Архангельский Александр

Важнее, чем политика

Александр Архангельский

Важнее, чем политика

Что важнее? Важнее – чего?

Мера современности – десятилетие. Каждые десять лет, случайно или закономерно, меняются общественные тренды; мы не можем угадать, куда и как развернется эпоха, но точно знаем, что слом, сдвиг, смещение обязательно произойдут. Если представить XX век в виде прямой, то на ней легко различимы десятилетние отрезки: болотно мерцающие нулевые, истерические десятые, кровавые двадцатые, безжалостные тридцатые, «сороковые-роковые», разоблачительные пятидесятые, романтически наивные шестидесятые, густая гниль семидесятых, восьмидесятые с их опасной энергетикой, девяностые, пылающие протуберанцами…

Сейчас мы снова – на границе. Между завершившейся эпохой Нулевых и не начавшимся периодом Десятых. Никто пока не знает, как сложится очередное десятилетие, но понятно, что оно окажется другим . История всегда идет в прямом эфире, без утренних повторов; вроде бы у власти – те же люди, продолжают действовать отлаженные ими механизмы, а жизнь уже свернула, поменяла вектор, и кто этого не поймет и не изменится, будет неизбежно отодвинут на обочину.

Так вот, в отличие от Девяностых, Десятые НЕ втянут миллионы обычных людей в переживание практической политики. А в отличие от Нулевых, они не усыпят страну. Протяжный сон, в котором, как тени наркотических кошмаров, проплывали всполохи Беслана, звучал узнаваемый чекистский юморок, слышалось шуршание денег и скрежет неостановимого распила, но все расплывалось, так и не успев сгуститься до состояния реальности, – этот сон уже закончился. Мы выпали из полуобморочного состояния, и, постепенно пробуждаясь, пытаемся понять: а где же мы?

А мы вот тут. Внутри рождающегося десятилетия.

В его пределах нам предстоит решать проблемы, накопившиеся в Нулевые. И завершить расплату по счетам, которые мы не оплатили в спешке Девяностых. Конечно, если не случится ничего непредвиденного. Какого-нибудь катастрофического спада, который все сметет и снова заставит бороться за существование. Или, наоборот, не выпадет внезапная удача, когда деньги снова потекут рекой и мы снова заляжем на бочок. И в который раз упустим шанс. Но если все пойдет умеренно-благополучно, без роскошества и без особой голодухи, – нам предстоит заняться скучными делами.

Управляющие будут долго расчищать завалы. Вокруг – изношенная советская инфраструктура; ее будет закорачивать все чаще, как Саяно-Шушенскую ГЭС, которая работала, работала, работала, пока в одну секунду не разорвалась; избытка средств при этом не предвидится. Политикам, хотят они того или не хотят, придется напряженно думать, как перезапустить демократические механизмы, вернуть конкуренцию, вовлечь молодежь в сознательное политическое делание, а не в нашистский постмодерн. Чтобы мягко высвободиться из электорального плена, когда исход выборов определяют те, кто в силу возраста и социального статуса навсегда прописаны в прошлом. Но, вопреки надеждам оппозиции, решать эти вопросы будут не толпы на улицах, а узкий слой активных людей – в открытых клубах и закрытых кабинетах.

Однако главная и самая трудная работа предстоит не хозяйственникам и не политикам. Она предстоит всем тем, кто работает в науке, в школе, в медиа, в искусстве, преподает в университетах, служит в крупных корпорациях, героически ведет своей малый бизнес или пишет книги по экономике. Им придется общими усилиями, идя на компромиссы, учитывая чужие мнения, заново сформировать национальную картину мира , которая важнее, чем политика , потому что именно она определяет жизненные установки, ценности, ориентиры. Даже в прагматичной экономике работают только такие модели, которые люди соглашаются считать своими. Если перед их глазами стоит образ общины, а вы их понуждаете к фермерству, то не надейтесь на успех столыпинского эксперимента; сначала поработайте с сознанием. Если деньги не являются мотивом, то, как ни повышай зарплату, производительность труда не вырастет. Поэтому начни с другого – с отношения людей к реальности. Если они увидят ее другими глазами, то и сделают в конце концов другой.

Как же сохранить неповторимые черты русского культурного и исторического опыта, но примирить массовое сознание с практиками XXI столетия? «Вольную волю» – с готовностью отвечать за свою собственную жизнь, не оглядываясь на государство? «Мысль семейную» – с рациональным и трезвым расчетом общественного договора? «Любовь к отеческим гробам» – с открытостью другим культурам и готовностью учиться на чужом примере? «Русскую удаль» – с умением ценить деньги? И так далее…

Этим занимается культура – та самая культура, при упоминании которой доктор Геббельс, по преданию, хватался за пистолет [1] . Речь не о культуре в узком смысле слова. Но в целом – о широкой сети общественных институтов, отвечающих за смыслы. От кино, театра, словесности – до средней школы и университета. Какую ценностную шкалу они сформируют, как поработают с массовым сознанием? От этого зависит многое. Если не все.

Включая, между прочим, и политику. Она ведь тоже – сплошное следствие культурных установок, овеществленная картина мира, которую носит в своем подсознании и избиратель, и политик. Если в этой картине гражданская ответственность за результаты выборов занимает низовое место, стремление самостоятельно определять свою судьбу – последнее, а равнодушная готовность отдаваться воле власти – первое, не стоит удивляться превращению парламента в машину для голосования. Политтехнологии играют некоторую роль, равно как подтасовки и силовое давление на суды, но если бы в сознании большинства людей жила другая картина мира, не прошли бы никакие технологии и подтасовки.

Если в терминах культуры описывать происходящее сегодня – выяснится, что мы живем в опасном промежутке между массовой архаикой и штучным авангардом. Архаичны в массе своей производства; во многие из них никто не вкладывался, потому что это не газ или нефть – вложения окупятся не скоро, а если через пять лет завод отберут, никто тебе затраты не вернет, остается эксплуатировать морально устаревшее оборудование до полного износа. Архаична Академия наук. Архаична политическая модель ручного управления, как ни прикрывай ее демократическими атрибутами. И всю эту архаику по большей части поздно обновлять; она такая, какая уж есть. Отменить можно, заново создать другое производство, иную политическую систему – можно, а эту изменить уже нельзя. Необходимо решить, что из архаического прошлого останется с нами, потому что это важно, имеет большой символический смысл (скажем, Академия наук), а что незаметно уйдет в никуда. Но переделывать и обновлять – поздно.

А все сколько-нибудь заметные решения власти и бизнеса – авангардны. Потому что авангард гораздо проще и дешевле, чем модерн. Модернизировать – значит обновлять существующее. Несовершенное, однако поправимое. Авангард же перепрыгивает через сегодняшний день как через препятствие. Чтобы сразу оказаться там, где смелым замыслам не помешают – косная традиция, отсталая практика, изношенные технологии, привычки обывателя. Академия наук – архаика, а Сколково – типичный авангард. Идеальная модель продвинутой науки, порождающей новые производства. И пермский эксперимент прорыва экономики через культуру [2] – тоже авангард. Там никто и ничего не модернизирует; там идет речь о взрывной энергетике нового, о создании беспрецедентного.

Когда цивилизациям приходится выбирать архаику? Когда всем ясно, что из колеи уже не выскочишь, а колея прямиком ведет в пропасть. Тогда уж лучше, выражаясь языком Карамзина, «подолее постоять» и никуда не двигаться. А когда неизбежна ставка на авангард как на тотальный метод исправления реальности? Тогда, когда мы выносим приговор: все сгнило окончательно. Прыжком вперед, пока не поздно; ничего не спасаем, ничего не берем с собой, а кто оглянется на прошлое, станет соляным столпом.

Но если нет никакого промежутка, и реальность, как на распорках, растянута между двумя полюсами, архаики и авангарда, то страна может не выдержать натяжения. Конечно, многое упирается в управленческие решения, в существующий расклад политических сил, в экономическую ситуацию. Но никакая экономика, политика, тем более система управления, не переменится без перемен в сознании. Без обновленной, но не разрывающей с традицией ценностной шкалы. Поэтому пока не поздно нужно продумывать, проговаривать объемную картину мира, свободную от комплексов архаики и авангардного горения; нам жизненно нужен модерн.

* * *

Вообще же, смена многих установок началась; происходит зарождение иного взгляда на мир, себя, другого; пусть преимущественно в крупных городах и очень медленно. На политические митинги протеста собираются сотни, в лучшем случае тысячи, причем одни и те же; на них молодых не заманишь. А волонтерские проекты – развиваются. Отклик на призыв помочь инвалидам, старикам, просто так, не за деньги поучаствовать в хорошем деле, становится все более быстрым, все более широким. Идея толерантности перестает казаться чем-то далеким, абстрактным; для продвинутой молодежи быть толерантным – значит, проявлять неформальный интерес к чужому опыту [3] . Вызовы времени заставляют следующее поколение меняться, а старших – преодолевая себя – отказываться от привычки к прежнему.

Проект «Важнее, чем политика» был задуман фондом «Либеральная миссия» и осуществлен в пространстве Высшей школы экономики. Примерно раз в месяц перед студентами, преподавателями, деятелями бизнеса, юристами, экономистами, политологами выступают деятели культуры. Той, понимаемой предельно широко культуры, которая включает в себя и словесность, и театр, и кино, и журналистику в ее высших проявлениях. Это могут быть публичные лекции с последующим обсуждением, а могут быть и просто разговоры с залом; главное, что это диалог, идущий с двух сторон. Изнутри гуманитарного сословия – и изнутри «практической» среды, которая сегодня занята прагматикой. Или будет занята – в ближайшие годы. Разумеется, такие диалоги сами по себе не смогут разрушить привычную стену между теми, чья обязанность – обдумывание «идеального» и теми, кто по долгу службы и по жизненному выбору – суровый практик. Но один из множества каналов связи обеспечивают. Чем больше будет таких каналов, чем чаще люди дела и гуманитарии будут совместно размышлять о том, что связано с идеями и идеалами, тем больше шансов, что мы все же выскочим из тупика.

В этой книге собраны лишь некоторые из диалогов. Разумеется, перепечатывать стенограммы – самое последнее дело; то, что родилось в импровизации, на бумагу не ложится, слова обесточены, энергия не идет. Поэтому все диалоги были прописаны заново, без искажения смысла , но с приданием формы . Будем считать, что это – некий литературный аналог токшоу. Считается, что первое ток-шоу на американском телевидении было изобретено методом тыка. До тех пор, как полагается, в телевизионной студии спорили эксперты, а ведущий задавал им острые вопросы; публика работала ладошками – она была нужна только для того, чтобы вовремя аплодировать. Но эксперты люди неожиданные; они могут разливаться соловьем, но могут надуться на что-нибудь и отвечать односложно: да, нет, не знаю, не помню. Однажды ведущий программы Фил Донахью вдруг понял, что не знает, о чем еще спросить гостей; весь запас домашних заготовок он исчерпал, а время в прямом эфире осталось. Тогда в отчаянии он подошел с микрофоном к публике и сказал: а вы не хотите ничего спросить у наших героев? И публику прорвало. Оказалось, что ее интересует многое, и она умеет говорить. А тех, кто по ту сторону экрана, вопросы и реакции нормальных людей интересуют гораздо больше, чем многословие ведущего; с тех пор формат ток-шоу едва ли не основной на телевидении. Но никто не доказал, что книжное ток-шоу невозможно; предлагаемые вашему вниманию литературные переработки публичных встреч похожи на короткие интеллектуальные драмы; в них ощущается дыхание зала. Я, конечно, редактировал реплики, звучавшие из зрительного зала, но сознательно оставлял в них привкус устной, даже обыденной речи, не «причесывал» их.

Хочется сказать спасибо всем, кто причастен к проекту «Важнее, чем политика».

Прежде всего научному руководителю Государственного университета – Высшей школы экономики и президенту фонда «Либеральная миссия» Евгению Григорьевичу Ясину; эта книга выходит при поддержке возглавляемого им фонда.

Ольге Кирилловне Хорлиной и Игорю Владимировичу Разумову, без которых организовать и провести все эти встречи было невозможно.

Ирине Евгеньевне Ясиной, которая всегда участвовала в мозговых штурмах проекта, а иногда их инициировала.

Основателю фонда «Династия» Дмитрию Борисовичу Зимину.

Ректору Государственного университета – Высшая школа экономики Ярославу Ивановичу Кузьминову.

Всем, кто соглашался выбрать время в своем напряженном графике и прийти пообщаться со студенчеством и профессурой.

Спасибо, дорогие друзья и коллеги. Александр Архангельский

1. Личный опыт

Людмила Улицкая: Кризис – правильное состояние

Время действия: год 2007-й. Место действия: культурный центр Вышки. Огромный зал; маленькая Улицкая. Совсем недавно вышел в свет ее роман «Даниэль Штайн, переводчик», перевернувший все представления о книгах массового спроса. Толстый роман, написанный без скидок на удобство чтения, рассказывает о чужом, далеком – о польском еврее, прошедшем через войну и концлагерь, принявшем католичество и перебравшемся в Израиль, чтобы создать еврейскую христианскую церковь. А книга не просто хорошо продается; к моменту встречи разошлось почти полмиллиона экземпляров. Потому что она вдруг напомнила о том, что человек не может жить без веры; не в узком конфессиональном смысле, а в широком, общечеловеческом. Без решимости меняться, сомневаться в готовых, клишированных истинах. После стольких лет кривых ухмылок при слове «идеал», «мораль», «служение» – оказалось, что как раз по этому люди и тоскуют. По всему, что выходит за рамки прагматики.

Улицкая начинает тихо говорить; зал напряженно умолкает.

Людмила Улицкая . Мы с молодости строим свои жизненные концепции. К середине жизни получаем стройную систему. Ну, по возможности стройную. Делаем все, чтобы наша табуретка стояла на четырех ногах, не шаталась, все зазоры совпадали. И наслаждаемся гармоническим строем, при котором ты твердо знаешь, что прав. Внутренне. А потому и в делах, и в поступках. И если этот строй не пошатнется, если наши жизненные концепции вдруг не покосятся, мы можем так и уйти – с самодовольным чувством незыблемой правоты. И тем самым – без прорыва к чему-то главному, что начинается после поражения концепции.

Надо сказать, что я в молодые годы получила в руки такие ключи, которые мне казались универсальными. Это были ключи христианства. Я была безумно счастлива, казалось мне тогда, что этот ключ открывает любую проблему, отпирает любую преграду на пути к истине. А потом наступил момент, когда обнаружилось, что ключ открывает не все. И как всякий человек, внезапно выбитый из колеи, я оказалась в ситуации кризиса. Вроде бы правильно выбрала камни, из которых построила свой мир, а вот он взял и зашатался. Хорошо это или плохо? Важный вопрос.

Далеко не все люди находят в себе достаточно дерзости, мужества, чтобы сказать: «Я раньше думал так, но, пожалуй, сегодня я так уже не думаю». А столкнувшись с тем, что все переменилось, и в тебе, и вовне, теряются и опускают руки. В ХХ веке растерялось безумное количество людей, целые страны застыли в состоянии растерянности и растратили себя впустую. Вот мой отец, которого уже нет в живых, член партии, честный ученый, занимался тракторами. Боже мой, как ему было тяжело принять тот факт, что все, на чем он стоял, развалилось. Рухнули его жизненные установки. Распались его концепции. У него была горькая старость, потому что он потерял все, на чем держалась его жизнь, а создать новое и выстроить какую-то новую позицию он просто не успел. И вот так, в этой растерянности, он и ушел.

Но мой герой Даниэль Штайн показал мне, что крушение иллюзии – прекрасно. Кризис правильное состояние для человека. Даниэль, конечно, в этом отношении был человеком потрясающим. Все-таки он 40 лет монашествовал; не шутка. Столько потратил усилий на то, чтобы выстроить этот свой мир, эту свою жизнь. И вдруг сам, по доброй воле, начинал проверять краеугольные камни и то и дело говорил: «Нет, этот не годится, и тот не годится тоже». И например, пришел к тому, что, оставаясь священником, перестал читать кредо перед литургией. Некоторые догматы стали казаться ему сомнительными. При этом он никому свои сомнения не навязывал; он боялся соблазнять людей, совершенно не хотел вносить разруху в их умы. Ему было вполне достаточно тех немногих собеседников, которые эту мировоззренческую трещину уже почувствовали.

А я благодарна судьбе за встречу с Даниэлем Руфайзеном, который в книге стал Даниэлем Штайном (потом мы, думаю, поговорим какая между ними все-таки разница). Потому что он подарил мне ощущение радости от того, что все не так, как я считала. Научил, что мы не должны оставаться незыблемыми, выстроив что-то единожды. Перепроверка всех концепций – это свидетельство того, что мы живы, что не все еще протухло, и сами мы не протухли.

