юпитер и святой Франциск услышат мои молитвы.

— Ваши молитвы непременно будут услышаны, — заверил ее граф. — Он отвязал своего коня и немного замялся, держа поводья в руках. — До свидания, Сиринга. Если мы больше никогда не встретимся, помните, что, когда вам станет одиноко, на этом свете есть тот, кто мог бы вас выслушать.

— Я буду помнить об этом, — серьезно ответила девушка. — Спасибо вам, господин Юпитер, за то, что пришли мне на помощь, когда я так в ней нуждалась.

Говоря это, она улыбнулась.

Она выглядела удивительно юной и хрупкой. Совсем дитя, подумал граф и даже испугался, что в любой момент она может убежать и исчезнуть среди сосен. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он приподнял ее подбородок, наклонился и поцеловал в губы.

Это был поцелуй мужчины и ребенка, ее губы были сочными и нежными и вместе с тем по-детски беззащитными. Оба на мгновение застыли на месте.

Затем граф вскочил на Громовержца и, учтиво приподняв на прощание цилиндр, направил коня в сторону поместья, оставив Сирингу одну среди леса. Она еще долго стояла среди деревьев, глядя ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из вида и не стих цокот копыт. Потом она обхватила Меркурия за шею и прижалась к ней лицом.

Глава третья

— Ешьте свой завтрак, мисс Сиринга, и не говорите глупостей! — сердито произнесла няня голосом человека, привыкшего раздавать указания малым детям.

— Я пытаюсь, — отозвалась девушка.

Произнеся эти слова, она знала, что не сможет проглотить даже маленький кусочек, потому что он просто не пролезет в ее горло.

Она встала из-за стола и, подойдя к окну, выглянула наружу, в небольшой неухоженный сад, где росли каштаны и огромные кусты сирени.

На ветвях уже набухли почки, и, глядя на них, она с горечью подумала, что, когда настанет пора цветения, ей придется покинуть дом и она не увидит всей красоты весеннего сада.

Услышав позвякивание посуды, она повернула голову и заметила, что няня ставит на поднос завтрак для отца.

— Я сама отнесу ему завтрак, Нана, — тихо произнесла Сиринга.

— Вряд ли сэр Хью станет что-нибудь есть, — ответила та, укладывая на серебряную тарелочку ломтики поджаренного хлеба. — Если он не захочет, то приносите поднос обратно. Кофейный сервиз и остальное столовое серебро будут выставлены на торги.

Сиринга промолчала. Взяв поднос с окаймленной кружевами салфеткой, на котором стояли изящная фарфоровая чашка с цветочным орнаментом и серебряная тарелочка с хлебом, она поднялась на второй этаж.

Поставив поднос на столик возле двери в отцовскую спальню, Сиринга постучала в дверь, но ответа не услышала. Тогда она постучала снова и, взяв со столика поднос, вошла в комнату.

В спальне царил полумрак, но она увидела, что отец не спит, а лежит, откинувшись на подушки и закинув руки за голову.

— Доброе утро, отец, — сказала Сиринга. — Я принесла завтрак.

— Я ничего не хочу, — хрипло ответил сэр Хью.

Сиринга еще не успела заметить полупустой графин бренди на столике рядом с кроватью, но уже поняла, что отец пьян. Поставив поднос, она подошла к окну, чтобы отдернуть шторы и впустить в комнату свет.

— Чашка кофе поможет вам, отец, — осторожно произнесла девушка, зная, что порой любое невинное предложение что-нибудь выпить или съесть способно привести сэра Хью в ярость.

Этим утром отец сразу же потянулся за графином с бренди.

— Конечно, поможет, — ответил он, — но сегодня мне все безразлично.

Отец оказался еще даже более пьян, чем она ожидала. Тем не менее Сиринга решилась задать ему давно мучивший ее вопрос о торгах.

— Не сочтите мой вопрос за дерзость, отец, — сказала она, — но я хотела бы знать, какова точная сумма наших долгов?

В ответ в комнате воцарилась гнетущая тишина. Впрочем, через пару секунд сэр Хью потянулся к бутылке и, налив себе дрожащей рукой бренди, сказал:

— Значит, тебе хочется знать точно? Что ж, раз ты настаиваешь, так и быть, скажу, чтобы больше к этому не возвращаться. Я должен двадцать тысяч фунтов!

Выговорив это, он осушил стакан, откинулся на подушки и закрыл глаза.

Какое-то время Сиринга стояла как громом пораженная, затем пришла в себя и не своим голосом воскликнула:

— Двадцать тысяч фунтов! Но, отец, разве мы когда-нибудь сможем… найти такие деньги!

Сэр Хью открыл глаза.

— Но нам ничего другого не остается! Мы должны это сделать, ты слышишь меня? И десять тысяч фунтов — это долг чести, который необходимо отдать в первую очередь! Незамедлительно!

— Но, отец, джентльмен, которому вы задолжали эти деньги, не посадит вас в тюрьму. Тогда как другие…

— Успокойся! — оборвал он дочь. — Может, я и глупец, Сиринга, и проклятый картежник, но я все еще остаюсь джентльменом! Я человек слова! — Сэр Хью помолчал, а затем, сердито посмотрев на дочь, добавил: — Прекрати думать и говорить, как эти презренные торгаши! Почему бы этим проклятым лавочникам не подождать еще? Черт их побери, они только и могут, что требовать свои паршивые деньги!

— Они и так ждут очень давно, отец, — мягко возразила Сиринга.

— Так пусть, черт возьми, подождут еще! — прорычал сэр Хью и прижал руку к глазам. — Задерни шторы, Сиринга! Зачем здесь свет? У меня раскалывается голова, и если мне придется иметь дело с этими хищными волками, с этими мерзкими стервятниками, которые собрались внизу, то мне пригодилась бы еще одна бутылка бренди!

— Это была последняя, отец, — ответила Сиринга.

— Последняя бутылка! — с отвращением процедил сэр Хью, как будто ему отвратительны были сами эти слова. — Ты в этом уверена?

— Вполне, отец. Это была последняя бутылка, которая оставалась в погребе. Я сама вчера смотрела.

Сэр Хью бросил взгляд на опустевший графин.

— О боже! Да как же я проживу день, не имея выпивки?

— Я принесла вам кофе, отец.

— Кофе! — прорычал сэр Хью. — Я хочу бренди, и будь я проклят, если не раздобуду его! Прикажи, чтобы мне принесли горячую воду для бритья и мои сапоги. Надеюсь, что эта лентяйка, старуха кормилица, вычистила их.

— Да, отец, Нана вычистила их. И еще она выстирала вашу лучшую рубашку, накрахмалила ее и выгладила, — ответила Сиринга. — Ваш сюртук также вычищен и отглажен. — Она глубоко вздохнула. — Прошу вас, отец, не надо больше пить! — взмолилась она. — Если вам придется разговаривать с людьми, пришедшими на торги, то будет лучше, если они увидят вас трезвым и опрятным, а не…

Сиринга замолчала.

— Пьяным как сапожник! — язвительно закончил за нее фразу сэр Хью. — Напившимся, как свинья, пьяным в стельку, да как угодно можно сказать! Это означает моральное падение, утрату человеческого облика! Тот, кого ты сейчас видишь перед собой, недостоин быть твоим отцом!

В словах сэра Хью прозвучала нескрываемая горечь. Движимая порывом сострадания, Сиринга шагнула к нему и накрыла своей рукой его ладонь.

— Извините, отец, — прошептала она. — Вы же знаете, что я помогу, я сделаю все, что только будет в моих силах.

— Знаю, — ответил ей отец уже совсем другим тоном. — Ты славная девушка, Сиринга, твоя мать непременно гордилась бы тобой. — Стоило сэру Хью заговорить о покойной жене, как голос его смягчился и в его налитых кровью глазах блеснули слезы. — Это все потому, что я тоскую по моей Элизабет, — прошептал он. — Я не могу жить без нее, я никогда не смогу жить без нее. Как же она посмела уйти в мир иной и оставить меня одного, как, скажи мне, Сиринга?!

Подобные причитания были хорошо ей знакомы. Она знала, что после того, как отец выпьет и спустя какое-то время начнет трезветь, он становится уже не злобным, а слезливо-сентиментальным.

— Этого никогда не случилось бы, будь твоя мать по-прежнему с нами, — продолжил сэр Хью так, как будто разговаривал с самим собой. — Она удерживала меня от нелепых поступков, помогала вести себя так, как подобает порядочному человеку. О Сиринга, как же я мог так ее подвести?

По щекам сэра Хью потекли слезы. Сиринга с состраданием посмотрела на отца, прекрасно понимая, однако, что эти слезы — не более чем проявление чувствительности немолодого пьяного человека. Стоит ему выпить еще пару стаканов, как он снова станет злобным и агрессивным. Он будет проклинать заимодавцев и торговцев, захочет отправиться в Лондон, чтобы промотать последние деньги, потратив их на выпивку или спустив за карточным столом.

— Я принесу вам горячей воды для бритья, — сказала она и, вспомнив о завтраке, указала на чашку кофе: — Выпейте кофе, отец. Он придаст вам бодрости.

— Бодрости? Для чего? — переспросил отец. — Мое положение безнадежно, и я не вижу смысла жить дальше.

— Выпейте, отец, кофе, — настаивала Сиринга.

Продолжая что-то бормотать себе под нос, сэр Хью отпил немного из чашки и с отвращением произнес:

— Фу, вкус, как у помоев! Я хочу бренди!

— Тогда вы должны встать, — ответила Сиринга.

Взяв поднос, она вышла из комнаты. В это утро отец пребывал в скверном расположении духа. Так в отчаянии подумала она, спускаясь по лестнице вниз.

Три года назад, когда умерла ее мать, Сиринга очень тяжело переживала пьянство отца, его кошмарные перепады настроения. Теперь же она понемногу к ним привыкла.

Было гораздо хуже, когда сэр Хью впадал в скорбь, плакал, умолял простить его, раз за разом повторяя, как он тоскует по усопшей жене. За три года Сиринга смирилась с подобными сценами и воспринимала смену настроений отца как душевную фальшь, наигрыш.

Как бы ни жаловался он на жизнь, раздобыв каким-то образом пару гиней, он тотчас забывал обо всем и старался как можно быстрее их потратить. Он никогда не думал о последствиях, забывая о дочери и старой няне, служившей в их доме с тех пор, как родилась Сиринга. А ведь когда он отправлялся за карточный стол, им частенько даже нечего было есть.

Жутко сознавать его неукротимую тягу к спиртному. С каждым днем карты и выпивка становились для сэра Хью куда важнее, чем даже воспоминания об умершей жене. Он продал украшения, которыми в свое время так дорожила леди Мелтон и которые желала оставить Сиринге.

Вырученные за них деньги были спущены за один вечер, и тогда Сиринга подумала, что никогда не простит отцу подобное пренебрежение памятью умершей матери.

В доме теперь практически не осталось ничего ценного. После того как родители сбежали, чтобы тайком обвенчаться, они жили весьма скромно, главным образом на деньги, которые мать унаследовала по достижении двадцати одного года.

Сумма, которую они тратили, составляла всего несколько сотен фунтов в год, однако им удавалось жить относительно прилично, не впадая в излишнюю расточительность.

Когда Сиринга подросла, она узнала, что отец должен получать в жизни все лучшее. Именно у него должна быть лучшая лошадь для выезда и охоты, даже если туфли матери сношены до дыр, а на платья впору ставить заплаты. Отец был постоянным источником забот для трех женщин, обитавших в старом доме.

Сиринга скоро научилась играть отведенную ей роль. Она прекрасно знала, что сэр Хью должен быть одет как денди, даже если сама она выросла из старого платья и носить его уже просто неприлично.

Как ни странно, при этом она прекрасно понимала мать, которая никогда не сожалела о том, что сбежала от родителей, живших на севере страны. Они хотели выдать ее замуж за богатого шотландского дворянина.

Удачному браку она предпочла жизнь в условиях, которые ее родные назвали бы нищетой, с человеком, который не имел ничего, кроме красивой внешности. Зато был предан жене и наполнял ее сердце счастьем все годы их супружеской жизни.

С возрастом Сиринга стала лучше понимать взрослых. Она осознала, что именно мать была главой и опорой дома, именно мать умела отвлечь отца от печальных мыслей о том, что они живут на грани нищеты.

Именно благодаря стараниям жены каждый час в стенах старого дома был для сэра Хью столь же приятным и упоительно-веселым, как будто он по-прежнему находился в кругу друзей беспечной холостяцкой молодости.

Только повзрослев, Сиринга поняла, что отцу недоставало развлечений, которым он предавался в Лондоне. Он тосковал по клубам, посещать которые было ему теперь не по карману, скучал по друзьям, интересы которых ограничивались спортом, попойками и азартными играми.

Вспоминая дни, когда мать еще была жива, Сиринга понимала, что лишь благодаря природному уму и некой врожденной мудрости матери удавалось удерживать сэра Хью в семье.

А в том, что он был доволен жизнью, никаких сомнений не было.

Он действительно был доволен жизнью в Уитли, доволен своим маленьким домом, доволен женой, которая любила его больше всего на свете. Увы, после скоропостижной кончины супруги отец словно обезумел.

Казалось, будто груз тех лет, когда он вел себя, как и подобает примерному семьянину, когда он был хорошим мужем и примерным отцом, теперь раздавил его. Когда пришла беда, она, как бурная река, затопила и разрушила берега благоразумия, и сэр Хью перестал сдерживать свои чувства и желания. Не успели гроб с телом супруги опустить в могилу, как он отправился в Лондон и не возвращался оттуда целых три месяца.

А когда вернулся, Сиринга не узнала его.

Не прошло и года, как сэр Хью окончательно превратился в беспробудного пьяницу и картежника. Иногда Сиринга молила Господа, чтобы отец больше никогда не вернулся домой и перестал наконец ее мучить.

Впрочем, вскоре она научилась с ним справляться.

Делала это она не столь искусно, как мать, — такое было просто невозможно, ибо хотя отец и любил ее, но подчинить его своей воле Сиринга была не в состоянии. Равно как не могла она помешать ему напиваться практически до беспамятства, что он и делал при первой же возможности.

Вскоре стало очевидно, что сэр Хью возвращается домой в тех случаях, когда у него в карманах пусто или же когда напивается так, что делается неприятен даже своим собутыльникам. В таких случаях Сиринга нянчилась с ним до тех пор, пока он вновь не становился вменяем.

Увы, это стоило ей немалых трудов, но все же она справлялась, главным образом благодаря тому, что сэр Хью не мог позволить себе бренди, которого так страстно жаждал его организм. Иногда они оставались совсем без денег, и так продолжалось до тех пор, пока отец не одалживал хоть какую-то сумму у кого-нибудь из приятелей.

После этого он вновь уезжал в Лондон, и Сиринга в очередной раз понимала, что все ее усилия были тщетны. Спустя какое-то время сэр Хью возвращался, и все начиналось сначала.

Войдя в кухню, Сиринга поставила нетронутый отцовский завтрак на стол. Увидев ее, няня вздохнула:

— Я так и знала, что это пустая трата времени. Он встает?

— Я сказала, что принесу ему горячую воду для бритья, — ответила Сиринга.

Не говоря ни слова, старая кормилица налила в серебряный кувшин горячей воды. Сиринга поставила его на поднос и, сняв с веревки белую рубашку, которая просушивалась перед очагом, снова поднялась по лестнице наверх.

Отец лежал в той же позе, закрыв руками лицо. Сиринга заметила, что графин с бренди теперь уже пуст. Поставив кувшин с водой на стол, она перекинула рубашку на спинку кресла и достала из шкафа белые бриджи и фрак. Нана оставила вычищенные высокие сапоги в коридоре перед дверью еще накануне вечером.

На то чтобы начистить их до блеска, потребовалось около часа, и теперь они сияли на славу, им мог позавидовать любой щеголь. Сиринга внесла их в комнату и поставила возле кресла.

— Который час? — невнятно спросил сэр Хью, когда Сиринга собралась выйти из спальни.

— Половина девятого, отец. Торги начинаются в десять, но, мне кажется, люди придут сразу после девяти, чтобы осмотреть дом. Вам следует покинуть комнату, чтобы мы с Наной успели привести ее в порядок и заправить постель.

— Какой в этом смысл? Я не собираюсь снова в ней спать! — прорычал сэр Хью.

— Так она будет выглядеть опрятнее, — ответила Сиринга. — Я не хочу, чтобы посторонние люди подумали, будто мы неряхи или лентяи.

— Какое мне, черт побери, дело до того, что подумают посторонние? — возмутился сэр Хью. — Они будут расхаживать по моему дому, разглядывать мои вещи и укладывать их в свои повозки и кареты.

— Но после того, как они уйдут, отец, куда пойти нам? — тихо спросила Сиринга. — Вы об этом подумали? У вас есть какие-то планы?

Возникла пауза, затем отец грубо ответил:

— В положенное время ты узнаешь, что я задумал.

Сиринга вздохнула. На самом деле отец даже не представлял себе, куда они отправятся из дома, который купят другие люди, и что с ними будет дальше. Ей неожиданно стало горько при мысли о том, что наступит час, когда им придется покинуть родной кров и они будут вынуждены бродить по дорогам и ночевать под открытым небом.

Нет, подумала она, не может быть все так плохо. Или все-таки может?

Она быстро спустилась по лестнице вниз, как будто желая убежать от собственных мыслей, и направилась в конюшню. Услышав шаги хозяйки, Меркурий встретил ее веселым ржанием еще до того, как она приблизилась к открытой двери, а когда вошла, ласково ткнулся мордой ей в лицо.

— О Меркурий, Меркурий! — воскликнула Сиринга. — Я всю ночь молилась за тебя. Молилась, прося небеса, чтобы ты попал в хорошие руки к добрым людям, которые бы полюбили тебя так же, как я.

Голова Меркурия легонько ткнулась в ее щеку. Девушка поцеловала своего любимца и обхватила его за шею.

Впрочем, ее глаза были сухи. Она уже выплакала все слезы и лишь продолжала молиться, уповая на то, что Меркурия ждет счастливая судьба.

Интересно, подумала она, есть еще время, чтобы прокатиться верхом в последний раз? Нет, все-таки, пожалуй, нет.

Ей предстояло сделать еще с десяток дел. Им с Наной нужно расставить стулья в столовой, куда аукционист принес небольшую трибуну для себя и стол, сидя за которым он будет называть лоты. Он уже составил опись их вещей, и Сиринга, обходившая вместе с ним комнаты, всякий раз испытывала стыд оттого, что многие из них были повреждены или имели те или иные изъяны.

Было невозможно объяснить этому сухому равнодушному человеку, что им было не по средствам починить испорченную вещь, не говоря уж о том, чтобы заменить ее на новую.

Вместе с матерью они старались сохранить старинную мебель, залатать шторы, убирали паутину из углов и выметали пыль из-под кресел.

Сиринга знала, что аукционист описал не только мебель, но и картины, которые давно следовало покрыть лаком и вставить в новые рамы. Та же судьба постигла и столовое серебро, которое, хотя Нана и начистила его почти до зеркального блеска, было слишком подержанным, чтобы представлять какую-то ценность.

К удивлению девушки, когда аукционист закончил опись, получился весьма внушительный список вещей, выставляемых на продажу. Прежде всего это был сам дом, а самым последним в списке значился Меркурий.

— Конь — самый лучший лот, — заявил аукционист, — и если мы поместим его последним в списке, это заставит тех, кто заинтересован в его покупке, пробыть на аукционе до самого конца. Это очень важно. Мы же не хотим, чтобы все разъехались слишком рано, потому что это тотчас собьет цены.

— Лучший лот, — прошептала Сиринга и открыла дверь конюшни. — Пойдем прогуляемся, Меркурий!

Она вывела коня на улицу.

Трава была мокрой от росы, и, приподняв юбки, чтобы не намочить подол, Сиринга прошла через участок поля туда, где находилась крошечная рощица, в которой она в детстве любила прятаться. Неожиданно ей в голову пришла безумная мысль: а не спрятаться ли ей там вместе с Меркурием, чтобы не возвращаться в дом? Тогда торги начнутся без них. Сначала никто не обратит внимания на ее отсутствие, и когда дело дойдет до последнего лота аукциона…

Сиринга встряхнула головой. Нет, она никогда так не поступит! С ее стороны это было бы проявлением недостойного малодушия и предательством по отношению не только к отцу, но и к покойной матери. Ведь мать наверняка пожелала бы, чтобы дочь продолжала заботиться об отце, которого она сама безумно любила и который значил для нее абсолютно все.

— Я пыталась… мама… я пыталась! — прошептала Сиринга и затаила дыхание, как будто ожидала, что ответит ей мать. Ей казалось, что она непременно должна почувствовать присутствие матери, что та понимает ее, помогает ей, направляет по жизни.

Впрочем, вскоре Сиринга с усталым безразличием подумала о том, что не чувствует ничего, кроме дуновения весеннего ветерка и тихого сопения Меркурия, шагавшего за ней следом.

После смерти матери она нередко ловила себя на том, что обращается к ней вслух, даже тогда, когда отец, напившись в очередной раз, звал жену, полагая, что она прячется где-то в доме. Ответом им была тишина.

Сиринга дошла до выгула, остановилась, прижалась спиной к дереву и посмотрела на дом. Он показался ей маленьким, серым и довольно невзрачным, и все же он был единственным в ее жизни. В его стенах она родилась и выросла. Ее родной дом. Через час он станет для нее чужим.

Меркурий ждал ее. Конь как будто недоумевал, почему хозяйка идет пешком, а не едет верхом. Похоже, животное инстинктивно понимало, что что-то не так.

Сиринга поцеловала его в нос.

— Прости, я люблю тебя, — сказала она, — но ничего не могу для тебя сделать, только молиться до конца дней моих.

Вскоре они вернулись в конюшню, и Сиринга как следует вычистила коня скребком.

В этом не было особой необходимости, потому как она чистила его накануне и даже расчесала ему гриву. Оглядев своего любимца придирчивым взглядом с головы до ног, девушка пришла к выводу, что никогда еще Меркурий не выглядел таким красивым, как сегодня.

Потом она принесла ему воды и сена. Неожиданно до ее слуха донеслись голоса. Выглянув в дверь, она увидела, что к конюшне направляются какие-то люди.

У нее кольнуло сердце, как будто ее ударили в грудь кинжалом. Эти люди, пришедшие купить по дешевке их вещи, хотят посмотреть на Меркурия и прицениться к нему. Чувствуя, что не в силах разговаривать с ними и отвечать на их вопросы, Сиринга выбежала из конюшни и быстрым шагом направилась к дому.

Войдя в дом через боковую дверь, она по лестнице взлетела в свою комнату, чтобы переодеться. Подол платья был мокрым от росы, кроме того, она изрядно промочила ноги.

Она едва успела надеть чистое платье из белого муслина, когда в спальню вошла Нана.

— Ваш отец ищет вас, мисс Сиринга.

— Как он?

Старой кормилице не нужно было переспрашивать, что имеет в виду девушка.

— Ваш батюшка попытался занять денег у меня, но я честно призналась ему, что у меня нет ни пенса, — ответила Нана. — После этого он взял в долг у первого человека, пришедшего на торги. Им оказался старый фермер Прогер.

— Значит… он где-нибудь найдет себе бренди, — в отчаянии проговорила Сиринга.

— Сейчас он у себя в кабинете, — сообщила Нана и вышла из комнаты.

Сиринга даже не посмотрелась в зеркало и поспешила по лестнице вниз. Оказавшись на первом этаже, она увидела, что столовая уже полна людей. Пришедшие на торги сидели на стульях, расставленных рядами. Сиринге они почему-то напомнили ожидающих добычи стервятников. Она заметила среди них несколько знакомых лиц, однако в основном это были чужие люди — немолодые и хорошо одетые.

Приглядевшись к ним, она узнала одного человека, которого видела раньше. Он приезжал из Лондона и требовал от отца, чтобы тот оплатил счета за спиртное, причем на довольно внушительную сумму. Отца тогда не было дома, и Сиринге ничего не оставалось, как отправить кредитора домой.

Теперь он сидел в третьем ряду.

Остальные были ей совершенно незнакомы. Это были торговцы, которые довольно странно смотрелись среди фермеров и жителей соседних деревень. Отец всем им задолжал, и, если не оплатить эти долги, его отправят в тюрьму.

Сиринга испуганно бросилась в кабинет отца.

Сэр Хью сидел в кресле со стаканом бренди в руке.

— Отец, там собралось много кредиторов! — дрожащим голосом сообщила ему дочь.

— Конечно! — ответил сэр Хью. — И я скажу им, давайте, давайте! Предлагайте вашу цену! Пусть покупают. Надо выжать из них побольше денег!

— Вы не поняли, отец! Они не дадут вам денег, они просто заберут все наши вещи, как только торги закончатся!

— Черт побери! — воскликнул сэр Хью. — Я что та лиса, за которой мчится свора гончих! Так пусть тогда побегают за своими денежками! Они уже давно охотятся за мной, но до сих пор не поймали!

Сиринга вздохнула. Все ясно: отец слишком пьян, чтобы понимать всю серьезность происходящего.

Войдя в комнату, она оставила дверь приоткрытой и слышала, как глухой удар деревянного молотка заставил гул голосов умолкнуть. Затем до ее слуха донесся голос аукциониста.

— Доброе утро, джентльмены. Первым лотом сегодняшних торгов назначается…

Сиринга быстрым движением затворила дверь.

Было невыносимо слышать, как с молотка идут и сам дом, и хорошо знакомые с самого детства вещи. Она попыталась было притвориться, что это лишь сон и никакого аукциона на самом деле нет. Увы, задним умом она всегда понимала, что когда-нибудь наступит тот день, когда отец больше не сможет жить в кредит и ему придется вернуть деньги тем людям, у которых он брал в долг.

И все же в ее сердце жила надежда, что когда-нибудь ему повезет и он выиграет в карты баснословную сумму. Тогда их жизнь изменится к лучшему и сэр Хью снова станет порядочным человеком, как в те дни, когда была жива ее мать.

Увы, это лишь наивные детские мечты, подумала она, которые не имеют ничего общего с реальной жизнью.

Сиринга довольно долго оставалась в отцовском кабинете, стараясь, правда, не смотреть на отца. Вскоре она услышала позвякивание бутылочного горлышка о стакан — это сэр Хью налил себе очередную порцию бренди.

В следующее мгновение дверь в комнату распахнулась, и через порог шагнули двое мужчин в белых передниках, которые зашли, чтобы забрать три кресла и вынести их в столовую, где проводились торги. Впрочем, вскоре они вернулись и вынесли стол и две картины, которые сняли со стены.

Сиринга подошла к окну и села на подоконник. Она провела там около часа, прежде чем те же мужчины снова вернулись в комнату и неуверенно посмотрели на сэра Хью.

— Мы можем взять кресло, на котором вы сейчас сидите, сэр? — спросили они. — Его ждут.

— Что вам угодно? — надменно поинтересовался сэр Хью.

— Кресло, сэр. Оно выставлено на торги.

Сэр Хью открыл было рот, чтобы выбранить незваных гостей, но Сиринга быстро шагнула к нему.

— Не нужно спорить, отец, — спокойно произнесла она. — Они всего лишь выполняют свой долг. Садитесь на подоконник.

С этими словами она взяла из рук отца графин с бренди и стакан. Один из мужчин предложил сэру Хью руку и помог встать. Кресло вынесли, сэр Хью проводил его печальным взглядом.

— Я сидел на этом кресле с тех пор, как поселился здесь.

— Знаю, отец, — ответила Сиринга. — Теперь его выставят на продажу.

— Твоя мать очень любила это кресло.

— Не думайте об этом, — произнесла Сиринга.

Ее охватило такое сильное отчаяние, что она испугалась, что может в любой момент разрыдаться. Нет, она не вынесет жуткой картины, когда чужие люди увидят, как ее отец плачет, или услышат, как он будет вслух корить и унижать себя, как это с ним частенько случалось.

Не осознавая, что делает, Сиринга плеснула в бокал немного бренди.

— Пейте, отец, — сказала она, — раз уж вы купили это, то надо допивать.

Ее отец поднес бокал к губам, а затем заговорил еле слышно, как будто разговаривал сам с собой:

— Я видел камеры для должников в Ньюгетской тюрьме, темные, вонючие, мерзкие. Я до сих пор помню это жуткое зловоние. — Сделав глоток, он продолжил: — Заключенные там похожи на диких зверей. Их крики эхом разносятся по длинным коридорам, они дерутся за еду так, будто умирают от голода. Разве я вынесу такие условия, разве переживу подобное моральное падение?

В его словах прозвучал нескрываемый страх.

— Будем надеяться, что все образуется, отец, — предположила Сиринга. — Возможно, благодаря торгам нам удастся оплатить долги.

Увы, произнося эти слова, она прекрасно понимала, что надежда эта тщетна. Разве можно было, продав дом и мебель, покрыть их огромный долг?

— Как же я выживу в Ньюгете? — спросил сэр Хью дрожащим голосом и сделал еще глоток. — Тюремная лихорадка убивает по нескольку сотен человек в год. У меня нет денег, чтобы заплатить за приличную камеру, и я буду вынужден тесниться вместе с другими заключенными, как животные в хлеву!

— Не надо мучить себя, отец! — взмолилась Сиринга. — Кто знает, вдруг кредиторы дадут нам отсрочку!

— А что станет с тобой? — как будто не слыша ее, спросил сэр Хью. — Что же я наделал, Сиринга?!

— Поздно тревожиться об этом, отец.

— Что бы сказала твоя мать, если бы увидела, что наше имущество уходит с молотка и наш дом достанется чужим людям?

Голос отца был полон отчаяния. Сиринга встала на ноги.

— Садитесь, отец, — предложила она. — Уже поздно что-либо менять.

— Что происходит? — спросил сэр Хью. — Я должен знать, что происходит! Пошли, Сиринга, мы должны видеть, как продают наши вещи!

— Нет, отец, не надо! — взмолилась девушка.

Не обращая внимания на ее протесты, он взял ее за руку и потащил за собой. Пройдя через вестибюль, они вошли в столовую, где проводились торги.

В дверях стояло то самое кресло, на котором только что сидел сэр Хью. Рядом стояло другое, видимо проданное раньше. По-прежнему держа дочь за руку, сэр Хью опустился в него и заставил Сирингу сесть в соседнее кресло.

Человек в белом фартуке держал перед собой картину в раме. На ней был изображен всадник на белой лошади. В детстве Сиринга обожала эту картину и могла рассматривать ее часами.

— Пять гиней за эту картину! — объявил аукционист. — Пять гиней… шесть… семь… восемь… Восемь гиней раз! Кто больше? Желаете больше восьми гиней, сэр?

Человек, к которому он обращался, отрицательно покачал головой.

— Восемь гиней! Это дешево, джентльмены! Кто больше?

— Девять гиней! — крикнул кто-то из задних рядов.

Сиринга не видела говорившего, потому что в комнату набилось так много людей, что часть присутствующих стояла.

— Девять гиней! — объявил аукционист. — Кто больше? Продано вон тому джентльмену! — пояснил он сидевшему рядом с ним помощнику.

Торги уже почти закончились, подумала Сиринга.

Ковры и мебель были проданы, остался лишь садовый инвентарь — деревянная скамейка, на которой она часто сидела с матерью, и тачка.

Почти все вещи ушли за весьма скромные суммы, и лишь некоторые удалось продать с большей выгодой. Их покупал один и тот же человек с последнего ряда.

— А теперь мы подходим, пожалуй, к самому ценному лоту нашего списка, — сообщил присутствующим аукционист. — Насколько мне известно, именно его ожидают несколько собравшихся здесь джентльменов.

Он улыбнулся, обнажив крупные вставные зубы. Сиринга же сжала руки, чувствуя, что ей стало трудно дышать.

— Этот лот мы не смогли принести в зал, — игриво продолжил аукционист, — но я уверен, что вы уже видели его у входа в дом. Это чистопородный конь. Пятилетний жеребец. Приученный к седлу, привыкший возить женщин, причем весьма хорошеньких. — Улыбнувшись собственной шутке, он продолжил: — На продажу выставляется конь шестнадцати ладоней в холке, абсолютно здоровый. Кто согласен купить его за шестьдесят гиней?

Все молчали.

— Называйте вашу цену, джентльмены!

— Тридцать! — предложил какой-то скупердяй.

— Это смешно! — воскликнул аукционист. — Ну хорошо, тридцать гиней! Сорок! Пятьдесят! Шестьдесят! Семьдесят предлагает этот джентльмен! Семьдесят! Кто больше? Цена просто смехотворная. На местной лошадиной ярмарке цены гораздо выше, уверяю вас. — Сделав паузу, аукционист оглядел присутствующих. — Семьдесят гиней за превосходного коня в расцвете сил, спокойное, покорное, привычное к дамскому седлу животное, способное носить под собой джентльмена весь день, когда тот отправится на охоту, не выказывая признаков усталости! Семьдесят гиней, кто больше?

— Семьдесят пять! — предложил кто-то.

Сиринга бросила взгляд на собравшихся и увидела, что эту цену назвал фермер, которого она недолюбливала и которого всегда подозревала в жестоком отношении к собственным лошадям, а также к батракам.

Только не он, мысленно взмолилась она, только не он!

— Семьдесят пять гиней! — объявил аукционист. — Кто больше? Отлично, семьдесят пять раз!..

«Я это не вынесу, — подумала Сиринга. — Не переживу, если Меркурий попадет к нему».

— Сто гиней! — неожиданно раздался голос из задних рядов. Присутствующие все как один ахнули и повернулись в сторону покупателя.

— Благодарю вас, сэр! — произнес аукционист. — Огромное вам спасибо. Сто гиней! Кто больше? Нет желающих? Продано!

Сиринга, вытянув шею, пыталась разглядеть покупателя.

Голос был тот же самый, негромкий, но жесткий, это его обладатель давал самую высокую цену за их вещи. Сиринга так и не смогла рассмотреть его: мешала толпа, а она постеснялась встать.

«Я должна поговорить с ним, — подумала она. — Должна рассказать ему о Меркурии… попросить его обращаться с ним по-доброму».

Она вновь посмотрела в зал.

— Таким образом, торги объявляются закрытыми! — объявил аукционист.

— Сколько? Сколько всего денег?

Этот голос прозвучал откуда-то из глубины помещения и тут же был подхвачен остальными присутствующими.

— Да, да! Назовите нам общую сумму!

— Какая же выручка?

В этих вопросах чувствовалась недоброжелательность. Аукционист наклонился к помощнику, и они о чем-то шепотом посовещались.

— Это противоречит правилам, джентльмены, — ответил он. — Я еще не сообщил сумму вырученных денег прежнему владельцу вещей.

С этими словами он выразительно посмотрел на сэра Хью.

— Ну так скажите ему, — предложил кто-то. — Он же не настолько пьян или глух, чтобы не услышать вас!

Сиринга оценивающе посмотрела на отца: как будто только что разобравшись в том, что происходит, он встал на ноги.

— Отлично, — произнес он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Давайте прямо сейчас подсчитаем выручку, коль вы так настаиваете. — Сколько это отребье заплатило вам за мои превосходные вещи? — спросил сэр Хью у аукциониста.

Его слова вызвали у присутствующих взрыв дружного хохота. Аукционист снова пошептался с помощником и объявил:

— Общая сумма составляет десять тысяч фунтов, джентльмены.

— Десять тысяч, — задумчиво повторил сэр Хью.

В комнате неожиданно стало тихо. Затем аукционист намеренно понизил голос, однако вполне отчетливо произнес:

— Вы помните, сэр Хью, сумму, которую должны сэру Перси Грейсону и лорду Кловердейлу?

— Я прекрасно помню ее, уважаемый, — ответил сэр Хью. — Проследите за тем, чтобы эти два джентльмена получили причитающиеся им деньги.

Потом раздался чей-то разъяренный вопль, как будто это ревело какое-то обезумевшее животное. Люди, которые спокойно вели себя во время торгов, всколыхнулись, как морская волна. Все повскакали с мест, крича и опрокидывая стулья.

— Это наши деньги! — закричал кто-то. — Они принадлежат нам! Они не ваши! Заплатите сначала нам! Мы для этого сюда и пришли!

Теперь крики возмущения раздавались со всех сторон. Сиринга увидела, что многие принялись вытаскивать из карманов счета, длинные списки, на которых четким почерком сэра Хью были начертаны обязательства их оплатить.

— Деньги! Деньги! Деньги! — начал скандировать кто-то, и остальные тут же подхватили его призыв. — Верните наши деньги!

Какое-то время изумленный сэр Хью стоял молча, затем, сделав над собой усилие, выпрямился и гордо вскинул подбородок.

— Я сожалею, джентльмены, — произнес он. — Но мои карманы пусты. Вы не можете получить то, чего у меня нет.

— Тогда отправитесь в тюрьму, наш славный джентльмен! — крикнул кто-то.

— Точно, пусть посидит в долговой тюрьме, туда ему и дорога! — закричал кто-то другой.

У Сиринги возникло ощущение, будто перед ней свора бешеных псов, рычащих и лающих на ее отца. Опасаясь за него, она подошла к нему и взяла его руку:

— Пойдемте, отец, мы больше ничего не можем сделать.

— Верните нам деньги! Верните! — продолжала бесноваться толпа. — Должника в тюрьму! Посадите его в тюрьму! Позовите бейлифа!

В истеричных воплях толпы было что-то звериное, дикое. Сиринга еще крепче сжала руку отца. Сэр Хью неожиданно обнял дочь за плечи.

— Вот мое последнее имущество, джентльмены! — произнес он. — Все прочее вы уже забрали у меня. Возьмете последним лотом мою дочь?

Сиринга испуганно посмотрела на него.

До нее только сейчас дошло, что отец был чудовищно пьян. Он находился в самой ужасной, буйной стадии опьянения. Это было состояние, когда он совершенно не отдавал отчета в собственных действиях и не думал о последствиях.

— Отец! Отец! — взмолилась она.

Но сэр Хью не слышал ее. Он с бессмысленной улыбкой таращился на своих обвинителей.

— Ну что? Вам неловко?! — выкрикнул он. — Ну давайте, называйте вашу цену? Кто первый?

В зале повисла гробовая тишина.

— Неужели все вы настолько трусливы, что боитесь забрать у меня последнюю вещь? Вы ведь уже все у меня отняли. Ну давайте. Назначайте цену! Она же должна сколько-то стоить на открытых торгах! Молодая, непорочная девушка, будет доброй женой честному человеку!

Называйте вашу цену, свиньи!