Как я узнала о нем? В 1992 году Даниэль Руфайзен ехал из Хайфы, где жил последние 39 лет своей жизни, в Белоруссию, на встречу с людьми, которых когда-то вывел из гетто; скорее даже с их детьми, потому что многие уже умерли. И на два дня, по пути, задержался в России; ни до, ни после он здесь не был. Его привели ко мне в дом; человек десять нас было, пришедших на встречу с Даниэлем. И если бы не было у нас диктофона, и мы бы не записали разговор с ним, я бы, наверное, просто не вспомнила о чем, собственно, он говорил. Ни единого слова. Да он почти и не говорил. Просто присутствовал, и было ясно, что он задает масштаб всему происходящему. Простота его была фантастической. Бывает, заходишь к начальству; наши люди значимые, властные, раздуты до неимоверности. А этот человек столь близкий, по-моему, к совершенству, был предельно прост. Ни тени значительности, важности. Такой старичок мог бы торговать на рынке луком, мог бы сидеть в лавке часовщиком, сапожником. Кстати, он и был сапожником когда-то, в молодые годы.

И в этот момент я подумала о тайне языка. В иврите нет местоимения вы , есть только ты , а в английском, по сути дела, нет местоимения ты . И надо сказать, что грамматика отражает какие-то внутренние характеристики не только языка, но и народа, который этот язык некогда создал. Когда ты приходишь в Израиле к министру и президенту и говоришь ему ты, в этом что-то есть. И – английские дети, которые приходят в школу и всегда говорят друг другу вы , потому что нет другой формы общения…

Прошло 14 лет, прежде сложилась моя книжка о Даниэле. Я трижды ее начинала и написала только с третьего раза. Надо сказать, все, что я видела, читала и слышала о Руфайзене, меня жутко не удовлетворяет. И наверное, я написала бы еще одну мало удовлетворяющую меня книжку, если бы не явилась благословенная идея дать ему другое имя, освободиться от его присутствия реального, человеческого – и от страха соврать.

И знак того, что эта книжка получилась, мне тоже был дан. Потрясающий. Уже была готова рукопись, и я считала, что самая моя большая художественная удача – это то, что я придумала ему такую прекрасную смерть. Он у меня разбился на машине и погиб в огненном облаке на том самом месте, где состоялось вознесение Ильи Пророка, и огромное пламя озаряет гору Кармель, и сгорает кусок леса. Хотя на самом деле Даниэль Руфайзен умер от сердечной недостаточности, а мог бы и не умереть, если бы больше заботился о своем здоровье. И еще я придумала, что моего героя все же отлучают, запрещают в служении, однако он так и не узнает об этом, ибо успевает умереть.

И вот уже рукопись готова, и я приезжаю в Израиль. Меня знакомят с молодым человеком, ему лет 35–38, итальянец, монах, которого прислал Ватикан на место Даниэля. Парень оказался милым, очень образованным, говорящим на многих языках. Правда, русского он не знает, так что книжки моей не читал. И он мне рассказывает: «У меня была очень сложная задача. Я не хотел разрушать его общину, но вместе с тем у меня был строгий наказ вернуть службу в ее нормальное течение, потому что Даниэль много чего неканонического насочинял. Но сопротивление оказалось гораздо меньшим, чем я предполагал. И, в общем, все было мирно». И добавляет: «Ты знаешь, какое счастье, что он все-таки не получил указ о запрещении, потому что указ пришел уже через месяц после его смерти». Я чувствую, что холодею, бледнею. И спрашиваю: «Какое запрещение»? Оказывается, действительно, Даниэля запретили в служении. Конгрегация вероучения, которую тогда возглавлял теперешний понтифик, приняла такое решение, и указ пришел после смерти Руфайзена.

Тогда я поняла, что с книжкой все в порядке.

А до тех пор я боялась выпускать ее из рук. Была уверена, что это будет полный провал. Тоже не беда. В конце концов, я не для славы работаю. Ну, сколько прочтет людей, столько и прочтет. Наверняка, есть какое-то небольшое число читателей, которым она сообщит что-то важное. Понимала я и то, что мне будут отрывать голову. Я только не знала, кто сильнее, кого эта книжка ранит больше: христиан или иудеев. Оказалось – все не так. То есть я, конечно, получила, но гораздо в меньшей мере, чем ожидала. И оказалось, что книжка очень хорошо продается. Что уж совсем удивительно. Написана она непросто, чтение требует душевной и умственной работы, от которой мы все отвыкли. Я помню, как впервые в 18 лет читала Бердяева, и как с меня пот лился, так мне было трудно. (Через 40 лет открыла эту книжку и думаю: чего же я так мучилась?) Но сегодня чтение стало развлечением, а не школой жизни, школой становления личности. И если с «Переводчиком» случилось все иначе, если труд чтения не стал препятствием, значит, произошло самое большое, на что может рассчитывать писатель: книжка достает, она заставляет людей реагировать. Пусть далеко не все готовы принять моего героя, но тем не менее, роман прочли.
Я еще готова вам рассказать об одной вещи, а именно о той разнице, которая между Даниэлем Штайном и Даниэлем Руфайзеном существует. Но поскольку я устала говорить, давайте, вы мне немножко позадавайте вопросы, я чуточку прервусь, а потом мы вернемся к этой теме.
Улицкая и зал меняются ролями; она слушает, зал вопрошает. По традиции, на встречах цикла «Важнее, чем политика» торжествует откровенный поколенческий шовинизм: первыми слово получают студенты и аспиранты, и только вслед за ними – профессура, гости Вышки, люди старших генераций. По одной простой причине: в разговор о ценностях, о жизни, о культуре, о будущем должны включаться те, от кого оно зависит.

Микрофон в руках у девушки. Голос ее приятен; имя ее неизвестно. Я очень люблю Ваше творчество. Я прочитала все произведения, которые вы написали. Вообще я еврейка. Может быть, частично с этим был связан мой первичный интерес. Но вот у меня сейчас такой вопрос: почему в книге был выбран стиль писем, и они так перемешаны? Ее было очень трудно читать, все время теряется нить. Почему такие скачки по годам?

Людмила Улицкая (чуть-чуть отдохнув, с новыми тихими силами). Вы понимаете, в чем дело, книга как бы делится на две части. Первая ее часть – это фантастическая военная молодость юноши, который сначала работает в гестапо, потом в монастыре скрывается, потом воюет в красном партизанском отряде, снова оказывается в НКВД, когда красные его освободили… Душераздирающая история… Через что ему приходится пройти… Причем реальный Даниэль пережил гораздо больше; я сознательно уходила от острых вещей, связанных с Холокостом. Но мне была важна одна история. Она и ему была более всего важна. Ему пришлось однажды сделать страшный выбор, принять решение за Господа Бога. Гестапо выстроило людей в шеренгу и собиралось расстрелять каждого десятого, то есть 20 человек: кто-то выдал партизанам немцев, убегавших от преследования. А Даниэль подошел к своему начальнику, гестаповцу, с которым у него были очень хорошие отношения, и говорит: «Зачем же вам лишаться двадцати рабочих, крепких мужчин? Возьмите этих двоих». И указал на лесника, предателя, из-за которого был расстрелян мальчик, и на деревенского дурачка, которого вроде бы не так жалко.

В итоге двое убиты, а двадцать человек спасены. Даниэль еще не совсем понимает, что с этим ему предстоит жить до самого конца; пока он мыслит в примитивных категориях арифметики: двадцать разделить на два, спасенных в десять раз больше. А потом ему придется всю оставшуюся жизнь молиться о принесенных в жертву. И о себе.

Короче говоря, первая половина жизни Даниэля полна фантастических приключений. Просто боевик какой-то; то и дело стреляют, прыгают, убивают, спасаются. Происходят невероятные чудеса. А потом начинается вторая половина; с 1959 года он в Израиле и с ним почти ничего не происходит. Внешне; потому что внутри него кипит борьба, разворачивается тот же самый боевик, только в области духа. Если писать линейно: первая часть, вторая часть – может показаться, что это разные истории. А на самом деле-то история одна: человек честно стоит перед Богом. Те вопросы, которые он решал в юности и которые он решал в старости, они по своей интенсивности, напряженности, значительности – равные.

Поэтому военную историю я растворила в общей фабуле, растянула по всей книге, чтобы не создалось впечатление, будто у героя две жизни: одна боевитая юношеская, где он на лошади скачет и стреляет, а другая – где он с кадилом ходит и умиленно что-то говорит. Он на самом деле настоящий воин в том первичном кастанедовском смысле, даже не в христианском. Он человек, который все время стоит в ожидании удара и готов его держать. Откуда бы тот ни исходил. При этом он мягок и очарователен. Сочувственный невероятно, всех жалеет.

Что касается остальных людей и писем. Вы понимаете, передо мной стояла нравственная задача. Она же проблема. Люди, которые находились вокруг Даниэля в Израиле, часто скрывали свою принадлежность к христианству. Это не модно, это не кошерно, это сложно. У евреев и так непростая жизнь и неохота им разбираться, почему этот еврей вдруг стал христианином. Они просто отступают он него, происходит отчуждение. И мне было чрезвычайно важно, чтобы люди, о которых я буду писать, прежде всего евреи, не были узнаны. Я просто знаю случаи, когда человек терял хорошую работу только потому, что окружающие узнавали, что он ходит к Даниэлю. Поэтому там есть придуманные и не придуманные персонажи, есть замененные и сконструированные. Много настоящего, и в то же время – скорректированного.
Скажем, все документы, связанные с польской коммунисткой, которую я назвала Ритой Ковач, подлинные; мне их прислала ее дочка, и Наташа Горбаневская переводила с польского на русский. Но в действительности история была гораздо более кошмарной. Женщина, ставшая прототипом Риты Ковач, пройдя череду тюрем, выбравшись из сталинских лагерей, добралась до Польши, чтобы строить польский коммунизм. Надо же было такому случиться, что в этот самый момент ее пятилетний сын (рожденный и выхоженный в очередной неволе!) нашел в столе именной пистолет, позвал соседского мальчика – играть в войну, и был убит случайным выстрелом… Я до сих пор об этом говорю с трудом… А я дружу со старшей ее дочерью, которая тоже родилась в тюрьме. Она живет в Бостоне. И написать о мальчике, рожденном в тюрьме и застреленном из маминого пистолета… нет, не могу.
Голос из зала; на сей раз – мужской . Большое спасибо, что вы нас посетили. Я с огромным удовольствием прочитал вашу книгу. Меня, действительно, заинтересовала фигура Даниэля. Как я его понял? Он себя так позиционировал, что ни иудеи, ни христиане уже не считали его своим. Насколько я понял, он попытался связать человека и Бога. Наверное, как Лютер и Лев Толстой; они по духу – такие титаны, само существование которых не вмещается в официальные понятия о том, что происходит вокруг нас. Я хотел бы знать, насколько ваше понимание Даниэля (и «Штайна» и «Руфайзена»), соответствуют тому, как я понял этот образ и этого человека. И как вы думаете, надо ли сразу менять весь мир целиком или достаточно какого-то небольшого места, где будешь служить в собственное удовольствие?

Людмила Улицкая (в некотором недоумении, как бы не зная, что ей сейчас сделать – поменять сразу весь мир целиком или начать с малого) . Даниэль пытался осуществить связь между человеком и Богом… Но разве это не задача для любой религии? Для католиков, мусульман, буддистов, кого угодно? Что касается того, была ли у Руфайзена ограниченная задача или у него был всемирный замах – занятный вопрос на самом деле. Так скажу. У него была грандиозная задача, но он ее решал по-израильски, по-еврейски, в ограниченном масштабе.

Знаете, в начале 90-х годов, попав в Израиль, я поднималась от Галилеи в Цфат. Машина остановилась у смотровой площадки; внизу, под нами, было озеро Кенерот, очень маленькое, видно, как на ладони. Совершенно ошеломляющее было зрелище: в этот момент ты понимаешь, что вся европейская цивилизация, в которой мы живем, с ее грандиозной культурой, началась на берегах этого крохотного озера, вот на этом месте. И ты смотришь: здесь Магдала, здесь Капернаум; великая историческая драма происходила в этих тесных пределах. Можно верить в Иисуса Христа, можно в Него не верить. Можно быть христианином, а можно им не быть. Но события, описанные в Евангелии, даже если они вымышленные, сработали таким образом, что мир поменялся. Он поменялся не так, как, видимо, хотелось бы основателям учения. Потому что было много кровопролития. История христиан довольно драматична и кошмарна на самом деле. Но тем не менее – мир стал другим.
И Даниэль, как положено израильтянину, творит великие вещи в маленьких масштабах, вместе с паствой, которая состоит всего из 50 или 60 человек. Это логика библейская, а он, конечно, в каком-то смысле был очень правильный еврей, то есть хорошо знал свои корни. И поэтому для него ключевой эпизод Ветхого Завета – ночная борьба Иакова с ангелом. В какой-то момент к Иакову ночью приходит ангел, некто , который начинает с ним бороться. И всю ночь Иаков борется. Образ чрезвычайно важный: Бог требует от человека, чтобы он был такой, сякой: добрый, прекрасный, хороший, – но к тому же Бог еще желает, чтобы человек с Ним боролся. Чтобы доказывал свое существование, свое право протестовать. Не принадлежать целиком Господу, а в какой-то момент сказать: «Да, я принимаю Твой вызов: я с Тобой борюсь».

Для меня Даниэль, безусловно, человек, который принял вызов. И несопоставимость масштабов его не только не смущает, но, скорее, радует. Не случайно он отправляется к тому месту, которое ощущает своим истоком – туда, где жила семья Иисуса. Недавно в интернете сообщили о том, что найдено захоронение, – я о нем и раньше знала, просто официальное подтверждение запоздало, – и на саркофагах написано «Мариам», «Иисус, сын Иосифа», то есть имена семьи этой самой, и плюс к тому радиоуглеродный анализ показывает, что и время то самое. Это ошеломляет, потому что подтверждается, что раннее христианство – действительно семейная история. И Даниэль, будучи христианином, воспринимал свою веру как семейную историю, которая, разрастаясь, расширяясь, сможет превратить человечество в большую общую семью. Возможно, это еще одна иллюзия, возможно, это никогда не получится. Но, конечно, он нес в себе надежду, что весь мир может стать семьей, надо только предпринять усилия… Как были единой семьей, еще не разделившейся в первые века, иудеи и христиане; у них совместные захоронения, они еще садятся вместе за стол… И та субботняя служба, которую Даниэль вел, почти во всем повторяла еврейскую субботнюю трапезу. Единственное, что добавлялось к преломлению хлебов и вину, это фраза: «Сие творите в воспоминание мое». Христова формула. Как бы усадив Христа за этот еврейский стол, он возвращает нам изначальный образ Тайной Вечери. Ту самую картину, которую мы видим в каждом православном храме. И очень часто мы ее можем видеть даже у католиков, которые вдруг полюбили православные иконы. Я не знаю, ответила ли на ваш вопрос…

Голос из зала. (Наконец-то собеседник представляется: Ольга Ойнер, профессор кафедры маркетинга ГУ-ВШЭ.) Людмила Евгеньевна, в начале нашей беседы вы сказали, что когда начинали писать роман, ориентировались на близкую Вам аудиторию. В маркетинге это называется целевая аудитория. Вы перечислили библиотекарей, врачей, учителей. И по факту оказалось, что роман перешагнул границу этой аудитории. Он действительно нужен массовому читателю. Оказалось, что для многих людей жизненно необходимо думать над такими вещами. И в связи с этим у меня вопрос относительно вашей будущей работы: будете ли вы ориентироваться на эту целевую аудиторию.

Людмила Улицкая . Мой старший сын прочитал «Даниэля Штайна» и сказал: «Мам, ты совершила писательское самоубийство. После этого писать ни про что серьезное нельзя. Только про зайчиков и кошек». В результате я сейчас, как это ни смешно, действительно пишу про зайчиков и кошек. Ну, точнее, не сама пишу, а редактирую, готовлю, издаю: мой проект называется «Другой, другие, о других». Это книжки по культурной антропологии, они посвящены вопросам, которые вызывают ссоры, расхождения, осложнение взаимоотношений. Практически, про кошек и собачек, но, правда, дико интересно. Если это называется ориентироваться на аудиторию – считайте, что да, ориентируюсь.

Голос из зала (анонимность снова торжествует). Мне Даниэль очень напомнил образ отца Александра Меня. Мне довелось о нем много читать, хотя я не общалась с ним никогда. Мне интересно, насколько они друг о друге знали, были ли они знакомы хотя бы через книги и встречались ли…

Людмила Улицкая. Вопрос поставлен грамотно. Мень и Руфайзен находились в переписке, хотя лично не были знакомы. (К сожалению, ни одного письма не сохранилось.) В 1992-м, когда Даниэль приехал в Москву, Александра не было в живых уже два года. Кстати, Даниэля ко мне в дом привел брат Александра – Павел Мень.

Если искать в них какие-то черты сходства, то главное, я думаю, вот в чем. Оба они были радостными людьми. Ни капли занудства, ни доли показного благочестия. При этом – и серьезность и самоотверженность, конечно. Абсолютное бескорыстие. Они не жили для того, чтобы иметь, владеть, управлять. Они жили для того, чтобы радостно себя раздаривать.

При этом Даниэль был посмелее в своих построениях, более дерзким, что ли… Некоторая доля консерватизма заставляла Александра Меня притормаживать; да и жизненного времени не хватило на то, чтобы проверить кирпичи отстроенного им мировоззрения – на прочность. Впрочем, не хочу ничего про него сказать дурного: то, что сделал Александр для людей, для страны, в которой он жил, трудно переоценить.
Вообще, есть три сомасштабные фигуры, Солженицын, Сахаров и Мень. Все трое сыграли ключевую роль – каждый в своем поколении. Но вот что характерно. Солженицын мне представляется фигурой великой, но отработанной; масштабная цель забрала его силы без остатка. Сахаров – человек, который являет собою пример грандиозной неудачи. У него не получилось . А если бы получилось, мы жили бы в другой стране. А у священника Александра Меня не было задачи менять мир, поэтому его как бы скромные книжки до сих пор читаются. Я сама благодарна ему за «Вестников Царства Божия»: он научил меня читать Пророков, которых я в Библии всегда пропускала, начинала скучать. То есть он не крушил старое, не затевал новое, а открывал человеку спящие в нем возможности.
Голос из зала, но отнюдь не из хора. Дмитрий Бак, литературный критик, проректор РГГУ. Людмила Евгеньевна, этот роман знаменует собой нечто очень важное для русской литературы – новый разворот к общественному, нравственному смыслу словесности. Несмотря на то что в какой-то момент мы, казалось, перешли от поговорки «Поэт в России больше, чем поэт», к поговорке «Поэт в России больше не больше, чем поэт». Вы знаете, я вашу книжку читал по дороге в Америку. А первое, что я услышал по прилете, на большой славистической конференции, – доклад японского профессора о русской прозе. Начало было такое: «Я вам сейчас назову четыре главные черты типичного произведения русской литературы. Это нечто а) очень большое; б) лишенное иронии; в) назидательное, нравоучительное; г) абсолютно далекое от читателя, на читателя не рассчитанное». Вы взяли на себя, по-моему, большую смелость именно так и написать. Большую книгу, не делающую скидок для читателя, нравоучительную, свободную от иронического пафоса. Но вопрос-то вот в чем: как вы предполагаете, иноязычный читатель воспримет эту книгу?

Людмила Улицкая (подчеркнуто миролюбиво). Существует на этот счет две точки зрения. Одни считают, что это мировая книга, другие считают, что это провинциальная книга. Не в ругательном смысле, а наша, местная – нам это сегодня интересно, а западное общество этот материал отработало. Ну, вообще-то говоря, проверим: книжка переводится на французский и немецкий. А мне лично достаточно того, что случилось с этой книжкой дома. Другой вопрос, что обязательно в Европе найдутся десятки людей, которые ее взахлеб прочтут. Что для меня важнее, чем маркетологически точный расчет ( ищет глазами профессора кафедры маркетологии ). Поэтому посмотрим. Самой интересно.

Мой собственный голос. Ведущий, он же Александр Архангельский . Вы ведь уже после выхода этой книжки выступали в Израиле. Как вас встречали? И как на роман реагируют наши батюшки?

Людмила Улицкая (с легким горестным вздохом) . В Израиле книга пользовалась негативным успехом. Она как раз читателя задела. В том смысле, что раздражила многих. Ко мне в книжном магазине подошла одна пожилая дама и сказала: «Я вас раньше очень любила, а теперь, узнавши, что вы христианка, я больше ваших книжек читать не буду и даже в руки их не возьму». И гордо пошла. Я только ей вслед сказала: «Извините, не хотела вас расстроить». Понимаете, у меня не было желания, когда я писала эту книжку, кому-то понравиться. Или наоборот, кого-то задеть. Мне было слишком дорого все это и слишком самой тяжело. К счастью, так реагируют не все; я получаю потрясающие отзывы, и письма, и в интернете что-то появляется все время. Вообще – до какой же степени эта книжка вызывает противоположные реакции! Еврейские разнообразнейшие. Разнообразнейшие православные. Есть вполне сочувственные, есть раздраженные, есть оскорбленные. Другое дело, есть секрет Полишинеля: чем выше культурный уровень человека, тем легче с ним общаться, даже если полностью расходишься. И нужно понимать, что разговаривать со мной согласятся только те батюшки, которые начитаны и развиты гораздо выше среднего. Типична ли их реакция? Откуда мне знать. Вот вчера я выступала в Питере, в Фонтанном доме. В зале было несколько священников – и вы знаете, разговор был очень хороший. Первым выступил отец Сергиенко, которого я очень почитала в молодые годы, он, кстати, Даниэля знал. Это человек высокой культуры, экуменического направления. Он сотрудник, между прочим, Отдела внешних церковных связей Московского патриархата и, видимо, совсем не моден у себя там, в своей «партии». Он счастлив был, радовался и говорил: «Не обо всем я так же думаю, со многим не согласен, но какая замечательная книжка, как она нам всем нужна». Кстати, собственными глазами видела, как «Переводчик» продается в храме. И была потрясена. За две тысячи лет наросла такая пропасть между иудеями и христианами, что кажется – ее уже не преодолеть, утраченную связь не восстановить. Но именно своим личным опытом Даниэль как бы отменил ее на время своей жизни. В рамках его общины вопрос был снят, растворен в вопросах, гораздо боле значимых, чем вопрос, а кто ты по нации будешь. И книжка о Даниэле – благодаря ему, а не мне – изредка перескакивает через эту пропасть. Да, среди православных есть недовольные. Наверное, их не меньше, чем среди иудеев. Но я с ними не общаюсь, потому что они со мной не общаются. А те, кто со мной это готов обсуждать, явно не из тех, кто не готов разговаривать «с этой еврейкой», «с этой бабой».

Голос из зала. Тот самый голос, который когда-то, в 1991-м, ласково обращался к членам ГКЧП на их единственной пресс-конференции: «Понимаете ли вы, что сегодня ночью совершили государственный переворот?» Это голос Татьяны Малкиной. Я принадлежу к многочисленному племени евреев-атеистов. От моего племени – большое спасибо, низкий поклон за потрясающую книгу, которая большая, живая, которая (в частности благодаря многочисленности нашего племени и рассеянности его), конечно, будет прочтена во всем мире. И огромное спасибо за бесстрашие и страстность. Вопрос: в какой мере все-таки написание этой книги было способом решения ваших личных внутренних проблем? Если сравнивать, например, «Даниэля Штайна» с «Казусом Кукоцкого», которая тоже большая и тоже очень личная книга, расскажите , как по-разному вы к ним относитесь? Если, конечно, по-разному.

Людмила Улицкая. Вы знаете, я заканчивала кафедру генетики и генетические проблемы мне не чужие, хотя, конечно, я училась после эпохи Лысенко. В этом отношении «Казус Кукоцкого» написан как бы с оглядкой на пройденный отрезок жизни, на готовые решения, я более или менее точно знала, что хотела сказать, хотя и там есть зыбкие вещи. И тема границы, которая для меня очень важна, не есть тема генетическая. Это тема, конечно, экзистенциальная. А что касается Даниэля, тут я во многом решала свои проблемы; точнее сказать, какие то решала, а какие-то училась отметать. Иногда полезно сказать самой себе: чего ты бьешься над этим вопросом? не слишком ли он мелок? перешагни через него. Мучилась – мучилась, страдала – страдала, а потом оглянешься назад, и думаешь: Господи, над чем же ты так долго билась? Решение не то чтобы простое; более того: решения здесь нет и быть не может, и поэтому надо просто жить, заниматься проблемами сегодняшнего дня. Надо будет, тебя еще раз ткнут в проблему носом. А не надо, – зачем же время терять? Такой вот как бы полубуддистский вышел в конце концов роман…

Голос из зала. Сильный, узнаваемый. Писатель Алла Гербер. Во-первых, скажу как президент фонда «Холокост», спасибо, что Вы тактично обошлись с этой кровоточащей темой; она, безусловно, вкраплена в эту книгу, но не стала довлеющей, не стала главной. А во-вторых, когда я читала роман, передо мной была Людмила Улицкая с ее бессонными ночами, с кошмарами, с ее утренним каким-то пробуждением и опять отчаянием и непониманием: а что же дальше? и куда я иду? и с чем я иду? Вы только что сказали, что вам Бог ли, жизнь или учитель в молодости, но кто-то дал ключи от вашего мировоззрения. Вы стали христианкой. Потом прошло какое-то время, кирпичики стали отпадать, выпадать… И к чему вы пришли сейчас, если пришли?

Людмила Улицкая (опять устало, и по-прежнему спокойно). Я пришла к тому, что не хочу больше это как проблему рассматривать. Что огромное количество жизненных задач передо мной стоит. Начиная от того, что через две недели родится внук очередной; то надо, это надо… Я осознанно минимизировала свою жизнь. И от крупных, глобальных проблем сознательно перехожу к менее громким и менее значительным делам.

Я все время вспоминаю свою бабушку. Думаю, что она была праведница, одна из тех, на которых держится мир. Она знала, что я христианка, и говорила: «Наша Люська, она верующая». С большим уважением. А я просто умирала от стыда, потому что не было человека лучше моей бабушки, нравственней, бескорыстней, элегантней… Она в жизни никогда ни на кого не накричала. И на нее никто не повысил голоса. Потому что у нее – спина прямая, не накричишь. И при том она была неверующая… Мне это смешно сейчас обсуждать. Человек может ходить в церковь, может не ходить, может крестить лоб и совершать любые обряды, которые ему приятны, привычны, а может обходиться без них. Я лично люблю церковь. В ней есть вещи, которые меня бесконечно трогают. И я не собираюсь разрывать моих отношений с христианством на том основании, что оно меня сегодня не вполне устраивает. Я его тоже не вполне устраиваю.
Но, понимаете, я не хочу больше на эту тему париться. Всё, хватит, у меня огромное количество практических задач, и я их решаю. А если меня призовут к ответу , мне хотелось бы соответствовать . Я немножко пафосно ответила, уж извините.
Голос из зала. Елена Славутинская. Вас многократно экранизировали. Видите ли вы эту книгу как художественный фильм? Хотели бы вы, чтобы она начала какую-то другую, экранную жизнь?

Людмила Улицкая (чуть насмешливо, но не по отношению к собеседнику, а применительно к воображаемой ситуации). Да, если снимет гений. Если просто хороший режиссер – нет, не надо. Поначалу я думала, что, может быть, я отдала бы его Спилбергу. А потом подумала – нет, не отдам Спилбергу. Он, правда, и не просил.

Голос из зала, но не голос из хора. Литературовед, общественный деятель, в последнее время – детский писатель Мариэтта Чудакова. Во-первых, большое спасибо за книжку. Я ее купила несколько дней назад; у меня сейчас нет ни одной свободной минуты для чтения; я только начала – читается как детектив. Сложная, глубокая, но оторваться невозможно. Главные распорядители эфира, руководители телеканалов считают себя знатоками народа: они убеждены, что общество наше глубоко примитивно и съест только то, что они приготовят. Вот вам сериал за сериалом – а все остальное не для масс. И все время нажимают на темные клавиши, которые, конечно, есть в душе у большинства людей. Но ведь многие из них не стали бы смотреть дурной сериал, а сели бы читать хорошую книжку, попади она им в руки. Ваша книга – она прозвучала ударом гонга, напомнившим (если говорить на простецком языке, почти на жаргоне), что время муры кончается, и кто этого еще не понял, пусть сегодня поймет. Своей книгой вы приводите читателя к тому, что – как было сказано в приглашении на сегодняшнюю встречу – «пора говорить о ценностных основах жизни…» [4] . Многие привыкли думать, что больше нет никаких ценностей; они есть, скажу по секрету всем, никуда не делись. И еще одна фраза мне понравилась в приглашении: «пора говорить о культуре как сфере постоянного этического выбора» [5] . Постоянно этот выбор делается. Я не богослов, но разделяю мнение тех знатоков теологии, которые на вопрос: «Но Всевышний, Он же всемогущий, зачем же Он оставил зло?» отвечают: «Для того чтобы человек сам делал выбор между добром и злом». В этом-то, как говорится, вся штука. Свобода выбора дается с рождения, как право и как главная обязанность, а нас-то учат, что не надо выбирать, все сделают за вас, придете на готовое. А ваши благородные герои показывают нам, что нет, не сделают и не придете.

Людмила Улицкая (как бы не зная, что добавить и поэтому предельно кратко). Спасибо.

Мой собственный голос. Ведущий/Александр Архангельский. Вы употребляете такое страшное для современного сознания выражение, как нравственная задача . А у литературы есть какая-то миссия, помимо того, чтобы просто разговаривать с человеком и рассказывать ему истории?

Людмила Улицкая (философски). Это неправильная постановка вопроса, потому что литература – разная. Она бывает и такая, и другая, и третья. Как-то во Франции выступали русские писатели: Маканин, Ерофеев и я. И Ерофеев сказал: «У меня интеллигентные родители, я очень люблю мою маму, а моя мама очень любит двух сидящих здесь писателей, Маканина и Улицкую. И она мне говорит: „Витя, почему ты не пишешь так, как они?“ По-моему, совершенно очаровательное высказывание. У нас за спиной советская литература, в которой постоянно ставилась высокая задача. И ничего из этого не получалось. А кто-то никакой высокой задачи не ставил, и все у него выходило. Тынянов был экспериментатор, и отнюдь не нравственные проблемы его интересовали, а проблемы слова, стиля, сюжета. И тем менее он брал немыслимые высоты! Я недавно пыталась сделать инсценировку по „Восковой персоне“: какая же это высоконравственная вещь! Разные ориентиры у разных писателей. Довольно занудливый и увещевающий Фолкнер: его я не люблю читать. А Лев Николаевич нравоучительный – форевер. Или Пушкин; я точно знаю, на каком месте „Капитанской дочки“ я слезу проливаю всю жизнь, у меня уже на этом месте прогорела книжка. Поэтому будем такими, какие мы есть. Сколько можешь сказать, столько говоришь, а чего в тебе нет, того нет.

Голос из зала. Анна Михайлова; представляется так: «Давно не студентка». Я читала ваше интервью, в котором на вопрос, как заставить детей читать, вы отвечаете: «Я читала детям сама». Это так? (Людмила Улицкая, попутно: Конечно.) А вопрос заключается вот в чем. Мы здесь обсуждаем ценности, которые важнее политики, и вот у вас уже взрослые дети… Вы видите, что вы им дали, что недодали? Что обязательно нужно передать детям?

Людмила Улицкая. Наступил век экологии. Мы тщательно относимся к тому, какую пьем воду, какую едим еду. Но экологии чтения как будто не существует. А она должна быть. Когда мы вынимаем из кошелька деньги, чтобы купить книжку, мы должны точно знать, что тратим эти деньги не зря. Лет семь назад в почтенной Англии вышла книжка камердинера принца Чарльза. Камердинер рассказал про то, что видел через замочную скважину, с кем, когда, сколько; все это он описал. Весь тираж в славном городе Лондоне был распродан за одни стуки. Это меня поразило. До меня тогда дошло, что если в такой пристойной стране, с такими литературными традициями так много людей идут и свои 20 фунтов платят за мерзость, которую нельзя взять в руки, чего же нам-то делать, на что рассчитывать? Наши глянцевые журналы наполовину состоят из этого. И мы лениво их просматриваем. Не восстаем. И в какой то мере становимся соучастниками экологического преступления. Тем более если речь идет о детском чтении. Поэтому да, я читала своим детям, я им прочла всего Шекспира и Данте, я им читала те книжки, про которые я не была уверена, что они сами до них доберутся. Один мой сын вполне читающий человек, другой не очень, но в конечном счете оба выросли интеллигентными людьми. Может быть, из-за того, что я не ленилась им читать. Это, кстати, еще один формат ушедший, называется «семейное чтение» – то, что было в XIX веке, бабушка под лампой читает внукам сказки. То есть расписание на выходные: не телевизор, не шашлык, а еще раз прочитать «Капитанскую дочку». У меня сейчас есть маленькие внуки и у них английский, фигурное катание, теннис и конный спорт, но я совершенно точно знаю, что родители им книжки не читают. Или читают не то. Ну, я внуков забираю и читаю. Работа бабушки: читать с маленькими детьми.

Голос из зала. Александр Панченко, выпускник МГУ. Ваша последняя книга достаточно аполитичная. Но я слышал, и знаю, и мама мне говорила, что вы давали некоторые комментарии, связанные и с Ходорковским, и с конфликтом вокруг памятника в Эстонии. В связи с этим вопрос: что вас заставляет комментировать происходящее? И еще вопрос такой: литература должна существовать вне времени или она должна комментировать те процессы, которые происходят в обществе, хотя бы на какую-то долю быть злободневной? Спасибо.

Людмила Улицкая (неуверенно ведя к финалу встречи). Что касается моих политических комментариев, это всегда бывают ситуации вынужденные. Я никогда не ищу поводы для подобных высказываний, но иногда выступать приходится. Что называется, не могу молчать. Слишком сильно на хвост наступили. Что касается литературы – не должна, ничего не должна. Что такого политического сделал Венедикт Ерофеев? Он написал абсолютно гениальную книгу, которая показала нас самих, показала вечно страдающую, вечно любимую, вечно мучительную Россию. Но я вас уверяю, у Ерофеева не было идеи отразить, выразить и тем более положительного героя нам предъявить. Между тем, как это ни смешно звучит, Венечкин герой – положительный герой горького времени. А намеренно ничего хорошего не получается. Вот намеренный, продуманный, очень хорошо сработанный проект Акунина. А что, он поменял нашу жизнь? Кого-то заставил развернуться, заплакать? Не думаю, хотя как проект – замечательно, прекрасно просто.