В ответ не прозвучало ни слова. Затем откуда-то из задних рядов, оттуда, где толпились изумленные фермеры, перекрывая шум и ропот толпы, прозвучал чей-то негромкий голос.

— Десять тысяч фунтов!

Толпа ахнула. Аукционист машинально занял прежнее место.

— Вы сказали десять тысяч фунтов, сэр? — переспросил он. — Назначается цена в десять тысяч фунтов! Десять тысяч фунтов, кто больше?

В комнате все так же царила тишина.

— Продано!

Сиринга испуганно вскрикнула:

— Отец, ты не можешь!..

Сэр Хью высвободил руку и вытолкнул дочь перед собой на обозрение толпы кредиторов, после чего, пошатываясь, прошел через зал и, войдя в свой кабинет, громко захлопнул за собой дверь.

Сиринга хотела броситься за ним следом, но не смогла, так как толпа, ринувшаяся к аукционисту, едва не сбила ее с ног.

— Заплатите нам! Заплатите! — снова закричали все разом.

Аукционист визгливым, но достаточно властным голосом перекрыл эти вопли.

— Вам всем заплатят, джентльмены, всем, если дождетесь своей очереди.

Его слова успокоили толпу, и Сиринга наконец стряхнула с себя оцепенение.

Ей даже удалось выйти в вестибюль. В следующее мгновение грохнул пистолетный выстрел, и она поняла, что произошло.

Глава четвертая

Нана поставила перед Сирингой вареное яйцо.

Та вопрошающе посмотрела на старую няню:

— Откуда это?

— Миссис Гири ссудила мне полдесятка, — ответила кормилица.

— Вы хотите сказать, что она дала их в долг?! — воскликнула Сиринга. — Нет, Нана, мы не можем себе этого позволить.

Старая кормилица подбоченилась.

— А теперь послушайте меня, мисс Сиринга. Если вы думаете, что я буду безучастно смотреть на то, как вы морите себя голодом, то вы ошибаетесь! Мы и так последние две недели живем только на картофеле да горстке овощей с огорода. Я с этим больше мириться не намерена! — Нана ненадолго замолчала, а поскольку Сиринга ничего не ответила, то она продолжила свою тираду: — У нас даже щепотки чая не осталось.

Я в самом страшном сне не могла себе представить, что настанет время, когда я не смогу позволить себе чашку чая!

— Я знаю, Нана, — убитым голосом ответила Сиринга. — Для вас это даже хуже, чем для меня. Но мы не можем залезать в долги, вы должны это понимать.

— Да разве кто заметит несколько шиллингов? — сердито спросила кормилица. — Во всяком случае, не его светлость, ведь он слишком далек от нашей простой жизни. Разве он оставит веселые огни Лондона ради скучной жизни в деревне?

— С какой стати ему тревожиться о нас? — спросила Сиринга. — Его агент наверняка заплатил за меня деньги по ошибке.

Ее голос прозвучал так, будто она разговаривала сама с собой. И все-таки, снова посмотрев на яйцо, она машинально взяла салфетку.

— Съешьте его, пока оно горячее, — попросила няня. — Вы же сами знаете, что голодны, хотя гордость и не позволяет вам в этом признаться.

— Конечно, я голодна, — согласилась Сиринга, и, разбив скорлупу на верхушке яйца, проглотила ложечку белка. — Но нам непозволительно жить в долг. — Проглотив еще одну ложку, она поспешно спросила: — Вы сами-то съели яйцо, Нана?

— Съела, съела и ничуть этого не стыжусь, — сердито ответила няня. — Мне уже шестьдесят, и еще никогда в жизни мне не приходилось работать голодной. И я не собираюсь жить по-другому.

Нана довольно проследила за тем, как Сиринга доела яйцо, и сказала:

— Миссис Гири все еще хочет купить зеркало. Она готова заплатить за него три фунта, а на эти деньги мы сможем купить горы съестного.

— Но оно ведь уже не наше, и мы не можем его продать, — ответила Сиринга. — Вы знаете это не хуже меня.

— Неужто вы думаете, что его светлость хватится какого-то зеркала, когда у него есть Кингс-Кип?

— Он заплатил за него, и теперь оно принадлежит ему, — ответила Сиринга. — Знает он о нем или нет, это не важно. Совесть не позволяет мне пойти на обман.

Няня хмыкнула, однако Сиринга продолжила:

— Мы, конечно, никому не нужны, и до нас никому нет дела, но все равно хотелось бы сохранить хотя бы самоуважение. Я не стану, Нана, залезать в долги.

Было понятно, что Сиринга в этот момент подумала об отце, и выражение лица няни смягчилось.

— Я не хотела вас расстраивать, милая, — сказала она, — но вы же знаете, что жить так, как сейчас, дальше нельзя. Позвольте мне отправить весточку в Кингс-Кип, чтобы узнать, когда возвращается граф. — В глазах пожилой женщины читалась искренняя озабоченность. — Я не могу видеть, как вы здесь, прямо у меня на глазах, томитесь ожиданием.

Сиринга промолчала, и Нана продолжила:

— А если он никогда не приедет, чтобы повидаться с нами? Последнюю неделю я пыталась разузнать что-нибудь о графе Роттингеме. Разное говорят, но хорошего мало.

— И что же о нем говорят? — вяло поинтересовалась Сиринга, как будто превозмогая себя. Доев яйцо, она встала из-за стола.

Есть больше было нечего, ни хлеба, ни масла. Чая у них тоже уже не водилось. В последний раз она выпила теплой воды с каплей меда, но теперь закончился и мед.

— Конечно, — начала кормилица, — лишь немногие видели его светлость, потому что он вернулся в поместье только после смерти полковника. Говорят, что он не такой, как его отец, одно это уже хорошо, настоящая милость божия!

— Неужели старый граф был таким плохим человеком? — поинтересовалась Сиринга.

— Вы слышали, что говорил о нем ваш отец? — ответила Нана. — Он не смог вернуться домой после того, как поместье перешло к полковнику. Картежник, вот кто он был. Он проиграл в карты все! Все, к чему только прикасались его руки!

— Как это ужасно было для его семьи, — отозвалась Сиринга.

— У него был только один сын, нынешний граф, — продолжила кормилица. — Но он много лет прожил за границей. Хотя в народе и говорят, что яблочко от яблони недалеко падает, но, по слухам, сын его совсем не играет в азартные игры!

— По крайней мере, хотя бы это говорит в его пользу, — проговорила Сиринга и невольно вздрогнула, вспомнив собственного отца.

— Не только карты и другие азартные игры приводят к человеческому падению! — сердито буркнула Нана.

— Что вы хотите этим сказать? — недоуменно поинтересовалась Сиринга.

— Есть и другие… недостатки.

— Это какие же? — удивилась Сиринга. — Вы слышали о графе Роттингеме что-то такое, чего не знали раньше?

— Как раз сегодня утром миссис Гири рассказывала о его светлости, — промолвила Нана. — Джо как-то раз отвозила в поместье съестные припасы. Для нее большая честь снабжать Кингс-Кип провизией. Полковник не любил отовариваться в деревенских бакалейных лавках.

— Так что же она рассказала вам? — нетерпеливо спросила Сиринга.

— Джо слышала от тамошней прислуги, что граф человек очень тяжелый. По их словам, когда он несколько недель назад приехал в поместье, то потребовал там многое поменять.

Насколько мне известно, он здорово распекал мистера Арчера.

— Наверное, дела в поместье шли не слишком хорошо, — отозвалась Сиринга. — Ведь полковнику было за восемьдесят. Да и здоровье у него в последние пять лет сильно пошатнулось. — С этими словами она горестно вздохнула. — Как мне не хватает этого человека! Он всегда был так добр ко мне. Надеюсь, что новый хозяин не станет перестраивать Кингс-Кип. Это такое прекрасное место!

Кормилица промолчала.

— Они сказали, что граф тяжелый человек.

А что еще о нем говорят?

— Не люблю сплетничать, — сердито ответила Нана, — но говорят, что он распутник, и поэтому, милая, мне так тревожно за вас! Что станет с вами, попади вы к такому человеку, как он?

Сиринга коротко усмехнулась:

— Да вы делаете из графа какое-то страшилище, Нана. Что такого он может мне сделать?

Она не заметила тень, омрачившую лицо кормилицы, и беспечно продолжила:

— Самое худшее, что он может сделать, — это потребовать назад деньги. Но только я никоим образом не смогу ему их вернуть, даже если буду работать до конца моих дней. Разве я смогу когда-нибудь заработать десять тысяч фунтов? Должно быть, агент приобрел меня по ошибке!

— Ну если и по ошибке, то ошибка эта чересчур дорогая! — проговорила Нана и, взяв у Сиринги блюдце, вышла из комнаты.

А Сиринга отправилась на конюшню.

«За себя я не беспокоюсь, — подумала девушка. — Я больше беспокоюсь за Нану и Меркурия».

Меркурий действительно был главным предметом ее тревог и забот. Взрослый конь не может питаться одним лишь подножным кормом! Ему нужен разнообразный рацион — и овес, и сено, вот только запас овса и сена закончился неделю назад.

Встав на колени, Сиринга сама вычистила кормушку, но не нашла в ней ни зернышка.

Услышав, что она пришла, Меркурий радостно заржал. Сиринга открыла стойло и выпустила коня наружу. Меркурий мордой прижался к ней, и она потрепала его по холке.

— Тебе лучше пробежаться по полю, — сказала Сиринга, — а потом я тебя почищу.

Она знала, что коня нужно выгуливать, но за последние несколько дней так обессилела, что не могла ездить верхом.

С трудом верилось, что, живя в просторном сельском доме, можно оказаться без гроша в кармане. Сиринга пребывала в уверенности, что после окончания торгов она должна получить письмо от нового владельца. Увы, кроме того, что им стал граф Роттингем, ей больше ничего не было известно.

Сначала она решила, что молчание это как-то связано со смертью отца. Но после похорон, на которые пришла лишь жалкая горстка жителей соседней деревни, они с Наной вернулись в дом и стали ждать известий. Ожидание явно затянулось.

Сиринга на первых порах боялась выезжать на Меркурии и вообще старалась не выходить из дома, опасаясь, что кто-то из доверенных лиц графа, приехав в ее отсутствие, может не застать ее дома. Однако время шло, но никто так и не появился. Она стала подозревать, что о них, должно быть, забыли.

Это не так уж важно, думала она, дело в другом: у них не осталось ни пенса на покупку еды. Последних кур, которые несли яйца, зарезали еще до торгов.

Нане каким-то чудом удавалось брать продукты в долг, и, несмотря на возражения Сиринги, она упорно продолжала это делать. Огород дал скудный урожай: немного капусты, редьки и мелкого молодого картофеля.

Все это, к счастью, удалось посадить еще весной, когда сэр Хью ненадолго вернулся домой и привез немного денег. Сиринге тогда удалось убедить его потратить несколько шиллингов на покупку семян и нескольких кур.

Но теперь, когда овощи закончились, нужно было что-то срочно предпринимать ради спасения Наны и Меркурия.

Прислонившись к калитке, Сиринга наблюдала, как конь, пританцовывая, щиплет траву.

— Я должна что-то сделать!

Направляясь обратно к дому, Сиринга поймала себя на том, что повторяет эти слова снова и снова. Даже если она сама, сохраняя чувство собственного достоинства, и будет голодать, то почему должна страдать Нана? Кормилица уже немолода, голод и горе могут быстро свести ее в могилу.

Сиринга вошла в вестибюль уже с принятым решением.

— Я сейчас переоденусь, — сказала она себе, — сяду на Меркурия и отправлюсь в Кингс-Кип. Спрошу, что там слышно о графе. В поместье должны знать, где он находится. А может быть, если мне повезет, я увижусь с его управляющим. Скорее всего, это мистер Арчер, тот самый джентльмен, который занимался покупкой нашего имущества.

Увы, даже приняв это решение, Сиринга не смогла избавиться от неприятного осадка. Как же унизительно рассказывать графу или его слугам, что им с Наной больше нечего есть! «Может, все-таки лучше продать зеркало или что-то из вещей, что еще остались в доме?» — подумала она.

Увы, она тотчас поняла: по сравнению с великолепием графского поместья и его сокровищами, то, что когда-то принадлежало их семье, — всего лишь жалкий хлам. Но даже эти старые вещи теперь ей больше не принадлежат, и продавать их она не имеет права.

Когда отец застрелился, лавочники, наседавшие на него, как свора злобных псов, покинули их дом спокойно, без малейших угрызений совести. Для них куда важнее было другое — они наконец получили назад свои деньги.

Больше всего на свете Сиринга презирала бесчестных должников. Бесчестно покупать, точнее, присваивать то, за что ты не можешь заплатить, или незаконно, под фальшивым предлогом, получать то, на что ты не имеешь права.

— Моего отца погубило бесчестье, — сказала она как-то кормилице.

Она произнесла эти слова в сердцах, во время их очередного спора о том, следует ли продать что-то из оставшихся в доме вещей, чтобы купить еды, или же попробовать взять в долг.

Увы, это была горькая правда, и Нана не нашла что возразить. Для себя Сиринга окончательно и бесповоротно решила: никогда в жизни она ничего не купит и не возьмет в долг, если у нее нет денег.

«Ах, какие, однако, возвышенные чувства, — насмешливо нашептывал ее разум, — правда, они не мешают урчать от голода твоему животу!»

Но даже посмеяться над собой у нее не было сил.

— Я поеду в Кингс-Кип! — заявила она вслух и, оглянувшись, неожиданно увидела кативший по подъездной дороге фаэтон.

Какое-то время она разглядывала его круглыми от удивления глазами, любуясь, как солнце играет на серебряной конской сбруе. Прекрасными лошадьми правил какой-то джентльмен в цилиндре.

Невольно вскрикнув, она бегом бросилась к кухне.

— К нам едет какой-то фаэтон, Нана! — воскликнула она. — Должно быть, это граф! Поскорее впустите его! Я приму его в гостиной.

— Поправьте прическу, мисс Сиринга, — взволнованно посоветовала кормилица, снимая передник. — Сядьте и примите графа, как и подобает юной леди.

— А что со мной не так? — изумленно спросила Сиринга.

Однако, вняв словам кормилицы, она со всех ног бросилась через вестибюль в гостиную, окна которой выходили на лужайку позади дома. Это была прекрасная комната, в свое время со вкусом отделанная стараниями матери.

Мебель, возможно, не представляла особой ценности, зеркала и картины не привлекали пристального внимания, однако в целом комната отражала взыскательный вкус леди Мелтон. Опытный глаз наверняка бы отметил элегантность дивана и кресел, хоть они и были потертыми, голубые камчатые портьеры и диванные подушки в тон, а также красивый ковер на полу перед камином.

Сиринга быстро огляделась по сторонам. Все было опрятно, пыль вытерта. И как хорошо, что вчера она поставила на столы по обе стороны камина большие вазы с букетами сирени, а на подоконник — вазу с нарциссами.

Комната благоухала сиренью, и этот пьянящий аромат исходил не только от ваз, но и вливался в открытые окна из сада, где вот уже несколько дней буйствовало цветение белой сирени. Сиринга осталась довольна. Подойдя к зеркалу, она взглянула на свое отражение и поправила прическу.

Волосы крошечными завитками обрамляли щеки, а поскольку от природы они были густы, ее скромная прическа вполне могла соперничать с прическами самых отъявленных лондонских модниц.

Платье было безукоризненно чистым и накрахмаленным. Нана гладила его каждый день, и, хотя оно было далеко не новым, смотрелось оно аккуратно и вполне достойно. Поясок, которым Сиринга стянула талию, подчеркивал ее стройность.

Траурное платье она купить не могла — на него просто не было денег. К счастью, в вещах матери отыскался розовато-лиловый пояс. Если бы не он, она была бы во всем белом, что только подчеркивало бы бледность ее щек.

Услышав в зале шаги, Сиринга побледнела еще больше.

— Граф Роттингем, мисс Сиринга, — раздался голос кормилицы.

Открыв дверь в комнату, граф увидел бледное, испуганное лицо, обращенное к нему, и пару огромных серых глаз, внимательных и встревоженных. Впрочем, стоило ему переступить порог, как выражение глаз мгновенно изменилось. В них блеснула искорка света, и слабый румянец мгновенно вернулся к бледным щекам — подобно стремительному рассвету над равнинами Индии, подумал граф.

— Так это были вы? — радостно произнесла девушка. — Я почему-то была в этом уверена! Я так рада!

— А кто, по-вашему, это еще мог быть? — спросил Роттингем.

Хоть он и запомнился ей высоким и широкоплечим, но теперь, в небольшой комнате, показался просто гигантом. Костюм на графе был модным и изысканным — широкий галстук, ладно скроенный сюртук. Рядом с ним Сиринга почувствовала себя маленькой, невзрачной и ужасно робкой.

Она поняла, что он ждет ответа на свой вопрос, однако, подняв глаза, увидела на его лице равнодушную маску.

— Сказать по правде, не знаю, — призналась Сиринга. — Но потом я подумала, что вы, наверное, по доброте своей решили купить Меркурия! Вы спасли его… вы действительно спасли его… от какого-нибудь жестокого хозяина! Я ведь так боялась, что он попадет в плохие руки!

— Если дело именно в этом, то я рад, что купил Меркурия, — произнес граф.

Его слова о Меркурии напомнили Сиринге о том, что граф купил не только коня, и она тотчас залилась краской.

— Простите мою бестактность… я забыла о манерах… не изволит ли ваша светлость присесть? — быстро предложила Сиринга, пытаясь загладить свою оплошность.

— Я все думал, предложите вы мне сесть или нет, — ответил Роттингем.

— Простите… я… извините, — пролепетала Сиринга. — Прошу вас простить меня, я так взволнованна… что просто не нахожу себе места… — Она замолчала, не в силах подобрать нужные слова, и, видя, что граф все еще стоит, поспешила добавить: — Боюсь… я забыла… забыла… поклониться вам.

Граф прошел через комнату и сел в кресло рядом с камином.

— Думаю, нам нужно многое обсудить, мисс Мелтон.

Сиринга села напротив него на край кресла и сложила руки на коленях. В эти мгновения она была похожа на провинившегося ребенка.

Граф молчал, и спустя какое-то время она спросила:

— Почему… вы… сделали это?

— Почему я послал своего агента на торги? — уточнил Роттингем, не став притворяться, будто не понял вопроса. — Наверное, я мог бы сказать вам, что сделал это по доброте души, потому что мне было вас жаль, но это тем не менее не совсем правда.

Глаза Сиринги стали от удивления круглыми, но она промолчала. Выдержав короткую паузу, граф продолжил:

— Да-да, мне было жаль вас, но, пока я не вернулся обратно в Кингс-Кип, я не думал, что ваши заботы меня каким-то образом коснутся.

— Что же вынудило вас изменить свое мнение? — уточнила Сиринга.

— Я посмотрел на карту поместья, — ответил граф, — и понял, что, хотя вся деревня Уитли и является моей собственностью, ваш дом мне не принадлежит.

— Мой отец выкупил его у вас, — пояснила Сиринга, — когда женился на маме.

— Мне об этом рассказали, — подтвердил ее слова Роттингем. — Мой отец продал значительную часть собственности, распоряжаться которой был не вправе. Однако он взял деньги, и доверительные собственники позднее ничего не смогли изменить. Оставалось лишь надеяться, что позднее ваш дом удастся выкупить.

— Если я вас правильно понимаю, вам нужен наш дом? — спросила Сиринга.

— Думаю, что на самом деле вам не дает покоя другой вопрос: почему вас включили в число моих покупок? — заметил граф.

Он произнес эти слова нарочито медленно, как будто хотел тем самым подчеркнуть их смысл. Кровь моментально прилила к щекам Сиринги, и она застенчиво потупила глаза.

— Смею заверить вас, — добавил он, — что это было сделано по ошибке.

— Именно так… я и подумала… должно быть, — запинаясь, пролепетала Сиринга.

— Я, разумеется, не предполагал, что ваш отец включит вас в список своего имущества, — пояснил граф. — Я просто велел моему агенту купить все, что будет выставлено на торги, и перебить все предлагаемые цены.

— Зачем вы это сделали? — спросила Сиринга. — Вам могло не понравиться содержимое дома.

— Я полагал, что смогу позволить себе оставить прежнюю меблировку, — ответил Роттингем. — Мне подумалось, что вы с отцом пожелаете остаться в нем на правах моих жильцов-арендаторов.

— Это было очень любезно с вашей стороны… вы очень добры, — пролепетала Сиринга.

— Но, как я уже сказал, — продолжил граф, — я лично заинтересован в приобретении этого здания. Ведь ваш дом — пятно на карте моего поместья, обведенное другим цветом. Разве я мог оставить этот факт без внимания?

— Вообще-то когда-то это был виноградник Нэбота! — улыбнулась Сиринга.

В глазах графа впервые за все время, которое он провел в этом доме, сверкнула заинтересованная искорка.

— Но мне и в голову не могло прийти, что я приобрету его при столь неординарных обстоятельствах.

— Извините… простите меня… что я оказалась такой дорогой покупкой, — ответила Сиринга и вновь покраснела. — Я стала обузой для вас, милорд, ведь я, право, не знаю, как вернуть вам этот долг.

— А вы желаете его вернуть? — спросил граф.

— Конечно! К несчастью, десять тысяч фунтов — огромная сумма для меня! Я говорила моей няне — ее зовут Нана, — что даже если я буду работать всю жизнь, то мне никогда не удастся скопить столько денег.

— Думаю, лучшее, что я могу для вас сделать, — ответил граф, — это списать вам этот долг.

Сиринга сжала руки.

— Милорд… я должна вам что-то сказать, — еле слышно произнесла она.

Граф, будто бы от усталости, смежил тяжелые веки.

— Что бы это могло быть? — с еле уловимой насмешкой в голосе спросил он. — Попробую угадать.

— Разве такое возможно? — удивилась Сиринга.

— Когда прелестная юная женщина говорит, что желает мне что-то сказать, то, по всей видимости, это признание касается сердечных дел. Кто же тот счастливчик, о котором вы собираетесь мне поведать?

— Это совсем другое! — возмутилась Сиринга. — Это… не мужчина.

— Не мужчина? — удивился граф. — В такое трудно поверить! Вы должны иметь множество поклонников. Даже в таком тихом месте у вас наверняка имеются соседи. Если это мужчины, Сиринга, то у них есть глаза, и вы не можете остаться незамеченной.

— Боюсь, милорд, вы меня совершенно неправильно поняли, — ответила Сиринга, цепляясь за оставшиеся крохи собственного достоинства. — Моя мама была замкнутой, и жили мы всегда обособленно. Хотя отец любил охотиться и у него были друзья в нашей округе, мы с мамой все время проводили дома.

— Почему же ваша мама не желала общаться с людьми? — полюбопытствовал граф.

— Я думаю, что настоящая причина в том, что мы просто… просто… не могли себе этого позволить, — неохотно призналась Сиринга. — Нам едва хватало денег на то, чтобы папа мог достойно одеваться и иметь экипировку для верховой езды… а нам с ней не хватало средств на приличные платья. — Немного помолчав, она заговорила снова: — Но она действительно предпочитала оставаться дома, и, когда отец был с ней, они были счастливы. Им больше никто не был нужен. Думаю, что маме не хотелось ходить в гости, не отвечая взаимным гостеприимством. Такое было… для нее неприемлемо.

— Значит, вы говорите правду, утверждая, что у вас нет поклонника, — резюмировал граф.

— Я всегда говорю правду, милорд, — решительно заявила Сиринга.

— Лично мне это кажется невероятным, — заметил Роттингем, — но, возможно, вы простите меня за излишнюю подозрительность и скажете наконец то, что с самого начала намеревались мне сказать.

Сиринга молчала, и граф продолжил:

— Похоже, что возникла некая трудность. Вы не доверяете мне? Вы боитесь меня?

— Не боюсь, — ответила Сиринга. — Просто мне не хотелось бы, чтобы вы сочли, будто я говорю неправду.

Граф удивленно поднял брови.

— Я любила отца, — начала Сиринга. — После смерти мамы он не мог выдержать груза своего горя и вернулся к тем излишествам, которым… которым предавался в юности. — Она глубоко вздохнула. — Пока мама была жива, мы никогда не залезали в долги. Мы не приобретали того, чего не могли себе позволить. Это… это было довольно легко.

— Насколько я понимаю, задолженности вашего отца оплачены, — ответил граф. — Мой агент сообщил мне, что его кредиторы разошлись довольными, да и его карточные долги также погашены.

— Это верно, — произнесла Сиринга. — Я глубоко благодарна вам, милорд, за то, что вы позволили мне жить с гордо поднятой головой и не испытывать стыд и унижение из-за огромных долгов, о которых было даже страшно подумать!

— Что же тревожит вас сейчас? — полюбопытствовал граф, и в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность.

— Я… дело в том, милорд, мой отец… когда его не стало… у нас закончились деньги… у меня и у Наны. Поэтому я… боюсь, что у нас возникли новые, но совсем незначительные долги. Небольшие, — поспешила добавить девушка. — Но у нас больше ничего не осталось… в огороде, а Нана уже старенькая.

— Вы хотите сказать, — уточнил граф, — что вы с вашей кормилицей голодаете?

— Я не сомневалась, что долго это продолжаться не будет, — ответила Сиринга и с мольбой посмотрела на своего собеседника. — Но я точно знала, что нам нельзя снова влезать в долги, любые долги, пока я не увижусь с вами, когда вы… объясните свое отношение к нам. Но вы… вы так долго не приезжали. Поэтому сегодня я сама собралась верхом на Меркурии отправиться в Кингс-Кип… чтобы спросить, когда вы приедете.

— Вы, должно быть, голодны, — задумчиво произнес Роттингем, как будто разговаривая сам с собой. — Пожалуй, вы сильно похудели с того времени, когда я вас видел в последний раз.

— Это совершенно не важно, дело не во мне, — поспешила возразить девушка. — Ведь есть еще Нана и… Меркурий.

— Верно, мы не должны забывать о Меркурии!

— Одной травы ему мало… — не договорила Сиринга и умоляющим взглядом посмотрела на графа.

— Это просто невероятно! Как же я мог не подумать о том, что людям, не имеющим денег, нечего есть? — задумчиво произнес Роттингем, как будто рассуждал вслух.

Он встал с кресла, и Сиринга тут же последовала его примеру.

— Оставайтесь здесь, — властно произнес граф и, выйдя из комнаты, закрыл за собой дверь.

Сиринга недоуменно посмотрела ему вслед. Хотя дверь была закрыта, до нее доносился голос графа, о чем-то разговаривавшего на кухне с Наной. Неожиданно она испугалась, как бы кормилица не наговорила гостю лишнего. Ведь всю прошлую неделю она грозилась, что выскажет графу все, что о нем думает.

«Ведь он ни в чем не виноват, — мысленно попыталась найти оправдание для графа Сиринга. — С какой стати ему беспокоиться о нас? Он ведь не собирался покупать меня, это просто глупая ошибка. С какой стати ему тратить десять тысяч фунтов на покупку женщины?»

— Десять тысяч фунтов, — шепотом повторила она вслух, что делала уже не менее тысячи раз.

По ночам, когда она лежала без сна в темноте, вспоминая о том, что случилось на торгах, ей казалось, будто эта сумма начертана на стене огромными огненными цифрами. А еще в глубине ее сознания таился страх — кто знает, что он за человек, этот граф Роттингем.

Но теперь ее опасения развеялись. Граф оказался ее другом. Ведь это он помог ей тогда в лесу, это он в детстве трогательно любил собачку Джуди, а потом лишился ее. А еще он был Юпитером, владыкой неба.

«Я больше не боюсь», — подумала Сиринга. При этой мысли ей показалось, что даже солнечный свет в саду стал более ярким и золотистым, чем раньше.

Прошло какое-то время, прежде чем граф вернулся в комнату. Сиринга сидела на том же месте у окна. Как только он вошел, она вскочила и по выражению его лица попыталась понять, не оскорбила ли его Нана своими признаниями.

Однако Роттингем с безмятежным видом произнес:

— Я отдал распоряжения относительно вашего ближайшего будущего, Сиринга.

— Какие же распоряжения, милорд?

— Я забираю вас и вашу кормилицу в Кингс-Кип.

— Вы забираете нас отсюда?

— Да, — ответил он. — Вам нельзя оставаться здесь одной.

— Но почему? — удивилась Сиринга.

Граф, похоже, собирался ответить, но потом, видимо, передумал.

— Вам будет у меня уютнее, да и кормить вас будут лучше, — ответил он.

— Надеюсь, Нана не наговорила вам лишнего? — подозрительно осведомилась Сиринга. — Она порой бывает очень несдержанна в речах.

В глазах Роттингема блеснул веселый огонек.

— Нет, но у меня возникло ощущение, будто я вновь перенесся в детство.

— О, извините, — поспешила загладить неловкость девушка.

— Вам не за что извиняться, — ответил граф. — Ваша кормилица, как всегда, права. Кормилицы всегда правы. Но я сильно опасаюсь, что, вернувшись в детство, я постоянно стоял бы в углу и получал вместо ужина лишь хлеб да воду.

Лицо Сиринги по-прежнему было встревоженным, и граф поспешил добавить:

— Отлично. Я прощен, а ваша няня уже начала собирать вещи. Вы поедете вместе со мной в фаэтоне.

При этих его словах глаза Сиринги тотчас блеснули радостью, и граф отметил, что солнечный свет сделал их золотистыми.

— А Меркурий? — не удержалась от вопроса девушка.

— Я думаю, мы с вами поедем в фаэтоне, а мой конюх — на Меркурии. Обещаю вам, в Кингс-Кип ваш любимец получит вдоволь овса и сена.

— О, благодарю вас, милорд! — воскликнула Сиринга. — Я так беспокоилась за него!

— А за себя? — поинтересовался Роттингем.

— Иногда… я чувствовала… пустоту в душе, — запинаясь, ответила его собеседница и улыбнулась.

Граф внимательно посмотрел на нее:

— Вас непременно придется как следует откормить.

Сиринга вопросительно посмотрела ему в глаза, и он поспешил добавить:

— Вы, право, как малое дитя! Неужели вам непонятно, что соблюдение принципов чести или гордости, или как там вы это называете, может для вас плохо кончиться?

— Вы наслушались разговоров кормилицы, — обиженно возразила Сиринга. — Я не хочу, чтобы мой… мой владелец подумал, будто я пытаюсь… получить от него что-то… прежде, чем он… лучше узнает меня.

— О господи! — воскликнул граф. — Вы говорите так, будто яйца, молоко и хлеб — это бриллианты.

— Нет, конечно. Они гораздо вкуснее, — ответила Сиринга.

Роттингем рассмеялся.

— Пойдемте, и не забудьте свою шляпку, — сказал он. — Когда мы приедем в Кингс-Кип, мой шеф-повар устроит грандиозный пир.

— А деньги… которые мы должны? — робко поинтересовалась Сиринга.

— Вас это все еще беспокоит? — спросил граф. — Успокойтесь, прошу вас, и выбросьте эти мысли из головы. Я уже дал вашей кормилице денег, чтобы она оплатила все свои расходы. Она расплатится за продукты, взятые в долг в бакалейной лавке, а потом за ней заедет карета, которая заберет ее и ваш багаж.

— О, спасибо вам! — воскликнула Сиринга.

— Неужели это так много для вас значит? — удивился Роттингем.

— Я никогда, ни единого раза в своей жизни… не была никому должна… ни пенса. Я никогда… не куплю ничего такого, чего не могу себе позволить. Я никогда… никогда не залезу в долги. — Слова эти сами сорвались с ее губ, но уже в следующий миг, как будто что-то вспомнив, она прикрыла ладонью рот. — Но я… — добавила она тихо, — я всегда буду в долгу перед вами.

— Я же вам сказал, выбросьте это из головы! — резко оборвал ее граф. — Если есть что-то, чего я терпеть не могу, так это женщин, пытающихся говорить на темы, которые я не желаю обсуждать.

Его тон был властным, не допускающим возражений, и Сиринга с опаской подняла на него глаза. Облик графа показался ей пугающим. Каким добрым, отзывчивым и понимающим он был тогда в лесу. Теперь же перед ней стоял как будто другой человек.

Между ними словно выросла стена, а сам он теперь был с ней холоден и суров.

— Я схожу за шляпкой, — застенчиво пробормотала она и, неловко поклонившись графу, вышла из комнаты.

Она бросилась в спальню, где застала Нану на коленях перед раскрытым баулом.

— Нана! Нана! — возбужденно воскликнула Сиринга. — Мы уезжаем в Кингс-Кип!

— Знаю, — ответила кормилица. — Милорд только что сказал мне об этом. Но что бы подумала об этом ваша матушка?

— А почему мама стала бы возражать? — удивилась Сиринга. — Милорд говорит, что нам нельзя здесь оставаться одним, хотя я не до конца его понимаю.

— Теперь это дом его светлости, мисс Сиринга, — и вы должны это уразуметь. Пойдут всякие разговоры. Ведь вы, если не брать в расчет меня, живете здесь совсем одна.

— Да кто и о чем будет говорить и кому какое до меня дело? — пожала плечами Сиринга. — И все-таки как замечательно переехать в Кингс-Кип! Вы же знаете, Нана, какое это чудесное место! Я им всегда восхищалась.

— Да, дорогая, — согласилась Нана.

Сиринга заметила, что кормилицу все равно что-то тревожит, но она так и не смогла понять, что именно.

— Соберите все мои вещи, Нана, — попросила Сиринга. — И не забудьте, пожалуйста, про утюг. Я, конечно, понимаю, что в доме графа на фоне его роскоши я буду выглядеть бедной родственницей. Но по крайней мере у меня будет свежая кружевная косынка, и вы сможете хорошо отглаживать мои пояски.

— Мы не можем там долго оставаться, мисс Сиринга, — пробормотала Нана.

Сиринга надела соломенную шляпку и уже было собралась завязать под подбородком ленту.

— Нет, сегодня слишком жарко, чтобы надевать капор, — проговорила она, — да и в любом случае этот слишком заношенный. Пожалуй, я лучше перекину через руку шаль. Я хорошо выгляжу?

Она повернулась к кормилице. Глаза ее сияли радостью. В это мгновение она была воплощением невинности и юного очарования.

— Вы прекрасно выглядите, моя дорогая, — похвалила Нана. Правда, Сиринге показалось, что старая няня вот-вот расплачется.

— Не надо печалиться, дорогая Нана, — улыбнулась девушка. — Я знаю, вам не хочется покидать наш милый старый дом, но вы только подумайте, как прекрасно мы будем жить в графском поместье. Там можно будет вдоволь есть, и вы сможете сколько угодно пить ваш любимый чай!

Кормилица не ответила. Сиринга открыла дверь и устремилась вниз по лестнице.

Граф уже ждал ее в фаэтоне. Лошади готовы были в любой момент пуститься вскачь. Кучер помог Сиринге занять место рядом с графом и накрыл ей колени легкой накидкой.

— Сразу приводите Меркурия, Джим, — велел ему граф, — и не слишком гоните его. Он еще плохо обучен.

— Будет сделано, милорд.

Граф подстегнул лошадей, и фаэтон покатил по дорожке. Сиринга с восхищением посмотрела на графа. Никогда еще она не видела такого элегантного мужчину, правящего упряжкой превосходных лошадей. Никогда не испытывала такого восхитительного ощущения — ехать в экипаже, запряженном породистыми, грациозными животными!

Сиринга какое-то время молчала, и, когда они выехали на большую дорогу, граф осведомился:

— С вами все в порядке?

— Я в полном восторге! — призналась Сиринга. — Наверное, в этом неприлично признаваться, но я даже рада, что уезжаю из дома. Последние три года это было не слишком счастливое место для меня. — Немного помолчав, она добавила: — Нана страшно огорчилась, что мы переезжаем в Кингс-Кип. Никак не могу понять почему.

— Возможно, она боится большого злого графа.

Сиринга от души рассмеялась его шутке.

— Наверное, причина именно в этом!

Кто-то сказал ей, что вы распутник, и она, видимо, никак не может прийти в себя от такого известия.

— А вы знаете, что такое распутник? — поинтересовался Роттингем.

Сиринга на мгновение задумалась.

— Я думаю, это слово означает человека очень веселого, легкого, который наслаждается каждым мгновением жизни, не беспокоясь о том, как это воспримут остальные люди. Мне кажется, что король Карл Второй был как раз таким человеком, так же как и большинство его придворных.

Граф рассмеялся:

— Я вижу, вы неплохо начитаны, мисс Мелтон.

— Я брала уроки у местного викария, — пояснила девушка. — Мама в свое время настояла на том, чтобы я получила образование.

— Неужели викарий позволял вам читать о дворе Карла Второго? Честное слово, никак не могу этому поверить!

— Я знаю некоторые вещи конечно же не от викария, — согласилась Сиринга. — Но полковник позволял мне пользоваться библиотекой в поместье… вашей библиотекой. Не могу выразить словами, как мне хочется снова побывать в ней.

— Подозреваю, что вы знаете мой дом даже лучше, чем я сам, — пошутил граф.

— Я часто приходила туда и проводила там много времени. Так было до тех пор, пока полковник не заболел и перестал принимать у себя посторонних, — ответила Сиринга. — Я очень любила его, и он тоже был добр ко мне. Позволял кататься верхом в лесу. А еще он разрешал мне брать книги в библиотеке и много рассказывал о картинах в доме и вашем фамильном столовом серебре.

— Теперь вы в свою очередь непременно должны рассказать мне о моих владениях, — предложил граф.

— С удовольствием, — согласилась Сиринга.

Спустя некоторое время граф неожиданно спросил:

— Скажите, мисс Мелтон, у вас есть еще родственники?

Сиринга отрицательно покачала головой:

— Отец рано лишился родителей, а родители моей матушки порвали с ней из-за того, что она без их ведома обвенчалась с моим отцом. Дедушка скончался вскоре после того, как ушла из жизни моя мама. После его смерти мы остались совсем без денег.

— Нет ли у вас кузин, тетушек или других дальних родственников? — осведомился граф.

— Боюсь, что нет, — ответила Сиринга. — Но даже если и есть, мне о них ничего не известно. — Она на минуту умолкла, но потом негромко добавила: — Вы, наверное, боитесь, что я могу стать… обузой для вас? Обещаю вам, милорд, я приложу все старания… сделаю все что могу, чтобы самой содержать себя.

— Но каким образом вы намерены это делать? Что вы умеете? Есть ли у вас способности к чему-то? — с серьезным видом спросил граф.

— Нет. Не считая того, что я получила скромное образование, я ничего не умею, вот разве что кататься верхом, — чистосердечно призналась Сиринга. — Как вы думаете, я могла бы объезжать лошадей? Мне говорили, что некоторые женщины работают в королевских конюшнях, они учат благородных леди красиво сидеть на лошади, даже если те не умеют хорошо кататься.

— Это не та работа, какую я бы посоветовал вам избрать, — решительным тоном заявил граф. — Надеюсь, мы что-нибудь придумаем, — успокоила его Сиринга. — Я не стану докучать вам, милорд, обещаю вам. Если вы пожелаете избавиться от меня, заприте меня в библиотеке.

Судя по улыбке, ее слова позабавили графа, а в следующее мгновение они въехали в массивные ворота поместья, по обеим сторонам которых застыли, словно часовые, каменные изваяния львов. Сами ворота венчал фамильный герб семейства Ротов. Все это выглядело весьма импозантно.

Ворота — лишь прелюдия, подумала Сиринга, к тенистой аллее с ее вековыми дубами и к самому замку. Кстати, вскоре показался и он, величественно возвышаясь в долине между зелеными холмами. Всякий раз, когда Сиринга видела замок, у нее перехватывало дыхание. Это было поразительной красоты здание с сотнями сверкающих на солнце окон, серебром отражавшихся в водной глади прудов.

— Вам нравится? — услышала она голос графа.

— Восхитительно! — вырвалось у Сиринги. — Каждый раз, когда я вижу это место, мне кажется, что оно стало даже красивее прежнего. Я нигде еще не бывала, и для меня на целом свете нет ничего прекраснее.

— Мне тоже так кажется, — с неподдельной искренностью признался Роттингем.

— Вы ведь наверняка вспоминали о нем, когда находились далеко от дома, — предположила Сиринга.

— Почему вы так думаете? — удивился ее собеседник.

— Я это чувствую, — бесхитростно ответила девушка. — Даже я, хотя и не имею к нему никакого отношения, часто думаю о нем. Когда мне бывает плохо или когда я чем-то напугана, стоит мне вспомнить об этом замке, как у меня тотчас становится легко и спокойно на душе.

Внутренний голос подсказал ей, что граф полностью разделяет ее мысли, хотя и хранит молчание. Он продолжал править лошадьми со сноровкой и ловкостью, которые не могли не вызвать у нее восхищения. Вскоре он остановил экипаж перед огромной входной дверью — вернее, перед ведущей к ней каменной лестницей, после чего, предложив Сиринге руку, помог ей спуститься на землю.

— Добро пожаловать в Кингс-Кип! — произнес он.

Сиринга улыбнулась в ответ. Глаза ее светились счастьем.

— Как замечательно… как восхитительно оказаться здесь… вместе с вами! — задыхаясь от волнения, воскликнула она.

Глава пятая

Заканчивая одеваться, Сиринга что-то напевала.

— Какой сегодня прекрасный день, Нана! — сказала она. — Сегодня нам предстоит много приятного!

— Вы хорошо спали? — осведомилась няня.

— Я заснула сразу, как только моя щека коснулась подушки, — призналась девушка.

Нана вздохнула. Пожалуй, это был вздох облегчения.

— Желаю вам хорошо покататься на Меркурии, дорогая, — сказала она. — Вы выглядите теперь намного лучше прежнего.

— Я и чувствую себя намного лучше, — с улыбкой призналась Сиринга.

Она с удовольствием вспомнила о грандиозном ужине, который подали накануне вечером, и о том, как замечательно было сидеть напротив графа в маленькой гостиной, в которой он любил проводить время, когда оставался один.

На стол одно за другим подавали изысканные яства, и, хотя Сиринга поначалу думала, что страшно голодна, очень скоро она поняла, что больше не сможет проглотить ни кусочка.

Граф с улыбкой наблюдал за ней, когда она с искренним сожалением отказалась от заливного из перепелов и десерта из лимона со сливками.

— Я обещал, что откормлю вас, — посетовал он, — но, похоже, мне это не удастся, если вы и дальше будете отказываться от каждого блюда, которое вам предлагают.

— Я и так слишком много всего съела, — ответила Сиринга, — и все было таким вкусным! Я представления не имела, что еда может быть такой восхитительной!

— Любое блюдо покажется вкусным, когда ты голоден, — улыбнулся граф и поведал ей историю о том, как в Индии он как-то раз долго блуждал по равнинам без еды и воды.

Сиринга поймала себя на мысли о том, что они весь день рассказывают друг другу разные истории.

Они прошли по всему дому, и Сиринга поведала графу все то интересное, о чем в свое время рассказывал ей полковник — про мебель, картины, изысканные предметы искусства, собранные Роттингемами за несколько веков.

В шкафу Голубой гостиной хранились часы, вделанные в кусок хрусталя, которые Карл I подарил сэру Ричарду Роту, прежде чем взойти на эшафот. На стене библиотеки висел портрет его сына, Карла II, написанный в дни его пребывания в Кингс-Кип.

В одной из комнат замка уютно устроился столик из дерева грецкого ореха, который королева Анна подарила графу Роттингему, а также медали, которых он удостоился за победу в поединке с Мальборо. Еще одной ценностью был портрет спящего первого графа кисти Моратти.

— Я правильно подумал, что вы знаете о моем доме больше, чем я сам, — признался граф, когда они вернулись в Зеленую гостиную, чтобы выпить чаю.

Сиринга ложечкой извлекла чайные листья из серебряного заварочного чайника, который в прошлом веке хранился под замком ввиду своей огромной ценности, и перелила бодрящий напиток в красивый серебряный чайник меньшего размера, подаренный графу Роттингему в годы правления Георга I.

К чаю были поданы пирожные, сэндвичи и крошечные булочки. Насытившись, Сиринга расположилась на ковре перед камином у ног графа.

День был теплым, но во всех комнатах пылали камины, поскольку в замке было прохладно и сыровато — в доме долго никто не жил, и, когда Сиринга с графом заглянули в одно из помещений, на них пахнуло холодным затхлым воздухом.

— У вас счастливый вид, мисс Мелтон, — заметил Роттингем.

— Да, я действительно счастлива! — согласилась Сиринга. — Счастлива, как никогда! Возможно, потому, что мне слишком долго было плохо.

Граф не ответил, продолжая молча наблюдать за ней. Он отметил про себя ее нежные, сочные губы, красивый подбородок и длинную шею. Они разговаривали о доме до тех пор, пока не пришло время переодеваться к ужину.

— А ведь я впервые в жизни обедаю одна в обществе мужчины! — призналась Сиринга, когда они вошли в зал, стены которого были увешаны многочисленными портретами былых обитателей замка.

— Для меня это большая честь, — ответил граф.

— Я говорю это на тот случай, если вдруг совершу ошибку или, что будет гораздо хуже, вы посчитаете меня обузой, — честно призналась Сиринга. — Но есть так много вещей, милорд, о которых мне бы очень хотелось поговорить с вами. Так что я прошу заранее простить меня, если я покажусь вам докучливой собеседницей.

— Это вряд ли, — добродушно усмехнулся граф.

За ужином Сиринга все время его смешила, и их беседа текла без всяких пауз до тех пор, пока они не удалились в библиотеку.

— Думаю, мы проведем здесь весь вечер, — сказал граф.

Он обвел взглядом прекрасную комнату, большую часть которой занимали книги. Высокие окна библиотеки были завешаны красными бархатными шторами; в центре, на красивом персидском ковре, стоял массивный письменный стол, а перед камином — удобные диванчики.

— Мне здесь нравится, — бесхитростно призналась Сиринга. — Каждый раз, когда я приходила сюда, у меня возникало ощущение, будто я нахожусь в сокровищнице, полной тайн, куда более ценных, чем алмазы и прочие драгоценные камни.

Роттингем улыбнулся.

— И что вам нравилось читать? — поинтересовался он.

— Я любила читать книги о Карле Втором, — ответила Сиринга. — Их тут много, потому что король какое-то время прятался в этом замке. Подумать только, что он смог вернуться в Англию после долгих лет изгнания! После его возвращения Англия воспрянула духом. Вся страна стала жить веселее, радостнее, и король больше других радовался жизни! — Сиринга замолчала и хлопнула в ладоши. — Я сейчас вспомнила одну замечательную вещь. Я нашла ее в одной из книг этой библиотеки! — взволнованно воскликнула она. — Вы знаете, что ваше имя — Анселин — означает «бог»?

— Да, я знаю об этом, — ответил граф.

— Разве это не странное совпадение, — продолжила Сиринга, — что в тот миг, когда я увидела вас, вы напомнили мне Юпитера? Как вы думаете?

— Действительно, странное! — согласился граф.

Они еще какое-то время говорили о книгах, но вскоре граф заметил, что веки девушки слипаются и она вот-вот уснет.

— Вы устали, — внезапно проговорил он. — Отправляйтесь спать, дитя мое. Мне следовало помнить, что вы слишком ослабли от долгого недоедания.

— Мне действительно хочется спать, — призналась Сиринга. Она встала и, остановившись возле кресла, тихо сказала:

— Спасибо… спасибо вам… за прекрасный день. Как жаль, что он подошел к концу… Но ведь завтра будет новый день, верно?

— Да, конечно, за сегодняшним днем всегда наступает завтрашний, — согласился с ней Роттингем.

Сиринга учтиво поклонилась и, прежде чем граф успел открыть для нее дверь, быстро выскользнула из комнаты.

Наверху, в спальне с огромной кроватью под балдахином, ее ждала Нана.

— Нана, неужели вы все это время ждали меня? — удивилась девушка. — Вы же знаете, что я сама ложусь в постель.

— Я хотела убедиться, что вы живы и здоровы, — ответила кормилица и, немного помолчав, спросила: — Вы, часом, не желаете, чтобы я спала с вами в комнате, мисс Сиринга?

— Со мной? — удивилась та. — Что за странная мысль, Нана!

— Не хочу оставлять вас одну, моя дорогая, — ответила кормилица.

— Я всегда остаюсь ночью одна, — ответила Сиринга.

— Тогда обещайте мне, моя дорогая, что запретесь изнутри на засов.

— Но почему? Зачем мне это делать? — спросила Сиринга.

Кормилица собралась было что-то ответить, но явно передумала и сказала первое, что пришло в голову.

— Поговаривают о разбойниках, что орудуют неподалеку, — пробормотала она.

— Разбойниках?! — рассмеялась Сиринга. — Верится с трудом! Даже если они и появились в округе, им ни за что не попасть в Кингс-Кип. Граф сегодня днем сказал мне, что назначил в замке новых ночных сторожей. Так что вы можете спать спокойно, Нана.

— И все равно, заприте дверь, мисс Сиринга, умоляю вас, — попросила кормилица.

— Ну хорошо, пусть будет по-вашему, если вы на этом настаиваете, — согласилась Сиринга, зевая. — Я слишком устала, чтобы спорить.

С этими словами она просунула голову в ночную рубашку, слыша, как Нана направилась к двери.

— Помолитесь на ночь и закройте дверь! — снова повторила кормилица, выходя за порог.

— Хорошо, — пообещала Сиринга. — Спокойной ночи, Нана. Не беспокойтесь обо мне, дорогая. Спите спокойно.

Кормилица закрыла за собой дверь, и Сиринга осталась одна. Что же так встревожило старую кормилицу? Это так не похоже на Нану. Да и кто может причинить им вред в стенах замка?

Впрочем, девушка так устала, что сразу улеглась в постель. «Помолюсь лежа», — решила она.

Едва закончив первую молитву, Сиринга уснула. Она проспала всю ночь крепко, без сновидений, а проснувшись, почувствовала, что свойственные молодости жизнерадостность и энергия вновь вернулись в ее тело.

Это была замечательная перемена после безразличия и апатии, которые не выпускали ее из своих цепких объятий всю минувшую неделю, когда им с Наной было нечего есть.

Завтрак ей принесла кормилица. Он был изысканным, вкусным и сытным. Девушка поняла, что готова к продолжительной прогулке верхом на Меркурии. Ее любимец также наверняка бодр и полон сил, вдоволь насытившись овсом.

— До свидания, Нана, — попрощалась она с кормилицей.

Захватив перчатки и хлыст для верховой езды, Сиринга вышла из спальни и поднялась на верхнюю площадку парадной лестницы. Внезапно до нее донеслись голоса, а когда она медленно спустилась вниз по ступенькам, наслаждаясь мягкостью толстого ковра под ногами и великолепными портретами кисти Ван Дейка на стенах, то увидела в вестибюле троих мужчин.

Один из них разговаривал с дворецким Барнемом.

— Его светлость заканчивает завтрак. Я отправил лакея сообщить ему о вашем приходе, — произнес дворецкий.

Тут до ее слуха донесся голос графа:

— В чем дело?

В следующий миг в вестибюль вошел и он сам, в бриджах для верховой езды и синем сюртуке. Белый галстук был завязан изящным узлом и удивительно красиво смотрелся на темном фоне обшитых дубовыми панелями стен.

— Мы поймали браконьера, милорд, схватили его на месте преступления, — сообщил незнакомый Сиринге мужчина. — У него в одной руке был силок, а в другой кролик. Я так и сказал ему:

«Ты попался, парень».

— Что же он сказал в свое оправдание? — осведомился граф.

— А что он мог сказать, милорд? И так все понятно. Некоторым браконьерам хватает ума помалкивать, чтобы не отягощать свою вину.

Сиринга не могла рассмотреть, кто этот человек, обвиненный в браконьерстве, потому что он стоял между двумя егерями, однако, почти спустившись вниз, она услышала, как граф спросил у него:

— Так что вы скажете в свое оправдание? Это ваш единственный шанс объясниться, прежде чем я отправлю вас к судье. — Ответа не последовало, и спустя мгновение граф добавил: — Отлично. Уведите его. Пусть с ним разбирается суд.

Егеря уже собрались было выполнить распоряжение графа, но в следующее мгновение Сиринга узнала человека, которого они были готовы вывести из вестибюля. Она с криком бросилась вперед:

— Стойте! Остановитесь! Это ошибка!

— Тут нет никакой ошибки, — возразил граф. — Кроме того, это вас совершенно не касается, Сиринга.

— Нет! Это касается меня! — ответила девушка. — Этот человек не браконьер. Это старый Бен, и я хорошо его знаю, он живет в лесу.

— Я поймал его с силком в руках, мисс, — сказал один из егерей, держа в руках незамысловатую ловушку из куска дерева и шнурка. — А вот и кролик. — С этими словами он указал на мертвого кролика в руках у его напарника. — Кролик был еще жив, когда мы поймали его, — продолжил он, — но по пути сюда сдох.

— Он собирался отпустить его на свободу… да-да, он хотел его отпустить! — с жаром воскликнула Сиринга. — Бен никогда не причинил бы вреда живым существам!

— Не стоит защищать этого человека, — нахмурился граф. — Мои егеря поймали его с поличным. Вам же должно быть отлично известно, что браконьерство — серьезное преступление, и поблажек тут быть не может. Если бы он что-то сказал в свое оправдание, это, возможно, изменило бы дело.

Сиринга повернулась лицом к Роттингему. В ее широко открытых глазах читалось неподдельное волнение.

— Бен не умеет разговаривать, он немой от рождения. Он лишь мычит и что-то напевает птицам и животным, которые доверяют ему, а с людьми объясняется жестами. Он ни за что не убил бы кролика. Я это точно знаю.

— Простите, Сиринга, — сказал граф, — но мои егеря выполняют свой долг, и я должен всячески поддерживать их.

Сиринга умоляюще посмотрела на графа, и ей показалось, будто он старательно избегает ее взгляда — это свидетельствовало о том, что он намерен оставить ее слова без внимания и поступить так, как решил.

Егеря, рассудив, что разговор окончен, взяли Бена под руки и повели к двери. Но не успели они сделать и пары шагов, как в комнате снова прозвенел голос Сиринги:

— Стойте! Я докажу вам, что я права!

Мужчины вопрошающе посмотрели на Роттингема, как будто ожидая его приказаний, однако тот промолчал.

— Пожалуйста, отойдите от него, — велела Сиринга егерям, после чего обратилась к старику Бену: — Слушай меня, Бен. Я хочу тебе помочь.

Лицо старика было изборождено глубокими морщинами, а волосы — белыми как снег. Вместе с тем в его лице было что-то мальчишеское. А когда он посмотрел на девушку, на его лице появилась слабая улыбка.

На Бене был старый заплатанный сюртук и сильно поношенный жилет. Башмаки подвязаны бечевкой, на шее — грязный ситцевый платок.

— Бен, покажи его светлости, что у тебя в карманах, — сказала Сиринга, в упор глядя на старика.

Тот оглянулся через плечо, как будто желая убедиться, что егеря стоят не слишком близко, после чего запустил правую руку в карман и вытащил из него маленькую рыжую белку.

Посидев пару секунд у него на ладони, пушистый зверек пробежал по руке и уселся на плече старика. Бен дал белке орешек, и та принялась грызть его, с любопытством поглядывая на людей.

— А теперь покажи, что у тебя в другом кармане, — попросила Сиринга почти шепотом.

Бен снова залез в карман и вытащил трех маленьких полевых мышей. Они проворно взбежали по его руке и уселись у него на воротнике. Заметив белку, они испуганно устремились обратно в свое безопасное теплое убежище.

— Что еще ты покажешь его светлости? — спросила Сиринга.

Бен извлек из-за пазухи молоденького лесного голубя. Он осторожно взял его в широкие ладони, и все заметили, что к одной лапке птицы аккуратно привязана небольшая щепка.

Старый Бен ласково погладил сизые перья, и голубь затих, как будто понял, что ему ничего не грозит.

— У тебя есть еще что-нибудь? — спросила Сиринга, и, когда старик отрицательно покачал головой, повернулась к Роттингему: — Неужели вы думаете, что он может запятнать руки кровью живых существ, которые ему так доверяют? — спросила она.

Мгновение помолчав, граф ответил:

— Вы доказали свою правоту, Сиринга. Этот человек свободен.

— Но милорд! — запротестовали егеря. — Если ему позволить бродить по лесу в тот сезон, когда птицы вьют гнезда, он будет тревожить фазанов, а ведь мы хотим к осени создать для вашей светлости хорошие условия для охоты.

— Охоты?

Услышав их слова, Сиринга побелела как мел. Так вот что означает обход егерями лесов! Если так будет продолжаться и дальше, они наверняка наткнутся на ее тайное место. Что же тогда будет?

Не отдавая отчета в своих действиях, она схватила графа за руку, и тот моментально понял, что она хочет сказать.

— Я уже распорядился, — сказал он, — что Монахов лес должен остаться заповедным. Егеря туда не пойдут.

Облегченно вздохнув, Сиринга повернулась к Бену, чтобы сказать, что он свободен, но старик уже ушел.

Он выскользнул из комнаты так же беззвучно и быстро, как ходил по лесам, и вернулся в привычный ему мир. Мир птиц и зверей, живых существ, которые получили увечья, страдали от боли и доверяли ему.

Во время верховой прогулки в парке Сиринга поблагодарила графа:

— Спасибо, что отпустили Бена. Я знала, что найду у вас понимание.

— А я рад, что вы не позволили мне совершить ошибку, — в свою очередь ответил граф.

— Вам обязательно держать егерей в поместье? — поинтересовалась девушка. — До сих пор в лесу было так спокойно, так мирно.

— К несчастью, лес полон хищников, — ответил Роттингем. — Если позволить им стать хозяевами леса, они будут такими же безжалостными, как и люди.

— Понимаю, — вздохнула Сиринга. — Я всегда любила дикую природу лесов, царящую в них свободу и безмятежность.

— Надеюсь, со временем и мое поместье станет образцом подобного рода, — отозвался граф.

По его тону Сиринга поняла, что граф серьезно намерен заняться нововведениями и ничто не может поколебать его решимость.

После приятной прогулки они повернули обратно к дому, и граф заметил, что щеки девушки раскраснелись. Казалось, будто она светится от счастья.

Ее костюм для верховой езды был старым, изношенным едва ли не до дыр. Однако темно-синий бархат платья удачно подчеркивал белизну ее кожи, а треугольная шляпка придавала ее облику нечто такое, чего граф раньше не замечал.

Сиринга держалась в седле великолепно. Ее по праву можно было назвать прирожденной наездницей, способной подчинить своей воле даже самого своенравного скакуна.

— В моей конюшне много лошадей, — произнес граф. — Я намереваюсь расширить ее, и скоро у вас появится богатый выбор.

— Мне не нужен никто, кроме Меркурия, — ответила Сиринга. — Сомневаюсь, что найду коня, который был бы лучше его.

— Вы бросаете мне вызов, — улыбнулся граф. — Но я действительно согласен с вами, что Меркурий — превосходный образчик лошадиной породы.

— А вы знаете, что его подарил мне полковник?

— Вот как? Лично я слышу об этом впервые, — удивился Роттингем.

— Меркурий родился в конюшне поместья, — сообщила Сиринга. — Когда он был совсем маленьким жеребенком, полковник решил, что у него слишком много лошадей, и предложил мне на выбор пятерых жеребят, среди которых был и Меркурий.

— Вы сделали правильный выбор!

— Знаю, — согласилась девушка. — Видите, Меркурий сам направляется к дому?

— В любом случае, я вижу, что он как будто незримыми узами связан с поместьем, — заметил граф.

— Мне тоже нравится так думать, — согласилась Сиринга, глядя на величественное здание. Кингс-Кип высился прямо перед ними; от оконных стекол слепящими бликами отражался солнечный свет. По водной глади пруда величественно и неспешно скользили белые лебеди.

За несколько недель отсутствия графа сад расцвел, и теперь вишни и миндаль, усыпанные белыми и розовыми лепестками, придавали ему сходство со сказочным миром. Воздух в саду был напоен благоуханием белых и лиловых гроздьев сирени. Сад был настолько красив, что даже Сиринге, которая за много лет уже привыкла к нему, он показался краше прежнего.

Она тут же сказала себе, что это потому, что сейчас она очень счастлива.

Наконец они подъехали к дому и спешились. Конюхи отвели животных на конюшню, а Сиринга поднялась наверх, чтобы переодеться.

Когда она спустилась вниз, то, к своему удивлению, услышала громкие голоса: у входной двери стояло несколько мужчин. Она вопросительно посмотрела на Барнема, который, перехватив ее взгляд, поспешил ее успокоить:

— Это те самые итальянцы, мисс, с западной стороны поместья. Они ждут его светлость.

— Итальянцы?! — воскликнула Сиринга. — Я должна поговорить с ними!

Выбежав через дверь наружу, она увидела на нижней ступени лестницы примерно два десятка людей, главным образом мужчин.

— Да это же мисс Сиринга Мелтон! — с заметным акцентом воскликнул какой-то пожилой человек.

— Синьор Джулио, как вы поживаете? Что вы здесь делаете? Я думала, что вы никогда не выходите из своего дома и мастерской!

— У нас ужасные новости, синьорина! — ответил ей старик. — Действительно ужасные новости!

— Что же случилось? — спросила Сиринга.

— Нам велели уезжать, мисс Сиринга, приказали оставить дома и выметаться отсюда вон.

— Да кто вам мог такое сказать? — спросила Сиринга, и ей почему-то стало страшно.

Она знала живших в поместье итальянцев едва ли не с самого детства. Здесь даже образовалось нечто вроде небольшой итальянской колонии. Итальянские семьи обитали тут десятки лет с тех пор, как прибыли в Англию.

Многие старики уже умерли, зато другие подросли и обзавелись потомством. По мнению Сиринги, итальянцев было человек сорок-пятьдесят. По своему положению эти люди не слишком отличались от жителей соседних деревень и ухитрялись существовать на те скудные средства, что доставались им за счет местных заказов.

То, что им после стольких лет, прожитых в этих краях, было приказано уезжать, показалось Сиринге невероятной несправедливостью, и она нетерпеливо ждала, что ей ответит старый итальянец.

— Это мистер Хемпстер, мисс Сиринга. Он всегда нас недолюбливал и вот теперь приказал нам немедленно убираться отсюда. Но куда, ответьте, синьорина, куда нам податься?

— Это было распоряжение его светлости? — поинтересовалась Сиринга.

— Откуда нам знать, мисс Сиринга? Насколько я понимаю, мистер Хемпстер сейчас находится у графа. Он наш враг, жестокий, безжалостный враг, мисс Сиринга, да что мне вам говорить. Вы и сами это знаете.

— Да, да, разумеется, знаю, — подтвердила девушка.

Она посмотрела на лица мужчин, слушавших их разговор, и увидела в их темных глазах отчаяние.

— Я подумаю, что смогу для вас сделать, — пообещала она и, развернувшись, зашагала обратно вверх по лестнице.

— Где его светлость? — спросила она у Барнема.

— Разговаривает с мистером Хемпстером, мисс, у себя в кабинете.

Сиринга знала эту комнату — в ней полковник, после того как оставил службу, занимался хозяйственными делами поместья.

Она быстро прошла по коридору, но, подойдя к двери, на мгновение застыла в нерешительности. Впрочем, Сиринга тотчас пересилила страх, открыла дверь и вошла внутрь.

Граф сидел за столом. Перед ним стоял мистер Хемпстер.

Это был человек лет пятидесяти с красным лицом и крошечными жестокими глазками, близко посаженными и похожими на бисеринки. Сиринга никогда не жаловала его. В округе ходило немало историй о его грубости и жестокости по отношению к лошадям.

Граф не слишком любезно взглянул на нее:

— Я сейчас занят, Сиринга.

— Я пришла, милорд, чтобы… чтобы выступить в роли защитника.

От нее не скрылось, что в глазах графа промелькнула веселая искорка, а вот голос его прозвучал резко и деловито:

— Это дело касается исключительно моего поместья, и я хотел бы решить его так, как сочту нужным.

— По крайней мере, милорд, выслушайте хотя бы этих людей! — взмолилась Сиринга. — Или позвольте мне высказаться от их имени.

Прежде чем граф успел вымолвить хоть слово, мистер Хемпстер счел своим долгом бесцеремонно вмешаться в их разговор:

— Мисс Мелтон не в курсе этого дела, милорд.

Его слова явно вынудили Роттингема изменить свое мнение.

— Это мне решать, Хемпстер, — холодно произнес он. — Так что же вы хотели сказать мне, Сиринга?

— Я не знаю, известно ли вам, милорд, что этих итальянцев привез сюда в свое время ваш дед, — ответила Сиринга. — Это они построили обсерваторию на холме, это они расписали и покрыли позолотой потолки в доме. — Пристально посмотрев на графа, она продолжила: — Они работали под началом великих мастеров, которые приехали из Италии украсить банкетный зал и гостиные. Строя камины, они сверялись с чертежами известных итальянских архитекторов. В ту пору их было намного больше, чем сейчас. Кто-то из них вернулся на родину, кто-то умер, а кто-то остался. — Девушка немного помолчала, но, посмотрев на Хемпстера, заговорила вновь: — Это честные, трудолюбивые люди, но они невольно вызвали к себе неприязнь управляющего вашим поместьем. Он всегда пытался избавиться от них. Полковник отказывался слушать его, и теперь мистер Хемпстер надеется убедить вас в том, что эти люди должны покинуть свои дома и уехать отсюда.

— Но почему полковник отклонил его просьбу? — поинтересовался граф.

— Потому, милорд, что был слишком стар, чтобы правильно понимать происходящее, — грубо перебил девушку Хемпстер. — Он не понимал, что его постоянно пытаются обвести вокруг пальца эти бездельники, эти грязные иностранцы, которые не имеют права жить на нашей земле.

— А каково ваше объяснение? — повернулся к Сиринге граф.

— Полковник понимал, какую ценность они представляют для поместья, — ответила Сиринга. — Как вы думаете, кто чинит мебель в доме, кто красит стены, кто ведет постоянный ремонт, когда каждую неделю что-то приходит в негодность? Эти люди — превосходные ремесленники. Умелые и с хорошим художественным вкусом.

Им можно доверить самое ценное имущество.

— С тем же успехом эту работу могут выполнять и английские плотники, — сердито заявил Хемпстер.

— Более того, — продолжила Сиринга, не сводя глаз с Роттингема, — после того как они прожили здесь так долго, они стали вашими подданными! Они стали такой же частью Кингс-Кип, как и многое другое! Хоть они родом из Италии, но предпочли остаться в Англии. Их дети родились в нашей стране и стали англичанами. — Немного помолчав, Сиринга с чувством заговорила снова: — Зачем отсылать их обратно в Италию, если нет иной причины, кроме той, что мистер Хемпстер просто ненавидит их?

— Это так? — повернулся граф к управляющему. — Вы их ненавидите?

— Я знаю, кто они такие, милорд. Большинство из них — настоящие бездельники, которые воруют, браконьерствуют, оскверняют нашу страну. Это негодные людишки. Если вашей светлости будет угодно выслушать мой совет, то я вот что скажу — избавьтесь от них! Я велел им оставить поместье и очень надеюсь на вашу поддержку, милорд. Ведь ранее вы всегда принимали мою сторону.

Роттингем, похоже, задумался над его словами, но сказать ничего не успел, потому что Сиринга его опередила.

— Думаю, что это несправедливо — позволить личной неприязни возобладать над рассудком. Суровое решение повлияет на судьбы многих людей, которые долгие годы верно служили вашей семье и старались быть полезными.

— Личной неприязни? — резко переспросил граф.

— Пять лет назад дочь мистера Хемпстера сбежала с одним из итальянцев, — ответила Сиринга. — Он так и не простил этого родственникам Антонио.

— Это так? — спросил граф, повернувшись к Хемпстеру.

Управляющий был готов испепелить Сирингу взглядом. Было видно, что он с трудом сдерживал клокотавшую в нем ярость.

— Да, милорд, это так. Женщины… все женщины легко теряют голову от их сладкоголосых речей и темных глаз. Стоит им увидеть этих обольстительных дьяволов, как в них просыпается похоть.

— Я через некоторое время внимательно рассмотрю ваши жалобы, — холодно произнес граф. — А пока итальянцы останутся в поместье. К ним будут относиться так, как относились всегда.

— Значит, ваша светлость намерены отменить мой приказ? — со злостью спросил управляющий. Казалось, он вот-вот взорвется от гнева. — Тогда я скажу вот что: ваша светлость совершает печальную ошибку, о которой впоследствии придется сожалеть, — продолжил Хемпстер. — Когда начинают слушать чужаков и женщин, это к хорошему не приводит! С какой стати мисс Мелтон вмешивается в такие дела? Лучше бы она следила за своим отцом, чтобы он не напивался до бесчувствия! — Он одарил Сирингу ненавидящим взглядом и продолжил: — Уверяю вас, милорд, что не в ваших интересах позволять этим прохвостам оставаться в поместье и слушать всяческие бредни деревенской жительницы.

Он почти выплюнул эти слова в сторону Сиринги, и та невольно отпрянула назад.

— Довольно! — произнес граф, вставая с кресла. — Я не позволю моим служащим разговаривать с леди в такой недопустимой манере! Я увольняю вас немедленно. Даю вам неделю на то, чтобы покинуть этот дом!

Граф произносил эти слова, не повышая голоса, но прозвучали они подобно удару хлыста. Гнев Хемпстера моментально улетучился, а сам он как будто съежился и сделался меньше ростом.

— Простите меня, милорд. Я не хотел никого оскорблять.

— Я выразился достаточно ясно, — резко ответил ему граф.

Взяв Сирингу за руку, он подвел ее к двери и вместе с ней шагнул за порог, оставив управляющего в кабинете в одиночестве.

Они прошли дальше по коридору, и Сиринга, благодарная графу за его решение, обеими руками взяла его за руку и прижалась щекой к его плечу.

— Вы поступили правильно! Хорошо, что уволили его! Это ужасный человек, он всегда был таким. Никто не осмелился бы сказать вам об этом, но именно из-за него у поместья сложилась дурная репутация.

— Вы сами сообщите эту приятную весть нашим итальянским арендаторам, — с улыбкой спросил граф Сирингу, когда они вошли в вестибюль, — или это сделать мне?

— Вам, конечно! — живо отозвалась девушка. — Пусть они поймут, какой вы добрый, справедливый и… хороший человек.

Ее голос прозвучал очень тихо, но граф ее услышал и пристально посмотрел ей в глаза, сияющие неподдельной радостью и восхищением.

Затем высвободил руку и быстро зашагал к входной двери.

В тот вечер они ужинали в банкетном зале, стены и потолок которого украшали сказочные росписи Веррио.

Лишь когда они сели за стол, на котором стоял золотой банкетный сервиз и вазы с цветами, Сиринга посмотрела на потолок и издала удивленное восклицание.

— Что вас так поразило? — поинтересовался граф.

— Юпитер! — ответила девушка. — Вы видите, что в центре потолка Веррио изобразил Юпитера? Раньше я никогда не обращала на это внимания, а теперь вот заметила. Он окружен прекрасными богинями!

— Вы по-прежнему находите, что мы с ним схожи? — довольно сухо осведомился граф.

Сиринга откинула назад голову, и взгляду графа предстала красивая белая шея.

Платье на девушке было очень скромное, довольно старое и в свое время было сшито руками кормилицы, но оно очень ей шло. Мягкий муслин обрамлял плечи, а широкий пояс делал и без того изящную талию еще более тонкой. Завершала сей наряд пышная юбка.

— Юпитер, изображенный Веррио, очень красив, — призналась девушка. — Но вы все же красивее.

Произнося эти слова, она смущенно потупила глаза, а про себя подумала, что никто на свете не может выглядеть лучше, чем граф.

— Вы мне льстите, — в свою очередь смутился Роттингем.

— Разве говорить правду — значит льстить? — удивилась Сиринга.

— А если бы я вам сказал, что вы очень красивы, — со своей стороны задал вопрос граф, — вы тоже назвали бы это лестью?

Сиринга смутилась, но уже в следующее мгновение ее лицо озарилось улыбкой, а на щеках появились две очаровательные ямочки.

— Я бы изо всех сил постаралась поверить в то, что ваша светлость говорит правду.

— Тогда я вынужден вам поверить.

— Как это, однако, досадно — слышать, что не следует говорить людям приятные слова, — проговорила Сиринга. — Помню, как мы с мамой как-то раз встретили одну леди с маленькой девочкой и мама сказала: «Какая прелестная у вас дочь!» — на что леди ответила: «Тише! Не нужно говорить подобные вещи в присутствии ребенка. Мы прилагаем немалые усилия к тому, чтобы она не выросла зазнайкой».

— А вы сами случайно не выросли зазнайкой из-за того, что ваша матушка хвалила вас? — поинтересовался граф.

— Моя мама всегда считала, что я всего лишь мила, — задумчиво ответила Сиринга, — потому что красоту она видела лишь в моем отце, а тот в свою очередь говорил так: «Если ты, когда вырастешь, станешь хотя бы вполовину такой красивой, как твоя мать, то это было бы великое счастье».

— Ну вот теперь вы выросли и скоро увидите, что масса мужчин будет говорить вам комплименты, восхвалять красоту ваших глаз и петь восторженные оды вашим изумительным бровям.

Сиринга рассмеялась:

— Вряд ли я встречу в жизни таких мужчин. Но даже если такое и случится, я попрошу их не говорить мне подобных глупостей.

— Вам не понравится написанное для вас стихотворение? — удивился граф.

— Все будет зависеть от того, кто его напишет, — ответила Сиринга. — Если его написал бы, например, один человек, то я… я была бы очень польщена.

— Можете быть спокойны, — ответил Роттингем, — я не пишу стихов и никогда не осмелился бы оскорбить вас скверным образчиком поэзии.

— Может, вы просто не считаете меня достойной стихотворения? — предположила Сиринга, но граф как будто не расслышал ее слов.

После ужина, когда они снова вернулись в библиотеку, Сиринга села на диван и сказала:

— Надеюсь, что сегодня я не оплошаю и не усну. Когда вчера вечером я пришла в свою спальню, то подумала, что вела себя неприлично. Но мне так сильно хотелось спать…

— Надеюсь, вы хорошо выспались? — поинтересовался граф.

— Просто чудесно. Я уснула, даже не закончив молитву. Но дверь я так и не заперла, хотя Нана настоятельно советовала мне это сделать.

На мгновение возникла пауза.

— Это почему же?

— Представления не имею, — призналась Сиринга. — Она стала рассказывать что-то о шайке разбойников, которая орудует где-то поблизости. Хотя я никогда не слышала, чтобы кто-то осмелился забраться в Кингс-Кип. Когда мы жили у себя в доме, нас никто ни разу даже не обворовал! — Она беспечно рассмеялась: — Мне кажется, Нана просто важничает. По-моему, ей нравится жить в вашем доме, ей здесь уютно, но ей недостает той роли, какую она играла в нашем маленьком домике. Там она была главной хозяйкой, все ее слушались, и никто не осмеливался ей перечить.

Они с графом проболтали о том о сем до одиннадцати часов вечера. Затем Сиринга перехватила взгляд своего собеседника, брошенный на каминные часы, и поняла, что ей первой следует сказать о том, что пора отправляться спать.

— Пожалуй, мне пора, — произнесла она. — Не смею более занимать вас разговорами, потому что вы явно хотите почитать. Надеюсь, мы поедем на верховую прогулку завтра утром?

— Если вы пожелаете, — отозвался граф.

— Вы же знаете, как я люблю верховую езду, — ответила девушка. — Мы можем устроить соревнование, но боюсь, что Громовержец легко обойдет Меркурия.

— Могу дать вам фору, — великодушно предложил Роттингем.

— Договорились, — согласилась Сиринга. — Я буду готова к девяти часам. — Она улыбнулась, учтиво поклонилась и добавила: — Спасибо вам… владыка Юпитер, за еще один… еще один прекрасный день. Я так рада!

Граф медленно встал. Однако Сиринга уже успела приблизиться к двери. Она обернулась и посмотрела на него огромными сияющими глазами.

— Жаль, — произнесла она, — что Веррио не мог видеть вас до того, как расписал потолок в банкетном зале.

Сиринга покинула библиотеку, дверь за ней закрылась. Граф посмотрел ей вслед, как будто ожидая, что она вернется.

Сиринга уже какое-то время читала книгу в постели, которую она выбрала в библиотеке.

На столике стоял канделябр с тремя свечами, край парчового полога был приподнят.

Вдруг она услышала, как дверь открылась, но обернулась не сразу, потому что решила, что это зашла Нана, которая что-то забыла в комнате. Затем дверь снова закрылась, и Сиринга поняла, что в спальне кто-то находится. Повернув голову, она увидела графа.