Голоса из зала – закругляться никто не спешит. Екатерина Иванова. Когда зашла речь о том, будет ли принят роман на Западе, я вспомнила свою первую реакцию. Вот, подумала я, наконец-то вышла русская книга, в которой звучит та же интонация, что в лучших немецких современных книгах. Какая-то чистая и серьезная. И в то же время, читая, я думала: если бы речь шла о русском герое и русской истории, наверное, роман не был бы воспринят, нет пророка в своем отечестве. А как вы считаете, если бы в центре романа, серьезного, заставляющего задуматься, повернуться, что-то осмыслить, стоял русский «святой», благородный герой, не побоялись бы мы любить его?

Людмила Улицкая (стоически). Я, как и Вы, буду счастлива, когда такой роман появится. Мне очень понравилась вышедшая несколько лет назад книжка Майи Кучерской «Современный патерик». Второй ее роман «Бог дождя», казалось бы, на том же материале, со схожей проблематикой, меня разочаровал. Он показался мне робким и не пробивающим потолка, потому что ждешь, что вот-вот сейчас произойдет такое… и не происходит. Ну, будем надеяться, придет кто-то новый, напишет, может этот кто-то здесь сидит.

Голос из зала. Сергей Санович. Рассказывая о последних 20–30 годах жизни своего героя, вы почти ничего не говорите об окружающем его историческом контексте; при том, что ваш герой – европейский еврей и священник. Мне-то казалось, что он должен был интересоваться политическими обстоятельствами. Я понимаю, что многие люди, может быть, и вы к ним относитесь, считают эти обстоятельства преходящими, второстепенными, но я-то спрашиваю не о вас, а о вашем герое: он правда абстрагировался от истории?

Людмила Улицкая (терпеливо). Его это очень интересовало, он в политике разбирался, и у него было свое мнение по любому поводу, но в практике жизни как это выражалось? Он служил в арабской церкви, будучи евреем. Достаточно сложные времена, канун Шестидневной войны; они, впрочем, в некотором смысле были немного менее напряженными, чем сейчас. И еврей Даниэль на одном престоле с арабами служит литургию. Этот поступок можно рассматривать как аполитичный, а можно и как политически окрашенный. Он ведь очень переживал из-за Шестидневной войны, для него было чрезвычайно важно, чтобы Израиль выжил. Другое дело, что после победы он говорил вопреки всеобщему восторгу израильтян: «Они не понимают, какие горящие угли на себя сейчас высыпают», – потому что знал, что за все придется расплатиться, что на будущее сделан очень плохой задел. И думаю, что недавняя Ливанская война бесконечно его огорчила бы. По крайней мере, насколько я его себе представляю. Огорчила бы не поражением (хотя это первая война, в которой Израиль потерпел поражение), а непродуманностью и безумным количеством ошибок, совершенных израильскими военными и политиками. Разумеется, он мыслил в категориях, далеко выходящих за рамки сиюминутности, но все таки он был полностью включен в социум, в окружающую жизнь, и надмирность ему не была свойственна.

Голос из зала, снова студенческий. Вера Анисимова, МГИМО. Людмила Евгеньевна, с какими идеями главного героя вы солидарны и с какими нет?

Людмила Улицкая. Не умею ответить. Я просто его очень люблю. И даже те поступки, которые меня удивляли и казались мне резкими, я их все равно готова была принять, потому что всегда понимала, почему он поступил так, а не иначе. Он сам был человек приемлющий, принимал людей такими, какие они есть, и у меня по отношению к нему тоже такое чувство. То, что он делал – правильно. А если мне это кажется неправильным, значит, я чего-то не понимаю.

Голос из зала. Ольга Гаврилова. Как Вы считаете, насколько осуществимы идеи Даниэля в нашем российском обществе, здесь и сейчас?

Людмила Улицкая. Думаю, что они абсолютно неосуществимы ни в нашем, ни в каком другом обществе, но мы можем выжить в этой страшной истории, только если будем верить, что такой шанс есть. Помнить о нем, держать в голове. Может быть, в этом притягательность фигуры Даниэля: он действовал вопреки логике победителя, но делал все что мог. Эта жизненная тактика (или скорее стратегия?) не уникальна, я, слава Богу, все чаще с ней встречаюсь. У нас у всех сложилось в последнее время ощущение: то, чем мы занимаемся, обречено на поражение, но будем это делать; какая-то очень большая война уже проиграна, но мои позиции определены, и я буду стоять на них до конца.

Ведущий, ловко используя повод подвести черту . Дорогие друзья, на этих прекрасных словах мы завершаем сегодняшний вечер. (Все думают, что ведущий сейчас попрощается, но не тут-то было). Завершился какой-то мучительный этап в нашей жизни и назревает новый. Он будет напрямую связан с тем, сможем ли мы в самих себе заново открыть простые человеческие ценности, связав их с ежедневной обыденной деятельностью. Если получится, мы проскочим. Если не получится, дело будет плохо. Именно в таком, особом смысле мы говорим, что есть вещи, которые важнее, чем политика. Политика может ставить какие-то важные цели. Но если они не совмещены с ценностями, которые люди носят в себе, ничего не получается. Книга Улицкой «Даниэль Штайн. Переводчик» не случайно вызвала такой колоссальный отклик… тут, сгорая от стыда и закрывая глаза от ужаса, я начну говорить вещи, которых 20 назад сам от себя услышать не ожидал. Было время, когда литературу рассматривали с точки зрения жизненной практики. Преподаватели, сидящие в этом зале, прекрасно помнят эти времена. Тогда мечталось: ну когда же люди научатся говорить про главное: про эстетику, про творческие смыслы. Научились. И совершенно разучились говорить про то, что за книгами стоит, разучились говорить про ту суровую жизнь, которую высокая культура бросила на произвол судьбы, уйдя в словесный эксперимент, спрятавшись за игрой в бисер.

Роман Улицкой в этом смысле невероятно важное явление: он, с одной стороны, разрушает стену между жизнью и литературой, а с другой – заново ее создает. Тот, кто читал книгу, прекрасно помнит письма автора, адресованные ее подруге Костюкович. В них сначала сказано о том, что Людмила Улицкая собиралась написать документальную книгу, но вопреки замыслу написала художественную. Затем – о том, что все-таки это художество особого рода, прямо восходящее к реальности. Весь ее писательский кабинет завален биографическими справочниками, документами эпохи… А в конце концов признается, что все герои вымышлены, не такой была Хильда, не таким был сам Даниэль.
Балансирование на грани между жизнью и литературой, между вымыслом, замыслом и живым потоком жизни, мне кажется, вещь удивительная и редкая в современной литературе. Так же как редок роман о положительном герое. И то, что Улицкая решилась разрушить сразу два стереотипа нынешней словесности, – прямое следствие ее метафизического выбора: время проверять краеугольные камни.

Евгений Гришковец: Следы на мне

Время действия: поздняя осень на переходе к зиме. Евгений Гришковец находится на пике славы; в зале на 600 мест яблоку негде упасть. Встреча задерживается на час: пунктуальный Гришковец тут ни при чем, ему в график по ошибке поставили более позднее время.

Встречу открывает научный руководитель Вышки Евгений Григорьевич Ясин; он обращается к студентам – своим, и не только своим.

«Должно начаться нравственное возрождение, возрождение культуры, чтобы такие общечеловеческие ценности, как честь, порядочность, гуманность – вернули себе цену. Ваша сознательная жизнь началась в период, исторически важный, когда Россия переживала трудные реформы, но в то же время неизбежно опасный, когда все действовали по закону джунглей, торжествовал социальный цинизм. Конечно, все равно реформы надо было делать. Но после того как они произошли, уже и олигархов победили, а бюрократов победить пока не удается, – нужно делать все, чтобы нравственные ценности снова вошли в оборот. Проникли в образование и воспитание, в повседневную жизнь, не исключая бизнес».

А потом начинается разговор – так непохожий на беседу с Людмилой Улицкой; разбегающийся, вольный, чуть расслабленный, как будто от классической симфонии мы перешли к джазу. И сквозной образ этой встречи подсказан названием только что вышедшей книжки Гришковца «Следы на мне». Не краеугольные камни, а легкие следы.

Ведущий/Александр Архангельский. Меня слышно в последнем ряду? В советских фильмах Владимир Ильич Ленин замечательно выступает перед огромными аудиториями. Все волнуются, напряженно слушают и бурно реагируют. Но если вы читали мемуары участников тех далеких событий, то знаете, что дальше пятого-шестого ряда никто ничего не слышал. Все воспринимали не слова, а энергетику вождя; поэтому он так бурно размахивал руками, бодро двигался по сцене, закладывал пальцы за лацканы пиджака… Но мы, в отличие от Ленина и Троцкого, имеем микрофон, так что можем обойтись без внешних эффектов.

Бывают эпохи, когда культура отходит на второй план. Если люди вынуждены вести борьбу за выживание. Или наоборот, сражаются за большие куски. В 70-е с красивыми девушками знакомились в книжных магазинах. В 90-е девушки исчезли за темными стеклами «Мерседесов». В последнее десятилетие ситуация опять переменилась; вы сами это видите. На интеллектуальных ярмарках «Non fiction», на любых фестивалях, театральных, киношных, модные молодые люди. Значит, центр тяжести сам смещается, причем, без всяких усилий с нашей стороны. Но если мы не воспользуемся шансом, который предоставляет время, не попытаемся выйти на разговор о ключевых проблемах жизни, значит, грош нам цена.

Нынешней осенью совпали юбилеи, так или иначе связанные с судьбой русской культуры, с судьбой русской цивилизации. Через месяц мы будем отмечать девяностолетие Октябрьского переворота. То, что за ним последовало, вытолкнуло нас из мировой истории (за исключением, пожалуй что, Отечественной войны), на целое столетие изъяло из мирового контекста. Осенью 1922-го, 85 лет назад, на «философском пароходе» за границу выслали выдающихся интеллектуалов. Чем спасли им жизнь, но обескровили культуру… С этим трагическим юбилеем напрямую связана другая дата – семидесятилетие 1937-го, Большого Террора. А с ней, по принципу зеркальности, как вход и выход, как начало и конец – пятидесятилетие издания романа «Доктор Живаго». 23 ноября 1957 года случилось то, чего в советской литературе не было и быть не могло. После 1929 года ни один писатель не печатал неподцензурные тексты за пределами Советского Союза. Пастернак переломил традицию. Сам, своими руками отдал рукопись на Запад. И тем самым начал разрушать «железный» занавес. Литература оказалась первой на пути к свободе. А ценности свободы, слава Тебе, Господи, никто не отменил. Хотя многие и пробовали.

Вообще, нужно понимать, что происходило с русской культурой в ХХ веке. Чудо, что у нас есть большие писатели, большие режиссеры, большие артисты. Потому что в первой половине века людей наиболее сильных, наиболее талантливых и самостоятельных выдавливали за пределы отечества. Оставшихся загнали за можай. А в 1970-е годы создали условия, чтобы они уезжали сами. То, что в этой обескровленной культурной ситуации культура постоянно самовоспроизводилась – невероятно.
Я надеюсь, что сегодняшняя встреча – одно из ответвлений самой настоящей живой русской культуры. Мы, современники, не должны давать оценки тем, с кем живем рядом. Непонятно, большие они писатели или небольшие. Все это потом определится, когда-нибудь, спустя десятилетия. Но мы точно можем знать, что есть живая культура и есть культура мертвая. Евгений Гришковец вошел в наше сознание именно как представитель живого начала. Живого, естественного, непредвзятого. Вам слово, Евгений.
Евгений Гришковец. Я заранее рад этой встрече, потому что она проходит в университете. Сам я из университетской среды. У меня и мама, и папа преподаватели. Папа преподавал экономику, научную организацию труда. И всегда говорил: я преподаю то, чего в стране нет. А мама – теплотехнику и теплодинамику. Я помню, как у нас дома лежали схемы водяного пара. Это было завораживающее зрелище… И бабушка с дедушкой когда-то закончили Томский университет, были биологами. С детства меня водили в университет. И самым главным в жизни праздником стал для меня тот день, когда я прочел свою фамилию и имя в списках зачисленных на первый курс филологического факультета. Я учился на первом курсе, не получал образование, а именно учился. Все, что мне преподавалось, я запоминал почти наизусть.

Впрочем, у меня был один-единственный год такого настоящего счастливого студенчества, потому что после первого курса меня забрали служить. А когда я вернулся… Во-первых, я уходил из одной страны, в 1985 году, вернулся в 1988-м – в совершенно другую. Ну и сам я был уже не таким юным. Уже задавался какими-то другими вопросами. Но все равно это было прекрасное время. Потому что пока вы еще учитесь, вами занимаются. Потом вряд ли кто-то найдет время, чтобы заниматься вами всерьез.

Оглядываясь на университетскую юность, ты понимаешь, что счастливее, чем тогда, уже не будешь. И значит, можешь не суетиться.
Вот ваш проект называется «Важнее, чем политика». А что важнее, чем политика (которой я никогда не занимался и заниматься не буду)? Жизнь живая!
Евгений Ясин (робко). Мы имели в виду – культура.

Евгений Гришковец (продолжает начатую мысль, следуя внутренней логике). Политика для меня вещь совершенно непонятная. Скажу об этом, и больше о политике ни слова. Удивительные люди, которые занимаются политикой: они полагают, что знают, как нужно жить другим. А я не знаю, как жить мне. Поэтому для меня таинственное совершенно занятие – политика. А теперь ( берет в свои руки бразды ведения ) я бы хотел получить вопросы, на которые бы мог ответить именно я, а не кто-то другой. Что вам не вообще интересно, а интересно от меня? Пожалуйста, первый вопрос.

Голос из зала. Девический. Адресованный только Гришковцу. Скажите о сокровенном.

Евгений Гришковец (несколько опешив, но быстро справившись с растерянностью). О сокровенном? Вот это вопрос. А что вы считаете сокровенным?

Голос из зала. Все тот же. Что у вас накопилось? Что бы вы хотели написать нам… для нас?

Евгений Гришковец (с веселым раздражением). Кому-то я пишу письма или даю интервью. А книжки я пишу сам по себе, сам для себя . Ради чего? Чтобы придать жизни форму и тем самым с собой разобраться. В потоке событий, даже в наших собственных воспоминаниях, нет ни сюжета ни фабулы. А в книжке появляется композиция; она помогает увидеть целое. Поэтому любая книга или спектакль – это всегда кризис и выход из него. Вход в кризис – замысел, который заставляет тебя мучиться, выход из кризиса – завершение книги, ее выпуск. Или премьера спектакля. Второй вопрос. Про «накопилось». Если накопилось – я раз, и пишу в ЖЖ. Или иду к друзьям. Выпили, поговорили, разошлись. А с книжкой совсем по-другому…

Голос из зала. Александр Панченко, выпускник МГУ. Евгений Валерьевич, вы работаете в абсолютно разных жанрах, от музыки до литературы, от литературы до театра. Почему так происходит, почему вы используете такое количество жанров? Это попытка реализовать себя во всем, попробовать все, или есть одна какая-то идея, которая объединяет все?

Евгений Гришковец. Что значит – попробовать себя в разных жанрах? Я, например, неплохо катаюсь на коньках. Лучше, чем многие. Я даже в хоккей играл. Правда, катался с клюшкой, а не с женщиной. Но я не пробовал себя в телевизионных «Танцах на льду» и не желаю. Я когда-то пробовал себя в поэзии, но это были очень юношеские стихи. Их нет. Ни одного листочка со стихами не сохранилось. Самое страшное, что я их помню, я их забыть, черт возьми, не могу. Как бы стереть их… Так стыдно вспоминать.

Нет, я не пробую себя. Я реализуюсь – в нескольких направлениях, когда этого требует замысел. Скажем, когда-то я профессионально занимался пантомимой и представить себе не мог, что когда-нибудь на сцене заговорю. Я полагал, что у меня неподходящий голос, к тому же я картавлю. Потом заговорил. Потом познакомился с группой «Бигуди». При том, что я не музыкант, не сочиняю музыку, музыка во мне не звучит. Я ее только слушаю и принимаю. Ровно за день до прихода замысла романа «Рубашка» я думал, что буду всегда исключительно театральным человеком. Потом пришел замысел, и планы отменились. Был у меня телевизионный опыт (при том, что телевидение – это не искусство; по телевизору можно показать произведение искусства, но телевизионного продукта, который стал бы фактом искусства, я не представляю). Осуществил свой замысел – и уже два года как о телевизоре не думаю. Нету у меня таких захватнических или колонизаторских желаний.
Что есть? Есть желание написать такую книгу, которую сам бы хотел прочесть, или сделать такой спектакль, который сам бы хотел увидеть. То есть я реализуюсь только в тех сферах, где меня чужое устраивает не до конца…
Голос из зала. Евгений Валерьевич, насколько профессия актера в России – свободная?

Евгений Гришковец (насмешливо). Актер вообще самая свободная профессия. Самая свободная от ответственности. Ты снимаешься в фильме, участвуешь в создании произведения, которое как целое не представляешь. Режиссер, пригласивший тебя, несет ответственность за все, а ты можешь вот так попробовать, вот эдак. Не понравилось – переснимем. Кино получилось плохое – претензии не ко мне. Это очень счастливая профессия, актер. И она совершенно свободная. Невозможно представить, чтобы государственный каток двинулся на артиста. Да ну что вы, артистов все любят! Это писателей могут… Но писателей сейчас тоже не трогают… Чтобы писателя начать как-то ограничивать, это же надо сначала его почитать… Так что литература теперь тоже очень свободное дело.