На нем был длинный парчовый халат с высоким бархатным воротом, над которым торчал белый воротничок ночной рубашки. Даже в этом домашнем облачении он был очень хорош собой. Глаза его горели странным блеском.

Сиринга опустила книгу.

— Вы пришли пожелать мне спокойной ночи! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучала почти детская радость. — Как это мило с вашей стороны! Я не могу выразить вам, как я скучаю по маме. Она поступала точно так же, когда я ложилась спать.

Граф медленно прошел через всю комнату и, подойдя к кровати, присел на самый ее край.

Лежа на огромных подушках, Сиринга показалась ему удивительно юной и хрупкой. Свет, падавший на ее волосы, делал их похожими на жидкое золото. Граф заметил, что ее тонкая ночная рубашка с маленьким кружевным воротничком до самого горла застегнута на пуговицы. Рукава были длинными, с кружевными манжетами, из-под них виднелись длинные изящные пальцы.

Она выглядела как маленькая девочка, однако сквозь тонкий полупрозрачный муслин нельзя было не заметить нежные очертания ее красивой груди.

— Когда я была ребенком, мама обычно рассказывала мне на ночь сказку, — продолжила Сиринга. — Теперь мне приходится самой читать на ночь интересные истории. Мне нравится засыпать, думая о подвигах смелых людей или о далеких странах, в которых мне вряд ли доведется побывать.

Граф молча продолжал смотреть на нее, как ей показалось, каким-то необычным взглядом. Она инстинктивно поняла, что его что-то беспокоит, и потому поспешила добавить:

— Я знаю, что ваша мама умерла, когда вам было всего два года. Должно быть, вы, сами того не понимая, ужасно тосковали по ней.

— Пожалуй, — согласился с ней граф, наконец нарушив молчание.

— Вы были очень несчастливы, — продолжила Сиринга. — Но теперь все будет хорошо. Да и как не быть счастливым, вновь оказавшись в доме, в котором вы так долго отсутствовали!

— А если я одинок?

— Разве это возможно? — удивилась Сиринга. — У вас наверняка немало друзей и множество всяких дел.

Граф ничего не ответил, и тогда она сказала:

— Когда я молилась сегодня на ночь, я благодарила Господа за то, что мы встретились. Я поблагодарила Его за то, что вы купили Меркурия и меня.

Граф сделал нетерпеливый жест, и Сиринга заговорила быстрее прежнего, боясь, что он прервет ее:

— Я помню, вы просили меня не вспоминать об этом, но я так боялась, что Меркурия купит какой-нибудь злой человек, который станет дурно обращаться с ним! Думаю, такое могло случиться и со мной. Если бы на торгах за меня заплатил кто-то другой… все могло бы обернуться совсем иначе… я очень этого боялась.

— Но ведь вы не боитесь меня? — спросил граф.

Лицо Сиринги как будто воссияло огнем тысячи свечей.

— Но почему я должна бояться вас? — спросила она в ответ. — Вы ведь мой друг, друг, в котором я так отчаянно нуждалась, друг, которого у меня никогда раньше не было.

— Вы хотели иметь друга?

— Я всегда думала о том, как замечательно иметь друга, того, с кем хочется говорить, с кем можно смеяться, кого можно понимать и кто понимает тебя. — Сиринга вздохнула. — Наша встреча в лесу стала для меня подарком судьбы. Вы были так мудры, вы проявили удивительный такт и понимание. Вы показали мне, насколько неразумно и трусливо я вела себя, и когда вы оставили меня… ничто уже не казалось мне столь мрачным и пугающим, как прежде.

Ее огромные серые глаза с восторгом смотрели на графа. Теперь они показались ему прозрачными, как горный ручей, что, журча, струится по каменистому склону. Они были кристально чисты и открыты, ведь ей нечего было скрывать.

— Что вы знаете о любви, Сиринга? — неожиданно спросил он.

В ответ девушка лишь развела руками.

— Будет правильнее всего сказать, что я ничего о ней не знаю, — бесхитростно призналась она. — Я знаю только, что мои родители крепко любили друг друга. Однажды мама сказала мне: «Никогда, Сиринга, никогда не отдавайся мужчине, если не любишь его». — На лице девушки появилось озадаченное выражение. — Я, правда, не совсем понимаю, что мама имела в виду под словами «не отдавайся мужчине», но мне кажется, она хотела сказать, что не следует выходить замуж за того, кого не любишь всем сердцем.

Граф молчал, и Сиринга заговорила снова:

— Я конечно же и думать не буду о браке, пока не влюблюсь. Возможно, никто меня и спрашивать не станет, но если так случится, то я хотела бы очень сильно любить такого человека.

— А если вы влюбитесь, то, как вы думаете, что вы будете при этом чувствовать? — спросил граф.

Сиринга на мгновение задумалась, а потом застенчиво призналась:

— Я думаю, что человек, которого я полюблю… если он тоже будет любить меня, он поможет мне воспарить до небес, и мы забудем обо всем на свете… и во всем мире мы будем одни, он и я… и наша любовь. — Ее голос оборвался, как будто на нее снизошло озарение. — Так вот почему вы до сих пор холосты? — вновь заговорила она. — Потому что вы так и не нашли ту, кого вы могли любить… вот так… сильно?

— Да, именно поэтому.

— Но ведь, наверное, было немало женщин, которые любили вас, — задумчиво произнесла Сиринга. — Когда мужчина красив, как вы и как Карл Второй… рядом всегда должно быть много прелестных женщин, которые хотят обратить на себя ваше внимание, которые желают заполучить ваше сердце… если, конечно, им это удастся сделать.

— Как вы недавно выразились, — с еле заметной улыбкой произнес граф, — Карл Второй был распутником, вот и я такой же.

— Возможно, это и придает вам привлекательности, — ответила Сиринга. — Думаю, женщинам нравятся мужчины дерзкие, смелые, склонные к авантюрам.

— И вы считаете меня именно таким? — спросил Роттингем.

— Именно таким и даже больше! — воскликнула Сиринга. — Вы умный и очень добрый! Я бы хотела, чтобы только вы были моим другом!

— Вашим другом? — повторил граф.

Возникла новая пауза.

— Мне кажется, я не слишком умна для того, чтобы быть вашим другом, — снова заговорила Сиринга. — Я прекрасно понимаю, что я невежественна и очень мало знаю об окружающем мире. Я прочитала много книг, но ведь в жизни это не главное, верно?

Роттингем опять промолчал, и она продолжила:

— Вы жили такой полной жизнью, бывали в далеких и интересных краях. А я… наверное… я из тех, кого можно легко забыть.

— Обещаю вам, что никогда так не поступлю, — заверил ее граф.

— Правда?

— Честное слово!

— Тогда… может, я все-таки стану вашим другом? — спросила Сиринга.

— И что же, по-вашему, предполагает дружба? — спросил Роттингем, глядя ей прямо в глаза.

— Я не вполне… не вполне уверена, что могу ответить на этот вопрос, — ответила девушка. — Но мне кажется, это означает, что у меня будет тот, кому я могу доверить многое… все… Даже секреты. Друг — это тот, кому не безразлично то, что меня беспокоит, и то, что я чувствую. Тот, с кем я смогу делиться самым сокровенным. И самое главное, это тот, с кем мне не придется скучать. — Секунду подумав, она добавила: — Я думаю, что именно поэтому я испытываю одиночество. С родителями ведь не посмеешься, потому что они старше, мудрее и во многом тебя не понимают. Меркурий… он хотя и замечательный, но ведь с ним тоже не пошутишь.

Граф не смог сдержать улыбки.

— Насколько я понимаю, нам есть что предложить друг другу, — сказал он. — Но знаете, Сиринга, иметь друга — это значит не только давать ему что-то, но и что-то от него получать.

— Знаю, — ответила девушка. — И именно поэтому я хочу, чтобы вы подарили мне свое доверие, позволили помогать вам… если это, разумеется, будет в моих силах. Знаете, я всегда… всегда буду сохранять вам верность. Что бы ни случилось.

— А что, по-вашему, может случиться?

— Не знаю, — отозвалась Сиринга. — Но мне кажется, что… что-то может случиться… то, что будет для вас неожиданностью… то, в чем вы не слишком уверены, и я хочу… быть рядом, чтобы помогать вам.

Сиринга по-прежнему не сводила с него глаз. Их взгляды встретились, и она испытала странное, непривычное чувство. Казалось, будто граф хочет ее о чем-то спросить и в то же время притягивает ее к себе.

Это было сродни тому, как если бы какая-то сила лишала ее власти над собственным телом и чувствами. Ей вдруг стало трудно дышать, губы невольно приоткрылись. Но вслед за этим у нее задрожали руки, и чары моментально рассеялись.

Граф встал.

— Спокойной ночи, Сиринга, — сказал он. — Я постараюсь стать вашим другом.

— Спасибо. Это очень много для меня значит. Я даже не могу выразить это словами, — ответила Сиринга. — Спокойной ночи, господин Юпитер. Я счастлива… я так счастлива… очень-очень… мне так хорошо быть с вами… это настоящее счастье.

Произнося эти слова, она как-то совсем по-детски вскинула голову.

Граф посмотрел на нее, и на мгновение Сиринге подумалось, что в его глазах горит какой-то непонятный огонь. Впрочем, скорее всего это была иллюзия, игра света и тени. Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

Она уже было протянула к нему руки, но он резко отстранился, направился к двери и, распахнув ее, шагнул за порог.

По какой-то необъяснимой причине Сиринга испытала легкое разочарование.

Глава шестая

Сиринга бегом спустилась вниз по лестнице. При этом она бросила взгляд на стоящие в холле часы: ага, стрелка еще не подобралась к половине девятого.

Она пришла так рано, потому что проснулась на рассвете. Стоило ей увидеть, как первый луч солнца проникает через щелку в шторах, как ее охватила необычайная радость. Еще бы, ведь ее ждет новый прекрасный день. Она проведет его в обществе графа. Они вместе отправятся на верховую прогулку, они будут вести увлекательные беседы. Сиринга поймала себя на том, что невольно задумалась над тем, о чем же ей хочется поговорить с графом.

Несмотря на раннее утро, было уже тепло, и, спускаясь по лестнице, Сиринга набросила на одну руку жакет для верховой езды, а шляпку взяла в другую.

На ней была амазонка с пышными юбками и белая муслиновая блузка с кружевной манишкой, за шитьем которой Нана провела немало часов.

Наряд был сшит два года назад и теперь плотно облегал фигуру — свидетельство того, что она уже перестала быть ребенком и обрела округлые женские формы.

Оказавшись в холле, Сиринга услышала за входной дверью цокот копыт, а затем увидела графа. Он поднимался по лестнице, держа в одной руке цилиндр, в другой — хлыст.

— Вы уже успели прокатиться! — воскликнула Сиринга с легким разочарованием в голосе.

— Я проснулся рано и решил немного размяться, — ответил граф. — Наши планы изменились. Я хочу поговорить с вами, Сиринга.

Не дожидаясь ее ответа, он прошел через вестибюль и направился к себе в кабинет.

Войдя, он повернулся спиной к камину и посмотрел на Сирингу, вошедшую вслед за ним. Она замешкалась и остановилась прямо на пороге. В ее серых глазах застыла тревога.

Возникло неловкое молчание, и первой его нарушила Сиринга:

— Почему вы изменили свои планы? Я так мечтала о верховой прогулке!

— Я решил взять вас с собой в Лондон, — ответил граф.

— В Лондон? — изумленно переспросила Сиринга.

— Минувшей ночью я долго размышлял и решил, что с моей стороны было ошибкой перевезти вас в Кингс-Кип. Вы ведь никому не скажете, что оставались здесь одна?

— Но почему? Какое это имеет значение? — удивилась девушка.

— Позвольте мне закончить свою мысль, — сурово продолжил Роттингем. — Вы отправитесь в Лондон в качестве моей подопечной. Пусть все знают, что после смерти вашего отца вы остались на моем попечении.

— Ничего не понимаю! — воскликнула Сиринга. — К чему эти уловки, эта ложь?

— Я уже отправил туда конюха, — продолжил граф, как будто не слыша ее, — чтобы он попросил мою бабушку по линии матери, вдовствующую графиню леди Херлингем, взять вас под свое покровительство. Вы остановитесь в Роттингем-Хаусе и оттуда совершите свой первый выход в лондонское общество.

— Нет, нет! — вскрикнула Сиринга и, пройдя через всю комнату, остановилась перед графом. — У меня нет желания показываться в обществе. Я не знаю светских правил и людей, которые составляют лондонское высшее общество. Зачем вы настаиваете на моем переезде в Лондон? Почему увозите меня отсюда?

— Я принял это решение ради вашего же блага, — сухо ответил Роттингем. — Вы должны воспользоваться этой возможностью, Сиринга, чтобы лучше узнать мир, в котором появились на свет. Кроме того, вы непременно должны встречаться с мужчинами. В конце концов, ваше знакомство с представителями сильного пола до сих пор было крайне ограниченным.

— А зачем мне знакомиться с мужчинами? — искренне удивилась Сиринга.

Граф промолчал, и через мгновение девушка задала новый вопрос:

— Вы уверены, что это нужно… предлагать мне выйти замуж? Это, случайно, не способ… избавиться от меня?

— Я этого не говорил, — резко возразил граф. — Я просто сказал, что вы ведете жизнь затворницы, вы редко встречаетесь с людьми, с мужчинами, да и достойных холостяков среди них тоже нет.

Сиринга растерянно посмотрела на графа, затем прошла через всю комнату к окну и, выглянув наружу, незряче устремила взгляд на лужайку и залитый солнечным светом сад.

Граф постоял за ее спиной, затем, по-прежнему не спуская с нее глаз, сел в кресло с высокой спинкой. В следующий миг Сиринга обернулась, подбежала к нему и опустилась рядом с ним на колени.

Откинув голову, она заглянула графу в лицо.

— Прошу вас… пожалуйста… позвольте мне остаться здесь! — взмолилась она. — Мы были так счастливы! Это было чудесно, замечательно! Я была так рада находиться рядом с вами! Не надо… все портить! Давайте останемся здесь, в замке!

Граф какое-то время смотрел на нее, после чего произнес на редкость сухим, не допускающим возражений тоном:

— Вы на самом деле считаете, что такое счастье может длиться долго? Разве оно не станет когда-нибудь обузой для нас обоих?

Его слова потрясли ее до глубины души, казалось, граф отхлестал ее по лицу.

— Вы хотите сказать… что я могу… могу вам наскучить? — сдавленным шепотом спросила она и медленно поднялась на ноги. — Я думала, что вы счастливы… и что я вас развлекала. Мне… казалось, что все так хорошо. Но, конечно… я понимаю, вам нужно другое.

— В Лондоне множество самых разных развлечений, — произнес граф.

— Для вас, — ответила Сиринга, — но не для меня. Я… я останусь здесь.

Граф неприязненно поджал губы.

— Я уже объяснил вам, Сиринга, что никто не должен знать, что вы провели здесь, в замке, две ночи. Вы, может быть, невинны, но не настолько, чтобы не понимать: леди не должна оставаться в доме холостого джентльмена одна, без сопровождения.

Возникла пауза, и вновь первой ее нарушила Сиринга.

— Но вы сказали, что мне нельзя оставаться в старом доме, — убитым голосом сказала она. — Куда же мне было идти?

— Вы должны послушаться меня, — ответил Роттингем. — Вы отправитесь в Лондон. Вы будете вращаться в высшем обществе в сопровождении моей бабушки. Уверяю вас, вам это понравится. Я уже отдал распоряжения, и карету подадут к дому через час. Ступайте к себе и переоденьтесь в дорожное платье.

Сиринга одарила его пристальным взглядом и гордо вскинула подбородок.

— Я могу назвать вам, милорд, весьма вескую причину, почему я не могу… поехать в Лондон.

У меня нет… нарядов!

— Ну, это совсем нетрудно исправить! — ответил граф. — Вы будете одеты, как и подобает моей подопечной.

— И вы… заплатите за мои платья? — растерянно спросила она, потрясенная его спокойствием. — Нет, конечно же нет! Как я могу принять такое предложение?!

Похоже, наступила очередь графа прийти в замешательство.

— Если это вас так смущает, то все расходы возьмет на себя моя бабушка, — сказал он.

— Нет, я знаю, платить будете вы! — воскликнула девушка. — Это тот самый подарок, который я при всем желании не могу принять от вас!

Роттингем в немом изумлении посмотрел на нее. Между тем Сиринга продолжила:

— Мама говорила мне, что леди может принимать в подарок от джентльмена лишь цветы и конфеты. Но никогда ничего большего и уж никак не одежду!

На губах графа впервые с того момента, как он вошел в библиотеку, появилась легкая улыбка.

— Боже, до чего же вы педантичны! К чему это? — спросил он. — Вы и так вовлекли меня в немалые расходы, так что несколько платьев погоды не сделают.

— Это не просто вопрос денег, — с достоинством возразила девушка. — Я не сомневаюсь, что такой богатый человек, как вы, вряд ли заметит несколько гиней, потраченных на всякие безделушки. Но я принципиально не могу принять от вас ни одного платья.

— Ваши принципы чрезвычайно затрудняют жизнь, — посетовал граф. — Сначала вы из-за них пытаетесь уморить себя голодом. Теперь, по всей видимости, желаете, чтобы я отвез вас в Лондон и представил самому придирчивому обществу в мире одетой — я бы даже сказал, весьма очаровательно, — в то, что будет расценено не иначе как мода нищих.

— Со своей стороны я бы сказала, милорд, что вы уделяете моим нарядам незаслуженно много внимания, — парировала Сиринга.

В ее глазах сверкнула сердитая искорка, которую граф не мог не заметить.

— К сожалению, — вздохнул граф, — мне крайне не хотелось бы, чтобы меня сочли мелочным или прижимистым по отношению к той, кто является моей подопечной.

— Вы хотите сказать, что люди могут осудить вас? — удивилась Сиринга. — Но ведь никто не ждет от вас… чтобы вы оплачивали одежду, которую я ношу?

Граф опять промолчал, и она заговорила снова:

— Я не соглашусь, чтобы вы допустили… нечто подобное… что бы вы ни говорили! Я знаю, мама это точно не одобрила бы… и как бы вы ни пытались убедить меня… мне представляется, что вы неправы.

От волнения она крепко сцепила пальцы. Еще бы, ведь как неимоверно трудно было отвергнуть его предложение!

Граф какое-то время смотрел на нее, затем молча встал и направился к двери.

— Куда вы? — бросила ему вслед Сиринга.

— Как я уже сказал вам, я собираюсь в Лондон, — ответил он. — Теперь, после нашего разговора, я отдам соответствующие распоряжения, и вас с кормилицей отправят обратно в ваш дом. И если нам больше не доведется встретиться, я хочу поблагодарить вас, Сиринга, за те великолепные часы, которые я провел в вашем обществе.

— Если… нам… больше не доведется встретиться, — медленно повторила девушка.

Роттингем протянул руку, намереваясь открыть дверь, но в следующее мгновение услышал ее шаги и понял, что она бросилась вслед за ним.

Через секунду ее тоненький голос негромко произнес:

— Я поеду… в Лондон… вместе с вами, милорд. Я принимаю ваше предложение… о новых платьях.

Спустя неделю, стоя в салоне мадам Бертен на Бонд-стрит, Сиринга пришла к выводу, что носить эти облегающие платья гораздо труднее, нежели провести целый день на верховой прогулке.

В отличие от нее, леди Херлингем, несмотря на свой немалый возраст, казалось, была неподвластна усталости, и такое занятие, как хождение по магазинам, совсем ее не утомило.

Сначала бабушка графа вызывала у Сиринги изрядный страх, однако вскоре она убедилась в том, что пожилая дама оказалась весьма приятной в общении. В молодости она наверняка была красавицей, и хотя с годами былая красота увяла, природный ум и обаяние остались прежними.

Графиня была истинной аристократкой, но при этом необычайно очаровательной и веселой, а также имела острый язычок, который порой не щадил ни врагов, ни друзей.

Сиринга сразу же понравилась ей, и старая леди вознамерилась во что бы то ни стало сделать из юной провинциалки истинную звезду высшего света, и не только потому, что об этом ее попросил внук.

— Вы славное дитя, — похвалила она Сирингу, — увы, этот комплимент я не могу произнести в адрес большинства нынешних юных особ!

— Чем же они заслужили ваше неудовольствие? — полюбопытствовала Сиринга и тут же получила такой хлесткий ответ, что от души рассмеялась.

Первые дни в Лондоне она в основном провела в магазинах. Раньше она даже представить себе не могла, как много всего необходимо модной леди и как много существует самых разных нарядов и украшений.

Но леди Херлингем проявляла непреклонность в том, что касалось выполнения наказов внука.

Оказалось, что существуют платья, предназначенные для утра и для дневного времени. Помимо них есть и вечерние наряды, которые надевают на балы, ассамблеи и рауты.

В неглиже отдыхали в часы, предшествующие ужину. Бескрайнее царство нарядов дополняли амазонки для верховой езды, мантильи, шали, меховые пелерины и десятки всевозможных аксессуаров, которые с каждым днем, проведенным Сирингой в Лондоне в особняке графа, скапливались в неимоверных количествах.

Она не могла удержаться от восторга при виде разнообразия платьев, которые так шли ей, и ей казалось, что не только милейшая бабушка графа, но и все слуги и домочадцы с любопытством наблюдают за тем, как сельская серенькая мышка на глазах превращается в столичную райскую птицу.

Можно вытерпеть все, даже неудобство модных одеяний, думала Сиринга, лишь бы заслужить одобрение графа. В самый первый день, когда леди Херлингем поехала вместе с ней делать покупки, девушка вернулась в особняк на Беркли-сквер в светло-желтом платье, сшитом превосходной портнихой, которая превратила ее скромную девичью фигурку в живой луч солнца.

Большая соломенная шляпка была завязана под подбородком желтыми атласными лентами, а невысокую тулью венчиком пламени окружали крошечные желтые перышки.

Когда Сиринга посмотрелась в зеркало в магазине мадам Бертен, то едва узнала себя.

Она впервые поняла, что для женщины наряды — своего рода оружие. Они способны подчеркнуть ее красоту и помогают добиться поставленной цели.

Когда она вышла из кареты, ей показалось, будто в глазах старого Мидстоуна мелькнуло восхищение.

— Его светлость у себя? — спросила она у лакея, когда тот взял накидку леди Херлингем.

— Его светлость в библиотеке, мисс.

Сиринга решительным шагом направилась через вестибюль и, прежде чем лакей успел открыть ей дверь, сама проскользнула в библиотеку. Ее глаза буквально светились от возбуждения. Граф стоял, повернувшись спиной к камину, и она буквально влетела в его объятия.

— Милорд, зрите чудо! — воскликнула она. — Узнаете меня? Если бы я встретила себя на улице, клянусь вам, ни за что бы не узнала!

Лишь закончив восторженную фразу, она поняла, что граф в комнате не один.

— Вы выглядите потрясающе! — произнес он и, повернувшись к леди Херлингем, которая вошла в библиотеку вслед за Сирингой, добавил: — Примите мои поздравления, бабушка, я всегда знал, что у вас превосходный вкус.

— Ты поставил передо мной не такую уж сложную задачу, — ответила та. — Сиринга хороша в любом наряде.

Девушка огляделась по сторонам. Она тотчас заметила незнакомую женщину, сидевшую на диване возле камина. Незнакомка была удивительно красива и чрезвычайно элегантна, и Сиринга подумала, что впервые в жизни видит такую красавицу.

— Так это и есть ваша маленькая подопечная, Анселин? — спросила незнакомка.

Сиринге показалась, что она уловила за безупречно вежливым тоном легкую нотку желчи.

— Да, именно так, — ответил граф. — Позвольте мне представить вас друг другу. Мисс Сиринга Мелтон — леди Уилмот, ну а мою бабушку, Элен, я надеюсь, вы уже знаете.

Леди Элен грациозно поднялась с дивана.

— Разумеется, мадам, мы встречались в прошлом году, когда вы приезжали сюда с Анселином. Правда, тогда вы не были обременены столь великой ответственностью, как сейчас.

— Эта ответственность доставляет мне немалую радость, — парировала старая графиня, принимая вызов собеседницы.

— Я благодарна судьбе за то, что мой возраст избавил меня от необходимости слышать писк неоперившихся пташек на балах для дебютанток! — высокомерно заявила леди Элен. — Это касается и Анселина, если он, конечно, не намеревается вечно сидеть среди почтенных вдов.

— Почему бы и нет, — улыбнулся Роттингем.

— И вы осмелитесь оставить меня одну? — нарочито печально спросила леди Элен. — Ни за что не поверю, вы не можете быть таким жестоким! Как же я буду жить без вас?

Обиженно надув губки, она кокетливо посмотрела на графа, и в ее темных глазах сверкнул огонь.

Сиринга уловила терпкий аромат ее духов. Каждый жест унизанной перстнями белой руки, каждая поза светской красавицы были тщательно выверены и призваны соблазнять и очаровывать.

«А я сама? Кто я такая — неопытная деревенская девушка?» — подумала Сиринга. Она вопрошающе посмотрела на леди Херлингем, и бабушка графа, как будто прочитав ее мысли, тут же произнесла:

— Не будем докучать тебе, Анселин. Нам с Сирингой еще много чего предстоит сделать. Мы лишь недавно начали делать покупки.

— Надеюсь, вы получаете от этого массу удовольствия, — отозвалась леди Элен. — Я всегда мечтала иметь возможность покупать все, что мне заблагорассудится, зная, что цена не имеет никакого значения и есть толстый кошелек, готовый обеспечить все мои нужды.

За ее словами, безусловно, таился некий намек, уловив который старая графиня ответила:

— Уверена, что у вас нет особых поводов для жалоб. В магазине мадам Бертен я заметила множество коробок, ожидающих доставки, на которых указано ваше имя.

Леди Элен метнула в ее сторону полный ненависти взгляд и поспешно произнесла:

— Это всего лишь несколько платьев, которые я попросила переделать. Среди них то, которое, к моему великому сожалению, порвалось позавчера вечером в Карлтон-Хаусе.

— Разумеется, — тут же парировала леди Херлингем, — мы все должны быть скромными и учиться экономить. Пойдем, Сиринга!

Сиринга поспешила открыть дверь. Шагнув за порог, старая графиня бросила выразительный взгляд на внука. Она надеялась, что он посмотрит на нее, но леди Элен, впившись в него взглядом, столь же крепко держала его за руку.

— Я хотела попросить вас, Анселин, — произнесла леди Элен, — проявить щедрость и позволить мне…

Сиринга не стала задерживаться и, выйдя из библиотеки, поспешила за леди Херлингем, которая решительно поднималась вверх по лестнице.

Когда они оказались на втором этаже, где их не могли слышать находившиеся внизу лакеи, старая графиня произнесла:

— Какая, однако, решительная особа! Ее отец мне никогда не нравился.

— Она такая… красивая, — возразила Сиринга и сама удивилась тому, как жалко прозвучал ее голос.

— Красота порой бывает ловушкой и иллюзией, — ответила леди Херлингем. — Немало порядочных мужчин становилось ее жертвами.

Сиринге очень хотелось спросить, случалось ли когда-либо нечто подобное с графом, но она поняла, что не сможет задать этот вопрос.

Кроме того, разве не ясно, что и он находит леди Элен очень красивой?

Она поймала себя на том, что раз за разом задается вопросом: о чем же леди Элен попросила графа? Увы, ни при каких обстоятельствах она не посмеет спросить об этом у графа.

Днем леди Херлингем возила Сирингу на приемы и заезжала с ней в гости к знатным светским дамам.

По вечерам в Роттингем-Хаусе устраивались ужины. Кроме того, вместе с графом они постоянно отправлялись с визитами в дома британской знати вроде герцога Девонширского или графа Дадли.

Сиринга часто ловила себя на мысли, что эти визиты пугают ее, но в то же время они всегда оказывались приятными и волнующими; ее очаровывали традиции, манеры и сами вельможные обитатели этих роскошных особняков.

Ливрейные лакеи в бархатных панталонах, белых шелковых чулках и напудренных париках. Величавые мажордомы в ливреях, расшитых золотыми галунами. Столы, ломящиеся от яств на золотой и серебряной посуде. Огромные столовые и изящные гостиные со стенами, обитыми шелком. Все это служило роскошным фоном для обитателей этих домов.

Сиринга никогда не представляла себе, что женщины могут быть такими красивыми, а мужчины — умными и элегантными.

Она была спокойна и скромна, как и подобает юной девушке, но и граф, и вдовствующая графиня заметили, что она умеет вести светскую беседу и, не смущаясь, с достоинством вступает в разговор с любым, кто желает заговорить с ней.

Более того, возникало ощущение, что Сиринга, не прикладывая к тому усилий, каким-то образом привлекает к себе людей.

Она была настолько непосредственна и умна, что люди готовы были говорить с ней на серьезные темы, а не обсуждать часами последние сплетни.

— О чем же вы говорили с премьер-министром? — поинтересовался граф.

Они ехали в карете, возвращаясь с приема в Стаффорд-Хаусе.

— Мистер Уильям Питт рассказывал мне о трудностях с местными выборами, — ответила Сиринга. — Он также поведал о том, что пытается провести выборную реформу.

— Вас интересуют подобные вещи? — удивился граф.

— Думаю, любой предмет становится интересен, если о нем говорит человек неравнодушный и досконально его знающий, — ответила Сиринга. — Мистер Питт показался мне весьма знающим человеком. Он пообещал мне, что на следующей неделе, если ваша бабушка даст на то согласие, устроит для меня посещение палаты общин, чтобы я могла понаблюдать за ходом обсуждений с женской галереи.

— Я сам отвезу вас на заседание палаты лордов, если это вам так интересно, — пообещал Роттингем.

— В самом деле? — обрадовалась Сиринга. — Это было бы замечательно!

— Вы находитесь в Лондоне, чтобы радоваться жизни, — заметил граф. — Я почему-то думал, что вам больше по душе балы и танцы.

— Их я тоже люблю, — бесхитростно призналась его собеседница. — Но вы никогда не приглашали меня танцевать.

— Я сам не танцую, — ответил граф. — Как и моя бабушка, я предпочитаю карты и с огромным удовольствием провожу время за карточным столом, пока вы развлекаетесь в обществе молодежи.

— Может, мне тоже стоит научиться играть в карты, — задумчиво промолвила Сиринга.

— Нет, нет, вы еще слишком молоды для этого, — ответил Роттингем. — Лучше посещайте бальные залы, Сиринга, это более подходящее для вас место.

На следующем балу, куда граф отправился вместе с Сирингой, он заметил, что сначала она станцевала с пригласившим ее джентльменом, но затем исчезла в саду вместе с молодым маркизом Танетом.

Его первым желанием было предупредить ее, что подобное поведение может вызвать нежелательные разговоры.

Но потом он решил воздержаться от каких-либо действий, что, однако, не помешало испортиться его настроению.

Спустя два дня, находясь в библиотеке, граф услышал, что дверь открылась и раздался знакомый голос:

— Вы сейчас одни? Могу я поговорить с вашей светлостью?

Роттингем обернулся: одетая в светло-зеленое платье, перед ним стояла Сиринга. Ему почему-то вспомнилась весенняя поляна в сосновом лесу, когда он впервые с ней встретился.

Сиринга прошла через всю комнату, и ему показалось, что ее шелковые юбки шуршат точно так же, как листва на деревьях в Монаховом лесу.

— Вы желаете поговорить со мной? — довольно сухо произнес граф. — Знаете, как раз сейчас я хотел послать за вами. Маркиз Танет спрашивал у меня позволения увидеться с вами.

— Я уже ответила ему отказом! — сердито воскликнула Сиринга. — Как можно быть таким навязчивым! Разве можно так тратить ваше драгоценное время?

— Тратить мое драгоценное время? — удивился граф.

— Я уже сказала маркизу, что не выйду за него замуж.

Граф встал с кресла и прошелся по комнате, как будто ему требовалось время на раздумье. Подойдя к ковру перед камином, он остановился и спросил:

— Я правильно вас понял? Маркиз Танет предлагал вам руку и сердце? Просил стать его женой?

— Он уже несколько раз просил меня об этом, — ответила Сиринга, — и каждый раз я давала ему один и тот же ответ. К вам он обратился лишь потому, что, видимо, рассчитывает на вашу поддержку.

— Прошу вас, присядьте, Сиринга, — предложил граф и, сев в кресло, скрестил ноги и откинулся на высокую спинку.

На фоне загорелого лица его голубые глаза казались ярче обычного, и их взгляд как будто проникал ей в душу. Неужели ему важно узнать правду? — Почему же вы отказали маркизу? — спросил он.

— Все очень просто, — улыбнулась Сиринга. — Я не люблю его!

— Вы говорили моей бабушке о том, что он просил вашей руки? — поинтересовался граф.

— Нет, пока я ей об этом не говорила, но она, видимо, догадывается. Леди Херлингем посоветовала мне принять предложение маркиза. По ее мнению, маркиз — самая лучшая для меня партия из всех возможных.

— Бабушка права! — произнес граф. — Маркиз Танет из благородной семьи и к тому же очень богат. Кроме того, он великолепный спортсмен и весьма уважаем в обществе. Такие вещи важны, Сиринга.

— Мне он тоже симпатичен, — ответила девушка, — я ему так и сказала. Но я сказала ему и то, что никогда не выйду за него замуж.

— Но он маркиз, — повторил граф. — Я полагал, что все молодые женщины желают удостоиться высокого титула и обрести положение в обществе.

На щеках Сиринги появились две очаровательные ямочки.

— Почему? — удивилась она. — Это ведь как бриллианты — внешне они хороши, но есть их нельзя.

Граф рассмеялся и ответил:

— Будучи вашим опекуном, я сделаю то, о чем просил маркиз: я приложу все усилия к тому, чтобы вы приняли столь выгодное предложение.

— Вам как другу я скажу, — доверительно понизила голос Сиринга. — Вы должны знать, что я ни за кого не выйду замуж… и никого не полюблю.

Возникла пауза.

— Неужели вам никто не понравился с тех пор, как вы приехали в Лондон? — спросил граф. Сиринга отрицательно покачала головой.

Граф посмотрела на нее так, будто не мог поверить в то, что она говорит правду, после чего произнес:

— Как хотите, Сиринга. Я сообщу маркизу о вашем решении и уточню, что выбор остается исключительно за вами.

— Благодарю вас, — ответила Сиринга. — А теперь я могу сказать вам то, ради чего я пришла?

— Разумеется. Простите меня, Сиринга, за то, что не позволил вам высказаться сразу. Это исключительно женская привилегия.

— Я хотела поздравить вас, милорд, с днем рождения, — застенчиво сказала девушка. — Пожелать вам всего доброго… и еще я принесла вам подарок.

— Подарок?

— Ваша бабушка пару дней назад призналась, что у вас скоро день рождения, — пояснила девушка. — И я кое-что для вас приготовила.

Она встала и протянула графу небольшой сверток, перевязанный красной лентой, а сама опустилась на колени рядом с креслом, как будто желание поскорее увидеть, как он развернет подарок, было столь острым, что она не могла устоять на ногах.

— Мне уже очень давно никто не делал подарков на день рождения, — признался Роттингем. — Вообще-то я уже немолод и стараюсь держать свой день рождения в секрете.

— Вам всего лишь тридцать два, — улыбнулась Сиринга, — но вам не нужно ставить столько свечек на вашем праздничном торте. — Она испуганно прижала руку к губам. — Ой, проговорилась! Это же главный секрет!

Граф потянул за ленту на квадратном и очень тонком свертке. Развернув его, Роттингем увидел картинку с изображением бело-рыжего спаниеля.

Граф пару минут молча разглядывал подарок.

— Он похож… на Джуди? — спросила, не выдержав, Сиринга.

— Очень похож, — растроганно ответил граф.

Он понял, что, по всей видимости, Сиринга использовала в качестве образца одну из литографий, висевших на стене в коридоре. Картинка была написана акварелью, так что Сиринга, должно быть, потратила на нее немало времени.

— Вы это сами нарисовали? — уточнил он.

— Я когда-то делала рисунки карандашом, чтобы порадовать маму, — призналась Сиринга. — Но, боюсь, мне никогда не стать большим художником. Для этого мне не хватает терпения. Но вам она нравится?

И она пытливо посмотрела на графа.

— Очень нравится, — ответил тот. — Спасибо, Сиринга, я всегда буду хранить ваш подарок.

Девушка облегченно вздохнула.

— Я так рада! Я хотела вам подарить что-то такое, что сделано моими руками. Ведь не дарить же вам подарок, купленный на ваши же деньги!

— Это действительно только ваш подарок. Спасибо вам еще раз, Сиринга.

Их взгляды на мгновение встретились, и ей показалось, будто между ними на мгновение возникло нечто странное, что-то совершенно ей непонятное, но вызвавшее в ней необъяснимый трепет.

Охваченная этим неведомым ей волнением, она смутилась и потупила взор.

Граф встал.

— А у меня тоже есть для вас подарок, Сиринга.

Он подошел к столу, выдвинул ящик и извлек из него обтянутую бархатом коробочку.

— Завтра мы ужинаем в Карлтон-Хаусе, — пояснил он. — И я думаю, что вот это идеально подойдет к тому великолепному платью, которое, по словам бабушки, вы выбрали для себя.

С этими словами он вложил коробочку Сиринге в руку. Открыв ее, девушка радостно воскликнула.

На черном бархате лежала превосходная брошь — крошечный золотой букетик цветов, усыпанный бриллиантами.

Сиринга не сводила глаз с этой очаровательной вещицы и молчала.

— Вам нравится? — спросил граф, подаваясь вперед.

— Очень! Это очень красиво… великолепно! — запинаясь, ответила Сиринга.

— Тогда что вас смущает? — спросил Роттингем.

— Я не хотела бы… обижать вас.

— Обижать меня?

Сиринга с опаской посмотрела на графа.

— Вы должны понять, — сказала она, — вы должны понять, что я… что я не могу принять этот подарок.

— Это бриллианты, Сиринга. Все женщины любят бриллианты.

— Может, и любят, — согласилась Сиринга, — но они не должны принимать их от мужчины, который не является их мужем.

Граф на мгновение замолчал, а потом спросил:

— Неужели мы снова возвращаемся к вашим принципам? Вы же знаете, Сиринга, я крайне не люблю подобных разговоров, они меня раздражают.

Девушка положила бриллиантовую брошь на стол.

— Дело не только в этом, — прошептала она.

— Тогда в чем же? — спросил граф.