Голос из зала. Если исходить из того, что нужно развиваться не только автору, но и зрителю, как, на ваш взгляд, должен эволюционировать современный зритель? Кто ваш идеальный зритель?

Евгений Гришковец (ловко). Идеальный зритель – это человек, который купил билет. ( Ведущий решает вдруг вставить слово : «Здесь не идеальные зрители, потому что билеты мы не продавали». Гришковец: «А тут и не спектакль происходит. А такой неравноправный диалог»).

Голос из зала. Даже если не видеть, кто спрашивает, гендерную характеристику можно дать безошибочно. Что такое подвиг писателя и что такое любовь?

Евгений Гришковец. Хм. Подвиг писателя – не знаю что такое. Что такое подвиг разведчика – знаю. Результат чьей-то халатности, или глупости, или предательства. Иначе бы подвиг совершать было не нужно. А подвиг писателя? Это же такой приятный труд, домашний, неспешный, элегантный. Если писатель известный, труд еще и хорошо оплачивается. Правда, писатель, которому не нравится писать, совершает подвиг трудолюбия. Но не об этом же вы меня спросили, правда? А что такое любовь? Это самое нерациональное, что есть. Самое бессмысленное, и потому такое всепоглощающее. Как музыка, понимаете? Бессмысленное и всепроникающее.

Голос из зала. Неожиданный вопрос. Вы не могли бы рассказать подробнее о культурном переломе конца 1980-х и начала 1990-х в стране и в своей жизни?

Евгений Гришковец. Нет, не могу. Не могу совсем. Перелом, о котором вы спросили, случился, когда я служил далеко, на Тихом океане; этот перелом начал ломаться без меня, без моего участия. А потом я пришел, и меня самого переломило этим переломом. Вы помните фильм «Асса»? Помните. С одной стороны, там погибает Бананан, такой странный, который всякие штучки забавные делает и, в общем, ни во что не лезет. С другой – в конце появляется Цой. Он поет: «Перемен требуют наши сердца». И по замыслу автора песня сулит что-то такое позитивное, дающее надежду. А мне в тот год было страшно грустно. Вот этих Банананов перелом не то что переломил, он их перемолол, стер, их не осталось совсем. Странные, бессмысленные и даже ничего не желающие воплотить в живописи, в скульптуре или в литературе люди, которые жили какими-то такими интуициями… Их было жалко; я сам, наверное, хотел быть таким; в их мире было очень уютно и безответственно прекрасно… И вдруг я понял, что не надо. И стал другим. ( Ведущий, любопытствуя. Каким? Евгений Гришковец, философски. Ну, не таким как там. А вот таким. – Показывает на себя. )

Голос из зала. В одной из своих книг вы говорите о том, что такое образ родного города. Что такое для вас ваш родной город, и что такое для вас Москва?

Евгений Гришковец. У меня прекрасные отношения с Москвой. Потому что я в ней не живу. У меня здесь все время есть дела, и этих дел много. Но нет никаких коммунальных проблем.

Впрочем, я помню свои первые, давние уже, ощущения от Москвы. Чего больше всего боится свежий приезжий провинциал? Тот, который в Москве проездом находится или приехал на экскурсию по музеям? Больше всего приезжий провинциал боится в Москве выглядеть как приезжий. Он осторожно ходит по Тверской, спускается в метро и не понимает, что находится среди таких же приезжих, которые смотрят на него и думают: «А интересно, он приезжий или москвич?» Когда приезжий берет такси и ему называет нечеловеческую сумму тоже приезжий таксист, он на нее соглашается, чтобы не выглядеть приезжим дураком. Я помню это свое ощущение Москвы. Оно было очень тяжелым.

В родном городе ты живешь почти автоматически. В Кемерово я ездил в университет, садился в замерзший троллейбус, засыпал и просыпался ровно за одну остановку, хотя не слышал ничего. А приезжий человек в Москве – не может фильтровать информацию. Он видит все, от трещин на асфальте до реклам, машин, людей. И от этого страшно устает. И еще он боится заблудиться, опоздать, быть неправильно понятым. Изнурительная жизнь… Но потом приезжий привыкает, у него появляются свои маршруты, десяток друзей, три десятка знакомых, он говорит: «Хоп!» – и в городе отныне можно жить.
( Неожиданно сентиментально подытоживает. ) Мне было приятно отвечать на этот вопрос. Спасибо.
Голос из зала. Вероника. Меня, честно говоря, в начале вашего выступления поразила одна фраза о том, что в современной России у писателя, в общем-то, нет ответственности перед тем, кто его читает…

Евгений Гришковец (быстрее, чем отбивают шарик в пинг-понге). Я такого не говорил.

Вероника, еще быстрее. Когда вы начинаете новую книгу, вами движет только желание передать свои чувства, высказать наболевшее, или есть желание сделать лучше мир, людей?

Евгений Гришковец (с неожиданным ехидством). Спасибо большое за заботу. Когда я начинаю писать книгу, мне кажется, что вот, она выйдет, и мне от этого станет лучше, и что-то в мире изменится. Серьезно говорю, без малейшей иронии. Хотя, казалось бы, заранее знаю: конечно же, не станет. И когда спектакль делаю – ровно то же самое.

Голос из зала. Чем отличаются иностранные зрители от российских?

Евгений Гришковец. Я много играю в тех странах, где меня перевели. Это в основном немецкоязычные страны и Франция. Хорошая там публика, что говорить. Мобильные телефоны всегда выключают, приходят в театр вовремя, вовремя уходят. Правда, немцы, хотя и выключают телефоны, но очень сморкаются во время спектакля. И сморкаются не так как мы, не тихонько, а очень серьезно… Хуже всего швейцарская публика; принимали хорошо, но я кожей чувствовал, что в них настолько мало жизни, и они настолько ее из меня тянут, что мне не хочется для них играть. Кожей ощущал в Швейцарии, что здесь история давно уже закончилась. Представьте город Цюрих. В нем часов намного больше, чем людей. Среди гор, возле озера, стоят одни только банки, а страна при них как декорация. Нет, мне интересней играть здесь, в России. Хотя мобильные не выключают.

Как назло, у кого-то звонит телефон.

Голос из зала. Ольга Челебаева, студентка . Когда-то я купила вашу книгу рассказов «Город». Начала читать. Первый рассказ меня поразил. Там описывается, как человек со стаканом чая идет по поезду. На втором рассказе я поняла, что слишком обнажается душа. Где-то рассказе на четвертом мне показалось, что я вообще голая стою, и это неприятно. Книгу дочитать я не смогла. У вас слишком много обнаженки, я говорю про душевную обнаженку, и она чаще всего плохо заканчивается. Точнее, какая-то она невеселая. Как вам с этим живется?

По залу ползет смешок .

Евгений Гришковец . Спасибо. Послушали бы вас критики, которые пишут обо мне как о самом розовом и самом позитивном писателе… Мне представляется, что я не очень обнажаюсь. Просто вы такая чувствительная, и это прекрасно. А вам не хочется обнажаться вместе со мной, поэтому вам грустно.

Смешок перерастает в смех. Гришковец весьма доволен.

Голос из зала. Калининград, где вы живете постоянно – не самый большой город в России, а вы человек, известный на всю страну. Как вы себя ощущаете в таком городе, где все вас видят, все узнают, и часто ли люди вмешиваются в привычный ход вашей жизни ?

Евгений Гришковец. В Калининграде ко мне относятся очень спокойно. Редко кто подходит за автографом. Но это суть провинции. Продолжал бы я в Кемерово жить, точно так же бы относились. К своему в провинции относятся равнодушно, если не злорадно. Самые гадкие статьи, какие я читал про себя, были напечатаны именно в калининградских газетах. И это, в общем, нормально. «Да мы его знаем, он на улице Чапаева живет, да какой он писатель?» Приезжаешь в другой город, там: «О!» А пожил бы годик, все сказали бы: «А…». Это чудесная сущность и страшная сущность провинции.

Голос из зала (дело явно движется к финалу). Вам когда-нибудь приходилось выбирать между работой и семьей? Как найти баланс, и считаете ли вы себя счастливым человеком?

Евгений Гришковец. Невозможно баланс найти, ну совсем невозможно. Я уехал на гастроли давно и вернусь домой только в ноябре, и все это время не буду видеть детей. Буду ужасно скучать. Потом приеду домой, два дня буду счастлив, после чего начну говорить: «Ну, что он там бегает, орет?» Хожу нервный. Потом уезжаю и плачу… Никакого баланса здесь нет. Я видел недавно передачу по каналу «Культура», посвященную Габриловичу. Сколько ему было лет? Наверное, все 100. И буквально перед смертью он говорил о том, что в 27 лет он отбил свою жену у тогдашнего мужа, и в тот момент для него другие женщины закончились. Человек, которому 100 лет, не будет врать. Но дальше он добавил: «Для меня всю жизнь существовала одна женщина, но не верьте тем, кто говорит о простом счастье семейной жизни». Очень верно сказано.

Голос из зала. Вы часто говорите, пишете и рассказываете о том, что было в молодости – тогда . Такое ощущение, что в вашей жизни и вашем творчестве есть четкая разделительная линия – тогда и сейчас . Она и правда есть? Получается, что есть время делать и не думать и есть время думать и не делать?

Евгений Гришковец. Знаете, я чувствую, что уже заработал себе право в процессе говорения думать. На этот вопрос я ответил. А времена – тогда, сейчас… Нет, не разделяются. Вот книга «Следы на мне» – она посвящена событиям в моей жизни с 14 до 24-х лет. Но эта книга – не мемуары. Это книга сорокалетнего человека, который сейчас оценил юность и может сейчас о ней писать. В 30 лет я бы не написал такую книгу. А в состоянии юности я не мог ценить суть юности, потому что она казалась бесконечной, а детство тем более… Ничего не делится на «тогда» и «сейчас». Мне нравится один текст, который я написал для группы «Бигуди»: «Сколько бы ты ни жил, ты не ощущаешь себя ни молодым, ни старым». Ты все время изнутри себя нормальный. Это вокруг тебя молодые или старые. Молодых становится больше, старых меньше. А так, изнутри, ты все время нормальный.

Голос из зала. Естественно, девический, искренний. Евгений Григорьевич Ясин говорил о том, что как раз наше поколение выросло в нелегкое время, в эпоху перемен, когда все в стране рушилось и создавалось новое, время было неспокойное. Я считаю, что чувствительные люди, которые могут что-то создавать, которые открыты для всего, что ново, по ним жизнь бьет, и они становятся грубее. А значит, более серыми, неинтересными, скучными. Как вам удается сохранять такую обнаженность, пронзительность и откровенность души столько времени?

Евгений Гришковец. А я не занимаюсь процессом сохранения. Если будешь заниматься процессом сохранения, ничего не сохранишь. Я просто очень люблю то время, в котором живу, потому что другого у меня не будет точно, я знаю. Пока любишь, все будешь чувствовать, все будешь слышать. Будешь даже практически все понимать. Как только перестанешь любить, сразу появятся молодые люди, которые глупые, плохие, которые слушают дурацкую музыку, снимают идиотское кино и пишут кошмарные книги. Сразу. А ты останешься таким чудесным, прекрасным и никому не нужным, и очень сердитым на то время, в котором ты еще зачем-то продолжаешь жить… И ты в этот момент начнешь жизнь свою доживать. Нет, невозможно ничего сохранять, просто надо любить по возможности как можно дольше. Недавно была у меня тема в ЖЖ . Я написал о человеке, моем однокласснике, с которым мы когда-то ну просто умирали, слушая «Deep Purple». Потом мы выросли, он купил себе диски «Deep Purple» на виниле, дорогую аппаратуру. Но редко слушает, все у него пылится, потому что на самом деле он слушает музыку по радио. Тайком. Зачем? Чтобы ругать ее: «Вот до чего докатились»… Ну, нетрудно найти плохое, если ты этого хочешь. Только включил – и сразу Тимати. Послушал, и успокоился: конечно, раньше было лучше. Но свою музыку своего времени он не слушает. Он только постоянно говорит, что раньше было лучше. Не понимая, что дело не в музыке, а в том, что он тогда не занимался еще добычей и продажей угля, и у него было много сил, чтобы любить «Deep Purple». А потом силы все иссякли, ушли на зарабатывание денег и создание своей маленькой угольной империи. И он любит себя – любящего, того, который был когда-то. Вот и пускай, и не надо его переубеждать.

Голос из зала. В продолжение предыдущего вопроса. Как часто вы вспоминаете прошлое, и какие моменты?

Евгений Гришковец. Я был недавно во Франции, там есть русский магазин, где продается нормальная наша сгущенка, для эмигрантов, которые любят вспоминать и плакать. Покупают, едят и плачут… Нет: такими странными процессами, как воспоминания, я не занимаюсь совсем. Еще можно задуматься и начать припоминать, кто же играл в моем любимом фильме, но чтобы сесть и вспоминать былое – увольте. Другое дело, есть вещи, которые сами помнятся. Вот был у меня дядя, который ездил водителем «Совтрансавто», и привозил в середине 70-х жевательную резинку. Она лежала в укромном месте, и один кусочек в неделю я отрезал. И она была фантастически вкусная. Помню, как на Ленинградском вокзале в Москве я впервые выпил стакан фанты. Это было гастрономическое впечатление сильнейшее. И мне кажется, та фанта была вкуснее, хотя она осталась ровно такой же. Или заходишь в какой-нибудь жаркой стране в прохладу, и сразу вспоминается, как ты маленький забегал с жары в подъезд, а там было прохладно. Почему помнится? Ну, вот потому. Потому что там сильнее были впечатления.

Снова девический голос из зала. Вы сказали, что вы плачете, когда грустите по детям. Как часто вы плачете? Любите ли вы плакать, и доставляет ли вам это удовольствие? И второй вопрос. Персонаж ваш чаще всего возвращается домой немножко под шофе, с сигаретой, и как бы говорит про себя: «А я молодец». Что такое для вас алкоголь – хорошо или плохо? Для некоторых творческих людей это чаще всего минус и прямо откровенный.

Евгений Гришковец (несколько недовольно). Ни разу не выходил на сцену выпившим и никогда не пытался писать, хоть чуть-чуть приняв на грудь. Мне нравится с друзьями иногда выпить. Но еще больше мне нравится писать и играть спектакли, а на сцену, как я уже сказал, я не выхожу выпивший и писать не могу пьяным. Так что выпиваю редко, но с удовольствием. А по поводу заплакать – просто так, на заказ, не могу, но плакать не стесняюсь. Хотя не плаксив.

Голос из зала. Ангелина Хазанова . Евгений Валерьевич, в вашем ЖЖ я прочла следующие размышления: «Каждый чувствительный и мыслящий человек очень хочет быть героем художественного произведения. Это нормальное желание. И так же абсолютно нормальное желание быть счастливым. Хочется быть героем и хочется быть счастливым – два взаимоисключающих желания». Могли бы вы прокомментировать и пояснить, почему вы так думаете ?

Евгений Гришковец. Да потому что герой всегда несчастен, одинок герой любого серьезного произведения. Счастливый человек – что? Он счастлив и все. А герой одинок, не знает как жить. Хочется, чтобы твоя жизнь была достойна внимания режиссера или внимания писателя, и чтобы твоя жизнь могла стать фактом и предметом искусства. Этого хочется, но при этом хочется быть счастливым. Примерно об этом я написал – и знаете, с чем столкнулся? Мы не хотим быть героинями, – сказали мне на это многие барышни и дамы. Мы, скорее, хотим быть счастливыми. Хотя я знаю и таких, которые очень хотят быть героинями.

Голос из зала. Последний, финальный вопрос. Насколько правильно решать за других, как им нужно жить, что для них правильно и нужно ли нести ответственность за то, что ты оказываешь влияние на формирование чужого мышления?

Евгений Гришковец. Все нас формируют: родители, педагоги, и все должны нести ответственность. Даже артисты, которые вообще-то полностью безответственны, мы об этом говорили, все-таки должны нести ответственность за принятие решения, в каком фильме им сниматься. А влиять, решать, как жить другим людям? Невозможно. Вот я буду сегодня и завтра переживать, что я приехал на час позже, но я был совершенно уверен, что в 18.30 должен был приехать. И я не опоздал, потому что опоздание – это, если ты решаешь опоздать, думаешь: а, ничего, подождут. Ты решаешь за другого человека. Для меня это немыслимо. Я болезненно пунктуальный, в том смысле, что где начинается чужая свобода, там кончается моя. Именно поэтому я не могу себе представить, как можно быть политиком. Если вы узнаете, что я через какое-то время стал депутатом или членом какой-то партии, или у меня появилась какая-то политическая программа, знайте: я сошел с ума.

Спасибо большое. Мне было интересно. Эти полтора часа, которые здесь прошли, я прожил точно не зря. Я хочу подвести итог. Я волновался. Разумеется, когда выступаешь (а сегодняшняя встреча, хоть и прошла в диалоге, но все равно в каком-то смысле была моим выступлением), хочется быть приятным, веселым, остроумным (несколько ответов мне даже самому понравились), таким хорошим парнем. Мои близкие знают меня иным. Я позволяю себе быть раздражительным и уставшим, но таким я на публике никогда не появлюсь.
Спасибо всем тем, кто пришел, всем тем, кто постоял в проходах. Большое спасибо. Я очень тронут, что мы здесь с вами сидели.
Ведущий, не может удержаться. А с некоторыми даже и постояли.

Олег Басилашвили: Культура как форма свободы

Выдающийся российский артист Олег Басилашвили никогда не отделял высокую культуру от общественного служения. Зачем России демократия? Для чего культуре свобода? Как совместить реальную политику и нравственный идеал? Возможно ли изменить страну без потрясений? Что для этого может сделать художник? Нет ничего проще, чем эти вопросы. Нет ничего сложнее, чем ответы на них. Встречу с Олегом Басилашвили начал, по традиции, Евгений Ясин.

Голос с трибуны. Евгений Ясин . Есть такой замечательный американский профессор индийского происхождения Дипак Лал. Он говорил, что все цивилизации основаны на двух чувствах – стыда и вины. Не чувство собственного достоинства, гордости, общности с людьми, которые говорят с тобой на одном языке, а чувства стыда и вины объединяют исторические нации. Впервые прочитав Дипака Лала, я подумал: а с чего это вдруг? Потом до меня стало постепенно доходить: если вам никогда не бывает стыдно, вы не можете жить с другими людьми. Если совестливых людей в обществе много, оно здорово. Если мало, значит, плохо дело. Может быть, страна добьется каких-то успехов, покорит соседей, бросит вызов, но потом все равно попадет в катастрофу. Это я вам, Олег Валерьянович, в двух словах объясняю, ради чего мы собираемся. Главное наше желание, чтобы в каждом из нас становилось больше человеческого. То, посредством чего это достигается, – культура.

Ведущий/Александр Архангельский. Проект наш называется «Важнее, чем политика», но и в политике есть то, что важнее, чем политика. Когда Олег Валерианович Басилашвили занимался непосредственно политикой, в «лихие девяностые»… ( Олег Басилашвили. В жуткие… ) в политике имелась область, связанная непосредственно с ценностями человеческой жизни – ключевыми, не материальными; со сферой идеала. Но скажите, пожалуйста, вам как художнику зачем это было нужно? Ведь часто приходится слышать, что художник должен заниматься творчеством, а привходящее ему мешает, сбивает с тонкой эстетической настройки. Вот недавно у нас был Евгений Гришковец – он именно так и считает.

Олег Басилашвили. Я отвечу. Но в компании таких умных экономистов, ученых людей, чувствую себя стесненно, поэтому сначала расскажу анекдот.

Село в Грузии, высоко в горах. И только две недели в году, когда стаивает снег, туда можно добраться. И вот в это село приехал лектор читать лекцию. Сидят все в клубе, в кепках, в папахах. А он рассуждает на тему «Есть ли жизнь на Марсе»? Долго говорит, часа два.

«Ну, я закончил. Если есть вопросы, пожалуйста, задавайте».

Один поднимает руку.

«Вот ты нам говорил, есть жизнь на Марсе, нет жизни на Марсе – это мы все понимаем. Вот объясни нам одну вещь. Конфета „Подушечка“ знаешь, да? Вот как туда повидло попадает? Вот что я никак понять не могу».
Я в такой же мере экономист, международник и политолог, как этот самый грузин в кепке. Так что…
Ведущий / Александр Архангельский. Ну, про повидло-то вы знаете.

Олег Басилашвили. Я не знаю, какая разница между повидлом и вареньем, но и то и другое сладкое. Что же касается темы нашего разговора, то она очень важна. То, что «бытие определяет сознание», какова наша жизнь, настолько она равна нашему сознанию, – вранье. Ничего подобного. Если наше сознание высокое, то и бытие наше постепенно становится выше. Поэтому когда говорят, что культура не воздействует на общество, – неправда. У Глеба Успенского есть замечательный рассказ: уголовник посещает Лувр и видит там Венеру Милосскую; глядя на нее, он понимает, как неправильно жил, потому что есть подлинная красота. И бросает свою уголовную профессию, становится нормальным честным человеком. Такого, разумеется, быть не может. После самых замечательных спектаклей зритель не говорит: «Все. Я больше воровать не буду. Я теперь пойду работать дворником». Нет. Но что-то все-таки западает в башку, западает в сердце, с чем-то человек уходит оттуда…

Вот я вспоминаю свое раннее детство. Я москвич, родился и жил рядом, в доме-комоде, в синем этом доме, вот там ( машет рукой в направлении Хитровки ). В больнице не было мест для рожениц. Были только кровати для сумасшедших, закрытые со всех сторон. Маме сказали: «Хотите вот там рожать»? Она говорит: «Мне все равно где, лишь бы лечь». Её положили в эту клетку, и там она меня и родила. А жили мы на Покровке, вот там, где аптека (снова машет рукой. )

Незадолго до начала войны, за несколько дней до нее, мама повела меня на спектакль московского Художественного театра «Синяя птица» в постановке Константина Сергеевича Станиславского. Я не знаю, гениальный это был спектакль, не гениальный, я только помню две вещи. На всю жизнь врезалось. Мальчик и девочка, Тиль-Тиль и Митиль, которые ищут Синюю птицу, чтобы принести счастье людям, попадают неожиданно в страну воспоминаний, где видят своих дедушку, бабушку, братьев и сестер, которые умерли уже давно. И разговаривают с ними. А потом спрашивают: «Бабушка, дедушка, а вы живы или нет? Как же так, мы с вами сидим, разговариваем, вы же давно умерли? Живы вы или нет»? А те им отвечают: «Вот если вы о нас помните – мы живы, а если нет, то мы мертвы». Так это гениально сыграли актеры, до таких глубин детской души добрались, что и передать невозможно.

И еще помню самый конец спектакля. В клетке сидит какая-то полудохлая птичка серого цвета. Они ошиблись, не нашли свою Синюю птицу, и фея, выходя на авансцену, говорит им: «Ребята, мы не нашли Синюю птицу, к сожалению. Но, может быть, когда-нибудь кто-нибудь из вас найдет ее, и тогда все будут счастливы. Поищите». И на этом завершается спектакль. Занавес…

А когда я пришел после спектакля домой, то заметил, что на нашей коммунальной кухне капает вода из крана. А это ведь не так просто. За этим ведь какая-то тайна есть. А в печке горит огонь. А вода и огонь друзья и враги. Это было сыграно великими артистами, уровня Москвина-Тарханова! И я понимаю, что у каждого предмета – у хлеба, у сахара – есть своя душа и свой характер. И не так все просто, как мне казалось раньше. Вышел котик Барсик на нашу кухню. Это не просто котик. Он что-то там такое чувствует, и к нему надо иначе относиться.

Я больше этого спектакля никогда не видел. Но вот недавно, на юбилее школы-студии московского Художественного театра собрались выпуски всех лет. Кто в смокинге, кто в бабочках. А Миша Козаков, Михаил Михайлович Козаков, мы вместе с ним на одном курсе учились, пришел небритый в вязаном рваном свитере, демонстрируя всем, что все это ерунда, и вообще он так пессимистически настроен. И сел рядом со мной. Со своей неизменной трубкой. И вдруг пошло документальное кино, где показывали наших педагогов. Всех, всех, всех педагогов – по литературе, по сценическому движению, по мастерству. Всех, всех, которые ушли от нас. И зазвучала музыка, марш из «Синей птицы». А это особенная музыка, написанная Ильей Сацем. Вы когда-нибудь ее слышали? Вот если услышите, у вас мурашки пойдут. Именно детский марш. Не такой «под детский», а настоящий, таинственный. И вдруг Миша Козаков с бородой, небритый, в рваном свитере, наклоняется ко мне и говорит: «Старик, я плачу». Понимаете? Значит, искусство оставляет что-то в душах людей и заставляет их быть иными.

А Лев Николаевич Толстой, который в раннем детстве вместе с братом Николенькой, играя в муравейное царство, закопал на засеке зеленую палочку? И они загадали, что тот, кто эту палочку найдет, принесет счастье всему человечеству. Николенька умер. Лев Николаевич дожил до восьмидесяти с лишним лет. Но когда пришла его пора, он завещал похоронить его на том самом месте. Восемьдесят лет человек помнил об этом эпизоде и свою миссию исполнил до конца. Что значит исполнил миссию? Богатый человек, Ясна Поляна. Мать честная, руби бабки с «Войны и мира» и живи. Купи себе какие-нибудь острова, Мальдивы, я не знаю еще чего, Канары. И Софья Андреевна есть, и дети. Нет, вот закопайте его там, где была палочка, где родилась мечта сделать людей счастливыми.

Или вспоминаю рассказ Бредбери, когда человек попадает в доисторическое прошлое, по которому можно гулять, но где нельзя ничего изменять… Он идет по тропинкам, любуется на бронтозавров. И вдруг на тропинку садится бабочка; он случайно на нее наступает. Ну, ерунда, бабочка какая-то. Возвращается обратно, в современность. И обнаруживает, что мир тот же самый, но некоторые слова звучат иначе, а во главе страны стоит полуфашист. Это к вопросу о малом влиянии культуры на жизнь.

Вообще, мне кажется, единственное, что может склеить наше с вами общество, расползающееся по швам, ненавидящее, желающее соседу как можно больше вреда причинить, радующееся, когда у соседа сдохла корова, – это (робкая надежда) наша подлинная культура. Когда-то, на Первом съезде народных депутатов я добился, чтобы мне дали слово, и свое выступление завершил словами, что необходимо обратить внимание на культуру в этой перестройке, в этой ломке, потому что если этого не будет сделано, нас ждет катастрофа похуже, чем Чернобыльская. И, по-моему, мы сейчас действительно находимся в том самом вертолете, который повис над Чернобыльской АЭС и постепенно облучается смертоносными лучами. Так что – пока не поздно…
К чему я тут появился? К тому, что экономика, политика, они должны быть основаны прежде всего на чувстве свободы, ограниченной лишь рамками закона. Мы должны идти по этому пути. А этот путь невозможен без общего понимания добра, порядочности, чести, вины и стыда.
Ведущий/ Александр Архангельский . Спасибо за образцово-«неумелую» лекцию.

Голос из зала. Гаврилова Ольга. Я хотела задать вопрос, связанный с религией. Как известно, в нашей стране после падения коммунистической идеологии образовался вполне естественный вакуум. И как показывает история, такие вакуумы очень успешно может заполнить религия, особенно, я, думаю, православие. Как вы относитесь к такой перспективе?

Олег Басилашвили. У меня по материнской линии – одни попы́. Выходцы из подмосковных деревень, бывшие крепостные, ставшие священниками. И дед мой, Ильинский Сергей Михайлович, тоже окончил духовную семинарию и поехал жениться. Обычно как бывало? Дают выпускнику семинарии приход, он едет туда. У попа, уходящего на пенсию, как правило, есть дочка, вот молодой сменщик на ней и женится. Дед приехал, увидел дочку, и она ему что-то не понравилась. Но попу без жены никак. Не рукоположат. А он очень любил рисование, живопись. И потому вернулся домой, к отцу, и сказал дословно: «Родитель, я не хочу быть священником. Прости мне этот грех. Я хочу поступить в Московское училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой». Грех был прощен, и дед мой стал архитектором, получив большую серебряную медаль на выпуске.

К чему я это говорю? К тому, что у меня двоякое отношение к религии. С одной стороны, я понимаю, что заповеди вечны и незыблемы. На них стоит все то, о чем мы сейчас с вами говорим, хотя мы очень часто их нарушаем, и я в том числе. Именно эти заповеди и охраняет религия, большая могучая сила. Но только если она стоит на страже народных интересов, а не на страже интересов верхушки, возглавляющей государство. Среди сегодняшних служителей церкви есть люди искренне верующие и считающие своим долгом жизнью жертвовать во имя прихожан, во имя своего прихода. И слава Богу, и дай Бог им здоровья. Но во многом нынешняя церковь пытается исполнять те самые обязанности, которые она исполняла всегда: при князьях, при царях, при первых секретарях. Вот это меня огорчает. Когда я вижу храм Христа Спасителя во время Пасхи или Рождества Христова, от которого на километры отогнан верующий народ и идут толстые, разряженные в бриллианты дамы, или первые лица государства, во мне это вызывает отвращение и отталкивает меня от религии, к сожалению. Я человек верующий до такой степени, до какой может веровать в Бога воспитанник пионерской организации. Но я верующий человек. И мне горько и больно на все происходящее вокруг смотреть.
У меня вообще ощущение, что нынешнее состояние вещей трагично. Если мы будем жить так, как живем сейчас, нас не будет на географической карте. Будет что-то другое, какое-то пустое пространство. Вот возьмите чеченцев. Они знают свои народные песни, танцы. Башкиры то же самое. Татары. А кто из вас знает хотя бы одну русскую народную песню? Никто. «Шумел камыш», и то одну фразу. Поверьте, я отнюдь не националист. Я просто говорю, что народ начинает расползаться. Если грузина обижают, другой грузин встанет на его защиту. А бьют русского? Да пусть бьют, хрен с ним, чем скорее добьют, тем лучше, мне легче дышать будет. Вот наша философия. И тут никакая экономика нас не спасет: гайдаровская, илларионовская, путинская, какая угодно. Будем только воровать, врать и мечтать, как бы слинять из «этой страны». Выход – только через жертвенность, служение, восстановление чувства правды, чем пронизана наша культура. Так это ведь? ( И сам себе отвечает). Так.
Голос из зала. Таня Данквер. Есть ли у вас любимый художник?

Олег Басилашвили. Я сам когда-то неотрывно рисовал. Есть, конечно; их очень много. Вспоминаю, как в Нью-Йорке попал в зал Ван Гога. Я знаю все его картины по иллюстрациям, был в Амстердаме в его музее, внимательнейшим образом читал письма Тео Ван Гога. (Меньше люблю его ранние картины. «Едоки картофеля», например. Хорошо написана, едят картофель бедные крестьяне, все в коричневых тонах. Парижский период, подражание японцам, китайцам. Тоже неплохо. И вдруг, как будто он нашатыря понюхал. Вжих – «Подсолнухи». Обалдеть можно!) А в музее Метрополитен маленький зал Ван Гога, пять-шесть картин, не больше. Посередине мольберт, на котором автопортрет художника; Ван Гог так укоризненно смотрит на зрителя. А за ним висят «Ботинки», изображение его старых, вонючих, пропотевших, рваных, жутких ботинок. И я смотрю на этот портрет, а портрет укоризненно смотрит на меня и как бы говорит: «Ну, что же вы, ребята, даже копейки мне не дали при жизни, а я вам всю жизнь отдал». Стою, не могу оторваться, слышу звонки, закрывается уже музей. И подходит ко мне смотритель с револьвером. Дескать, пора уходить. Я говорю: «Да, еще минуту». Он отвечает: «Понимаю ваши чувства. Я специально нанялся сюда охранником, чтобы охранять зал Ван Гога. Если хотите, могу дать вам рекомендацию».

Голос из зала. Анастасия Почанова, студентка. Меня родители воспитывали на советских фильмах. Они, наверное, самые лучшие, особенно для русского человека, потому что в них показывается доброта, в них есть искренность, и актеры прекрасно играют. Но почему в последнее время так редко появляются хорошие фильмы? А если появляются, то это, как правило, работа режиссеров и актеров старой школы. На прошлой неделе я досмотрела фильм «Ликвидация», в котором вы, Олег Валерианович, играли. У вас небольшая роль, но тоже очень значительная. Есть хорошие работы, есть актеры, есть сценаристы. Но почему их так мало, этих фильмов? Не пропускают?

Олег Басилашвили. Пропускать пропускают. Хотя есть цензура небольшая, усиливающаяся с каждым днем, но пока все еще нормально. Дело в деньгах. Вот у Никиты Михалкова есть деньги на постановку «Двенадцати», очень опасного фильма, на мой взгляд. Блистательная работа артистов, мастерство режиссера, а все сводится к одному – мы, бывшие чекисты, можем взять под крыло бедный российский народ, а больше никто не справится. Правильно? Вот об этом картина, сделанная выдающимся мастером и сыгранная так, что я с завистью смотрю на артистов, потому что я так играть не умею.

Что же касается советских фильмов… Да, я целиком принадлежу к советскому кинематографу. Я там работал и, видимо, ничего нового, особенного, сравнительно с тем периодом, сейчас уже не смогу сделать, в силу возраста. Но возьмем фильм «Кубанские казаки». Прекрасная работа режиссера Пырьева, замечательные артисты. Молодой Любимов играет там, Лукьянов и прочие. Отличные песни. Но богатая ярмарка с арбузами, подсолнухами, пирогами и прочим изобилием снята, когда деревня наша дохла от голода. Дохла. Мы на дачу ездили недалеко от Москвы, Ахтырка, станция Хотьково, жители деревни голодали, а мы смотрели «Кубанские казаки», и нам не было стыдно, потому что чувство стыда в нас было вытравлено советской властью.