— Нет, я вам этого… не скажу.

— Боюсь, что я буду вынужден настоять на резонном объяснении, — с легким раздражением произнес Роттингем. — Сначала вы устраиваете абсурдную панику из-за платьев, отказываясь их принимать. Эту трудность мы преодолели, и вот теперь возникает другая. Уверен, вы поняли, что я был прав, настаивая на том, что для того, чтобы показаться в лондонском свете, вы должны иметь надлежащие наряды.

Граф умолк, ожидая ее ответа.

— Да… верно… вы были правы, — согласилась Сиринга. — И я вам очень… очень благодарна за те прекрасные платья, которые вы мне подарили. Я поблагодарила вас за них и всегда буду вам благодарна! Но бриллиантовая брошь… Это слишком, это совсем другое.

— Как? Почему? — потребовал объяснений граф.

Сиринга уловила нотки раздражения в его голосе и нервно сжала пальцы.

Как же объяснить ему, думала она, то, что она услышала от леди Элен всего несколько дней назад? Она тогда была одна в гостиной и ждала прихода леди Херлингем, когда лакей объявил о том, что прибыла леди Элен.

Она показалась Сиринге еще более красивой и элегантной, чем прежде.

На ней было роскошное платье, соответствующее ее статусу замужней женщины. Волосы, уложенные в замысловатую прическу, венчала шляпка, украшенная огненно-красными перьями.

— Вы одна? — удивленно спросила леди Элен. — А где наш граф?

— Полагаю, его светлость будет не скоро, — ответила Сиринга.

— Это не важно, — произнесла леди Элен. — Потому что я хочу поговорить с вами.

— Со мной? — искренне удивилась Сиринга.

— Да, с вами. Разумеется, мне интересен любой человек, живущий в доме Анселина. Мы так близки, и у нас так много общего, что меня удивляет его нежелание узнать мое мнение о вас.

— Все было устроено… в такой… спешке, — неохотно ответила Сиринга.

— Я знаю, — подтвердила леди Элен. — Я уже говорила Анселину, что простила его. В конце концов, поскольку вы вполне милое дитя, я могу позволить себе быть великодушной. Анселин может предложить вам гостеприимство… но мне он дает так много… намного больше, чем вам.

Леди Элен говорила негромко и спокойно, однако Сиринге казалось, что за ее словами таится нечто большее.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

— Я хочу сказать, дорогая, что вам с самого начала следует понять: вам не стоит строить каких-либо иллюзий в отношении его светлости графа, потому что он любит меня. Причем любит давно.

У Сиринги перехватило дыхание, и, поскольку она не произнесла ни слова, леди Элен продолжила:

— Вы непременно должны знать об этом! В Лондоне это известно всем. Наши имена всякий раз упоминают только вместе.

Заметив растерянное выражение лица своей собеседницы, леди Эллен встала с удовлетворенной улыбкой на губах.

— Я не стану обременять себя ожиданием леди Херлингем, — сказала она. — В любом случае я увижусь с ней сегодня вечером на балу. Мы будем все вместе ужинать. — Немного помолчав, она заговорила снова: — Я с нетерпением жду той минуты, когда Анселин увидит мое новое платье и оценит, насколько прекрасно оно подходит к рубиновому ожерелью, которое он мне подарил. Это такой милый подарок, один из многих, которыми он обычно выражает свою любовь ко мне.

С этими словами она вышла из комнаты. Сиринга задумалась над тем, почему после ухода этой женщины у нее стало так скверно на душе. Ощущение было такое, будто ей вонзили в сердце нож.

Теперь вместо бриллиантовой брошки в коробочке из черного бархата она видела перед собой ожерелье из кроваво-красных рубинов, зловеще сверкавших на белоснежной коже лилейной шеи леди Элен.

— Я жду, Сиринга, — произнес граф.

Его голос вывел ее из задумчивости.

— Ждете, — повторила она.

— Жду ваших объяснений, — сказал он, — и по возможности хочу услышать правду.

Сиринга ответила не сразу:

— Вы дарите бриллианты… другим женщинам, наверное, они… могут дать вам… что-то взамен. Но я ничего не могу вам дать… ничего. И поэтому я остаюсь перед вами в долгу, милорд.

Она опустила голову и не увидела, как изменилось выражение его лица.

— Вы хотите сказать, — произнес граф, — что не любите брать, не давая ничего взамен?

— Нет, то есть да.

— И вы, по всей видимости, знаете, что я дарил бриллианты леди Элен.

— Она сама… сказала мне… об этом, — призналась Сиринга и, помолчав, продолжила: — Леди Элен… может поступать… как ей заблагорассудится. Но я… я ни за что не приму в подарок эту брошь… хотя она очень красива.

Ее голос предательски дрогнул, готовый в любое мгновение перейти в рыдание.

Графу было трудно возражать, ведь она понимала — ему ничего не стоит заставить ее принять подарок, запугать ее точно так же, как до этого он поступил с платьями.

Роттингем протянул руку и с решительным щелчком закрыл обтянутую бархатом коробочку.

— Отлично, Сиринга, — сказал он. — Я не стану мучить вас. Вместо этого я предложу вам нечто другое, что наверняка вас обрадует.

Сиринга посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Она была бледна и очень боялась, что навлекла на себя его гнев.

Граф тем временем сел за стол и открыл нижний ящик, из которого извлек квадратную шкатулку для драгоценностей. Он поставил ее перед собой.

— Здесь лежат бриллианты, которые когда-то принадлежали моей матери, — пояснил он. — Они стоят недорого, иначе мой отец, вне всякого сомнения, их продал бы. Перед тем как уйти в мир иной, она завещала их мне, точнее, моей будущей жене.

С этими словами граф вставил ключик в шкатулку и открыл крышку.

— Я не собираюсь дарить их вам, Сиринга, я лишь предлагаю взять их у меня на время взаймы и носить эту брошь, пока она вам не надоест.

Свет жизни вернулся в глаза Сиринги.

— Разве так можно? — спросила она. — Для меня это большая честь. Я буду с гордостью носить вещь, принадлежавшую вашей матери. Обещаю вам, что буду бережно обходиться с ней и верну по вашему первому слову.

Сиринга заглянула через плечо графу. В шкатулке лежало несколько брошек, но ее внимание привлекла лишь одна из них — три крошечных цветка из бирюзы и в центре каждого — бриллиант. Стебли и листики были также составлены из бриллиантов.

Сиринга осторожно прикоснулась к броши одним пальцем, и Роттингем вынул понравившуюся ей вещь из шкатулки.

— Я так и подумал, что она вам понравится.

— Она почему-то напоминает мне о нашем тайном месте, нашем святилище в лесу, — сказала девушка. — Напоминает о цветках барвинка, которые можно отыскать в траве, и о прекрасных незабудках.

— Тогда вы непременно должны носить эту брошь, — сказал граф. — Я уверен, что она принесет вам удачу.

— Я уже и без того счастлива, — с улыбкой призналась Сиринга. — Даже не представляю, как можно быть еще счастливее.

— Вы уверены? — спросил граф.

— Вполне! — ответила Сиринга. — Но вдруг эта брошь и впрямь принесет мне удачу, и со мной случится что-то удивительное.

Произнося эти слова, она приколола брошь к платью.

— Ровно? — спросила она.

— Не совсем, — ответил Роттингем.

Он снял брошь и приколол ее там, где низкое декольте платья скрывало ложбинку между холмиками ее грудей.

Почувствовав, как его пальцы прикоснулись к ее коже, Сиринга напряглась, и по ее телу молнией пробежала дрожь.

«Странно, — подумала девушка, — что такое со мной происходит? Даже не знаю».

Наконец брошь была приколота там, где положено.

— Мне приятно, что вы будете носить вещь, принадлежавшую когда-то моей матери, — признался граф.

— Как же мне отблагодарить вас? — задумалась вслух Сиринга. — Сегодня ваш день рождения, но подарок дарите мне вы.

С этими словами она прикоснулась к брошке. Затем инстинктивно подалась вперед и коснулась губами щеки графа.

— Спасибо… спасибо вам, господин Юпитер, — прошептала она. — Не только за брошь… но и за многое другое.

Не дожидаясь его ответа, она, застеснявшись, вскочила и выбежала из комнаты.

Сиринга бросилась вверх по лестнице, все еще ощущая прикосновение к теплой щеке Роттингема. Она вспомнила их первую встречу, то, как он поцеловал ее. И вот теперь она поцеловала его!

На этот раз все было по-другому, вот только в чем заключалась разница — в этом она не могла разобраться.

Она открыла дверь гостиной, надеясь найти там леди Херлингем и показать ей новую брошку.

Увы, к своему великому разочарованию, она обнаружила там леди Элен и Ниниана Рота, устроившихся на диване. Сиринга уже неоднократно по разным поводам встречалась с кузеном графа, но по какой-то необъяснимой причине с первого же взгляда прониклась к нему неприязнью.

Ей было известно, что ему около сорока лет и он является потенциальным наследником титула. На взгляд Сиринги, несмотря на его видимую обходительность, в кузене графа было нечто неприятное. Он был очень худой, с длинным острым носом, а в глазах, казалось, застыли секреты, в которых он не спешил признаваться.

Одет Ниниан Рот был по последнему слову моды. Типичный денди, он носил максимальное количество драгоценностей и был желанным гостем во всех аристократических домах Лондона. До Сиринги доходили слухи, что многие тепло высказываются об обаянии и прекрасных манерах Ниниана.

«Конечно, это глупо с моей стороны, но я не доверяю этому человеку, — подумала Сиринга. — И почему он разговаривает столь доверительно с леди Элен?»

Почему-то у нее возникло необъяснимое ощущение, что жизнь графа в опасности.

Увидев ее в дверях, леди Элен помахала ей рукой.

— Сиринга! — воскликнула она. — Как я рада вас видеть! Мы сейчас как раз говорили о вас.

— Обо мне? — удивилась Сиринга.

— Именно! Ниниан рассказывал о том, каким успехом вы пользуетесь в Лондоне и как много людей поздравили его с тем, что такое очаровательное создание появилось в их семье.

— Да, это так, — подтвердил Ниниан. — Я действительно считаю, что мы правильно поступили, приняв вас в нашу семью. Да и как не обласкать сироту, оставшуюся без родителей?

— Я вполне довольна своим положением, — ответила Сиринга, надеясь, что ее слова не прозвучали слишком неучтиво.

— Разве может быть иначе? — согласилась леди Элен. — Мы всего лишь шутим! Ниниан предсказывает вам блестящее будущее, Сиринга. Мне очень хотелось бы знать, кто станет вашим мужем.

— У меня пока нет желания выходить замуж, — тихо ответила девушка.

— Только — умоляю вас — не говорите об этом леди Херлингем! — воскликнула леди Элен с нарочитым испугом. — Она строит большие планы на ваш счет и наверняка присмотрела для вас немало подходящих женихов.

— Я, пожалуй, пойду ее поищу, — произнесла Сиринга, желая поскорее избавиться от неприятных собеседников.

— Нет, нет, задержитесь на минуту! — попросила леди Элен. — Мы как раз собирались рассказать вам одну забавную вещь. Верно, Ниниан?

— Да, это так, — подтвердил Ниниан Рот. — Я уверен, что вы оцените эту шутку.

— О чем вы? — спросила Сиринга.

— Ниниан нашел некую новую предсказательницу, — пояснила леди Элен. — Она умеет не только предсказывать будущее, но и определять характеры людей.

— Я не нуждаюсь ни в каких предсказаниях, — ответила Сиринга. — И ничего не хочу знать о будущем. Меня вполне устраивает мое настоящее. — Но вы не можете лишить нас удовольствия! — возразила леди Элен. — Мы все хотя бы раз прибегали к услугам мадам Зелобии. От вас, Сиринга, потребуется лишь написать что-нибудь на листке бумаги. По вашему почерку она не только сможет угадать ваше будущее, но также рассказать о прошлом и описать свойства вашего характера.

— Дело в том, что это древняя наука, — вступил в разговор Ниниан Рот.

— Я, пожалуй, не буду… этого делать, — произнесла Сиринга.

— Как вы можете проявлять подобную неблагодарность к Ниниану, когда тот взял на себя хлопоты и убедил ее погадать вам? — укоризненно спросила леди Элен.

— Погадать? Мне? Но зачем? — удивилась Сиринга.

— Потому что мы хотим проверить мадам Зелобию. Видите ли, она и так слишком много знает обо мне, о Ниниане и, разумеется, об Анселине! О нас много говорят в свете, о нас часто пишут в газетах. Людям известны все наши секреты. — Леди Элен развела руками. — Вы — человек новый, и, если она будет права в том, что касается вас, мы сможем наконец определить, говорит она правду или мошенничает. Теперь вам понятно?

— Да, теперь понятно, — осторожно проговорила Сиринга.

— Миссис Фицгерберт обещала обратиться к ней, а это значит, что ее примеру последует и принц Уэльский. Так что мы должны быть крайне осмотрительны, прежде чем порекомендовать венценосным особам предсказательницу. Сначала мы должны убедиться в том, что она честна и вне всяких подозрений.

— Разумеется, — согласилась Сиринга.

— Тогда сделайте то, о чем вас просит Ниниан, — сказала леди Элен.

Ниниан Рот протянул Сиринге листок бумаги.

— Вам нужно лишь написать свое имя, — пояснил он. — Это ведь не составит для вас труда, верно? — Нет, не составит.

Сиринга сама не знала почему, но в эти минуты ее охватило необъяснимое нежелание делать то, о чем ее просят.

«Это, конечно, глупо, — подумала она. — Но я не хочу связываться с гадалками, к которым имеют отношение леди Элен и Ниниан Рот».

Наверняка ведь существует какая-то неизвестная ей причина, почему эти двое хотят втянуть ее в это дело. Раньше они никогда не искали ее общества и не особенно интересовались ею. Так почему же они обратились к ней сейчас? Как бы то ни было, но увернуться от их просьбы, не показав себя неучтивой, ей, похоже, не удастся.

— Всего лишь напишите здесь свое имя, — повторил Ниниан, показывая на центральную часть белого листа, и подошел к секретеру в углу гостиной.

Сев на стул, Сиринга взяла в руки перо и мгновение помедлила. Ниниан Рот ждал, когда она напишет свое имя.

Сиринга едва ли не кожей ощущала исходившее от него нетерпение. Она медленно, мелким аккуратным почерком вывела на листе свое имя.

— А теперь у меня возникла новая превосходная идея! — воскликнул Ниниан. — Напишите другое имя, и предсказательница подумает, что имеет дело с другим человеком. Разумеется, мы не скажем ей, что это писали вы, и, если мадам опишет двух разных персон, мы поймем, что она мошенница!

— Конечно! — поддержала его леди Элен. — Блестящая мысль, Ниниан!

Сиринга, держа в руке перо, посмотрела сначала на нее, а затем на Ниниана.

— Ну давайте! — поторопил ее Ниниан. — Напишите имя… любое имя внизу листа!

— Я не знаю, какое имя написать! — чувствуя себя глупо, призналась Сиринга.

— Давайте я придумаю, — предложил Ниниан. — Ну, допустим, что вы скажете о таком имени — Элизабет Уизерингем? Совсем не похоже на ваше — Сиринга Мелтон, верно?

Сиринга медленно написала в указанном месте: «Элизабет Уизерингем».

— Вот это будет настоящее испытание, — констатировала леди Элен. — Говорят, что принц очень доверчив, и мне не хотелось бы, чтобы его обвела вокруг пальца какая-то шарлатанка. Я слышала, что такие ясновидцы зачастую крайне непорядочные люди.

— Вот поэтому я и стараюсь их избегать, — ответила Сиринга, вставая со стула.

— Мы ни за что не стали бы просить вас обращаться к гадалке, — сказал Ниниан Рот.

В его словах прозвучало нечто такое, что вызвало у Сиринги необъяснимый страх.

— Я бы точно не пошла к этой женщине, о которой вы говорили, — быстро проговорила она. — Разрешите, я порву этот листок.

— О, это было бы в высшей степени некрасиво с вашей стороны, — возразил Ниниан. — Раз вы согласились помочь нам, вы не можете теперь пойти на попятную.

— Но почему? Ведь еще не слишком поздно? — недоуменно спросила Сиринга.

— О, как вы не понимаете, Ниниан! — фальшиво ужаснулась леди Элен. — Вы напугали бедное дитя! Послушайте, Сиринга, это всего лишь невинное развлечение для нас всех. Не подводите нас своим отказом. Вот увидите, Анселин сочтет это забавной шуткой!

Сиринга не нашлась что сказать и, по-прежнему охваченная непонятной тревогой, поднялась к себе наверх. Девушка не знала почему, но ее не покидало отчетливое предчувствие надвигающейся беды.

Глава седьмая

Принц Уэльский был пьян. Что, впрочем, неудивительно, подумал граф, если принять во внимание то, что они в гостях у герцога Норфолкского.

Если бы Роттингем знал, что после ужина в Карлтон-Хаусе вечер продолжится у герцога Норфолкского, он ни за что не принял бы настойчивое приглашение принца, пожелавшего развлекаться и дальше.

Герцог Норфолкский был на шестнадцать лет старше принца и еще с ранней юности считался почитателем Бахуса.

Будучи плохо образован, он тем не менее обладал прирожденным умом, поразительной хваткой и житейской мудростью, за что его крайне не любило большинство современников. Так или иначе, он всегда оставался близким другом принца Уэльского.

Ужин в Карлтон-Хаусе ничем не отличался от длинной череды прочих ужинов, на которых Роттингем бывал последние три года.

Женщин не приглашали, и гостями принца были в основном его буйные и распутные друзья, имевшие в Лондоне не самую безупречную репутацию. Похождения этой «славной когорты» регулярно находили отражение в знаменитых карикатурах Гиллрея.

Хотя четвертый маркиз Куинсберри был старше, принц, похоже, получал немалое удовольствие от общения с ним.

Баснословно богатый и чрезмерно себялюбивый, маркиз был невысокого роста и малопривлекательной наружности. Вдобавок ко всему, он отличался вспыльчивостью и ругался как сапожник, точнее, как тысяча пьяных сапожников.

Он был неутомимым развратником, и поговаривали, что ни одна светская дама Лондона не избежала его дерзких приставаний.

По правде говоря, маркиз чаще получал их возмущенные отказы, что, однако, ничуть его не смущало, хотя во многих случаях он добивался взаимности.

В то же самое время это был один из самых рафинированных джентльменов своего времени: он страстно любил музыку, обладал тонким художественным вкусом, разбирался в искусстве и литературе. Так что тяга принца к общению с этим человеком была в известной степени объяснима.

В компании джентльменов из ближайшего окружения принца можно было встретить и безумных братьев Бэрримор, которые втроем сидели за большим столом в столовой Карлтон-Хауса с ее знаменитыми стенами, инкрустированными серебром, и колоннами из красного и желтого гранита.

Седьмой граф Бэрримор изо всех сил старался ежегодно промотать не менее двадцати тысяч. Он был настолько безнравствен, что вполне заслужил свое прозвище Дьявол во плоти.

Истории о безумных эскападах его друзей шепотом обсуждались во всех лондонских домах и многократно преувеличивались во всех городских тавернах. Для газет они служили неиссякаемым источником скандальных сплетен, которым посвящались многие страницы прессы.

Старший брат графа, достопочтенный Огастес Бэрри, был заядлым картежником и страстным любителем прочих азартных игр. Он неизменно попадал во всевозможные переделки, грозившие ему неминуемым тюремным сроком, за что снискал себе прозвище Каторжник. Младший из братьев, который слегка прихрамывал, был известен как Калека.

Все три брата обладали весьма необычным чувством юмора.

Среди их любимых шуток была такая: они мчались в карете в сторону Брайтона, останавливаясь лишь для того, чтобы свалить или переставить на другое место верстовой столб. Или же принимались кричать во все горло: «Убивают! Спасите! Отпустите меня, негодяи!» Когда прохожие, заподозрившие неладное, останавливали карету, братья выскакивали наружу и принимались оскорблять и избивать «добрых самаритян».

Прибыв в Брайтон, братья затевали игру в «веселых плакальщиков»: по ночам они носили по улицам города гроб и стучали в двери домов почтенных горожан, чтобы сообщить испуганным служанкам, открывавшим двери, что пришли за телом покойного.

Калека как-то раз въехал верхом на лошади по лестнице дома леди Фицгерберт прямо на чердак, где и оставил животное, поручив двум кузнецам отвести его вниз.

В другом случае Дьявол, нарядившись в костюм повара, в три часа ночи запел серенаду под окном спальни все той же леди Фицгерберт.

Странно, но после подобных выходок принц продолжал называть беспутных братьев своими добрыми друзьями. Впрочем, они немало забавляли его. В отличие от принца, граф Роттингем считал их людьми недалекими, а временами даже отталкивающими.

Еще одним гостем за столом принца был сэр Джон Лейд, человек с репутацией распутника и выпивохи, но обладавший острым умом. Свое огромное состояние Лейд унаследовал от отца, занимавшегося пивоварением, и именно он посоветовал принцу взять в свои руки бразды правления скаковыми конюшнями.

Он был женат на красивой, но излишне говорливой и разбитной куртизанке по имени Летиция, в числе любовников которой некогда был и герцог Йоркский.

Помимо этих малопривлекательных персонажей на вечерней пирушке присутствовала также и кучка доверенных собутыльников принца, которые льстили ему в глаза и злословили за его спиной.

Как жаль, подумал Роттингем, что вкус принца, безупречный в отношении произведений искусства, не распространяется на выбор ближайшего окружения. Графу было достаточно бросить взгляд на стены Карлтон-Хауса, чтобы найти подтверждение своим мыслям.

Собранная принцем коллекция классических голландских художников, покровительство современным живописцам вроде Лоренса, Рейнольдса и Гейнсборо — все это, по глубокому убеждению графа, будет по достоинству оценено потомками.

Что же касается ближайших приятелей принца, то они останутся в истории бесстыдными паразитами, горькими пьяницами, ничтожными людишками и презренными распутниками.

«Лучше бы я не ехал с ними сюда», — подумал граф, оказавшись в Карлтон-Хаусе. Вино здесь лилось рекой, а блюд подадут столько, что под конец гости начнут ими давиться.

То же самое граф мысленно сказал себе, когда принц настоял на том, что после ужина они отправятся к герцогу Норфолкскому в Уайт-Хаус.

Это был самый роскошный в Лондоне публичный дом с залом для азартных игр. Его хитроумный владелец оказался настолько сообразителен, что предоставлял старомодным джентльменам все радости жизни, какие они только могут пожелать для приятного вечернего времяпрепровождения. Само по себе место было вполне солидным, прекрасно обставленным и с хорошо вышколенной прислугой.

Отдельные кабинеты для гостей были весьма уютны и полны очарования. Стены украшали фрески с изображениями полуобнаженных нимф, преследуемых сатирами, и каждый такой уголок имел свой неповторимый характер.

Здесь располагались Серебряная и Золотая комнаты, будуар Персефоны и множество других, каждую из которых обслуживали ливрейные лакеи в напудренных париках и самые красивые и дорогие женщины.

Серебряная комната, в которой устраивал вечеринку герцог, была по форме восьмиугольной. К услугам принца здесь стояли карточные столы. Для тех, кто предпочитал иные виды развлечений, в альковах были расставлены мягкие кушетки.

Вина здесь подавались самые лучшие. К тому времени, когда из Карлтон-Хауса прибыл нетвердо державшийся на ногах принц со своей свитой, театры уже закрылись, и по приглашению герцога несколько артисток кордебалета уже ждали его в Уайт-Хаусе.

Граф с облегчением отметил про себя, что Мишель среди них нет. Зато в их числе оказалась та самая рыжеволосая артистка, с которой он был не прочь познакомиться.

Граф вспомнил, что, кажется, говорил кому-то о своем интересе к этой девице, и весьма удивился тому, что герцог учел желание одного из своих гостей.

Это могло оказаться случайным совпадением, если бы герцог сразу по прибытии не подозвал к себе хорошенькую рыжеволосую артистку и не сказал:

— С вами очень хочет познакомиться Роттингем. Могу я представить вам, граф, Лотти Штрасснер, которая, насколько я понимаю, прибыла к нам из Вены.

Лотти, ничуть не смущаясь, без излишних намеков на формальности, взяла графа под руку и усадила рядом с собой на диванчик.

— Я давно мечтала познакомиться с вами, милорд, — призналась она.

У нее был красивый голос и легкий иностранный акцент.

— Смею спросить вас почему? — игриво осведомился граф.

Кокетливо похлопав ресницами, Лотти ответила:

— Мне много рассказывали о вашей щедрости, милорд. Говорят, что вы очень щедры к тем, к кому неравнодушны.

Этих слов граф вполне мог ожидать, тем не менее они вызвали у него неприязнь.

Сегодня днем леди Элен попыталась убедить его подарить ей браслет с рубинами в пару ожерелью, за которое он и без того выложил весьма внушительную сумму.

— Я бы не стала просить вас, но вдруг его купит кто-то другой, — умоляла она. — Я увидела его в витрине магазина на Бонд-стрит. Уверена, вам будет приятно подарить мне нечто такое, что доставит мне радость!

Граф бывал чрезвычайно щедр, когда это доставляло удовольствие ему самому, но подобно большинству мужчин страшно не любил, когда его вынуждали проявлять щедрость вопреки его собственному желанию.

Он не занимался любовью с леди Элен после того, как вернулся в Лондон, и убедился в том, что она чрезвычайно корыстолюбивая особа.

Граф знал, что на секретере его и без того ждут счета на огромную сумму — за ее платья, шляпки и прочие аксессуары.

— Я подумаю об этом, — пообещал он.

— Как это любезно с вашей стороны, как мило! — воскликнула леди Элен, обняв его за шею и притянув его голову к себе. Когда вопреки его желанию их губы почти соприкоснулись, она тихо сказала: — Вы почему-то избегаете меня, Анселин. Я ждала вас… каждую ночь, всю неделю…

— Я был занят, — уклончиво ответил граф.

— Заняты вашей юной протеже? — спросила она голосом, похожим на шипение змеи.

Граф освободился от ее объятий.

— Надеюсь, вы будете добры к Сиринге, — резко произнес он. — Она никого не знает в Лондоне, а я не хочу, чтобы она скучала.

— Конечно, — ответила леди Элен. — Мы все должны радоваться жизни и не скучать.

А я очень скучаю по вас, Анселин.

Граф посмотрел на часы.

— Простите, Элен, у меня назначена встреча. Увидимся позже, — произнес он.

— Так вы подумаете о браслете? — спросила леди Элен.

— Да, я подумаю, — ответил он.

Теперь, сидя на диванчике в Уайт-Хаусе рядом с Лотти Штрасснер, Роттингем размышлял о том, что все женщины удивительно алчны. Неужели от мужчин им нужны лишь платья и драгоценности?

Неожиданно в его голове зазвучал тихий голос: «Наверное, они… могут дать вам… что-то взамен. Но я ничего не могу дать вам… ничего».

Сиринга совсем не похожа на других женщин. К тому же она такая неискушенная и хрупкая, что по сравнению с ней остальные дамы кажутся грубыми эгоистками.

Она была похожа на изящный рисунок, мастерски выполненный рукой умелого художника. Всего несколько выразительных штрихов — например огромные глаза, — и перед вами портрет, во всей полноте отражающий духовный мир человека. Очевидно, лишь с помощью карандаша можно передать странную магию ее волос или чувственных губ.

В сравнении с Сирингой рыжеволосая Лотти с избытком косметики на лице выглядела несколько гротескно. Да что там говорить! Даже неотразимая красота леди Элен была бессильна затмить неповторимое очарование его юной воспитанницы.

Граф бросил взгляд в сторону карточных столов. Компанию принцу составил Чарльз Джеймс Фокс, блистательный политик и завзятый любитель азартных игр. Удивительно, что молодой принц так восхищен этим человеком.

Обладатель отвисшего брюха, неопрятный, неуклюжий, с двойным подбородком и черными мохнатыми бровями, мистер Фокс был горьким пьяницей, который сожительствовал с двумя бывшими любовницами принца. Вместе с тем это был человек неотразимого обаяния и блестящего ума. Его разговоры были полны искрометного юмора, а дружба с наследником трона, который был на тринадцать лет моложе его, казалась не просто политически выгодной, но и была абсолютно искренней.

Видя, что на вечеринке присутствует Фокс, граф понял: развлечения, похоже, продлятся до самого утра. Кстати, зря принц вновь сел за карточный стол. Он уже погряз в огромных долгах, а выигрывал крайне редко.

Увы, Роттингем знал, что бессилен помешать его высочеству провести всю ночь в обществе Чарльза Фокса, проигрывая внушительные суммы, которые ни тот ни другой не могли позволить себе потерять.

Расположившийся на галерее оркестр наигрывал романтические мелодии.

Гости герцога, еще способные стоять на ногах, танцевали с дамами, которые, кружась по комнате, сбрасывали с себя часть своих полупрозрачных одежд. Другие в томных позах сидели на кушетках. Причем с каждой минутой эти позы становились все смелее и чувственнее.

Две хорошенькие артистки кордебалета, взобравшись на плечи джентльменов, гарцевали по всей комнате под непристойные комментарии собравшихся, делавших ставки на того, кто победит в этой бесстыдной гонке.

О боже! И так будет продолжаться до самого утра, подумал граф, пока участники понемногу не избавятся от большей части одежды. К этому времени «наездницы» возьмут в руки хлысты и приделают к туфелькам шпоры.

Между гостями торопливо сновали ливрейные лакеи с подносами, уставленными хрустальными бокалами с шампанским или бургундским, чтобы желающие имели возможность утолять жажду.

— Так я вам нравлюсь? — услышал граф голос Лотти. Как оказалось, она по-прежнему крепко прижимается к его руке, едва не касаясь рыжеволосой головкой его плеча.

Роттингем посмотрел на нее и обнаружил, что она, как и другие представительницы ее профессии, пользуется духами, запах которых вызывал у него едва ли не отвращение.

Резкий и терпкий, он напоминал ему несколько малоприятных эпизодов из его жизни на Востоке, о которых он надеялся забыть.

Не вставая с дивана, он выпрямился и слегка отстранился от Лотти: ее близость была слишком навязчива, слишком бесцеремонна. А главное, он понял, что она больше его не интересует.

— Вы не ответили, — вызывающе бросила рыжеволосая прелестница. — Почему вы не поцелуете меня, милорд? Тогда я показала бы вам, как хорошо нам может быть вместе.

— Примите мои извинения, — довольно сухо ответил граф, — но я должен уйти.

— Вы… должны уйти?

В голосе Лотти прозвучали скептические нотки.

— Да! Я хочу уйти! — резко ответил граф.

Он встал и не спеша стал пробираться сквозь толпу танцующих к выходу.

Когда он приблизился к двери, до его слуха донесся пронзительный визг. Это визжала маленькая артистка кордебалета, преследуемая парой пьяных франтов. Она бросилась к Роттингему, и тот невольно отступил в сторону, чтобы избежать столкновения с ней. Молодая особа с визгом пронеслась мимо него, а вслед за ней — ее разгоряченные преследователи.

Граф бросил взгляд на карточный стол. Принц настолько был поглощен игрой, что, когда раздался шум, даже не поднял головы. Впрочем, его напарник, Чарльз Фокс, также не проявил никакого интереса к происходящему.

Граф открыл дверь и шагнул за порог.

Кучер ждал его у входа и отвез на Берклисквер. По пути домой Роттингем размышлял, почему вечер получился таким скучным и почему былые развлечения теперь нагоняют на него тоску.

Он был вынужден себе признаться, что, очевидно, пресытился попойками и оргиями, которым принц и его ближайшее окружение предавались столь самозабвенно.

Что до него самого, он всегда был разборчив в женщинах. Когда у него появлялась любовница, он снимал для нее дом, в котором навещал ее в удобное для себя время. Сама мысль о буйном, непристойном поведении на публике, чему он только что был свидетелем в стенах Уайт-Хауса, была ему крайне неприятна и вызывала отвращение.

Нет, сам он никогда не опустится до подобных низостей. Любовница из числа артисток кордебалета — это одно, а вот леди Элен — совсем другое, и следует признать, что роман с ней, скорее всего, окончен.

Она возбуждала его, он по-прежнему страстно желал ее, но, увы, был вынужден признать, что она обходится ему слишком дорого.

И вот теперь он осознал, что не хочет больше продолжать эту связь, которая уже не приносила ему радости. Более того, в последнее время она стала откровенно утомительной и бесперспективной.

Леди Элен слишком часто была неискренна, чем вызывала у него неприязнь. В Роттингем-Хаус она приходила с таким видом, будто это ее собственный дом.

На публике она вела себя так, будто имела права на него, и всячески выпячивала их личные отношения, желая, чтобы все знали об их связи. Видимо, она это делала с тем расчетом, чтобы общественное мнение крепко связало их имена и чтобы ни у кого не возникло сомнений относительно того, чем закончится их роман.

— Она будет разочарована! — поклялся себе граф. — Но у меня нет намерения жениться на ней!

Единственная трудность заключалась в том, как довести это решение до сведения леди Элен.

Выйдя из кареты возле Роттингем-Хауса, он увидел, что в окнах горит свет, а у входа стоит несколько экипажей. В вестибюле своих хозяев дожидались с полдесятка лакеев.

Ах да, как же он мог забыть! Ведь бабушка собиралась устроить сегодня вечером прием!

Скорее всего, это можно было назвать званым ужином, на котором для развлечения Сиринги должны присутствовать несколько молодых людей и какие-то давние знакомые старой графини, с которыми она любит играть в карты. Время близилось к полуночи, но в вестибюле оставалось еще немало цилиндров и плащей припозднившихся гостей. Граф вручил свой цилиндр Мидстоуну, а сам поднялся по лестнице в гостиную.

Два карточных стола были заняты приглашенными почтенного возраста. Несколько гостей помоложе беседовали, сидя на диванах. Леди Элен и Ниниан играли в карты за столиком неподалеку от входа.

Леди Элен первая заметила графа и помахала ему рукой.

— Анселин, как я рада видеть вас! — воскликнула она. — Когда я узнала, что вы ужинаете в Карлтон-Хаусе, то очень огорчилась, что не застану вас здесь.

— Я решил пораньше уехать, — коротко объяснил Роттингем.

С этими словами он сел за столик и огляделся по сторонам.

— Где же Сиринга?

— Она несколько минут назад покинула нас, — ответила леди Элен. — Сказала, что у нее разболелась голова. Как будто не знает, что это старое, как мир, но самое неубедительное оправдание на свете.

— Оправдание? — переспросил граф.

— Не нужно сердиться на меня, Анселин, — улыбнулась его собеседница. — Сиринга молода и, как любая юная девушка, неисправимо романтична.

— Что вы хотите этим сказать? — настойчиво поинтересовался граф.

— О боже! Неужели я сболтнула что-то лишнее? — Леди Элен сделала вид, что смутилась. — Мне бы не хотелось выдавать маленький секрет Сиринги!

— Что это за маленький секрет?

— Анселин, ну почему вы сердитесь? Повторяю, Сиринга очень молода и, главное, невинна. Я уверена, что она не понимает некоторых вещей. Что кое-что может повредить ее репутации или навлечь ваш гнев. Прошу вас, вы должны простить ее, проявить снисхождение и понимание.

— За что? — резко спросил граф. Казалось, еще миг, и он взорвется.

Леди Элен оглянулась, как будто опасаясь, что ее могут услышать.

— Мы с Нинианом гадали, кто мог быть этот счастливый джентльмен. Не думаю, что это кто-то из тех, кто вам не по вкусу, но в то же время разве не странно, что она встречается с ним за пределами этого дома?

— Если вы не поясните своих намеков, то я попрошу объяснений у леди Херлингем! — раздраженно воскликнул граф.

— Полагаю, что она ничем не сможет вам помочь, — спокойно парировала леди Элен. — Я совершенно случайно услышала о тайных свиданиях Сиринги, так что вы вряд ли когда-либо что-то узнали бы о них.

— Вам известно, с кем она встречается? — спросил граф.

— Представления не имею, — пожала плечами леди Элен. — Но, когда она удаляется, сославшись на головную боль, как, например, сегодня, я точно знаю, что она тайком уходит их дома. — Леди Элен притворно вздохнула и добавила: — О боже! Как бы я хотела вновь вернуться в дни молодости, чтобы наслаждаться тайными свиданиями в тени аллей! Секретные записки, свидания в укромных местах, поцелуи украдкой! Как это романтично, как очаровательно!

Поняв, что Роттингем ее не слышит, она умолкла. Потому что граф уже вышел из комнаты и решительным шагом направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Леди Элен громко усмехнулась.

— Это блестящая возможность, Ниниан! — сказала она, понизив голос. — Лучшей нам никогда не представится!

На лице Ниниана Рота появилось взволнованное выражение.

— Скажите, все готово?

— Все! — подтвердила леди Элен. — Два последних вечера карета постоянно наготове. Теперь ступайте и займитесь отведенной вам ролью. Несколько дней я не буду ночевать дома. Потому что граф может обратиться ко мне за объяснением.

— Вы уверены, что все получится так, как надо?

— Неужели вы струсили? — презрительно бросила леди Элен. — Уверяю вас, если вы сейчас не поторопитесь, то будет слишком поздно. Я заметила, как он смотрел на нее. Кстати, он не встречался со мной с тех пор, как вернулся в Лондон. — В ее голосе прозвучала нескрываемая злость. — Граф женится на ней, — продолжила она, — она нарожает ему с полдюжины сыновей, а вы потеряете право на титул. Вы этого хотите?

— Нет, конечно! — вспыхнул Ниниан. — Но что будет, если он все-таки женится на вас?

— Я уже говорила вам, что не могу иметь детей, — ответила леди Элен. — Ступайте! Вы знаете, что вам нужно делать. Торопитесь, дорога каждая минута.

Ниниан послушно встал, чтобы попрощаться с хозяйкой дома.

Сиринга медленно поднималась по задней лестнице Роттингем-Хауса. Ее тонкие атласные туфельки неслышно ступали по мягкому ковру.

На плечи был наброшен плащ с низко надвинутым на глаза капюшоном. В призрачном свете зажженных канделябров она казалась похожей на бесплотную призрачную тень.

Поднявшись на второй этаж, она какое-то мгновение стояла неподвижно, а затем из той части дома, где находились комнаты лакеев, перешла на хозяйскую половину.