А сейчас к чему все идет? К реабилитации советского прошлого? Артист Шакуров выдающимся образом играет Брежнева. (Мне предлагали эту роль, я от нее отказался.) Кого он сыграл, причем, повторяю, с полной отдачей? Доброго, уставшего, хорошего человека, со странностями, конечно, но кто же без недостатков? Его героя можно уважать и любить. А я не могу уважать и любить Брежнева. К чему мы пришли в результате его хозяйствования? Что он хорошего сделал? Нет, это опасный фильм. А совсем недавно мне предложили сыграть Андропова. По сценарию – поэт, болеющий за свою страну, честный интеллигентный человек… А мне становится тошно. Я вспоминаю сожженных художников в Ленинградских мастерских, живьем. Я вспоминаю наши танки на улицах чужих городов. Вспоминаю сахаровскую историю.
Поверьте мне, сейчас есть очень много хороших молодых режиссеров. Все дело упирается в деньги. Не только в деньги, на которые будет сниматься картина, но и в те деньги, которые она может собрать. Народ наш, публика сейчас настолько развращена Ксенией Собчак, что хочет только одного, смешного: «Ну, почеши мне ниже живота. Во-о-о-т хорошо».
Голос из зала. Павел Рожков . У меня два вопроса. Может ли культура развиваться, когда государство не дает на нее денег? И хотел бы узнать у вас, могут ли в России делать социальные фильмы, о реальных проблемах общества? Вот фильм довольно-таки сложный – «Груз 200» Балабанова, но тем не менее он очень сильный, на мой взгляд.

Олег Басилашвили. Я благодарен вам за эти вопросы. Первое – искусство и деньги. Я этот вопрос задавал Явлинскому Григорию Алексеевичу, Егору Тимуровичу Гайдару, Чубайсу – они не знают. Так и говорят: «Не знаем, какое место в экономике страны должно занимать искусство и культура вообще. Мы понимаем, что это важно, но как обеспечить жизнедеятельность, не знаем». Я думаю, они кривили душой. Кое-что они знают, просто мне не хотят говорить.

Да, театр в частности и искусство в целом находятся в сложном положении. Чтобы добраться до главной цели, творчества, им надо пройти между правительственной демагогией и денежным интересом, между государственным заказом и рыночным давлением, как между Сциллой и Харибдой.

Вот сейчас все говорят про театральную реформу. Что греха таить: Георгий Александрович Товстоногов задолго до конца советской власти сказал мне, что советский театр довел себя до полного краха, окостенел: невозможно поменять труппу, пригласить нового артиста, взять ту пьесу, которая тебе нравится, а не ту, которую выбрал репертком. Он предрекал, что в результате этот театр прекратит свое существование, система развалится. Не будет разницы между московским Художественным театром, который он боготворил, и, допустим, Вахтанговским или театром Мейерхольда; все это размоется и превратится в антрепризу со всеми ее отвратительными чертами и в то же время – иногда – замечательными находками. Антреприза породит когда-нибудь новых Станиславского, Вахтангова, Немировича, и так далее. И все начнется с начала.

Тогда я чуть было не посмеялся над его словами, потому что все было хорошо, мы ездили за границу, в Японии даже клуб любителей БДТ был. Оказалось, Товстоногов прав. Раньше, например, если артист Московского художественного театра переходил в Малый, это расценивалось как предательство. Никто не мог себе представить артистку Пашенную, великую русскую артистку, на сцене МХАТа. Это были разные миры, разные галактики. А сейчас артист Миронов играет в Художественном, в Вахтанговском, у меня, там, сям. Значит, исчезло что-то очень важное, что было свойственно каждому из этих театров. И для того чтобы сохранить и возобновить эту серебряную нить, протянуть ее из прошлого в будущее, необходима театральная реформа. Необходимо дать возможность артистам, режиссерам сплачиваться в коллективы, которые не разорвать.

Это я прекрасно понимаю. Но еще яснее понимаю, что государство не хочет платить деньги. Им хочется покупать шестиэтажные яхты и куски Лондона вместе с футбольными командами и обладать сороками миллиардами долларов им тоже хочется. И мне тоже этого хотелось бы, наверное, если бы я был на их месте. Но, к сожалению, я не на их месте нахожусь – или к счастью. Поэтому что надо? Создать вначале поле меценатства. Это меценатское поле жертвователей и будет обеспечивать жизнедеятельность театров, художников, писателей. Но государство должно на себя взять обязанность по сохранению одного, двух или трех образцовых театров. Не более. Но и не менее. Иначе наше театральное дело рассыплется.

Знаете, я приехал в свое время на гастроли в Мадрид. И первым делом, ступив на мадридскую землю, спросил: «Ну, куда пойдем, в какой театр»? Лопе де Вега, Тирсо де Молина, Кальдерон… А мне сказали: «У нас в Мадриде театров нет». «Как нет»? «У нас нет ни одного театра. Только кабаре». Оказывается, невыгодно иметь театры. И они все погибли. Остались одни безумцы, которые бесплатно ставят «Вишневый сад» с группой энтузиастов. Погиб испанский театр, величайший театр, в результате капитализации всей страны. Там об этом не подумали, но мы-то должны думать об этом.
И поскольку вы будущие и настоящие экономисты, призываю вас задуматься об этом, потому что без подлинного кинематографа, без театра, без живописи, без литературы погибнем мы все. Мы сейчас топчем ту самую бабочку, о которой говорил Рей Бредбери. Топчем. Надо об этом думать, ибо это очень серьезно, чтобы работник культуры мог пройти между Сциллой государственного заказа и Харибдой делания бабок.
Голос с трибуны. Евгений Ясин. Власть, деньги – все это нужно. Так уж устроен мир, что без них люди жить не могут. Но экономика вещь жестокая; если не снабдить ее какими-то ограничениями, она будет все время разносить нас в пух и прах. А про власть и так понятно. Так вот, культура как раз и позволяет жить в обществе, влияя и на то, как ведут себя деньги, и на то, как ведет себя власть. Если не вводить человека в рамки, связанные с культурой, не одухотворять его жизнь, он действительно превращается в постыдное животное.

Олег Басилашвили (уважительно-недоуменно). Но как обеспечить все это экономически?

Евгений Ясин (уважительно-настойчиво). Вот в зале сидит Дмитрий Борисович Зимин, основатель «Билайна». Он подает пример, как это надо делать. Он человек из русской старообрядческой семьи (хотя никогда не говорит о том, что руководствуется идеалами своих предков). И большую часть своего состояния вложил в фонд «Династия», цель которого – поддержка науки. Каждый богатый человек, даже если он является владельцем «Челси», рано или поздно приходит к пониманию, что все это прах. Ты сегодня есть, владеешь мощной империей, а завтра… надо о душе подумать, о живом чувстве, том самом, которое в «Синей птице», понимаете?

Олег Басилашвили (еще мягче, еще недоуменней). Но получается, что все это зависит исключительно от доброй воли одного человека. В данном случае Дмитрия Борисовича Зимина. А как систему создать?

Евгений Ясин. Зимин стал первым. За ним последуют другие.

Олег Басилашвили (с ласковым упорством). Он просто человек хороший. А как государству быть в этом смысле? Как превратить исключительный случай в систему?

Евгений Ясин. Никак. Не мешать меценатам. И принять закон о благотворительности. Такой, который сказал бы: то, что внесено на цели содержания БДТ или еще какого-то театра, не облагается налогом.

Олег Басилашвили. Мы такой закон внесли в свое время, в 1992 году. И он был принят в третьем чтении. Сумма, пожертвованная на благотворительные цели, налогом не облагается. То есть я получил сто рублей, пятьдесят рублей я пожертвовал, с меня берут налог только за пятьдесят.

Евгений Ясин (в некотором недоумении). Прекрасно. А почему же он тогда не действует?

Олег Басилашвили. А потому, что если я жертвую пятьдесят рублей, у того, кому я пожертвовал, получается зарплата не пятьдесят, а сто. С него берут налог за сто. Вот и все. Детский сад. Но дело даже не в этом, а в том, что государство обязано подумать о том, как отблагодарить добрых, хороших, умных людей, некоторые из которых сидят в этом зале, за то, что они жертвуют на культуру? Елисеев в свое время жертвовал церкви – свечи, обществу – ночлежные дома, давал на театры и прочее. И добился чего? Дворянского звания и надела земель.

Евгений Ясин. Оправдалось, как говорится. Я просто хочу сказать такую простую вещь. У нас есть очень важная задача – ликвидировать свою культурную отсталость.

Голос из зала. Ксения Бараковская, студентка отделения деловой и политической журналистики Вышки. Русская культура, которой мы восхищаемся – это культура, в прошлом запрещавшаяся, недопонятая. Тысячу раз сказано, если не миллионы, про Чаадаева. А кто сейчас вспомнит про главного редактора какой-нибудь проправительственной газеты конца XIX века? Повседневность как тогда, так и сегодня, была пошлой, неинтересной и, собственно говоря, абсолютно ничего не значащей. И сегодня происходит то же самое. В итоге в проигрыше остаются все. Могут ли люди культуры как граждане своей страны, как члены общества противостоять этому? Неужели у людей культуры, которые представляют лучшее, что может дать страна, отсутствует чувство ответственности? Сегодня (я, конечно, понимаю, что это, может быть, излишне эмоционально) Россия становится просто чем-то средним между Южной Кореей, Туркменистаном и Китаем. Я думаю, нашему поколению не очень бы хотелось жить в таких условиях. Это был не вопрос, это реплика.

Голос из зала. Максим Озеров, студент. Олег Валерианович, вы говорили, что у вас будут поверхностные ответы. А у меня к вам обстоятельный вопрос. Я читал репортаж в одной молодежной газете: корреспондент несколько дней ездила на инвалидной коляске. Решила посмотреть, как относятся люди к тем, кому трудно передвигаться. Не в провинции – в Москве, богатейшем городе России и одном из богатейших городов Европы. Отворачиваются, некоторые смеются, наблюдая за попыткой въехать с коляской в автобус… А вот в Лондоне, например, в центре города поставили памятник женщине-инвалиду, которая забеременела и родила ребенка. Почему у нас, в стране с богатейшей культурой, где есть Достоевский, который писал о человеческой личности, о человеческом достоинстве, общество до сих пор не может дорасти до уровня загнивающего западного?

Олег Басилашвили. Я слышу со всех сторон, в частности, по телевидению в передачах у Соловьева, что Америка – бездуховная страна, а мы славны своей величайшей духовностью. В этой бездуховной Америке, конечно, много всякой дряни, как и в любой другой стране, но я был поражен стоянками для автомобилей. Ну, знаете, полосы на асфальте. И на трех, четырех обязательно нарисована инвалидная коляска. Если ты, не будучи инвалидом, занял это место, штраф гигантский. Или другой пример. Я был в Бостоне, номеров в гостинице почему-то не хватило, и мне дали номер для инвалидов. В столь удобных условиях я никогда не жил. Где бы я ни встал, обязательно ручки, поручни. Они об этом думают, хотя они безумно, конечно, бездуховны. Просто со страшной силой.

Или мы сидим с Кириллом Лавровым, Царствие ему Небесное, втихаря курим возле гостиницы. Подъезжает автобус, и, к моему удивлению, передняя ступенька его опускается до уровня тротуара, потому что – нет, не инвалид, а просто пожилая дама подошла и решила сесть в автобус. И ей опустили ступеньку. Что бы сделали с автобусом наши дорогие товарищи, если бы такой автобус курсировал у нас? Его бы разломали на части.
Почему? Среди прочего еще и потому, что Россия – страна с многовековой рабской культурой, плюс к этому заимствовавшая очень много у татаро-монголов: захват территорий для обогащения. Не рост внутреннего производства, а жизнь за счет свободных территорий. И рабская психология. Угодить барину, а когда он отвернется – лягнуть его и что-нибудь у него украсть. По сути своей мы такими и остались, а людей талантливых, выдающихся из ряда вон, уничтожаем.
Евгений Ясин ( качает головой). Не все так безнадежно, какие-то подвижки идут. У меня дочь инвалид, многие знают это. На ее примере я вижу, что меняется отношение людей к инвалидам. Больше становится предупредительности, внимания, готовность помочь.

Олег Басилашвили. Хорошо, согласен; по мелочам кое-что начало меняться, и такие мелочи радуют. Я автомобилист, как многие здесь. Едешь, тебя просят уступить место, ты смещаешься в другой ряд, и раньше никто за это не благодарил. А сейчас обязательно моргнут, дадут сигнал. Уже хорошо. Или уступают место в ряду. Просишь, дай мне с левого крайнего свернуть. Притормаживают. Что-то человеческое начинает в людях просыпаться. Но мы лишь в начале пути.

Голос из зала. Юлиан Спектор, студент. Мы говорим о культуре. О том, что культуру надо поддерживать и развивать. Но кто должен это делать? Элита? Если да, то какая – политическая, бизнес-элита или культурная? Или каждый из нас, образованный и не очень образованный, должен как-то ее развивать? Опять же, если да – то как?

Олег Басилашвили (уклончиво). Вы экономист будущий или кто? Вот вы и думайте, как это сделать. Уже хорошо, что вы понимаете, что культура, говоря словами Евгения Григорьевича, является тем клеем, который склеивает общество.

Юлиан Спектор, упрямо. Как раз следующий вопрос о народе. Вот вы говорите о русском народе. Сложно понять, что это значит в современном мире. Вот Соединенные Штаты – многонациональная страна, соединившаяся в гражданскую нацию. Как вы считаете, можно ли в России, где национальностей не меньше, чем Соединенных Штатах, а культурных различий едва ли не больше, найти какую-то наднациональную общность?

Олег Басилашвили ( умудренно). Отвечу очень просто. Я русскими называю всех представителей Российской Федерации, многонациональный российский народ. Я грузин по рождению, но я русский, потому что я знаю русскую литературу, русский язык. Грузинского не знаю, к сожалению. Безумно скорблю о событиях в Цхинвали и прочем. Но я считаю себя русским, я воспитан здесь, я родился в Москве, живу в Петербурге, люблю Гоголя… Вот это я называю быть русским человеком.

Евгений Ясин. Объединены культурой, вот как.

Юлиан Спектор, неуступчиво. Да, я хотел как раз это сказать. Ответ – культура.

Голос из зала . Александр Белкин, в прошлом военный, ныне сотрудник Совета по внешней и оборонной политике . Точки зрения, которые высказали в самом начале Олег Валерианович и Евгений Григорьевич – это столкновение идеалистического в наших старых советских понятиях и материалистического, современного. Евгений Григорьевич верит в рацио, в прогресс, а мы скорее склонны верить в то, что либо есть Божий промысел, либо все пропало.

За время, прошедшее с 1992 года, мы не видели роста культуры. Да, есть отдельные удачные спектакли. Да, конечно, можно в ноги поклониться создателям фильма «Остров». Но это штучные примеры, исключения из правил. Мне не хотелось бы возвращения в прошлое, ни в коем случае. Но всеобщее помрачение золотым тельцом, когда деньги, деньги, деньги и больше ничего, и люди забыли о том, что человек рождается для того, чтобы трудиться в поте лица своего, – ужасно. В этих условиях очень трудно будет художнику достучаться и докричаться.

В первой половине своей жизни я был офицером психологической войны. У нас был такой девиз: «Оружие критики не может заменить критику оружием». Я боюсь, что для России нужно какое-то новое сильное потрясение, наказание Божье, чтобы мы осознали всю неправильность нашей сегодняшней жизни. И от правительства, которое построено на этих принципах, вы, Олег Валерианович, не дождетесь никакой поддержки культуре. По одной простой причине. Прежняя власть понимала, что массам нужна идеология. Этой власти идеология не нужна. У них есть все возможности, как вы сами сказали, скупать кусками Лондон и футбольные клубы. У меня вопрос к вам. А не кажется вам, что в условиях, когда тебя давят, появляются Эйзенштейны, появляются Иоселиани, появляется Пиросманишвили, который писал абсолютно без денег и почти что без надежды на отклик, на успех. А под властью золотого тельца мы ничего подобного не видим?

Олег Басилашвили. Знаете, отвечу так. Маяковский любил Лилю Брик. Он ее безумно ревновал, он ее безумно любил, а она позволяла себе некоторые вольности. На этой почве возник скандал. И она сказала, что он не современный человек: подумай, как себя надо вести, почитай «Что делать?» Чернышевского, в конце концов. Месяц даю тебе на размышление, если ты изменишься, мы поедем с тобой в Ленинград и будем там жить в гостинице как муж и жена, а нет – прощай навсегда. И он в первый же день разлуки написал, что уже изменился, и все в порядке, и все хорошо. А потом, есть свидетельство, что он ходил в Акуловке по берегу речки Уча на нудистский пляж. Подходил к молодым людям и говорил: «Почему же вы не обращаете внимание на Лилию Юрьевну? Ведь она же хочет с вами познакомиться». Лилию Юрьевну многие упрекали: «Что вы делаете, он же так мучается». А она отвечала: «Ничего, помучается, что-нибудь гениальное напишет». Вот как вы к этому относитесь? В итоге он пустил себе пулю в сердце.

Ведущий/Александр Архангельский (почувствовав, что пора поставить точку). Перед началом этого вечера Олег Валерианович рассказал нам с Евгением Григорьевичем старый анекдот про еврея, который каждый день ходит к Стене плача и просит Бога, чтобы тот позволил ему выиграть в лотерею. В конце концов ему является ангел и говорит: «Мойша, дай Богу шанс. Купи лотерейный билет». Это к разговору о том, что мы ждем свободы и жаждем идеала. Но не покупаем лотерейный билет.

Может быть, попробуем купить, дадим Богу шанс?
Спасибо, до встречи.