Она отметила про себя, что бо́льшая часть свечей в зале потушена и оттуда уже не слышатся голоса. Гости, должно быть, разъехались, подумала она и поняла, что пришла позднее обычного. Пройдя через лестничную площадку, Сиринга проскользнула в дверь своей спальни.

Войдя, она скинула с плеч тяжелый плащ и бросила его на кресло. Затем, пригладив рукой волосы, обернулась и в свете пылавших на комоде свечей увидела в дверном проеме графа.

На какое-то время Сиринга потеряла дар речи и не смогла сдвинуться с места, глядя ему в глаза.

Никогда еще она не видела его в такой ярости. Лицо графа было чернее тучи, у рта залегли морщинки, глаза темны как ночь.

— Значит, это правда! — проревел он голосом, похожим на раскаты грома. — Я не верил в то, что мне сообщили. Мне это казалось невероятным! Мне и в голову не могло прийти, что вы столь беззастенчиво обманывали меня! А ведь я верил вам, Сиринга!

— Я могу… все… объяснить, — начала девушка.

— Только не вываливайте на меня этот ворох лжи! — резко оборвал ее Роттингем. — Я не желаю ничего слышать! Я знаю, что вы, как и все женщины, жаждете темноты, чтобы предаваться плотским утехам с теми, кто домогается вас и кто недостоин моего одобрения. Почему вы так нечестно повели себя? Почему лгали мне?

— Я не… — в ужасе прошептала Сиринга.

— Я верил в вашу невинность! Верил, когда вы утверждали, что у вас якобы нет поклонника! Но вас, похоже, как и всех женщин, развратил Лондон! О боже, каким же глупцом я был! Да как я мог хотя бы на секунду поверить в то, что вы чисты и невинны, какой казались!

— Нет-нет, — взмолилась Сиринга, — вы должны… выслушать меня!

— Что же вы хотите мне сказать? — грубо спросил он. Приблизившись к ней, граф неожиданно схватил ее за плечи. Его пальцы больно впились в ее нежную кожу. — Вы думаете, я стану выслушивать ваши признания? Неужели вы полагаете, что я поверю вашей лжи о любви? Мне это неприятно, как неприятны и вы сами!

При этом он встряхнул ее, причем с такой силой, что Сиринга вскрикнула от боли.

— Я думал, вы другая! — произнес граф. — Ведь я взял вас в свой дом, я надеялся сделать вас своей… И это после того, как я столько всего сделал для вас! Но я верил, что вы невинны. О боже, как же легко можно ошибиться! — Роттингем еще сильнее встряхнул ее, а потом неожиданно привлек к себе: — Вы хорошо провели сегодняшний вечер, не так ли? Вы предавались любви? — спросил он. В его голосе прозвучала горечь, смешанная с недоброй насмешкой.

Прежде чем Сиринга успела набрать полную грудь воздуха и ответить ему, граф нагнулся и, припав губами к ее губам, грубо и жадно поцеловал.

Сиринга попыталась высвободиться из его железных объятий. Однако в следующее мгновение граф столь же резко оттолкнул ее от себя.

— Неужели вы думаете, что я прикоснусь к вам после другого мужчины?! — прорычал он.

Сиринга упала на кровать, но тотчас соскользнула на пол.

— Послушайте… прошу вас… послушайте!

Она с трудом выдавила эти слова, но, увы, было уже слишком поздно.

Несколько мгновений граф с искаженным от гнева лицом смотрел на нее, затем бросился к двери, шагнул за порог и резко захлопнул за собой дверь.

Какое-то время Сиринга смотрела ему вслед не в состоянии произнести ни звука, до глубины души потрясенная тем, что только что произошло.

Затем медленно потрогала дрожащей рукой губы: они опухли, и прикасаться к ним было больно. И в этот миг она поняла, насколько сильно любит графа!

Да, это была настоящая любовь! Она поглотила ее, подобно языку пламени, пусть даже граф обошелся с ней жестоко и грубо!

Осознание этого было подобно ослепительной вспышке молнии. Теперь у нее не осталось сомнений: то, чем наполнено ее сердце, — это не привязанность к другу, а настоящая любовь женщины к мужчине.

Она любит его! Любит безоглядно, пылко, неистово, всем сердцем, а он… он почему-то зол на нее.

Сиринга заставила себя подняться с пола.

— Я люблю его, — прошептала она. — Я должна пойти к нему… я должна все объяснить… должна сказать ему, что делала не то, что он думает.

Из ее горла вырвалось сдавленное рыдание. Как же он мог усомниться в ее честности? Как мог даже на мгновение поверить, что она встречается с другим мужчиной?

— Я люблю… люблю его.

Сиринга поймала себя на том, что еле слышно повторяет эти слова снова и снова.

Ей нужно найти графа, сказать ему всю правду, убедить, что она не обманывала его, чтобы он снова поверил, что она такая же, как и раньше.

Она прижала руку ко лбу, как будто это могло помочь ей собраться с мыслями. Куда он пошел — в библиотеку или к себе в спальню?

В спальню идти нельзя, это нехорошо, недопустимо. Что в таком случае скажет леди Херлингем? Но, как бы то ни было — и Сиринга это понимала, — нельзя оставлять произошедшее без объяснений.

Она стояла, раздираемая противоречивыми чувствами, когда дверь ее комнаты открылась. Она бросила нетерпеливый взгляд, полагая, что вернулся граф. Неужели он понял, что был несправедлив к ней? К ее разочарованию, это оказалась леди Элен.

— Быстрее, Сиринга! — заговорщицким шепотом сказала она. — Его светлость ждет вас!

— Его светлость? — удивленно переспросила Сиринга.

— Да, да. Поторопитесь. Он не любит долгих ожиданий.

— Конечно, конечно. Иду!

Леди Элен огляделась по сторонам и увидела плащ.

— Наденьте его, — сказала она. — Нам придется выйти из дома.

— Выйти? — эхом отозвалась Сиринга. — Разве его светлость сейчас не у себя?

— Нет. Он хочет увидеться с вами в другом месте, — ответила леди Элен.

— В другом месте? Где же?

— Не задавайте лишних вопросов, он вам сам все объяснит, — раздраженно произнесла леди Элен. — Пойдемте! Надо поторопиться! Время не терпит!

Не зная что и думать, Сиринга подчинилась и даже позволила накинуть ей на плечи плащ, после чего леди Элен вывела ее из комнаты.

— Нужно выйти через черный ход, — пояснила она. — Карета его светлости ждет нас за домом.

— Но почему? — снова удивилась Сиринга.

— Он все сам вам объяснит, — ответила леди Элен. — Пойдемте! Нельзя терять ни минуты!

С этими словами она повела девушку по темным коридорам. Они спустились на два пролета вниз по лестнице, ведущей в подвал, и на первом этаже оказались перед боковой дверью, выходившей на Чарльз-стрит.

Пока Сиринга размышляла о том, где находится граф и почему ей нужно ехать к нему, леди Элен открыла дверь и вышла на мостовую. Снаружи стояли две кареты.

— Садитесь! — указала леди Элен на одну из них, ближнюю.

Поскольку возница сидел на козлах, она сама открыла для Сиринги дверцу.

— После вас, леди Элен, — ответила ей Сиринга.

— Нет, нет, сначала вы, — настойчиво сказала красавица, и девушка забралась внутрь.

В следующее мгновение чья-то рука толкнула ее в спину, и она буквально рухнула на сиденье. Дверца захлопнулась, и карета тронулась.

Сиринга испуганно вскрикнула: оказалось, что в экипаже она не одна. Сначала ей показалось, что это граф. Затем в тусклом свете фонаря она разглядела незнакомого, модно одетого джентльмена, в небрежной позе сидевшего в дальнем углу кареты.

— Кто вы? — спросила Сиринга. — И почему меня усадили в эту карету?

— Все в порядке, моя прелесть, — попытался успокоить ее незнакомый щеголь. — Вам не нужно меня бояться.

— Куда мы едем? — решительно потребовала ответа Сиринга. — Мне сказали, что граф Роттингем хочет меня видеть. Вы везете меня к нему?

— К сожалению, прекрасная незнакомка, в данный момент я не могу сообщить вам точное место назначения.

— Скажите, вы друг его светлости? — поинтересовалась Сиринга.

— Конечно же нет! Честно вам признаюсь, я даже незнаком с графом!

— Тогда кто же вы такой? — спросила она.

— Если вы так настаиваете, то я вам отвечу. Меня зовут Дэниэл Ним… к вашим услугам, — ответил незнакомец и манерно склонил голову.

— А я Сиринга Мелтон, — застенчиво ответила девушка. — Простите, что причинила вам беспокойство своими вопросами, сэр, но я действительно крайне смущена.

— Вы очень молоды.

Сиринга коротко усмехнулась.

— Мне все так говорят, — сказала она. — Но я стану старше… все взрослеют со временем.

— Да, увы, это так, — с чувством произнес мистер Дэниэл Ним. — Когда я был в вашем возрасте, мне казалось, что окружающий мир должен принадлежать только мне. Когда мне исполнилось двадцать, я удостоился первого успеха на театральных подмостках. У меня было такое ощущение, будто ничто не помешает мне достичь вершин профессионального мастерства.

— На подмостках? — уточнила Сиринга. — Вы хотите сказать, мистер Ним, что вы актер?

— Был, когда-то был им, юная леди. Впрочем, не только был, но и остаюсь по-прежнему! Я по-прежнему способен исполнить нужную роль и смогу убедить любую публику в том, что я могу быть кем угодно.

— Вы когда-нибудь играли в постановках шекспировских пьес? — поинтересовалась Сиринга.

— И не раз, — с гордостью подтвердил мистер Ним. — Когда-то я не сомневался, что стану великим исполнителем. Но, увы, я избавился от подобных амбиций, вернее, был избавлен безжалостной рукой судьбы, избавлен окончательно и бесповоротно!

— Как же это произошло?

— Сказать вам откровенно? — ответил вопросом на вопрос актер. — Нам незачем обманывать друг друга. Свои мечты и желания я утопил в вине, причем делал это с завидным постоянством.

Сиринга подумала о своем отце.

— Как это печально! — вздохнула она. — Как жаль, что человеческая жизнь растрачивается на подобные безрассудства!

— Вы правы, моя дорогая, — печально согласился с ней неудавшийся актер.

По его тону Сиринга поняла: хотя в данный момент сей джентльмен и не пьян, однако со своей пагубной привычкой окончательно все-таки не расстался.

— Мне жаль вас, сэр, — произнесла она, — но будьте так добры и объясните, что происходит. Как глупо было с моей стороны поверить леди Элен, когда она сказала, что я понадобилась графу. Честно говоря, у меня такое ощущение… но, может, я ошибаюсь… что мы едем в каком-то неверном направлении, и его светлость находится где-то в другом месте.

— Леди Элен? — задумчиво произнес мистер Ним. — Так это ее вы так задели своей красотой? Что ж, я могу ее понять. Даже в свете этого жалкого свечного огарка я вижу, какая вы красавица.

— Благодарю вас, сэр, — застенчиво отозвалась Сиринга. — Но, может быть, вы все-таки соблаговолите ответить на мой вопрос?

— Боюсь, что не смогу, — ответил мистер Ним. — Но я прошу вас поверить мне: то, что я сейчас вынужден делать, вызывает во мне глубочайшее сожаление. Вы слишком молоды для жестокостей этого несправедливого и безжалостного мира.

Он произнес это так, что Сиринге почему-то стало не по себе.

— Вы говорите так, будто со мной должно произойти нечто страшное, — сказала она.

— Боюсь, что это так, — ответил мистер Ним еще более меланхолично, чем раньше. — Но, к сожалению, мы с вами уже никак не можем это предотвратить.

— А я думаю, можем, — возразила Сиринга.

С этими словами она подалась вперед и протянула руку к дверце.

Мистер Ним даже не предпринял попытки ее остановить. Увы, прикоснувшись к дверце, девушка поняла, что ручка отсутствует.

Она тотчас повернулась к своему спутнику. От страха лицо ее было белым как полотно.

— Извините, моя прекрасная леди, — ответил тот, — но это одна из тех карет, которые используются для похищения прекрасных юных дев! Они также пригодны для того, чтобы доставлять из одного места в другое тех, кого заманили в ловушку, дабы покуситься на их добродетель в таком вот конном экипаже.

— Я не понимаю, что вы… пытаетесь сказать, — прошептала Сиринга. — Прошу вас… умоляю… пожалуйста… выпустите меня!

— Даже если бы я очень захотел, это никак не возможно, — ответил мистер Ним, — ибо были приняты все возможные меры для того, чтобы вы не могли сбежать.

— Но почему? Куда вы увозите меня? И зачем? — Сиринга ощутила себя беспомощной жертвой, попавшей в ловушку. — Прошу вас, сэр, — в отчаянии взмолилась она, — скажите мне, что происходит… по крайней мере дайте мне возможность выбраться отсюда… позвольте вернуться к тем… кому я нужна… кому небезразлична!

Говоря это, она думала о леди Херлингем и Нане. Даже если граф и сердит на нее, то обе пожилые женщины непременно помогли бы ей и защитили бы ее.

— Увы, я ничем не могу помочь вам, моя красавица, — ответил мистер Ним. — Я обязан играть мою роль, а для меня весь мир — театр. Мне заплатили за роль, а актер, взявший гонорар, обязан доиграть ее до конца. По крайней мере, хотя бы это вы должны понять.

— Какую роль? И какое отношение к этому имею я? — спросила Сиринга.

— Очень скоро вам откроется вся правда, — последовал безучастный ответ.

После этого мистер Ним извлек из кармана фляжку и поднес ее к губам. Карету наполнил крепкий запах дешевого бренди.

Сиринга испуганно забилась в угол, отчаянно пытаясь осмыслить происходящее. Между тем актер завинтил крышечку и спрятал фляжку в карман.

Только сейчас Сиринга поняла, что ее спутник старше, чем показался на первый взгляд. Он был в парике, а на его лице были видны следы грима.

Странно, и как только она приняла его за джентльмена! Ведь по его голосу и интонациям сразу было понятно, что человек этот говорит фальшиво, неестественно и напыщенно.

Она попыталась разглядеть хоть что-то сквозь щель закрытого окна. Они ехали по каким-то грязным незнакомым улицам.

Было уже очень поздно, но люди на улицах изредка встречались.

Неожиданно карета остановилась.

Они оказались в самом центре небольшой площади. Соседние дома выглядели запущенными и нежилыми. Окна были забиты досками, сточные канавы переполнены зловонными нечистотами.

— Почему мы здесь остановились? — испуганно спросила Сиринга.

— Здесь нас ждут, — туманно ответил бывший актер.

Его голос на этот раз прозвучал более уверенно. Теперь, когда дверца кареты открылась — это сделал соскочивший с козел кучер, — мистер Ним выбрался на мостовую и театральным жестом протянул своей спутнице руку.

— Пойдемте! — произнес он.

Сначала Сиринга решила не выходить из кареты, однако поняла, что в таком случае мистер Ним и кучер силой вытащат ее наружу.

Понимая, что выбора у нее нет, она приняла руку актера и вышла на улицу. Кучер тут же занял свое прежнее место и, хлестнув лошадей, умчался.

Сиринга огляделась по сторонам. Хотя на ее плечи был наброшен темный плащ, скрывавший вечернее платье, она понимала, что выглядит белой вороной в этом убогом бедняцком квартале Лондона.

На крылечках домов сидели мужчины и женщины в жалких обносках и не сводили с нее любопытных глаз.

Единственным источником света был уличный фонарь и несколько факелов. Возле тележки с улитками и моллюсками толпились оборванные босоногие детишки и несколько взрослых жутковатого вида. Заметив Сирингу и актера, они принялись бесцеремонно их разглядывать.

Неожиданно мистер Ним вытащил из кармана несколько предметов и сунул их в руку девушки.

— Держите! — повелительным тоном произнес он.

Она машинально взяла их и к своему изумлению поняла, что это золотые часы, толстый бумажник и булавка для галстука.

Она продолжала недоуменно рассматривать эти вещи, когда мистер Ним громко крикнул:

— Ты украла у меня кошелек! Ты обчистила мои карманы, воровка! Я сдам тебя в полицию! Не миновать тебе тюрьмы, злодейка! Держите ее, это воровка!

Его крики привлекли внимание людей. Любопытные выскочили из темных закоулков.

Пока Ним продолжал кричать, Сиринга увидела какого-то незнакомого джентльмена, одетого столь же изысканно, как и мистер Ним. Его сопровождали два человека в красных жилетах. Когда Сиринга посмотрела на них, джентльмен громко крикнул:

— Вот она! Это та самая женщина! Держите ее, держите!

Его спутники в красных жилетах устремились к застывшей от ужаса Сиринге, которая продолжала сжимать в руке вещи мистера Нима.

Ее лицо побелело от страха.

— Хватайте ее! Это воровка!

Повернувшись к сыщикам полицейского суда — Сиринга только теперь поняла, что это они, — коварный мистер Ним воскликнул:

— Слава богу, что вы пришли! Арестуйте эту женщину! Вы же видите, что у нее в руках мои вещи. Она украла у меня часы, бумажник и мою булавку для галстука, я купил ее много лет назад!

— Это… это ошибка, — пролепетала Сиринга, но никто не стал ее слушать.

У нее грубо вырвали из рук часы и бумажник. Затем сыщики подхватили ее под локти и потащили за собой.

Собравшиеся вокруг них люди принялись улюлюкать и выкрикивать оскорбительные замечания в адрес несчастной девушки.

— Прошу вас, позвольте… позвольте мне рассказать вам, ведь это неправда! — попыталась объяснить сыщикам Сиринга.

Но они уже дошли до закрытого фургона, стоявшего чуть дальше по улице.

Сирингу бесцеремонно затолкали внутрь, и она упала на пол. Вслед за ней в фургон забрались и оба сыщика, которые тут же уселись на грубо сколоченные деревянные сиденья по обе стороны двери. В следующее мгновение колеса загрохотали по булыжной мостовой. Кучер крикнул, требуя, чтобы ему освободили дорогу. Сиринга приподнялась с места, но тотчас села, с ужасом осознав, что находится в тюремной повозке.

Глава восьмая

Граф вернулся на Беркли-Сквер рано утром, когда солнце уже всходило. Он вошел в дом с таким лицом, что стоявший в дверях швейцар тотчас заподозрил неладное.

Отдав ему плащ и цилиндр, граф направился к лестнице, однако не успел он поставить ногу на первую ступеньку, как откуда-то из тени вынырнула женская фигура.

— Могу я поговорить с вами, ваша светлость? — обратилась к нему женщина.

Граф удивленно обернулся и, к своему великому удивлению, понял, что перед ним стоит няня Сиринги.

— Уже поздно! — бросил ей граф и положил руку на перила.

— Я бы сказала, что дело срочное, ваша светлость.

В голосе женщины слышались стальные нотки, и они не ускользнули от графа. Хотя первоначально Роттингем решил, что даже не станет ее слушать, тем не менее, не скрывая того, что раздражен, он повернулся и зашагал через вестибюль в сторону библиотеки.

Няня последовала за ним и, когда вошла, закрыла за собой дверь.

— В чем дело? — спросил граф с явным нетерпением в голосе. — Неужели это ваше срочное дело не могло подождать до утра?

— Я хотела бы спросить вашу светлость, — ответила няня, и в ее голосе прозвучал нескрываемый вызов, — что вы такое сделали с мисс Сирингой? — Граф не ответил, и няня продолжила свою гневную речь: — Порядочные люди так не поступают, милорд. Как так получилось, хотела бы я знать, что ее увезли из этого дома, даже не поставив меня в известность, и поэтому я не смогла сопровождать ее?

— Увезли из этого дома? — Голос графа был полон искреннего недоумения. — Что вы говорите? Мисс Сиринга наверху, в своей комнате.

— Ее там нет, милорд, — возразила няня. — Потому что, если бы она там была, разве стала бы я беспокоить вашу светлость в пять часов утра, надеясь получить от вас объяснения?

Граф с недоумением посмотрел на пожилую женщину, а потом сел за письменный стол.

— То есть вы утверждаете, что Сиринги наверху нет? — медленно спросил он, как будто слова давались ему с огромным трудом.

— Да, ее увезли отсюда во втором часу ночи по распоряжению вашей светлости. Я слышала это собственными ушами, — ответила няня.

— Увезли отсюда? — переспросил граф.

— Да, увезли! Именно это я и пытаюсь сказать вам, милорд, — хмуро подтвердила няня.

Граф приложил руку ко лбу, как будто отказывался понять только что услышанное. От вина, которое он пил в клубе, пока сидел за карточным столом, голова его соображала туго. Тем более что в эту ночь он играл в карты с таким азартом, что друзья смотрели на него, раскрыв от удивления рты.

Однако когда Роттингем заговорил снова, голос его звучал твердо, а глаза смотрели на няню так, как будто он решил во что бы то ни стало узнать всю правду.

— Я оставил мисс Сирингу в ее комнате, — произнес он. — Что произошло после этого?

— Когда мы вернулись из конюшни… — начала свой рассказ няня, но граф не дал ей договорить.

— Из конюшни?

Его голос эхом прокатился по библиотеке.

— Да, милорд, — сказала няня, — мы с мисс Сирингой ходили в конюшню вашей светлости проведать ее коня.

— Проведать ее коня? — негромко переспросил граф. — И вы были с ней?

— Разумеется, я была с ней! — резко ответила няня. — Или ваша светлость считает, что я отпущу мисс Сирингу из дома одну, тем более поздно вечером? Ведь вы, милорд, знаете не хуже меня, что она души не чает в этом коне.

— Да, мне это известно, — согласился граф. — Но что случилось? Почему ей понадобилось идти в конюшню на ночь глядя?

Няня замешкалась с ответом, и граф даже прикрикнул на нее:

— Живо говорите правду!

— Хорошо, милорд, так и быть, я ее вам скажу, — произнесла няня. — Главный конюх вашей светлости вечно пьян. Он совершенно не смотрит за лошадьми, и я не удивлюсь, если узнаю, что он продает корм на сторону. Потому что лошадям его часто не хватает.

Граф шумно втянул в себя воздух.

— И поэтому мисс Сиринга поздно вечером ушла из дома, чтобы позаботиться о Меркурии?

— Именно так, милорд, — ответила няня. — Она хотела убедиться, что ему хватает корма, что его выгуливают и чистят. Я сказала ей, что это работа не для благородных девушек, но она отказалась меня слушать.

— Но почему она ничего не сказала мне? — спросил граф.

— Я советовала ей это сделать, — ответила няня, — но она полагает, что с ее стороны было бы неприлично жаловаться на прислугу вашей светлости.

— И ей там никто не встретился?

Граф задал этот вопрос так, как будто тот сам, без его ведома, сорвался с его губ.

— А кто должен был ей там встретиться? — в свою очередь удивилась няня.

— В это время суток все конюхи уже давно спят, за исключением тех, что сопровождали вашу светлость.

Граф помолчал, а затем резко спросил:

— Так что случилось этим вечером?

— Мы пошли в конюшню позже обычного, потому что мисс Сиринге казалось, что за Меркурием плохо смотрят, — пояснила няня. — Она хотела его почистить, хотя я возражала, считая, что в такое время приличным барышням полагается быть в постели. Как бы то ни было, когда мы вернулись в дом, я прямиком направилась в кухню, чтобы принести мисс Сиринге стакан молока.

— И она поднялась наверх одна, — задумчиво произнес граф, как будто разговаривал сам с собой.

— Потом я со стаканом молока поднялась наверх по черной лестнице, — продолжала тем временем няня, пропустив мимо ушей его слова.

— Я шла осторожно, боясь расплескать молоко, потому что свечи в коридоре почти догорели. И тогда я услышала в комнате Сиринги голос вашей светлости. Не желая перебивать вас, милорд, я остановилась в открытых дверях пустой спальни.

Граф пристально посмотрел на нее. Поймав на себе его взгляд, няня на миг умолкла. Было видно, что он внимательно ловит каждое ее слово.

— И тогда, — возобновила она свой рассказ, — я поняла, что не одна слушаю ваш разговор.

— Что вы хотите этим сказать — «не одна»? — переспросил граф.

— То, что по другую сторону лестничной площадки кто-то стоял, — ответила няня, — и вытягивал шею, чтобы лучше слышать, что говорит ваша светлость. Я тотчас поняла, кто это. На площадке стояла ее милость. Я узнала ее по рубиновому колье, которое так и сверкало в свете свечей.

— Здесь была леди Элен? — уточнил граф, отказываясь верить собственным ушам.

— Да, она стояла на лестнице и слушала, что происходит за дверью спальни, — ответила няня, не скрывая своего неодобрения.

— Продолжайте! — велел ей граф.

— А потом ваша светлость вышли из спальни, громко захлопнули дверь и поспешили вниз, — произнесла няня, и в ее голосе графу послышался упрек. — Я было собралась войти к мисс Сиринге, но потом решила, что пусть сначала уйдет ее милость. Я знала, что мисс Сиринга не хотела бы отвечать на вопросы о том, куда она ходила поздно вечером.

— И поэтому вы ждали? — уточнил граф.

— Да, я ждала. А затем, к моему великому удивлению, ее милость зашла в комнату к мисс Сиринге. Она побыла там всего несколько секунд, а потом вышла, и мисс Сиринга вместе с ней, на ней был накинут плащ.

— И куда они направились? — настойчиво спросил граф, как будто долгая предыстория порядком утомила его.

— Первой из спальни вышла ее милость. Как только я ее увидела, то тотчас же шмыгнула назад, в пустую спальню. Однако я услышала ее слова. «Мы спустимся по черной лестнице, — сказала она, — потому что карета его светлости ждет у бокового входа». «Но почему?» — удивилась мисс Сиринга. «Он сам вам все объяснит, — ответила ее милость. — А пока нам нужно поторопиться».

Они прошли мимо меня, даже не заметив. Я же поставила стакан с молоком на пол и двинулась за ними вниз по черной лестнице. Когда они подошли к боковой двери, что выходит на Чарльз-стрит, ее милость повернула в замке ключ и открыла дверь.

Затем они вышли на улицу, но прежде чем я успела спуститься по лестнице, дверь уже снова захлопнулась. Тогда я подошла к окну и увидела на улице две кареты.

— Две?! — удивленно воскликнул граф.

— Да, две, — подтвердила няня, — я своими глазами видела, как леди Элен собственными руками затолкала Сирингу в первую из них. Затем она захлопнула за ней дверь и какое-то время стояла на тротуаре, провожая карету глазами.

— То есть мисс Сиринга уехала одна? — уточнил граф.

— Одна, милорд. Затем ее милость села в другую карету, которая затем развернулась и поехала в противоположную сторону.

— Ничего не понимаю! — воскликнул граф.

— Вот и я тоже, милорд, — отозвалась няня. — Именно поэтому я и прошу вашу светлость мне все объяснить. Куда уехала мисс Сиринга и почему мне не дали сопровождать ее?

Граф не ответил на ее вопрос, а поднялся на ноги.

— Подозреваю, что здесь что-то не так.

— Но, если ваша светлость не знает, где сейчас находится Сиринга, — испуганно произнесла няня, — тогда сдается мне, что здесь не обошлось без вероломства, чего и ожидала мисс Сиринга.

— Она этого ожидала? — удивился граф. — Что вы хотите этим сказать?

— Все потому что мистер Ниниан Рот и ее милость заставили ее подписать какую-то бумагу. Они сказали ей, что это как-то связано с предсказанием ее судьбы, но мне она сказала, когда поднялась наверх: «Я не хотела этого делать, няня. У меня такое чувство, будто они что-то замышляют против его светлости. И я боюсь, что они могут ему навредить».

— Когда это произошло? — резко спросил граф.

Няня на миг задумалась.

— В тот вечер, когда вы подарили Сиринге брошь в виде цветка. Она сказала мне, что вошла в гостиную и увидела леди Элен и мистера Рота. Они были там вдвоем.

— И что за бумагу она подписала? — спросил граф.

— Не знаю, милорд, — честно призналась няня. — Я почти не слушала, что она мне говорила. Знаю лишь одно: мисс Сиринга была обеспокоена, причем она волновалась не за себя, а за вашу светлость. — Граф промолчал, и няня продолжила жалобным голосом: — И что теперь с ней будет? Потому что если это злые козни, то пострадает только она. Разыщите ее, милорд, найдите как можно скорее, потому что мои старые кости подсказывают мне, что с ней происходит что-то неладное.

— Не волнуйтесь, обязательно разыщу, — хмуро пообещал граф.

— Помогите мне! О боже, помогите мне!

Раз за разом Сиринга шептала эти слова, и ей казалось, будто ей привиделся нескончаемый кошмар, который она не в силах с себя стряхнуть.

Когда перед ней распахнулась дверь на скрипучих железных петлях, она сразу, без всяких объяснений поняла, куда попала. Ей не было необходимости смотреть на высокое серое здание с крошечными окошками, забранными железными решетками, чтобы понять, что ее привезли в самое страшное место во всем Лондоне — в Ньюгетскую тюрьму.

У дверей стоял полупьяный привратник. Он грязно ругался себе под нос, проклиная курьеров с Бонд-стрит за то, что те разбудили его посреди ночи. Откуда-то изнутри доносились истошные вопли заключенных, гулким эхом отлетавшие от голых тюремных стен. Казалось, это кричат в чистилище потерянные души.

Шагая в тусклом свете факелов по длинным каменным коридорам, Сиринга видела уродливые белые лица, совсем не похожие на человеческие, смотревшие на нее из-за решеток. Мужчины кричали ей вслед какие-то непристойности.

Они произносили слова, которые она слышала впервые и значения которых не знала, однако догадывалась, что они говорят что-то мерзкое и гадкое.

Казалось, весть о том, что эти темные стены приняли в свои холодные каменные объятия нового заключенного, привела старых обитателей тюрьмы в состояние, близкое к безумию. Отовсюду доносились визг и пронзительные вопли, сальные замечания и отвратительный хохот, который раздавался вслед очередной пошлой шутке.

Но куда хуже было зловоние. Сиринга думала, что ей ни за что его не вынести и она вот-вот упадет в обморок.

Смешиваясь с вонью человеческих экскрементов, запахом давно не мытых тел и дешевой выпивки, в тюрьме витал запах страха.

Шагая между двумя приставами с Боу-стрит, Сиринга прошла за привратником два лестничных пролета. Не один раз ее посетила мысль, а не развернуться ли ей и пуститься бегом, не глядя, не разбирая дороги. Увы, сопровождавшие с обеих сторон приставы крепко держали ее под локти.

Наконец она оказалась на третьем этаже. Привратник постучал по запертой двери, которую спустя пару минут открыла мужеподобная тетка.

Одежда на ней была грязной, а тело распухло от неумеренных возлияний. Из-под мятого чепца с обеих сторон лица свисали сальные, спутанные пряди волос.

— Господи, и когда мне только дадут выспаться?! — воскликнула она, состроив недовольную мину.

Один из приставов отпустил Сирингу, а сам запустил руку в карман и вытащил оттуда монету, которую сунул женщине. Та на мгновение посмотрела на монету, плюнула на нее и сказала:

— Это уже другое дело! Я готова встать в любое время дня и ночи, лишь бы мне платили денежки.

— Мы оставляем ее на твое попечение, — ответил пристав. — Смотри, чтобы с ней ничего не случилось.

С этими словами оба повернулись, чтобы уйти.

— И за что ее посадили к нам? — спросила надзирательница.

— Воровство и мошенничество, — ответил один из конвоиров. — Поймали с часами и кошельком. Она даже не успела их спрятать.

— Неправда! — выкрикнула Сиринга.

— Все так говорят, — фыркнула надзирательница. — У тебя еще будет возможность доказать свою невиновность судье. Если, конечно, сможешь. А пока оставь свои сказки при себе.

С этими словами надзирательница заперла за ней дверь и подошла к двери первой камеры. Сквозь решетку на Сирингу изнутри уже смотрели жуткие лица.

Надзирательница сняла ключ со связки, болтавшийся у нее на поясе.

— Эй, уродины, отойдите-ка в сторону! — приказала она женщинам, что пристально разглядывали девушку сквозь решетку. — Уступите место новенькой. И спрячьте подальше все ценное, потому что она воровка, — добавила она и хрипло расхохоталась собственной шутке.

В камере стояла тошнотворная вонь. Заглянув внутрь, Сиринга увидела, что помещение довольно тесное, однако в него набилось более сотни женщин и детей. Некоторые спали на полу, некоторые — на голых нарах, укрывшись вместо одеяла каким-то тряпьем.

У одних женщин в руках были бутылки, к которым они постоянно прикладывались. Другие были уже настолько пьяны, что их рвало прямо на грязную солому.

Все они были грязны и растрепанны, половина из них полураздеты, а не некоторых вообще не было никакой одежды.

На полу толстым слоем лежала солома вперемешку с экскрементами. В дальнем углу несколько женщин что-то готовили, и запах жира, смешиваясь с запахами пота и испражнений, был столь омерзителен, что Сиринга едва не потеряла сознание от этой вони.

Рядом с дверью две женщины снимали одежду с мертвого ребенка. Сиринга в ужасе посмотрела на них. Они в свою очередь одарили ее злобными взглядами и что-то прокричали. Почему, она так и не поняла.

Их крики подхватили и другие женщины, а некоторые из них протянули к Сиринге грязные руки, как будто пытались затащить ее в свою гущу и сдернуть с ее плеч плащ.

Вид у них был столь угрожающий, что Сиринга невольно попятилась и прижалась спиной к надзирательнице, как будто искала у нее защиты.

— Что, испугалась? — спросила та со злорадной улыбкой. — Ну, если у тебя водятся денежки, мы могли бы поместить тебя в комнатенку пошикарнее этой.

— То есть я могу заплатить? — спросила Сиринга.

— Если у тебя есть деньги, — ответила надзирательница.

— Но у меня их нет, — пролепетала Сиринга.

— В таком случае я ничего не могу для тебя сделать.

Впрочем, говоря эти слова, надзирательница посмотрела на Сирингу. Плащ соскользнул с плеч девушки, пока она поднималась по лестнице, и теперь на ее груди сверкала брошь с бриллиантом.

— Смотрю, на тебе драгоценности, — заметила надзирательница уже куда более дружелюбным тоном. — Вообще-то я могла бы продать ее и выручить для тебя кое-какие деньги.

Сиринга потрогала брошь.

— Я не могу, — ответила она. — Эта вещь не моя. Мне лишь дали ее поносить на время.

— Ничего, они все равно ее с тебя снимут, — грубо произнесла надзирательница. — Советую тебе не заблуждаться на этот счет.

С этими словами она подтолкнула Сирингу вперед, в самую гущу обитательниц камеры. К девушке тотчас со всех сторон потянулись грязные руки.

Сиринга негромко вскрикнула:

— Я не могу, я не могу находиться рядом с ними, прошу вас, дайте мне комнату, где я была бы одна!

Надзирательница захлопнула дверь и повернула в замке ключ.

— Снимай брошь. Дай я на нее посмотрю.

Дрожащими пальцами Сиринга отстегнула брошь и протянула ее надзирательнице. «Боже, что подумает граф! — мысленно ужаснулась она. — Ведь это же брошь его матери!»

Драгоценность, которую она пообещала вернуть при первом же требовании! И вот теперь она продает ее этой ужасной толстой тетке лишь только потому, что ей страшно находиться в одной камере вместе с другими ее обитательницами.

Впрочем, она понимала, что надзирательница была права, когда сказала, что эти несчастные создания тотчас сорвут с нее брошь, как только увидят.

— Семь фунтов, — сказала надзирательница, вертя в руках брошь в тусклом свете свечи.

— Я уверена, что она стоит гораздо больше, — возразила было Сиринга, но тотчас поняла, что спорить бесполезно.

— За эти деньги ты получишь королевские апартаменты, — сказала надзирательница. — Чистые и уютные, особенно по сравнению с этой вонючей дырой.

— Тогда отведите меня туда! Прошу вас! — взмолилась Сиринга.

У нее больше не было сил стоять в узком коридоре, слыша, как из-за двери в ее адрес летят непристойные замечания, сопровождаемые гнусным хохотом, а сквозь решетку в нее тычут грязными пальцами.

Одна из узниц распевала непристойные куплеты. Затем к ней присоединились другие, и теперь из-за двери раздавался нестройный пьяный хор. Слова песни, насколько могла судить девушка, предназначались ей.

Надзирательница открыла внешнюю дверь, и Сиринга зашагала следом за ней по лестнице. Ей в очередной раз пришлось пройти мимо мужских камер. Впрочем, все те непристойности, которые они бросали ей вслед, почти не проникали в ее сознания. Она была слишком напугана, чтобы думать, и потому ни на что не обращала внимания. Взгляд ее был прикован к толстой фигуре надзирательницы, что вперевалочку шагала впереди нее.

Они пересекли внутренний двор и, оказавшись в другой части здания, снова поднялись по деревянной лестнице. Здесь было тише, хотя из-за закрытых дверей и долетали чьи-то гневные голоса.

Надзирательница открыла дверь камеры. Помещение это показалось Сиринге темным, грязным и затхлым, но, по крайней мере, в нем никого не было.

В углу комнаты стояла кровать с грязным матрацем, над которой свисал рваный полог. На полу лежал протоптанный до дыр ковер. Сиринга также заметила стул и стол.

— Три гинеи за неделю, — сказала надзирательница, — и семь шиллингов за постель.

— Прошу вас, возьмите эту сумму из тех денег, что вы должны мне за брошь, — убитым голосом произнесла Сиринга.

Она с ужасом думала о том, что скажет граф, когда узнает, что она продала брошь.

— Если ты хочешь остаться здесь, то должна заплатить за три другие кровати, — произнесла надзирательница. — Потому что эта комната на четверых. Я также уверена, что ты захочешь дать мне за мои труды еще одну гинею. Свечи стоят шиллинг, и если тебе захочется выпить, то за это тоже нужно платить.

Сиринга прекрасно понимала, что ее обманывают, но что она могла поделать? Более того, даже эта ложь была ей безразлична.

— Да, я хотела бы свечу, — сказала она.

— И чего-нибудь выпить? — уточнила надзирательница.

— Нет-нет, благодарю вас, — поспешила ответить Сиринга.

— Деньги я принесу тебе завтра. Может, встретимся в последний раз.

— Что вы хотите этим сказать? — растерянно спросила Сиринга.

— Лишь то, что тебе повезло, моя красавица. Потому что суд над тобой состоится скоро, не успеешь и глазом моргнуть, а все потому, что сейчас май, а май, как известно, в Олд-Бейли — месяц рассмотрения дел. Некоторым приходится ждать по нескольку месяцев, пока их осудят. Глядишь, деньги у людей кончаются, а продать им уже нечего. Да, нелегко приходится беднягам, скажу я тебе.

— А после того, как я предстану перед судом, — испуганно спросила Сиринга, — что будет потом?

— Тогда тебя посадят в камеру для приговоренных.

— Приговоренных? — с ужасом переспросила Сиринга. Язык почти не слушался ее.

— За такое преступление, как твое, милочка, тебя скорее всего повесят. Потому что если кто-то украдет вещь стоимостью больше шиллинга, то ему полагается виселица. Это известно даже трехлетнему ребенку!

Сиринга схватилась руками за шею, не в силах вымолвить даже слово. Да что там, даже издать еле слышный писк.

Судя по всему, надзирательница и не рассчитывала, что девушка что-то сможет сказать в ответ. Она лишь зажгла свечу от другой, что горела в коридоре, и поставила ее на стол.

Понемногу начало светать, и сквозь крошечное окошко под самым потолком в комнату просачивался бледный утренний свет.

— Деньги получишь утром, — повторила надзирательница и, громко хлопнув дверью, вышла вон.

А в следующий миг Сиринга услышала, как в замке повернулся ключ.

Несколько мгновений она была не в силах пошевелиться. Но затем медленно опустилась на стул и закрыла руками лицо.

— Боже, не оставь меня, помоги мне, — еле слышно прошептала она.

Произнося эти слова, она заметила, как через всю комнату неторопливо прошествовала огромная крыса, которая через минуту исчезла под кроватью.

Зал суда Олд-Бейли был до отказа набит шумной толпой ротозеев, и все до одного — по крайней мере, так казалось Сиринге — злобно ухмылялись, глядя на нее.

В первые мгновения от ужаса у нее все поплыло перед глазами — и судьи в белых париках, и присяжные: она испугалась, что вот-вот упадет в обморок. Собрав последние силы, она схватилась за перила, отделявшие ее от зала, и попыталась прислушаться к тому, что говорят.

Голова раскалывалась от боли, горло пересохло. Сиринга опасалась, что, когда дело дойдет до ее показаний, она будет не в состоянии произнести даже слово.

Утром, когда в разбитое окно камеры начал проникать свежий ветер, она никак не могла согреться, ее била дрожь. Сейчас же, в переполненном зале, ее щеки пылали от жара и ей не хватало воздуха.

— Тебе повезло, — совсем недавно сказала ей надзирательница, открывая для нее дверь камеры. Тогда на какое-то мгновение в ее сердце шевельнулась надежда, что ее выпустят из тюрьмы. — Тебе повезло, — продолжала тем временем толстуха. Утром она показалась Сиринге еще более мерзкой и уродливой. — Прошлым вечером умерли двое, и ты пойдешь в суд вместо одного из них. Не часто заключенный попадает в Олд-Бейли, можно сказать, с пылу с жару. Обычно здесь ждут по нескольку месяцев.

— А от чего они умерли? — испуганно спросила Сиринга.

— От тюремной лихорадки, от чего же еще! — ответила надзирательница. — Двадцать два человека в прошлом месяце и еще больше в позапрошлом. Того гляди, будет новая вспышка.

— Ничего удивительного, — прошептала Сиринга, вспомнив скученность, зловоние, грязь и крыс.

— Ну, мы все рано или поздно отдадим концы, — философски заметила надзирательница. — А так, глядишь, палачу будет меньше работы, — добавила она и хохотнула, радуясь собственной шутке. — А теперь пойдем. Ты, как водится, скажешь судье, что, мол, невиновна. Посмотрим, поверит он тебе или нет. С такой мордашкой, как твоя, можно и человека пришить, и все равно никто не поверит.

Надзирательница вновь издала короткий смешок и передала Сирингу под опеку привратника, который проводил ее и еще нескольких несчастных мимо камер, через тюремный двор и вывел через тяжелые кованые ворота к поджидавшим их повозкам.

В одной повозке с Сирингой оказались трое мужчин, закованных в цепи, один из которых, ей показалось, вообще не понимал, что происходит. Была в повозке и женщина, которая бесконечно бормотала себе под нос что-то о своих детях, которые оказались брошены на произвол судьбы, когда ее саму три недели назад поймали с поличным. Она стащила у пекаря каравай хлеба, чтобы накормить их. Рядом с женщиной сидел мальчишка-карманник, который всю дорогу шутил и смеялся, хвастаясь тем, что попал в Ньюгет уже в третий раз. И когда он попадал сюда раньше, судья всякий раз мог доказать лишь то, что украденная вещь стоила всего одиннадцать пенсов, и потому он при всем желании не мог отправить мальчишку на виселицу. В повозке находилось еще несколько человек, грязных, оборванных, со всклокоченными волосами, которые молча сидели, тупо глядя перед собой. Им было все равно, куда их везут и что с ними будет.

Когда наконец их всех отвели в камеры ожидания Олд-Бейли, там уже находились заключенные из других тюрем, которые, впрочем, мало чем отличались от пассажиров их повозки. Все испуганно ждали, когда будет слушаться их дело.

«Я чувствую себя такой больной, что даже не в состоянии думать, — мысленно произнесла Сиринга. — А ведь у меня должна быть ясная голова, иначе как я докажу судье, что против меня был устроен заговор?»

Заговор? Но кто тогда заговорщики? Этот вопрос без конца крутился в ее голове всю ночь да и сейчас, когда она ожидала суда. Кто за всем этим стоит?

Как ей узнать, действовала ли леди Элен сама или выполняла волю графа? И все же, несмотря на весь ужас своего положения, Сиринга отказывалась поверить, что граф — даже если предположить, что она перед ним провинилась и он зол на нее, — навлек бы на нее такие чудовищные страдания, такие унижения.

Впрочем, порой он бывал бессердечен. Она не раз слышала, что он бесцеремонно увольнял слуг, если те ему чем-то не угодили. Кому как не ей было знать, сколь резок, если не откровенно жесток, он может быть, если кто-то посмеет воспротивиться его воле. И все же, каким бы он ни был, как бы ни обошелся с ней, она любила его.

— Я люблю его, — прошептала Сиринга, — и вот теперь, похоже, никогда больше не увижу его снова. А он никогда не узнает, что я не совершала никакого преступления, ничего такого, чтобы заслужить его гнев.

Накануне ночью ей хотелось плакать, но слез не было. И вот теперь ею овладела странная слабость, и девушке стоило немалых усилий, чтобы сдержаться и не разрыдаться прямо в зале суда.

«Держи себя в руках, — мысленно одернула она себя, — если хочешь произвести на судью хорошее впечатление. Чтобы он понял, что перед ним благовоспитанная леди, а не какая-то там воровка».

Боже, как вообще такое могло случиться? Неужели это действительно происходит с ней? Или это просто дурной сон? Плод больного воображения?

Нет, она прекрасно помнила, как леди Элен отвела ее вниз. В карете ее ждал актер, который отвез ее на окраину города, а потом набросился с обвинениями в мошенничестве.

Нет, это какое-то наваждение! Ей все это мерещится!

Сиринга прижала ладони ко лбу, пытаясь унять пульсирующую боль. Ей стоило почти нечеловеческих усилий заставить себя успокоиться и терпеливо ждать своей очереди. Девушке очень хотелось надеяться, что своим самообладанием и опрятным видом она произведет на судью благоприятное впечатление.

В камере не было зеркала, а у нее с собой — гребешка. Сиринге оставалось лишь молить Бога, что волосы ее не были всклокочены и не торчали в разные стороны, как у тех грязных оборванок, которых привезли в суд вместе с ней.

Кстати, у одной из них наверняка были вши, потому что она всю дорогу яростно чесала голову. У другой вид был просто непристойный: платье порвано на груди, как будто кто-то пытался силой стащить его с ее плеч. Впрочем, Сиринга сейчас думала не столько о том, кто сидит с ней рядом, сколько о том, что через несколько минут она окажется на скамье подсудимых, где ей придется отстаивать не просто свою честь — свою жизнь!

Казалось, будто она идет сквозь воду. Почему-то вспомнилось серебристое озеро в Кингс-Кип. Ее обдало жаром и страшно захотелось пить, потому она представляла, будто прохладная вода обволакивает ее со всех сторон. Увы, эта прохлада была лишь плодом ее воображения!

А затем ее как будто встряхнули. Она тотчас вернулась в реальный мир и поняла, где находится. Более того, к своему ужасу, Сиринга увидела, что на скамье свидетелей сидит Дэниэл Ним.

Ним обвинил ее в том, что она украла у него часы, кошелек и бумажник.

— Когда вы познакомились с… этой женщиной?

Обвинитель был обладателем мощного голоса, который пугал людей даже больше, нежели слова, которые он произносил.

— Мы познакомились в отеле «Аргилл» на Хеймаркете, — ответил мистер Ним. — Ее представил мне один мой знакомый, и на первый взгляд она произвела на меня приятное впечатление. Я попросил ее отужинать со мной. Она вела себя прилично, я бы даже сказал, как настоящая леди, и подозрения у меня возникли, лишь когда я предложил довезти ее до дома, более того, именно в карете.

— А чем были вызваны ваши подозрения? — поинтересовался обвинитель.

— Мне показалось странным, что она постоянно дотрагивалась до меня, — ответил Ним, — и когда мы доехали до места, я обнаружил пропажу часов. Вместе с часами исчез и мой кошелек с приличной суммой денег.

— То есть вы обвинили эту женщину в краже?

— Да, обвинил, — ответил Ним, — но она лишь посмеялась надо мной и наверняка бы убежала, если бы в следующий миг рядом не оказался еще один джентльмен, а с ним два пристава с Боу-стрит. Вы не представляете, как я обрадовался, когда их увидел.

— Почему же, отлично представляю, — ответил обвинитель, после чего повернулся к судье: — Это, милорд, второе обвинение, выдвинутое против подсудимой. Позволит ли мне ваша честь просить второго джентльмена занять место свидетеля?

— Разрешаю, — произнес судья со скучающим видом.

У этого старого свидетеля все лицо было изборождено морщинами. Веки устало нависли над глазами, отчего казалось, будто ему стоит немалых усилий не уснуть во время бесконечных слушаний.

Мистер Ним спустился с трибуны свидетеля, а его место занял другой джентльмен, которого Сиринга увидела впервые, когда он подошел к карете вместе с судебными приставами. Второго свидетеля привели к присяге.

— Вы знакомы с обвиняемой? — спросил прокурор.

— Знаком. Ее зовут Сиринга Мелтон. Три месяца назад моя тетушка, миссис Уизерингем, наняла ее к себе в компаньонки.

Сиринга не поверила собственным ушам.

— Насколько мне известно, ваша тетушка живет в Дорсете, капитан Уизерингем.

— Верно. Там у нее просторный и уютный дом, но она уже немолода и слаба глазами, и ей нужна была компаньонка помоложе, которая бы читала ей книги и заботилась о ней. На тот момент мисс Мелтон показалась идеальной кандидатурой.

— А затем ее поведение стало вызывать у вас подозрения?

— О да! — с жаром ответил капитан Уизерингем. — Я понял, что мисс Мелтон втирается в доверие к моей тетушке лишь затем, чтобы настроить ее против меня как ее законного наследника. — И какие действия вы предприняли?

— Я стал внимательно следить за этой молодой особой. Здоровье моей тетушки с каждым днем становилось все слабее, а вот влияние со стороны мисс Мелтон, наоборот, день ото дня усиливалось. Например, она убедила мою тетушку отдать ей кое-какие безделушки якобы потому, что они не представляли особой ценности, но на самом деле это были дорогие ювелирные изделия и произведения искусства, которые должны были перейти по наследству к ее племянницам и племяннику. — Капитан Уизерингем выдержал выразительную паузу, и Сиринга поняла, что перед ней еще один актер. Свои слова он произносил с такой же наигранной искренностью, что и мистер Ним. — Признаюсь вам, что я был потрясен, — продолжил он свою речь, — когда обнаружил, что моя тетушка впала в кому, а мисс Мелтон подделала завещание в свою пользу.

— У вас есть копия этого документа? — спросил судья.

— Да, милорд, — ответил прокурор.

С этими словами судье передали какую-то бумагу, которую тот быстро пробежал глазами и потом сказал:

— Продолжайте.

— Я спросил мисс Мелтон об этой бумаге, которая сейчас перед вами, ваша честь, — продолжил свой рассказ капитан Уизерингем. — Поняв, что затеяла опасную игру, эта особа в тот же вечер выскользнула из тетушкиного дома, взяв с собой одежду, которая ей не принадлежит, и другие вещи, которые, я уверен, тетушка никогда не передавала в ее пользование.

— Спасибо, капитан Уизерингем, — произнес прокурор. — Свидетели обвинения дали показания. У меня все.

Наступила тишина. Судья прочел свои записи, вернул прокурору бумагу и посмотрел на Сирингу.

Она попыталась прочистить горло.

— Милорд, — произнесла она.

— Вас еще не привели к присяге, — грубо перебил ее секретарь, после чего вручил Сиринге Библию и заставил ее произнести слова присяги. Сиринга послушно выполнила, что ей было велено, правда, голос ее при этом звучал еле слышно. «Успокойся, — мысленно приказала она себе. — Иначе их ни за что не переубедить».

— Ваше имя Сиринга Мелтон?

Голос прокурора превратился в трубный обвиняющий глас, как будто он и впрямь пытался ее запугать.

— Да, сэр.

— У меня к вам лишь два вопроса, мисс Мелтон. Первый вопрос: вас действительно прошлой ночью задержали приставы с Боу-стрит в тот момент, когда вы держали в руках золотые часы и кошелек первого джентльмена?

— Да, сэр, но я могу объяснить, как это произошло.

— Я спрашиваю лишь, да или нет.

— Да.

— Мой второй вопрос, — прогудел прокурор. — Это ваш почерк или нет?

С этими словами он помахал перед носом Сиринги бумагой. Она увидела в центре документа свою подпись, а в конце имя Элизабет Уизерингем, написанное также ее почерком. Между этими двумя именами было добавлено с десяток строк. Впрочем, Сиринга успела прочесть лишь слова «Моя последняя воля и завещание», потому что прокурор тут же задал новый вопрос:

— Да или нет? Скажите, имена Сиринга Мелтон и Элизабет Уизерингем написаны вашей рукой?

— Моей, — пролепетала Сиринга, — но я ни в чем не виновата. И если вы позволите мне объяснить…

— Я смею полагать, милорд, — перебил ее прокурор, обращаясь к судье, — что обвиняемая сама подтвердила предъявленные ей обвинения. Она призналась, милорд, в ограблении, а также в подделке завещания с целью мошенничества. На мой взгляд, милорд, нет смысла продолжать слушание дела, и я прошу вынесения приговора.

— Отлично, — сонным голосом согласился судья. — Сиринга Мелтон, вы признаны виновной в следующих преступлениях: ограбление и попытка мошенничества. За первое преступление вы приговариваетесь к казни через повешение. За второе — вас должны раздеть от пояса и выше и подвергнуть порке, пока не пойдет кровь.

— Но я… я невиновна, — со слезами в голосе произнесла Сиринга. — Я ничего такого не совершала.

Увы, ее слова потонули в гуле голосов, которым наполнился зал суда.

К Сиринге подошли два пристава и, бесцеремонно стащив ее со скамьи подсудимых, повели вниз по ступенькам и подтолкнули к двери.

Шагая сквозь толпу, она посмотрела на людей, как будто надеялась найти в них поддержку или сочувствие. Внезапно ее взгляд выхватил в дальнем конце зала знакомое лицо. Это был Ниниан Рот!

Он наблюдал за ней, и на губах его играла злорадная усмешка. Он явно был доволен. Рядом с ним находилась какая-то дама, и, хотя лицо ее было закрыто вуалью, Сиринга тотчас ее узнала и была готова поклясться, что улыбка ее под вуалью была точно такой же, как и у ее спутника.

Именно в этот момент, за миг до того, как приставы грубо вытолкали ее за двери и запихнули вместе с другими заключенными назад в тюремную повозку, Сиринга поняла, кто стоит за всем тем ужасом, который выпал на ее долю.

Хотя ей было страшно подумать, что ее ждет, она знала, что какая-то часть ее души безмерно рада. Рада потому, что теперь ей было доподлинно известно, что граф к этому совершенно непричастен. Не он строил против нее козни, не по его вине она оказалась в тюрьме.

Трясясь в повозке на обратном пути в Ньюгет, она попыталась собраться с мыслями и как следует разобраться в том, что произошло. Увы, головная боль, которая не отпускала ее с самого утра, стала совершенно невыносимой. Казалось, голову ей с силой сжимают чьи-то железные руки, желая смять череп.

Мысли путались, и она так и не сумела понять, что же все-таки произошло. Лишь одно ей было известно точно: ее, Сирингу Мелтон, приговорили к смерти через повешение за преступление, которое она не совершала, а перед этим подвергнут порке, пока спина ее не начнет кровоточить.

Она с ужасом вспомнила, что, когда их вели через тюремный двор к повозкам, чтобы отвезти в Олд-Бейли, она заметила посреди двора столб для порки.

Правда, тогда она подумала, что это просто позорный столб, какой можно увидеть в любой деревне, и даже удивилась про себя, как такое старомодное наказание может применяться в так называемой «новой тюрьме».

Помнится, потом она увидела на этом столбе железные зажимы, которыми к горизонтальной перекладине крепились руки несчастного узника во время порки, чтобы он не вырвался.

Столб для порки высился посередине двора почти как алтарный крест. От Сиринги не скрылось, что многие узники, проходя мимо, отворачивались, лишь бы только не смотреть в сторону этого жуткого распятия.

И вот теперь ее приговорили к этому наказанию!

Ее поставят рядом с ним, разденут по пояс, и палач начнет истязать ее спину плеткой со множеством хвостов — по крайней мере, так она читала в книгах. В книгах было также написано, что даже самые сильные, самые стойкие мужчины не выдерживали и теряли сознание от боли.

«Я умру, — подумала Сиринга, — потому что мне ни за что не выдержать порки. Наверное, это даже лучше, чем кончить жизнь на виселице».

В Ньюгете узников вытолкали из повозок и повели обратно тем же путем. Проходя по тюремному двору, мужчины звенели цепями, потому что даже их при одном только виде жуткого столба била дрожь.

Сиринга заметила, что одна из женщин посмотрела на нее. Неудивительно, ведь она была единственной женщиной из всех заключенных, кого приговорили к столь суровому наказанию.

Они вошли под своды тюрьмы, и со всех сторон их приветствовали пронзительные крики других узников и вопросы о том, кого к какому наказанию приговорили. Мужчины тянули к Сиринге руки и делали ей грязные предложения о том, как ей лучше провести последние часы на этой земле.

Привратник развел заключенных по камерам. Надзирательница уже ждала Сирингу, и они вместе отправились в комнату, в которой она провела предыдущую ночь.

Вспомнив, что надзирательница сказала ей накануне о том, что ее переведут в камеру для приговоренных, Сиринга спросила:

— Могу я остаться здесь?

— Нет, ты должна перейти к приговоренным, — ответила надзирательница. — Но раз уж тебя выпорют прямо сейчас, я подумала, может, ты отдашь мне свое платье.

— Отдать вам мое платье? — удивленно переспросила Сиринга.

— Ну да, почему бы тебе не отдать его мне, — ответила надзирательница. — Оно вон какое красивое и точно будет впору моей младшей сестренке. Ей всего пятнадцать, и она будет рада, если я сделаю ей подарок.

Сиринга попыталась сосредоточить взгляд на заплывшей красной физиономии надзирательницы.

— Но если я отдам вам мое платье, то в чем пойду на порку я сама?

— С тебя его все равно снимут в камере для приговоренных, — ответила та. — Потому что одежда — это как прибавка к жалованью для палача. Так уж лучше эту прибавку получу я, а не он.

— Я хотела бы передать записку графу Роттингему, — сказала Сиринга. — Я отдам вам мое платье и все мои последние деньги, если только вы согласитесь отнести записку, в которой я расскажу ему о том, что случилось со мной.

Надзирательница расхохоталась.

— Здесь у нас курьеров нет, милочка, чтобы разносить всякие там записки графам или кому там еще. Если ты хочешь связаться с родственниками, то можешь попросить капеллана, когда он придет к тебе с проповедью. Если, конечно, придет. Потому что человек он ненадежный.

— Но я должна послать записку графу Роттингему, я должна это сделать! — взмолилась Сиринга.

— Думаю, ты могла бы попросить кого-нибудь из навещающих, — нехотя уступила надзирательница, как будто раскрывала какую-то страшную тайну. — Хотя гарантии никакой. Может, доставят записку по адресу, а может, и нет. С другой стороны, какой мне прок расставаться с деньгами, потому что эти пьяницы все равно просадят их на выпивку в первой же таверне?

— Прошу вас, заклинаю, попытайтесь связаться с графом, — слезно умоляла надзирательницу Сиринга. — Он вас щедро вознаградит, как только вы ему скажете, где я нахожусь.

Но надзирательница лишь расхохоталась в ответ.

— Так я тебе и поверила! — сказала она. — Потому что это такие же сказки, как и то, что ты невиновна. Ну как, удалось тебе доказать твою хваленую невиновность суду? Нет? Так вот и я не из тех, кого легко обвести вокруг пальца. Я тут много чего повидала, и не таких, как ты. И вообще, хватит упираться, снимай платье. Мне оно пригодится скорее, чем тебе, как и те деньги, что я по-прежнему храню для тебя, потому что я женщина честная. Так что, если хочешь, могу купить тебе на них джину. Говорят, если как следует напиться, то почти ничего не почувствуешь, даже петлю на шее.

Сиринга застыла в замешательстве. Затем надзирательница грубо повернула ее спиной к себе и принялась расстегивать пуговицы на платье.

Было нечто столь омерзительное в прикосновении чужих толстых пальцев к обнаженной коже, что Сиринга едва не закричала.

— Наверное, я умру, — сказала она, обращаясь к самой себе.

— Нет, они тебя не убьют, — успокоила ее надзирательница. — Тебя будут пороть до тех пор, пока ты не потеряешь сознание, после чего отнесут назад в камеру и бросят к моим ногам. Скажу тебе честно, эти порки — только лишняя забота на мою голову.

К этому моменту она уже расстегнула на Сиринге платье и принялась стаскивать его с плеч девушки.

Это было одно из красивых кисейных платьев, которые вдовствующая графиня приобрела у мадам Бертен. Подол юбки и плечи украшали кружевные оборки.

По узкой талии шла бледно-голубая атласная лента, в тон камням на броши, которую подарил Сиринге граф.

Наконец платье соскользнуло на пол, и Сиринга осталась лишь в шелковых нижних юбках, которые придавали пышность подолу платья, и тонкой муслиновой сорочке с кружевной каймой. Сорочка была прозрачная. Сиринга тотчас ощутила себя нагой и поспешила прикрыть грудь. Надзирательница жадными глазами посмотрела на сорочку.

— Когда тебя будут пороть, ее все равно с тебя стянут, милочка, — сказала она. — Ты смотри, не дай им забрызгать ее кровью, потому что я с удовольствием взяла бы ее вместе с платьем.

Сиринга закрыла глаза. Спорить было бесполезно.

— За тобой скоро придут, — заметила надзирательница, перекинув платье через руку. — Может, через час, может, через полтора. Как я всегда говорю, чем раньше, тем лучше. Потому что ожидание порки порой бывает похуже ее самой.

С этими словами она вышла из камеры. Несколько мгновений Сиринга стояла, ухватившись за край стола, как будто боялась упасть, а потом опустилась на колени и принялась молиться.

Голова в буквальном смысле раскалывалась от боли, которая стала совсем невыносимой. Впрочем, болела не только голова. Болело все тело, горло распухло так, что казалось, будто она вот-вот задохнется.

И все же она знала, что должна молиться, потому что, кроме молитвы, ей уже ничто не могло помочь.

— Я должна молиться, чтобы Господь даровал мне храбрость, — сказала она себе, — как унизительно будет, если я начну кричать, если стану молить о пощаде — о пощаде, которой мне все равно не дождаться. Я обязана быть храброй и не проявлять малодушия.

И все же перед глазами у нее стоял столб для порки, вкопанный посредине тюремного двора, столб, чья поперечная перекладина делала его похожим на крест.

— Боже, услышь меня, помоги мне. — Губы ее шевелились, но она не издала ни звука. — Боже, помоги мне быть храброй, помоги мне вынести то, что ждет меня, сделай так, чтобы я не закричала…

Она подумала о графе. Почему-то она была уверена в том, что в подобных обстоятельствах он проявил бы завидное мужество. Гордость не позволила бы ему унижаться. Стоило Сиринге подумать о графе, как ей тотчас становилось чуточку легче.

— Я люблю его, — сказала она себе. — Я его люблю.

И затем, в агонии, которая исходила откуда-то из глубин ее естества, она принялась молиться.

— О Господи, пусть он придет и спасет меня. Спаси меня, о всемогущий Юпитер, спаси меня!

Она едва слышно произносила слова молитвы, когда внезапно услышала, как в замке повернулся ключ и в коридоре послышались мужские голоса. За ней пришли! Пришли, чтобы отвести ее к столбу для порки, и теперь ее уже ничего не спасет!

Дверь распахнулась, и в комнату кто-то вошел. Сиринга застыла на месте, ни жива ни мертва от страха, однако все-таки заставила себя открыть глаза. О боже! В дверях застыл… граф!

Каким-то чудом она поднялась на ноги и попыталась радостно его приветствовать, но не сумела издать даже писка. Она шагнула ему навстречу, но в следующее мгновение откуда-то от пола поднялась черная тьма и накрыла ее с головой.

Граф успел поймать ее и на какой-то миг испугался, что Сиринга умерла.

Глава девятая

Где-то далеко, в бесконечном длинном тоннеле, тихо и жалобно причитала женщина. Причитала долго, не переставая.

— Помогите мне! О Боже, помоги мне… пусть он придет и спасет меня… меня скоро повесят, и я буду качаться на веревке, пока не умру… меня высекут, но я не должна плакать, я должна быть такой же храброй, как и он… я не должна кричать… меня будут сечь, пока не выступит кровь… о Боже, спаси меня… о Юпитер! О всемогущий Юпитер! Он зол на меня… он не придет… как он только мог подумать обо мне плохо, ведь я любила его… я и сейчас люблю… он разгневан на меня… он ничего не понимает… Спасите меня! Меня хватают… я боюсь их рук!.. Спасите меня… спасите!

— Ты в безопасности, — раздался мужской голос. — Слышишь меня, Сиринга? Ты в безопасности.

— Он… он не понимает… он не знает, что я его люблю…

— Он все знает и понимает… Спи, Сиринга, постарайся уснуть.

— Итак, мисс Мелтон, думаю, моя помощь вам больше не понадобится.

Доктор Грешэм отошел от кровати, глядя на Сирингу. Она знала старого доктора с самого детства и всегда посылала за ним, когда не могла справиться с отцом.

— Я могу спуститься вниз?

— Да, когда пожелаете. Потому что вы вполне здоровы.

— Я здорова вот уже несколько дней.

— Нам нужно было в этом убедиться, — ответил доктор. — Всегда есть опасность, что болезнь может вернуться, и тогда вы передадите инфекцию другим людям.

— Я это знаю.

— Но ваша сиделка говорит мне, что вы вели себя благоразумно. Вы ходили по комнате, вы делали упражнения, которые я вам прописал, так что сейчас, когда вам разрешено выходить на свежий воздух, вы не должны испытывать неестественную усталость.

— Мне хочется лишь одного, — с улыбкой ответила Сиринга, — прокатиться верхом на Меркурии.

— Думаю, он уже ждет вас, — ответил доктор Грешэм. — Присылайте за мной, если я понадоблюсь. Впрочем, не думаю, что в этом будет необходимость.

— До свиданья, доктор, и огромное вам спасибо.

Няня проводила доктора до дверей, и, как только они за ним закрылись, Сиринга села в постели.

— Мне можно вставать! Мне можно выходить из дома! — вскричала она. — Ой, Нана, знала бы ты, как мне хочется покататься верхом на Меркурии!

— Погодите минуточку, мисс Сиринга, — ответила няня. — Его светлость оставил мне на ваш счет указания.

— Его светлость? — Сиринга буквально выдохнула эту фразу и тотчас уточнила: — А он здесь?

— Разумеется, его светлость здесь, — ответила няня. — Он был здесь все это время, пока вы лежали в постели.

— А я и не знала, — растерянно ответила девушка.

Она не стала признаваться няне, что боялась спрашивать о графе.

Когда она очнулась от бредового забытья, которое, как ей было теперь известно, продолжалось несколько недель, она знала лишь одно: граф сердит на нее. И она боялась — боялась, как никогда, — при одной только мысли, что увидит его снова.

Когда она поняла, что жива и находится в Кингс-Кип, первой ее мыслью было: «А где же граф?»

Впрочем, она слишком ослабела и понимала, что в таком состоянии никак не может предстать перед его гневными очами. Она просто не переживет, если он по-прежнему зол на нее, как тогда, в ту жуткую ночь, когда леди Элен отправила ее в Ньюгетскую тюрьму.

Любовь к нему научила ее быть осторожной, и потому она не решилась заговорить о графе с няней. Кто знает, что она может услышать в ответ на свои вопросы! Вдруг он вообще не желает ее больше видеть?

Помнится, он сказал, что не ожидал от нее такой подлости. Сейчас он уже все знает, потому что няня наверняка ему обо всем рассказала. Что у нее не было никакого другого мужчины, как ему казалось.

Да, но сохранились ли в его душе теплые чувства?

Он любил леди Элен. Интересно, как он теперь к ней относится, когда узнал о ее жестокости и вероломстве? С другой стороны, а кто мог ему об этом рассказать? Так что, скорее всего, он ничего не знает.

— И какие же распоряжения оставил его светлость? — поинтересовалась Сиринга у няни.

— Его светлость желает, чтобы в шесть вечера вы спустились вниз, — ответила няня. — А до тех пор он просит вас оставаться в постели.

— Но мне надоело лежать в постели! — запротестовала Сиринга. — Я лежу вот уже несколько недель, и это несмотря на то, что я поправилась и даже могу выходить на свежий воздух.

— Мы делали все, что могли, чтобы поставить вас на ноги, дорогая моя, — ответила няня. — Вы даже не представляете, как тяжело вы были больны, мисс Сиринга.

— Тюремная лихорадка часто сводит людей в могилу, — вздохнула девушка. — Так что мне повезло. Поверьте мне, няня, в этой ужасной тюрьме люди умирают от нее буквально каждый день.

— Только не говорите мне про это кошмарное место! — воскликнула няня, и в голосе ее послышались слезы. — Его светлость считает, что об этом нужно как можно скорее забыть.

— Такое нелегко забывается, — прошептала девушка.

— Я знаю, дорогая моя, — ответила няня. — Но теперь вы снова здоровы и можете подумать о более приятных вещах.

— Это о каких же? — спросила Сиринга. — И что нас ждет в будущем? Тебя и меня?

— Спросите об этом его светлость, — уклончиво ответила няня. — Я знаю лишь одно: он хочет, чтобы вы отдыхали и набирались сил, а в шесть часов спустились вниз к нему, надев специально для этого новое платье, которое он для вас заказал.

— Новое платье от его светлости?! — изумленно воскликнула Сиринга. — Как это щедро с его стороны! Скажите, а вы захватили сюда из Лондона мои старые платья?

— Они все здесь, — ответила няня.

Сиринга обвела взглядом просторную комнату, поражавшую своими размерами и роскошным убранством — на окнах парчовые занавески, зеркала в резных позолоченных рамах. Это была сама красивая, самая великолепная спальня во всем доме.

Посередине комнаты, под внушительным балдахином, украшенным фигурками голубей, стояла огромная кровать с алым шелковым пологом, который придерживали золотые фигуры ангелов.

— Думаю, мои наряды находятся в той же комнате, которую я занимала до отъезда в Лондон? — предположила Сиринга.

— Именно в нее его светлость и поместил вас, как только привез, — ответила Няня. — Но затем комнату пришлось дезинфицировать. Все, в том числе шторы, полог, постельные принадлежности, белье, — все это сожгли.

— Сожгли? — изумилась девушка.

— Тюремная лихорадка — вещь заразная. И его светлость не хотел рисковать. Карету, в которой вас доставили сюда, пришлось вымыть с уксусом.

— Надеюсь, я никого не заразила? — спросила Сиринга с тревогой в голосе.

— К вам никто близко не подходил, — ответила няня. — За вами ухаживали лишь его светлость да я.

— Его светлость?

— Да, он ухаживал за вами, мисс Сиринга. Мы с ним делали это по очереди. Его светлость дежурил у вашей постели ночью, а я — днем.

— Я… я понятия об этом не имела, — растерянно прошептала Сиринга.

И все же каким-то внутренним чутьем она об этом догадывалась, хотя и провела несколько недель в горячке.

Кто-то успокаивал ее, чей-то голос говорил, что она в безопасности, что ей нужно спать. Правда, тогда она думала, что этот голос — часть ее кошмаров.

Тогда ей мерещилось, будто ее хотят повесить или высечь, или же омерзительные создания в камере тянули к ней свои гнусные руки, а она была не в силах бежать от них. Ей было страшно, ее душил ужас.

Она хорошо помнила женский крик — наверное, это кричала она сама.

Затем сильные руки крепко сжали ее, а чей-то властный голос велел ей забыть обо всех страхах.

При мысли о том, что граф видел ее в столь жалком состоянии, ей стало не по себе, и она поинтересовалась у няни:

— А откуда его светлость узнал… что ему делать? Откуда ему известно, как нужно ухаживать за больными?

— Его светлость сказал, что ему довелось ухаживать за больными лихорадкой в Индии, — ответила няня. — Похоже, у него богатый опыт.

Лишь он один мог облегчить ваши страдания, когда у вас был такой жар, что мы все думали, что вы умрете. Тюремная лихорадка — страшная болезнь, моя дорогая. Я молю Бога, чтобы мне никогда больше не увидеть ничего подобного за всю мою жизнь.

— Я… я ужасно выгляжу? — спросила Сиринга.

В глазах ее читалась такая тревога, что няня была вынуждена принести ей с комода небольшое ручное зеркало. Сиринга придирчиво посмотрела на свое отражение.

За время болезни она похудела и осунулась, отчего казалось, будто глаза занимают пол-лица. А вот волосы по-прежнему были густы и вились надо лбом роскошными локонами, кожа была гладкой и чистой.

— Думаю, он не заметит, что я изменилась, — задумчиво произнесла она.

Ей хотелось одного — понравиться графу, и она не стала спорить, когда няня задернула тяжелые шторы. Сиринга послушно откинулась на подушки и закрыла глаза.

День был жаркий, и поэтому она накрылась одной лишь простыней. Впрочем, это был совсем не тот жар, в котором она провела несколько недель, когда временами ей казалось, будто ее сжигает адский огонь.

«Интересно, что думает обо мне граф, — мысленно спросила она себя, — после того как у него на глазах я кричала и плакала? Неужели он презирает меня за трусость?»

Хотелось надеяться, что в бреду она не наговорила глупостей. Боже, как было бы унизительно, если бы он услышал из ее уст признания в любви! При этой мысли она поморщилась. Ей страшно хотелось задать графу этот вопрос, но она никогда бы не осмелилась. И что она сказала бы ему, если бы он вдруг поинтересовался, по чьей воле ее бросили за тюремную решетку?

Не иначе как это леди Элен и Ниниан Рот подкупили актеров, чтобы те дали против нее ложные показания. И это они написали подложное завещание.

Но как ей сказать об этом графу, не имея тому доказательств? Разве она имеет право обвинить его кузена и его любимую женщину в столь чудовищном вероломстве?

Так что впереди ее ждут испытания, и немалые!

И, хотя она всей душой жаждала увидеть графа, при одной только мысли о том, какие слова могут быть сказаны, ей тотчас же становилось страшно.

В половине шестого ее окликнула няня, которая принесла кувшин розовой воды для умывания и помогла ей облачиться в новое платье. Сирингу охватило волнение, и она тотчас позабыла про свои страхи.

Платье было кисейное, белого цвета, с серебристым отливом на пышной юбке, которая колыхалась при малейшем движении. К платью прилагалась тонкая накидка, оттенявшая белизну ее кожи и закрывавшая плечи. Накидка тоже отливала лунным серебром, делая Сирингу похожей на легкого бесплотного духа, поднимающегося из струй фонтана, что журчал в саду.

— Какое чудесное платье, няня! — воскликнула она.

— Думаю, спереди не помешала бы брошь, — отозвалась та.

Ее слова кольнули Сирингу прямо в сердце. Она тотчас вспомнила, что должна сказать графу о том, что случилось с брошкой, которую он ей одолжил, — той самой, что когда-то принадлежала его матери и которую она продала в Ньюгетской тюрьме.

Няня причесала ей волосы, и те как будто приобрели новый блеск, который гармонировал с серебристым отливом ее платья. А затем взяла с комода небольшой венок полевых цветов.

В него были вплетены и маргаритки, и барвинки, и бутоны дикой розы, и жимолость, и все это вместе наполняло комнату изумительным ароматом.

— Какая красота! — воскликнула Сиринга.

— Его прислал вам его светлость, — ответила няня. — Ума не приложу, зачем ему понадобилось собирать полевые цветы, когда в наших оранжереях можно найти все, что душе угодно!

Сиринга промолчала.

Она знала, что венок — это особый знак, и все же не осмеливалась разгадать его смысл, не осмеливалась облечь свои мысли в слова даже для себя самой.

Окончательно приведя себя в порядок, она поднялась на ноги и посмотрела на себя в высокое зеркало.

— Какая же вы красавица! — восхищенно вздохнула няня.

Казалось, няня вот-вот расплачется, произнося эти слова, и, когда Сиринга посмотрела ей в глаза, в них действительно стояли слезы.

— Самое главное, что я опять здорова, а все остальное не так уж важно, — ответила она. — Огромное вам спасибо за то, что выходили меня.

— Вы должны быть благодарны не только мне, но и его светлости! Не забудьте поблагодарить его.

— Непременно поблагодарю.

С этими словами Сиринга взялась за ручку двери, но в последний момент вновь обернулась к няне.

— Скажите, вы чем-то расстроены? — спросила она.

— Ну что вы, мисс Сиринга. Напротив, я счастлива! Счастлива за вас. Пусть вам сопутствует удача, дитя мое.

Сиринга вопросительно посмотрела на няню, но потом решила, что всему виной ее болезнь. Пока она лежала в горячке, няня привыкла беспокоиться за нее.

— И все-таки няня права, — сказала она себе, медленно спускаясь вниз по лестнице, — удача мне не помешает.

А все потому, что сейчас она снова предстанет перед графом. Сиринга молилась в душе, чтобы он больше на нее не сердился.

К ее великому изумлению, огромный вестибюль был пуст.

Парадная дверь была открыта настежь, и внутрь лилось золотое июльское солнце. Никаких лакеев, никаких швейцаров. И даже Мидстоуна, который бы с напыщенным видом проводил ее в библиотеку, где, как она догадывалась, ее уже поджидает граф.

Внезапно ощутив себя совсем крошечной, она медленно пересекла вестибюль. Она шла, и ее туфельки негромко постукивали по мраморному полу. Дойдя до библиотеки, Сиринга в нерешительности замерла перед дверью.

Ей хотелось видеть графа, хотелось быть рядом с ним, и вместе с тем она хорошо понимала, что не имеет права раскрывать перед ним свои чувства, каких бы усилий ей это ни стоило.

Теперь между ними все будет иначе, подумала она.

Раньше она любила его. Любила всей душой, хотя сама этого не понимала, принимая любовь за дружбу.

И вот теперь наконец поняла, что это чувство все-таки было любовью. И тотчас же оробела.

Все ее существо было охвачено волнением.

Она повернула ручку двери и вошла.

Комната была полна полуденным солнцем и запахом роз, которые стояли в огромных вазах практически на каждом столе.

Граф стоял и смотрел в окно, однако, как только она вошла, тотчас повернулся к ней, и она разглядела его силуэт в окружении солнечных лучей.

Боже, она успела позабыть, какой он высокий, какой широкоплечий, какой он красавец. Сердце тотчас, как безумное, забилось в груди. Она замерла на месте, не в силах произнести даже слово, не в силах сделать даже шаг ему навстречу.

— Сиринга!

Его голос звучал низко и бархатисто, а еще в нем появилась новая нотка, какой раньше она никогда не слышала. Он направился к ней, и она каким-то нечеловеческим усилием заставила себя сдержаться, чтобы не броситься ему на шею. Вместо этого она лишь сделала шаг ему навстречу.

— Вы хорошо себя чувствуете?

Она подняла на него глаза. Но уже в следующий миг ее ресницы дрогнули и опустились вниз — черные штрихи на белоснежной коже.

— Подойдите ко мне и сядьте у окна, — предложил граф.

Она послушно направилась к обтянутой атласом кушетке в оконной нише. Окно было открыто, и на ее бледные щеки тотчас упали теплые солнечные лучи. Она склонила голову.

— Нам есть о чем поговорить, Сиринга, — негромко произнес граф, садясь рядом с ней.

Она же не осмеливалась поднять на него глаза.

— Я хочу поблагодарить вашу светлость… за то, что вы ухаживали за мной, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Мне, право, неловко… я доставила вам столько хлопот.

— Не спорю, мы все страшно переволновались, — ответил граф.

— Я не нарочно… простите меня.

— Вам нет необходимости просить прощения.

— Но ведь вы могли провести это время в Лондоне, в обществе принца и ваших… друзей.

— И вы считаете, что я мог быть с ними, в то время как я сам стал причиной вашей болезни?

Было в его голосе нечто такое, отчего у Сиринги перехватило дыхание.

— Но как вы… нашли меня? — едва слышно спросила она.

— Когда ваша няня сказала мне, что леди Элен отвела вас вниз и посадила в карету, я тотчас же направился к ней домой, — ответил граф. — Но ее там не оказалось, лакей же ответил, что понятия не имеет, где она находится. — Граф на минуту умолк, как будто заново переживал те мгновения. — Не застав леди Элен дома, я отправился к Ниниану. К моему великому удивлению, хотя шел еще только девятый час, он уже уехал. Его лакей утверждал, что ни сном ни духом не ведает о его местонахождении. Впрочем, после того как я слегка на него надавил, он все-таки предположил, что его хозяин, по всей видимости, проводит время в обществе своих знакомых актеров.

Сиринга слегка приподняла голову.

— Из дальнейших расспросов, — продолжал граф, — выяснилось, что в течение последней недели Ниниан несколько раз принимал у себя пару актеров. Из обрывков разговоров, которые ему удалось подслушать, лакей сделал вывод, что они репетируют пьесу, действие которой происходит в суде. Меня уже терзали подозрения, — резко добавил граф, — потому что няня рассказала мне про бумагу, под которой вы якобы должны были поставить свою подпись. По крайней мере, Ниниан и леди Элен склоняли вас к этому. Когда я нашел на столе кузена несколько копий завещания, я тотчас направился в Олд-Бейли.

— И там вы выяснили, что, собственно, произошло? — спросила Сиринга упавшим голосом.

— Когда я приехал в суд, то узнал, что слушание дела уже завершилось, — продолжил граф свой рассказ. — И что вас снова поместили в тюремную камеру.

При этих словах Сирингу передернуло. Она с ужасом вновь представила себе унизительную картину: судья объявляет ее виновной.

— Давайте больше не будем говорить об этом, — предложил граф, заметив, как она побледнела. — Все закончилось хорошо, вы живы и здоровы. Есть куда более важные вещи, которые мне хотелось бы с вами обсудить. — Его голос изменился. — Прежде всего я хотел бы извиниться. Сказать вам, что искренне раскаиваюсь и прошу у вас прощения.

Сиринга тотчас поняла, что он имеет в виду. Притворяться, изображать недоумение не имело смысла.

— Как вы только могли подумать обо мне такое? — спросила она дрожащим голосом.

— Я сам задавал себе этот же самый вопрос, причем не одну сотню раз, — ответил граф. — Это было совершеннейшим безумием с моей стороны — поверить в то, что вы не такая, какой я вас знал.

— Няня сказала вам, что мы ходили в конюшню проведать Меркурия?

— Сказала. Конюх уже уволен. И я виню себя в том, что не заботился надлежащим образом о собственных лошадях.

— А с Меркурием все в порядке?

— Да, он здесь и ждет, когда вы навестите его.

— Я надеялась, что вы привезете его из Лондона сюда, в Кингс-Кип, как вы привезли и меня.

— Я подумал, что вам обоим, и вам, и Меркурию, сельский воздух пойдет только на пользу, — сказал граф. — Его каждый день выгуливают, но это совсем не то. Я думаю, он ждет не дождется, когда снова покатает свою хозяйку!

— Может, я прокачусь на нем завтра?

— Разумеется, если вы пожелаете.

Сиринга все еще не смела поднять глаза.

— Я… я хотела бы что-то сказать вашей светлости, — пролепетала она, немного помолчав.

— Я весь внимание, говорите, — негромко отозвался граф.

— Наверное, это глупо с моей стороны, — проговорила Сиринга дрожащим голосом, — но я… я не могу вернуться в Лондон.

Граф ответил не сразу, и, пока он молчал, у нее от испуга перехватило дыхание — неужели своими словами она рассердила его?

— Я отлично понимаю, почему вам этого так не хочется, — произнес он наконец, — и обещаю, что не стану принуждать вас. Вы вернетесь в Лондон лишь в том случае, если сами того захотите. С другой стороны, заверяю вас, что теперь вам нечего там опасаться.

— Почему? — не удержалась от вопроса Сиринга.

— Потому, — ответил граф, — что моего кузена и леди Элен в Лондоне больше нет. Они покинули Англию.

Тон графа был ледяным. Слова звучали резко, едва ли не угрожающе.

— А почему они уехали? — нервно спросила Сиринга.

— Я поставил их перед выбором: или они навсегда покинут Лондон, или предстанут перед правосудием. Прекрасно зная, какое наказание их ждет за попытку мошенничества, они предпочли покинуть пределы страны.

— Я боялась, — пролепетала Сиринга, — что вы страшно расстроитесь, когда узнаете, какой поступок совершила леди Элен.

— Меня неприятно поразило другое — та жестокость, с какой она обрекла вас на мучения.

И за это я ее никогда не прощу.

Его голос звучал так беспощадно, что Сиринге стало немного не по себе, и она нервно сцепила дрожащие пальцы.

— Мои чувства к леди Элен не должны вас тревожить, — продолжал тем временем граф. — В некотором смысле она для меня больше не существует. Вы хотели спросить у меня что-то еще?

— Если мне нет необходимости возвращаться в Лондон, — робко начала Сиринга, — то где ваша светлость разрешит поселиться мне и няне? Мы можем рассчитывать на небольшой сельский домик в границах ваших владений?

С этими словами она с тревогой во взгляде посмотрела на него, надеясь в душе, что не оскорбит его этой просьбой и не злоупотребит его щедростью.

— А вы считаете, что вам будет достаточно сельского домика? — спросил граф, пристально глядя ей в глаза.

— Думаю, я могла бы изредка навещать вас, если вы, конечно, не против, — запинаясь, добавила Сиринга.

— И этого тоже будет достаточно, — уточнил граф. — Вот только кому, вам или мне?

Сиринга не поняла смысла его вопроса, и поскольку нечто такое, что звучало в его голосе, заставило ее оробеть, она быстро добавила:

— Я хотела сказать вашей светлости еще одну вещь, наверное, я должна была сказать это сразу, как только вошла…

— И что же это такое? — полюбопытствовал граф.

— Вы принесли мне свои извинения, — сказала Сиринга, — но это я должна извиниться перед вами, извиниться за один нехороший поступок, который совершила, и просить вашего прощения. Но я не знаю, как это лучше сделать.

— За что именно? — уточнил граф.

— За то, что продала вашу брошь, которую вы дали мне поносить, — с несчастным видом призналась Сиринга. — Я думала об этом все эти дни, пока была здесь, и мне так стыдно, я даже не знаю, куда мне деваться от стыда, потому что я поступила так низко, так бесчестно и так трусливо. Но я не могла находиться рядом с теми женщинами. Они были настоящими животными. И когда они начали протягивать ко мне свои руки, я подумала, что если они прикоснутся ко мне, то я точно сойду с ума… Голос ее оборвался.

Сиринга нервно сплела на коленях пальцы, и в следующий миг граф взял ее за руки. Она тотчас ощутила исходившие от них тепло и силу и невольно вздрогнула от этого прикосновения.

— Не надо мне ничего рассказывать, — произнес граф. — Чем скорее вы забудете все, через что прошли, тем лучше. Теперь все позади. Более того, вы не должны были испытывать эти ужасы, и я проклинаю тех, кто навлек их на вас. Но теперь вам нужно стереть пережитое из памяти. Вы меня поняли?

— Я… я постараюсь, — пролепетала Сиринга, — если вы простите меня.

— Вам не за что просить у меня прощения.

— Так вы не презираете меня?

Она произнесла этот вопрос так тихо, что граф с трудом его расслышал.

— Я восхищен вашим мужеством, Сиринга. Более того, я убежден, что такую храбрую женщину, как вы, еще нужно поискать. По крайней мере, я таких больше не встречал.

Сиринга шумно втянула в себя воздух и подняла взгляд на графа, как бы желая убедиться, что не ослышалась. Он пристально посмотрел на нее, и в следующий миг в ее сердце что-то дрогнуло и ожило.

— Неправда, я совсем не храбрая, — прошептала она. — Мне просто было очень страшно, и я могла лишь одно: молиться за вас.

— За меня?

— Чтобы вы спасли меня. Я надеялась, что Бог пошлет мне вас…

— И он действительно это сделал.

— Если бы вы не поспели вовремя…

— Забудьте! — резко оборвал ее граф. — Вы сейчас здесь, в безопасности, и, главное, мы вместе.

— Вместе? — переспросила Сиринга, не веря собственным ушам.

— Да, и я хотел бы кое-что вам показать.

С этими словами граф поднялся с места, помог встать Сиринге и, держа ее за руку, повел через всю комнату к письменному столу. «Интересно, что он хочет мне показать?» — подумала девушка, и в следующий миг, к своему великому изумлению, увидела, что на алом бархатном пресс-папье, украшенном гербом Роттингемов, переливаясь на солнце, лежит что-то блестящее.

О боже, та самая брошь!

Она даже вскрикнула от восторга.

— Вы вернули ее! Какое счастье! Я так рада! Мысль о ней не давала мне покоя… мне было стыдно, что по моей вине вы утратили дорогую для вас вещь.

— Я выкупил ее, — ответил граф.

С этими словами он взял брошь со стола и посмотрел так, как будто видел впервые.

— Скажите мне, Сиринга, — произнес он спустя мгновение, — вы помните, почему мать подарила мне эту брошь?

— Разумеется, помню, — ответила девушка. — Она подарила ее вам, чтобы вы в свою очередь подарили ее своей будущей жене.

— Именно поэтому, Сиринга, — негромко произнес граф, — я прошу вас сейчас принять от меня этот подарок.

Сиринге показалось, будто сердце ее замерло на мгновение. Затем, набравшись мужества, она еле слышно произнесла:

— Боюсь, я не совсем правильно вас поняла.

— Что ж, попытаюсь объяснить понятнее, — ответил граф. — Я люблю вас, моя дорогая, и хочу — более, чем когда-либо чего-то хотел в своей жизни, — чтобы вы стали моей женой.

Сиринга не сразу нашлась с ответом, чувствуя, что ее бьет дрожь. Она вопросительно посмотрела на графа, как будто пыталась удостовериться, что не ослышалась.

Роттингем в свою очередь нежно обнял ее за плечи.

— Я люблю вас, — произнес он, — и мне кажется, хотя, возможно, я и ошибаюсь, что вы тоже любите меня.

— Я вам это сказала? — смущенно прошептала Сиринга.

— Вы сказали богу по имени Юпитер, что любите меня, — ответил граф, — и мне кажется, что в вашем бедном воспаленном сознании я был связан с этим богом, в честь которого вы окрестили меня, чем сильно мне польстили. — С этими словами он еще крепче сжал ее в объятиях. — Бог я или не нет, но скажите, Сиринга, вы готовы выйти за меня замуж?

— Вы слишком значительная фигура, чтобы я могла взять на себя такие обязательства, — пролепетала она в ответ. — Я счастлива уже тем, что могу быть подле вас, знать, что вы заботились обо мне, что я вам небезразлична.

После этих слов Сиринги граф сжал ее с такой силой, что у девушки перехватило дыхание.

— То есть вы сомневаетесь в моей любви? — спросил он. — Неужели вы думаете, что я позволю себе еще раз потерять вас? Моя милая глупышка, наверное, я сам этого не понимал, но я ждал вас всю мою жизнь. Вы всегда будете со мной, всегда в моих объятиях, и теперь, и в будущем, потому что вы — моя любовь, вы — женщина, которую я боготворю и которую хочу сделать своей женой.

Произнося эти слова, он прижал ее к себе еще сильнее, но объятия его были такими нежными, что Сиринга всем телом подалась к нему, а граф, не торопясь, поцеловал ее в губы. Он целовал ее точно так же, как тогда, в лесу, целовал так, как если бы она была ребенком и он опасался причинить ей боль.

Лишь когда он ощутил, что ее губы отвечают на его поцелуй, когда почувствовал, как по ее телу пробежала сладкая дрожь, его поцелуи стали более властными и настойчивыми.

У Сиринги же было такое ощущение, будто весь мир наполнился золотым светом, таким ярким, что от него слепило в глазах.

Ее охватило невероятное возбуждение, которого она не знала ранее, и она поняла, что именно к этому стремилось все ее существо. Они слились в поцелуе, мужчина и женщина, которые нашли друг друга и стали единым целым.

Граф первым оторвал губы от ее губ и заглянул Сиринге в глаза, которые сияли, как звезды.

— Я люблю тебя, о Юпитер, я люблю тебя, — прошептала она и зарылась лицом в его плечо.

Граф поцеловал ее волосы.

— Пойдем, дорогая моя.

Сиринга почувствовала, что он разомкнул объятия, и вопросительно посмотрела ему в глаза:

— Куда?

— Это секрет. Но ты непременно должна мне верить.

— Знаю и потому верю.

— Ты такая красивая, такая безупречная, — произнес он с легкой хрипотцой в голосе.

В следующий миг, явно сделав над собой усилие, он взял ее за руку и повел за собой к двери.

Вестибюль был пуст, и, хотя Сирингу удивило отсутствие лакеев, которые всегда были рядом в ожидании распоряжений графа, она не стала интересоваться, куда они исчезли.

Граф вывел ее навстречу солнечному свету.

Рядом с крыльцом стояла знакомая фигура.

Меркурий. Он мотал головой и хвостом, отгоняя от себя мух.

К великому удивлению Сиринги, он был запряжен в небольшую двуколку, украшенную цветами и лентами.

С криком «Меркурий! Меркурий!» девушка бросилась к своему любимцу.

— Мой дорогой, если бы ты только знал, как я скучала по тебе!

Конь в ответ негромко заржал и поводил носом возле ее лица.

— Вы научили его возить двуколку? — спросила Сиринга у графа. Лицо ее светилось радостью, и она нежно похлопала Меркурия по спине.

— Я научил его слушаться меня так же, как он слушается тебя. А сейчас он нас с тобой кое-куда отвезет.

С этими словами граф помог Сиринге сесть в бричку, и, как только она расправила пышную юбку, сел с ней рядом и взял в руки поводья. Сиринга нежно склонила голову ему на плечо.

— Я так счастлива, — прошептала она.

— Если ты и дальше будешь смотреть на меня такими глазами, — шутливо предостерег ее граф, — боюсь, мы с тобой далеко не уедем.

В ответ на его слова Сиринга рассмеялась. Она была счастлива.

Меркурий взял с места и уверенной рысью повез их вперед по дороге. «Интересно, куда же мы едем?» — спрашивала себя Сиринга.

Вскоре они оставили позади аллею вековых дубов и через парк покатили по грунтовой дороге, которая вела к лесу. Глаза Сиринги расширились от удивления, но от вопросов она воздержалась.

Когда они доехали до Монахова леса, девушка увидела, что между деревьев вьется новая дорога, — узкая, на такой двум бричкам не разъехаться, — которая вела куда-то в лесную чащу.

Теперь было нетрудно догадаться, куда они едут, и, когда Меркурий наконец остановился рядом с плотной стеной живой изгороди, Сиринга посмотрела на графа.

Тот опустил поводья, и она подумала, что сейчас он вновь заключит ее в объятия, но вместо этого граф спрыгнул на землю и, обойдя бричку, подал ей руку, помогая выйти. Затем зашагал впереди, и она поспешила за ним следом. Внезапно до нее дошло, что он идет уверенно, как будто знает дорогу, — точно так же, как она в тот первый раз вела его за собой.

Наконец они шагнули в их тайное место. И тогда граф взял ее руку и крепко сжал в своей. Сиринга огляделась по сторонам.

Под ногами у них был ковер из маргариток, золотистых лютиков и голубых барвинков, а рядом с разрушенными стенами то там, то здесь алели маки.

Изумрудно-зеленая живая изгородь плотной стеной окружала часовню, а там, где полагалось быть алтарю, пестрела цветами.

Был тут и розовый шиповник, и желтая жимолость, и бело-фиолетовый вьюнок, который цеплялся за замшелые камни, и целый десяток других цветов, и все они расцвечивали буйством красок это удивительное место.

Напротив алтаря их уже поджидал человек, облаченный в белые одежды. Он стоял неподвижно, и Сиринге на мгновение показалось, будто это обман зрения. Она вопросительно посмотрела на графа, и тот негромко произнес:

— Где же еще нам сочетаться браком, моя дорогая, как не здесь?

В ответ Сиринга крепко сжала ему руку, и вдвоем они направились к священнику. Хор ангелов им заменило пение птиц.

Сиринга могла поклясться, что отовсюду — и из-за деревьев, и из-за кустарников, и из-под обрушившейся каменной кладки — на них смотрели глаза лесных обитателей, которые с интересом наблюдали за священнодействием.

Приблизившись к алтарю, они с графом опустились на колени на заросшие мхом ступеньки, и священник начал церемонию венчания.

Сиринга слышала рядом с собой голос графа, уверенный и спокойный, когда он произносил брачный обет. Затем она произнесла свой — тихо, едва слышно, но с такой искренностью и чувством, какие могли исходить только из самого сердца.

Ее пальцы дрожали, когда граф надевал ей кольцо, а когда священник начал произносить благословение, она закрыла глаза.

Осенив жениха и невесту крестным знамением, священник положил одну руку на голову Сиринге, а вторую на голову графа.

— Благословляю вас во имя Отца, Сына и Святого Духа, да пребудут они с вами и ныне, и присно, и во веки веков.

Казалось, весь мир замер, когда он произносил эти слова. Но, как только голос его стих, лес тотчас наполнился птичьим пением. Пернатые певцы заводили свои трели на самые разные голоса — и дрозды, и сойки, и куропатки, и кукушка, и лесной голубь, и даже сова и грачи. И эта восхитительная песнь возносилась к самим небесам.

Сиринга молилась, чтобы ее любовь к графу всегда оставалась такой же сильной и крепкой, как и в эти мгновения, чтобы они принадлежали друг другу целую вечность. В следующий миг она почувствовала, как граф осторожно потянул ее за руку, предлагая подняться с колен.

Они были одни. Священник неслышно исчез, как будто их брак освятил не он, не простой смертный, а вестник небес.

— Моя жена! — прошептал граф, нежно глядя на Сирингу.

А потом поцеловал — поцеловал так, как уже целовал однажды, — в лоб. В этом поцелуе было столько нежности и чего-то возвышенного, что к глазам Сиринги тотчас подступили слезы, слезы счастья и любви.

Не проронив ни слова, граф повел ее назад по траве, сквозь заросли живой изгороди, туда, где их поджидал запряженный в бричку Меркурий.

Они молча сели в бричку и покатили назад через Монахов лес. Вскоре они вновь оказались в парке.

Солнце уже клонилось к закату, небо полыхало огнем и золотом, и на этом фоне Кингс-Кип представлялся сказочным замком, драгоценным камнем на фоне изумрудно-зеленого бархата.

К великому удивлению Сиринги, они не стали подъезжать прямо к дому. Вместо этого Меркурий свернул на узкую боковую дорожку, которая вела к расположенным в некотором отдалении холмам.

Лишь когда дорога пошла вверх, а дом остался позади, Сиринга поняла, что впереди, на фоне закатного неба, маячит силуэт обсерватории, построенной в свое время дедом графа.

«Интересно, — удивилась она, — зачем мы туда едем?» Однако предпочла промолчать. Ей было довольно того, что она сидела, прислонившись щекой к руке графа, как когда-то, когда они уезжали из Кингс-Кип.

А еще на среднем пальце левой руки она ощущала тонкое золотое кольцо, которое надел граф.

В этом он весь, размышляла она. Ну кто бы еще придумал устроить венчание в их тайном месте — именно там, где она когда-то влюбилась в него?

Меркурий тем временем взбирался все выше и выше, пока наконец не остановился рядом с колоннами обсерватории.

Сиринга удивленно посмотрела на внушительное строение.

— Я думала, оно полуразрушенное и в него опасно заглядывать, — призналась она. — Полковник никогда бы не позволил мне приехать сюда.

— Пока ты лежала в постели, твои друзья-итальянцы трудились здесь не покладая рук, — ответил с улыбкой граф. — Пойдем посмотрим, как они все здесь привели в порядок. — С этими словами он связал поводья и прикрепил их к борту брички. Затем помог Сиринге сойти на землю, а сам приказал Меркурию: — А теперь — домой! Ты слышишь меня? Домой!

К великому изумлению Сиринги, конь, который раньше слушался исключительно ее и никого больше, осторожно развернулся на месте и послушно потрусил вниз по склону холма.

— Он и правда поедет домой, как вы… ты ему велел? — неуверенно поинтересовалась Сиринга, с трудом переходя на «ты» в обращении к своему мужу.

— Мы с ним отрепетировали этот номер не один раз, — ответил граф, — и ни разу не было случая, чтобы он не вернулся в конюшню, где его уже поджидают конюхи.

— А как же мы вернемся домой? — недоуменно спросила Сиринга.

— А разве ты торопишься? — в свою очередь спросил граф.

Она посмотрела ему в глаза и подумала, что еще ни разу не видела его таким счастливым и таким молодым.

Он провел ее через свежевыкрашенные двери, и стоило ей войти внутрь, как у нее невольно вырвался возглас изумления.

Первоначально обсерватория была выстроена в форме древнеримского храма. Высокие колонны, ниши с мраморными статуями, покрытый изумительной плиткой пол. Окна — а их здесь было много — открыты навстречу заходящему солнцу.

Стены, восстановленные во всей их первоначальной красе, покрывали росписи: виды Венеции, кипарисы Флоренции, развалины вдоль Аппиевой дороги.

Все помещение было украшено растениями самых разных видов и наименований. Они заполняли собой все пространство, и тем не менее взгляд неизбежно устремлялся к окнам, из которых открывался поразительной красоты вид.

Граф подвел Сирингу к одному окну, и ее взгляду тотчас предстала изумительная картина окружающей местности — точно так же, как в тот первый день, когда она пригласила его «полюбоваться видом».

— Все понятно, — медленно произнесла она, — теперь понятно, о чем ты мне говорил. Этот «безлюдный мир», твой и мой, он принадлежит только нам, именно поэтому нам никто не попался на глаза, именно поэтому мы в нем одни, ты и я.

— Наш безлюдный мир, — повторил граф, — мир, по которому, моя дорогая, мы идем вдвоем, вместе и одной дорогой. До самого горизонта.

— Только ты мог сказать столь прекрасные слова или придумать что-то такое, чтобы сделать меня настолько счастливой! — воскликнула Сиринга.

— Но ведь именно ты научила меня ценить такие вещи, — отозвался граф.

С этими словами он заключил ее в объятия, и его губы прильнули к ее губам.

Он целовал ее до тех пор, пока у нее не участилось дыхание, и в тот самый момент, когда эта сладкая мука стала почти невыносимой, граф отстранился от нее и сказал:

— Не хочу тебя утомлять. Сядь отдохни, и давай устроим небольшой ужин. Это твой первый день после долгой болезни, и я не хотел бы, чтобы ты устала.

— Но я ничуть не устала! — возразила Сиринга.

— Вечер еще не окончен, — ответил граф. — И тебя ждут новые сюрпризы.

С этими словами он подвел ее к столу, который она сразу не заметила, поскольку он стоял в другом конце комнаты. На белой скатерти стояли блюда с изысканными деликатесами, а в огромном ведре со льдом — бутылки вина.

Граф налил в два хрустальных бокала золотистое вино и поднял свой в приветственном тосте.

— За мою жену! — произнес он.

— За моего мужа! — негромко отозвалась Сиринга.

— И за нашу любовь! — добавил граф.

Они выпили вино, а затем, смеясь как дети, принялись за ужин.

Граф подавал Сиринге угощения и целовал ее после каждого нового блюда. Вскоре от его поцелуев у нее уже кружилась голова и она не различала вкус блюд — все они были для нее столь же прекрасны, как божественная амброзия.

Когда они поужинали, граф откинулся на спинку стула со стаканом бренди в руке и пристально посмотрел на Сирингу. В мягком мерцании свечей ее лицо горело румянцем.

— Скажи, итальянцы были рады снова работать здесь? — спросила она.

— Они трудились день и ночь, чтобы поскорее закончить работу, — ответил граф, — и за короткое время сделали невозможное. Они даже восстановили мозаичную ванну, привезенную в свое время из Рима.

— Но как им удалось сделать все так быстро? — удивилась Сиринга.

— Я сказал им, что это для тебя, — ответил граф. — Мне иногда казалось, что они вообще не ложились спать. Они очень благодарны тебе, Сиринга.

— И тебе, — поспешила добавить она.

— Ты должна научить меня находить подход к людям, — произнес граф.

— А мне кажется, ты не нуждаешься ни в каком обучении, — возразила девушка. — Таких, как ты, я еще ни разу не встречала. Ты первый человек, который так хорошо меня понимает.

— Это потому, что я тебя люблю, — ответил граф. — Люблю так, как никогда не любил никакую другую женщину.

При этих его словах по ее телу пробежала дрожь. А поскольку она все еще робела в его присутствии, то тотчас же залилась краской и потупила глаза.

— И когда же ты понял, что любишь меня? — спросила она.

Это был вечный вопрос, какой женщины задают мужчинам со дня сотворения мира.

— Я полюбил тебя в тот самый момент, когда впервые встретил в лесу, — признался граф. — Ты была не такая, как все. Меня покорила не только твоя красота, дорогая моя, но и твои слова.

— Ты имеешь в виду то, что я тебе говорила, когда мы любовались открывшимся видом?

— И когда ты открыла мне секрет разрушенной часовни, когда говорила о Джуди. Я сразу понял, что никогда не забуду тебя.

— Но ведь ты пытался это сделать?

— Да, я пытался, — снова признался граф. — Я говорил себе, что в моей жизни вряд ли найдется место для юной, не испорченной светским обществом девушки. Я поклялся, что никогда не свяжу себя узами брака. Мне претила одна мысль о том, что я могу лишиться свободы.

Граф умолк, и несколько мгновений царило молчание. Первой его нарушила Сиринга.

— В ту ночь, когда ты пришел ко мне в спальню, ты ведь хотел… овладеть мною?

— Да, это так, — честно признался граф. — Ты появилась в моей жизни и околдовала меня своими чарами. И тем не менее я из последних сил цеплялся за свою так называемую свободу.

Сиринга опустила глаза и принялась машинально вертеть в руках серебряную ложку.

— Я… плохо представляю себе, о чем ты говоришь, — прошептала она едва слышно. — Но почему ты тогда не остался со мной?

— Потому что, моя дорогая, — ответил граф, — я не хотел осквернить такое чистое и совершенное создание, как ты. Поэтому я вернулся в свою спальню. А все потому, что я понял, что не просто желаю тебя, а люблю. Люблю, как только можно любить один-единственный раз в жизни.

И поэтому я решил дать тебе шанс.

— Дать мне шанс? — удивилась Сиринга.

— Шанс убедиться в том, что и ты любишь меня. Мне ведь было прекрасно известно, сколь однообразна была твоя жизнь. Ты почти не бывала в мужском обществе. Как я мог быть уверен, что мы созданы друг для друга?

— Допустим, я захотела бы выйти замуж за кого-то другого. Например, за маркиза?

— В таком случае ты была бы для меня потеряна, — честно признался граф. — Но я готов был рискнуть, чтобы потом не терзаться сомнениями.

— А теперь?

— Теперь я не намерен ничем рисковать. Ведь у меня есть ты.

Увидев, что глаза Сиринги светятся счастьем, граф улыбнулся, но в следующий миг она робко произнесла:

— Я не хочу, чтобы ты разочаровался во мне, ведь я такая неискушенная… Ты объяснишь мне, как это происходит в постели между мужчиной и женщиной?

На миг воцарилось молчание.

— Вскоре ты получишь уроки любви, — осторожно произнес граф, — но клянусь тебе всем своим сердцем, что я не напугаю тебя и не сделаю тебе больно.

— Я знаю, что ты бы никогда так не поступил, — ответила Сиринга, заметив, что в глазах графа вспыхнул огонь. Он поднялся из-за стола и принялся задувать свечи.

Пока они ели и пили, солнце успело опуститься за горизонт, и теперь небо окрасилось в темно-фиолетовый цвет летней ночи.

— Куда мы пойдем? — спросила Сиринга.

— Наверх, — ответил граф.

— Взглянуть на купол? — с радостью в голосе уточнила она. — С удовольствием!

Взяв в руки свечу, граф повел ее по гладкому полу, но, как только они подошли к мраморной лестнице, задул свечу. Сиринга зашагала впереди него по ступенькам.

Она не знала, что ее ждет наверху, но стоило ей ступить на второй этаж, как с ее губ сорвался возглас изумления.

Комнату озарял свет огромных свечей в высоких золотых подсвечниках. Окон не было, однако стены украшали росписи, причем совсем иные, чем внизу. Здесь можно было увидеть всех пернатых обитателей Монахова леса: синиц, серых воробышков, дроздов, скворцов, пятнистых куропаток, синекрылых соек, черно-белых сорок. Между ними, касаясь легкими крылышками нежных лепестков роз, порхали бабочки, пчелы собирали нектар с золотистой жимолости, а рядом кружились стрекозы.

Все помещение было уставлено цветами, наполнявшими воздух пьянящими ароматами, — лилиями, туберозами, гвоздиками, ночными фиалками.

Рядом с северной стеной стояла огромная кровать с резным изголовьем, изящно расписанным цветочным орнаментом на флорентийский манер.

Но потолок — вместо резного купола, который ожидала увидеть Сиринга, — был затянут синим шелком, подобно одеждам мадонны на картинах итальянских мастеров.

Сиринга недоуменно посмотрела на графа.

— А сейчас я продемонстрирую тебе мой последний сюрприз, — произнес он. — И чтобы увидеть его так, как должно, ты должна лечь в постель и посмотреть вверх.

Растерянная, но готовая выполнить любую его просьбу, Сиринга села на кровать. И, как будто поняв, что именно этого он от нее ждет, сняла атласные туфельки, с ногами забралась на парчовое итальянское покрывало и откинулась на подушки.

— Тебе удобно? — спросил граф.

— Я так взволнованна, — ответила Сиринга. — Мне и в голову не могло прийти, что обсерватория может быть столь прекрасна, а цветы делают ее похожей…

— …на наше тайное место? — закончил ее мысль граф.

Сиринга улыбнулась ему в ответ. Граф в свою очередь на мгновение задумался, как будто не знал, что ему делать дальше. Однако уже в следующий миг с решительным видом направился к свечам и задул их.

В комнате было жарко, и когда граф приблизился к трем большим свечам, горевшим по другую сторону огромной кровати, то снял с себя голубой атласный сюртук и бросил его на стул.

Его рубашка была из тонкого муслина, белый галстук завязан тщательнейшим образом.

«Как он хорош собой, — думала, глядя на него, Сиринга, — такой сильный, такой мужественный».

От этих мыслей она покраснела. Ей было неловко перед самой собой оттого, что она подумала о нем как о мужчине.

Граф приготовился задуть последнюю свечу, и в этот миг Сиринга заметила, что рядом с кроватью с потолка свисает толстый шелковый шнур с кисточкой на конце — такие обычно соединены с колокольчиком дворецкого.

Наконец последняя свеча потухла, однако Сиринга успела заметить, как граф потянул за шнур. Синий шелковый купол у них над головами медленно соскользнул с потолка, и Сиринга — а она лежала, откинувшись на подушки, — увидела над собой яркое звездное небо.

Ее взору предстали мириады звезд. Близилось полнолуние, и лунный диск наполнял комнату таинственным серебристым светом. От этого зрелища захватывало дух, на какой-то момент она лишилась дара речи, не в силах высказать свое восхищение.

Она все еще любовалась потрясающим видом небесного купола, когда граф подошел к кровати и присел рядом с ней.

Его лицо было в тени, однако голова и плечи четко вырисовывались на фоне лунного света. Он был так близко к ней, что у Сиринги перехватило дыхание, а по телу пробежала приятная дрожь.

— Ты сейчас похож на Юпитера, — прошептала она едва слышно.

— Могу ли я помочь тебе воспарить к небесам, чтобы ты забыла обо всем на свете и помнила лишь о нас с тобой и о нашей любви? — спросил граф.

— Если ты помнишь, именно об этом я тебя и просила.

— Я помню все, что ты говорила мне, — ответил он.

— И ты сделал все это специально для меня?

— Для нас с тобой, — уточнил граф, — чтобы мы навсегда запомнили день нашей свадьбы, чтобы никогда не забывали, что отныне мы навсегда вместе. Скажи, ты счастлива, любовь моя?

Сиринга глубоко вздохнула и прошептала:

— Кажется, теперь я понимаю, что имела в виду мать, когда говорила, что я должна отдаться лишь тому мужчине, которого люблю всем сердцем.

— И ты любишь меня именно так? — спросил граф.

— Я люблю тебя всем сердцем, люблю душой и телом. Я люблю тебя всем своим существом и хочу, чтобы ты сказал мне, что я должна сделать, чтобы отдаться тебе.

Произнося эти слова, она протянула к нему руки и, обняв его за шею, притянула к себе.

— Моя дорогая, моя любовь, моя жена!

Его губы были горячими, а поцелуй — страстным и требовательным. Граф крепко прижал к себе Сирингу, и от его прикосновений сердце забилось и затрепетало в ее груди. А потом она ощутила, как воспарила к звездам, и во всей Вселенной не было никого, кроме их двоих и их любви.

Примечания

1

Джордж Браммел, прозванный Бо Браммелом (Красавчиком Браммелом), — знаменитый денди, друг принца Уэльского, законодатель мод.

2

Джон Джексон, прозванный Джентльменом Джексоном, — чемпион Англии по боксу, открывший на Бонд-стрит в Лондоне знаменитую в то время Академию бокса для джентльменов.2

3

Дэниэл Мендоса — создатель нового стиля в боксе, чемпион Англии с 1792 по 1795 г., когда его победил Джексон. В 1787 г. одержал победу над Сэмом Мартином по прозвищу Батский Мясник.

4

Имеется в виду Мария Фицгерберт, вдова-католичка, возлюбленная принца Уэльского. Принц тайно обвенчался с ней в 1785 г., за десять лет до своей женитьбы на Каролине Брауншвейгской.

5

Таттерсоллз — аукцион чистокровных лошадей, названный по имени его основателя Ричарда Таттерсолла, проводится в Ньюмаркете.

6

Конечно (фр.).

7

Счет (фр.).

8

Дорогой (фр.).

9

Ну вот! (фр.).

10

Печально (фр.).

11

Это замечательно! (фр.).

12

Вовсе нет! (фр.).

13

Шикарно (фр.).

14

Замок (фр.).

15

Хорошенькую женщину, не так ли? (фр.).

16

Вот как! (фр.).

17

Прелестный маленький особняк (фр.).

18

Ах! (фр.).

19

Да он с ума сошел! (фр.).

20

Нет, нет (фр.).

21

Какой глупец! Мерзавец! (фр.).

22

King — король, to keep — хранить, беречь, скрывать.

23

Реставрация Стюартов — в 1660 г. парламент принял решение предложить Карлу II Стюарту, сыну Карла I, казненного в 1649 г. в результате Английской революции, занять престол трех королевств — Англии, Шотландии и Ирландии.

24

Имеются в виду сохранившиеся во многих старинных английских домах тайные убежища, где во времена преследования католиков укрывались католические священники, а во времена преследования протестантов (при королеве Марии I Тюдор) — протестантские.

Content

Барбара Картленд
Безжалостный распутник

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Примечания