2. Наедине с историей

Теодор Шанин: 68-й. Как мы меняли ход событий. Как ход событий менял нас

Теодор Шанин – человек невероятный; говорит с тягучим, многослойным акцентом, в котором слышатся отголоски польского, еврейского, английского. Родился Шанин в предвоенном Вильно. После аннексии оказался в сибирской ссылке. Когда окончилась великая война, вернулся в Польшу, оттуда через Францию в 1948-м бежал в Палестину, где воевал и участвовал в создании Израиля. Потом стал английским преподавателем, изучал историю и социологию русского крестьянства. А когда исчез коммунистический режим, Шанин основал один из первых независимых гуманитарных вузов новой России – Московскую высшую школу социальных и экономических наук. С тех пор живет на два дома, между Москвой и Манчестером, где он по-прежнему профессор.

Поводом для встречи стал юбилей студенческой революции 1968 года. Сорок лет назад привычный мир закоротило, полетели искры: весной Западную Европу охватили университетские волнения, социалистическая Прага заявила о праве на свободу, а потом случился август, и советские танки вошли в Чехословакию… Про 1968 год в России по-прежнему говорят и пишут разное: кто считает студенческий бунт молодежным анекдотом, кто – одним из ключевых событий второй половины ХХ века. Что же это было: глоток свободы, не утоливший жажду, или резкое начало долгих перемен? И вообще, можно ли изменить ход истории? Или это все интеллигентские легенды? Прежде чем выносить окончательные суждения, неплохо послушать непосредственных участников тех грандиозных событий.

Теодор Шанин (обаятельно-неправильно, как бы перепрыгивая через языковой барьер ). В 1968-м году революционные настроения распространились по всей Западной Европе, и не только. В США много чего происходило. Разные группы участвовали в этом, ставя перед собой разные цели и решая разные проблемы. Они знали друг друга, думали друг о друге, обменивались разными теориями. Но когда события грянули, стало ясно, что это совсем не то, чего ждали теоретики революции.

Я думаю, что часть из них уповала на восстание рабов, которые накинутся на своих хозяев, отринут всю несправедливость современного мира; такие анархисты. И другая часть, марксистская, надеялась на то, что после буржуазных революций XIX века должна случиться всемирная пролетарская. Пролетариат возьмет власть и изменит характер общества, продвинув его от капитализма к социализму.

Но революция 1968-го оказалась революцией академической молодежи. Никто этого не ожидал. Единственной теоретической группой, которая что-то думала на сей счет, была так называемая Франкфуртская школа, а самый важный среди них был Герберт Маркузе. Не случайно его книга «Одномерный человек» стала библией движения. Студенты, которые маршировали по улицам Парижа, Лондона и всех других столиц Европы, часто несли ее с собой, как знамя. Собираясь по вечерам, постоянно ее цитировали. А второй неожиданностью стало то, что движение прокатилось волной по всему миру, отозвалось далеко за пределами Западной Европы и Америки. Чехословакия в тот год бунтовала не против капитализма, а против советской версии социализма; отчаянная война во Вьетнаме была крестьянским восстанием против иностранного нашествия, и ее главный, центральный момент, который окончательно решил исход дела, пришелся на начало 1968-го.

Думаю, здесь важно описать некоторые вещи, потому что, во-первых, Россия тогда была оторвана от этих движений, по понятным причинам, а во-вторых, сейчас вам трудно понять умонастроения на Западе той поры. Начну с картинки, которая связана со мной напрямую, потому что это Бирмингемский университет. Студенческий союз потребовал у ректора, чтобы студентам разрешили иметь представительство в сенате. На это ректор ответил очень жестко, что студентам в сенате не место, они слишком молоды. Тогда студенты попросили разрешить им представить сенату свои соображения напрямую, обосновать, почему их представитель все-таки должен находиться в правлении университета. На это ректор тоже ответил отказом. Через час студенты объявили забастовку. Они оккупировали главное здание. Ректор стоял на своем и обратился в полицию, чтобы та выгнала студентов.

Результатом было то, что главный полицейский Бирменгема сообщил ректору, что выгонять студентов из университета не есть задача английской полиции. Но поскольку никто заранее не знал, чем дело кончится, студенческий совет предупредил полицию, что при ее появлении перекроет входы и выходы и будет обороняться. В ту ночь я подошел к главному зданию, чтобы посмотреть, что происходит. У ворот стояли студенческие пикеты. Кто-то крикнул: «Доктор Шанин – член комитета защиты студентов!» – ворота открылись, я вошел. Передо мной был огромный зал, в котором мы обычно выдаем дипломы. В этом зале спали, читали, разговаривали около полутысячи студентов. Громкоговоритель играл «Интернационал». И четыре девчонки танцевали твист под Интернационал. Если для меня есть символ 1968 года, то это забитый студентами зал и девушки, танцующе твист.

Назавтра ректор заявил, что изменил свою позицию и приглашает студентов стать членами сената. Студенты тут же вымыли пол и окна в занятом ими зале, передали ключи от здания и с песней вышли.

Вторая картинка. Студенты Сорбонны оккупировали здание Одеона, центрального театра, рядом с университетом. Они вели там дебаты о том, как должно выглядеть человеческое общество. Дебатировали 20 дней, и над всем этим висел их слоган «Будьте реалистами, требуйте невозможного». Вожаком французских школяров был немецкий студент Кон-Бендит. Правительство решило изгнать его из Франции за хулиганство; кто-то из депутатов парламента сказал, что немецкие евреи не будут нам указывать, куда вести страну. В ответ студенты прошли маршем по улицам Парижа, скандируя «Мы все немецкие евреи». Неделей позже и мои студенты тоже устроили шествие в Лондоне. Мы шли, скандируя: «Мы все немецкие евреи». Тут ребята сообразили, что я шагаю в первых рядах, и начали скандировать «Мы все немецкие евреи, кроме Теодора».

Я могу продолжить эти рассказы. Но главное заключается не в деталях, не в каких-то конкретных эпизодах, даже не в идеях, провозглашаемых студенчеством; самое дорогое, что мне и всем дал опыт 1968 года – теплота человеческих отношений. Чувство, что к победе может вести отказ от употребления физической силы. Ну, насколько это возможно; мы отбивались, когда не было другого выхода.

В течение первого полугодия 1968 года по улицам Лондона каждое воскресенье проходила не очень многочисленная демонстрация пацифистов. Люди несли плакаты, на которых было написано «Мир Вьетнаму». И так до дня, когда во Вьетнаме сожгли десяток деревень вместе с людьми. На следующее воскресенье на улицы вышло 30 тысяч человек. Полиции было слишком мало, чтобы справиться с ситуацией. Возле американского посольства началась схватка. На нас двинулась конная полиция. Мы ее оттеснили и облили красными чернилами американское посольство. Никто не пострадал в этой ситуации, но моральный удар по власти был серьезнейшим, потому что именно тогда рассматривался вопрос, послать или не послать английские войска во Вьетнам. Правительство решило не посылать.

Я думаю, здесь самое время попробовать ответить на вопрос: «Ну, хорошо, побузили студенты, посмеялись, пошутили, доставили себе удовольствие, а что дальше?». Хороший ответ можно дать с помощью еще одной «картинки». Спустя годы после революции 1968-го мой учитель, профессор Айзенштат выступал перед моими английскими студентами. Его представили: профессор такой-то, заслуги такие-то, после чего он представил себя сам. И сказал: «Я профессор вашего профессора». Мои студенты ответили аплодисментами.

А лекцию он прочел о том, какие бывают революции.

Две самые важные, опорные структуры любого общества, сказал профессор Айзенштат – сеть социальных отношений и сеть культурных отношений. Революционные изменения могут происходить внутри каждой из них. Во второй – без перемен в первой. И в первой – без перемен во второй. Иллюстрируя свою мысль, он привел примеры стран, в которых социальная революция не произошла, но культурная система изменилась. Это индустриальные страны после 1968-го. Главные классы те же, власть устроена по-прежнему, даже королева остается королевой. В то же время сместились общепризнанные ценности, переменилось поведение, люди стали ближе, проще, классовые ограничения во многом утратили смысл. Не говорю про стиль. Когда-то меня легко было опознать в профессорском клубе; секретарша говорила тем, кто меня искал: «Он там единственный без галстука». Сегодня это звучит очень смешно. Я иногда рассказываю это своим близким друзьям, и они отвечают хохотом. Да, кстати, посмотрите на этот президиум: вот сидят академические коллеги [6] .

В качестве зеркально противоположного примера Айзенштат привел СССР. Здесь случились кардинальные социальные изменения, которые не сопровождались переменами культурными. Господствующие классы исчезли, формы хозяйства принципиально другие, земля национализирована. Но культурная модель несвободного общества осталась. В итоге вернулось все худшее, против чего революция была направлена, от насилия до неравенства.
Смыслом революции 1968 года стала перемена культурных сетей, культурных ориентиров. И эти перемены гораздо более долгосрочны, гораздо более глубоки, чем внешняя перестройка государства. А еще эта моральная революция дала людям, которые нашли себя в ней, чувство очищения. Очищения от цинизма и убежденности в том, что ничего нельзя поделать с устоявшимся миром. Я думаю, что одно из главных орудий контроля над обществом – короткое предложение «Ничего нельзя поделать». С помощью этой формулы проще удерживать власть. А после 1968-го никто из участников студенческой революции не сможет сказать, что ничего нельзя изменить, даже не стоит пытаться. Поэтому надеюсь, что 68 год будет возвращаться каждые 20 лет. Спасибо.
Голос из зала. Ксения, студентка. Говорит нервно, с тревогой. Отсутствие свободолюбия у современной молодежи, особенно российской, это патология?

Теодор Шанин (с высоты прожитых лет, но тоже с тревогой, хотя и сдержанно). Университетская молодежь в большинстве стран была ядром перемен, потому что она не так зависима от социума. Студенты не получают большую зарплату, не боятся потерять работу, им не надо содержать семью. Но я работаю с русскими студентами, преподаю им. И вижу, насколько уровень цинизма повысился за последние 10 лет. В этом смысле вопрос, как защитить свободолюбие, является центральным для России.

Голос из зала. Ирина Ясина. Я про Маркса хочу спросить. У меня сегодня день начался с того, что мне позвонили с Би-Би-Си и попросили прокомментировать, как я, человек, обладающий политэкономическим образованием, отношусь к тому, что в Европе опять взахлеб читают Маркса. Скажите, пожалуйста, насколько сильным было влияние марксизма на умы ребят, которые танцевали твист под Интернационал? И куда оно потом делось, если оно было. И почему опять вернулось. Если вернулось.

Теодор Шанин. Ответ такой: влияние было мощным. Обучая студентов социологии, мы открывали вводный курс тремя фигурами: Марксом, Дюркгеймом и Вебером. Студент, который не изучал Маркса, никаким образом не мог сдать экзамен. Наши антимарксисты тоже знали Маркса очень хорошо. Но влияние марксизма – это влияние не только Маркса, но и людей, которые развивали его идеи; мы изучали его наследие вместе с событиями, случившимися после Маркса и не вписывавшимися в его теорию. Это раз. Два – мы открыли нового Маркса. Того, который еще не начал заниматься политэкономией. Фокусировался на вопросах существования человека в обществе. И так как центральной проблемой 1968-го была проблема человека в обществе, все это перекликалось.

Ирина Ясина, с интересом и недоумением. Так куда потом все это делось?

Теодор Шанин. Во-первых, никуда не делось. Если вы встретитесь с нашими студентами, то убедитесь, что спор о Марксе идет постоянно. Но идеология марксизма сейчас гораздо слабее, чем была в 1968-м. Потому что человек, который первым написал про революцию, объяснил, почему она должна с неизбежностью произойти, не мог не быть сверхпопулярен в новую революционную эпоху.

Ведущий/Александр Архангельский. Я добавлю – очень коротко. Есть неожиданные параллели между нашими шестидесятниками и людьми 68-го года. Первый и последний тома собрания сочинений Маркса цитировали все философы, пытавшиеся быть реальными мыслителями в СССР: Ильенков, Соловьев, Мамардашвили. Правда, у нас, их читателей, остается ироническое недоумение: а что же Маркс делал между первым и последним томами? Почему основная часть его наследия никому из уважающих себя философов оказалась не нужна? Но у меня к вам другой вопрос.

Вы говорили как непосредственный участник тех событий, человек, пропустивший эпоху сквозь разум и сердце, поэтому сосредоточились на положительных сторонах. Но у всякого процесса есть и издержки, и следствия. Ясно, что для многих людей 1968 года все закончилось благополучно. Они инкорпорировались в ту модель общества, которое поменяло культурную матрицу, но не стало менять внешние атрибуты своего существования. Тот же Кон-Бендит спокойно заседает в Европарламенте, представляя зеленых, встроен в политическую номенклатуру. Бывший министр иностранных дел Германии, выходец из 1968 года, Йошка Фишер, чтобы сохранить свои позиции в истеблишменте, вынужден был оправдываться перед обществом, отвергать свою прямую связь с террористическими группами 1970-х, которые после завершения студенческой революции стали плодиться, как грибы. Но террористы – это тоже часть поколения 1968-года.
Вы здорово описываете, как ходили поливать красной краской посольство США; я намного младше вас, мы ходили поливать посольство Китая, когда он воевал с Вьетнамом. Но во Вьетнаме, в результате поражения американцев, победил террористический режим, который поломал жизнь тысячам и тысячам людей. Я учился с вьетнамцами в советское время, я хорошо помню, что это был за ужас, партячейка вьетнамская. Даже в отстойном СССР, по сравнению с ними, можно было вольно жить, увиливая от парткома. И ведь это тоже следствие, тоже цена вопроса. Обдумывали ли Вы эти темы?
Теодор Шанин. Да, и лично, и в дискуссиях с друзьями. Чтобы добиться серьезных результатов, нужна абсолютная преданность делу, но преданные люди неизбежно собираются в закрытый круг, из которого очень трудно выбраться. Потому что не понятно, как. Поэтому рождались террористические группы, поэтому происходило перерождение «революции идей» в террор. Что же касается меня, то в результате 1968-го изменилось не только западное общество, но и мои взгляды, и взгляды моих друзей. Оставаясь «левыми», мы в то же время больше начали ценить английскую нацию. И либеральные ценности как непременное условие нормального развития. Я попрежнему считаю себя социалистом. Но учет либеральных поправок – обязательный элемент современного социалистического мышления.

Скромный голос из зала. Дмитрий Зимин, основатель «Билайна», благотворительного фонда «Династия» и много чего еще. Часто приходится слышать мнение, что в российском обществе четко видны следы одичания, оболванивания, разрушения аналитического потенциала населения. Проявлением этого является потеря вкуса к чтению у молодежи. Растление, которое идет из телевизора, я об этом говорю со слов других, сам уже два года не смотрю телевизор… Легкость, с которой проявляется животный антиамериканизм, симпатии ко всяким средневековым режимам… Эти мысли об одичании – обычный поколенческий бред, когда старшие ругают младших? Мы ведь с вами люди уже немолодые. Как это видится вам? И второй вопрос: потеря вкуса к чтению на Западе тоже имеет место быть. Почему?

Теодор Шанин. Что до оболванивания и одичания, то это просто взгляд старшего поколения; следующая генерация всегда кажется им менее цивилизованной. А про чтение и падение интереса к нему… Я скажу, что это явление на Западе имеет место. Но очень по-разному. Я думаю, что это сильнее в Англии, чем в Штатах. В то же время не так сильно в Шотландии. То есть утратой интереса к чтению заражен не весь Запад и не весь Восток. Как вы можете понять, мне более симпатична Шотландия. Но при этом я не думаю, что чтение – единственный способ передавать знание. Главный метод передачи знания от поколения к поколению – интеллектуальный спор внутри небольшой группы людей. Умных с умными. Младших со старшими. И поэтому я довольно много вложил усилий в то, чтобы мои студенты и мои преподаватели развивали вкус к спору, к дебатам, а не просто слушали или только говорили. Без этого дело не пойдет, без этого одичание и впрямь гарантировано.

Дмитрий Зимин, не удовлетворившись, более твердо. Я просто уточню вопрос. Он звучал так: приходится слышать мнение, что в современном обществе есть некие тенденции одичания. Чтение, не чтение – это вторичный вопрос, я согласен, но приводились и другие примеры. Это распространение суеверий в обществе, среди молодежи в том числе. Я еще говорил о животной тенденции антизападничества, которая пронизывает эти слои общества. Это что, мне только кажется?

Теодор Шанин. Скажу, как я это вижу. В каждом обществе есть разные группы населения, какие-то образованные, какие-то не очень. Такое разделение на группы существовало, существует и будет существовать. У грамотных суеверие не прививается. А у безграмотных сколько угодно, и ничего нового тут нет. Нынешнее одичание – всего лишь измененная форма обычной дикости, получившая другое обличье. В этом смысле бороться с суевериями бесполезно. Куда важнее сформировать элиту, которая берет на себя обязанность и груз думать , критически мыслить.

Голос из зала. Екатерина Бонич, студентка. В процессе обучения нам внушается некая точка зрения, которая считается объективной. Нам сообщают о существовании некой данности, на которую мы не в состоянии повлиять, об определенных циклах социальной жизни, которые являются объективными и на которые влияет общество в целом, но отдельный человек воздействовать не в силах. Так формируется впечатление – «ну что я с этим могу поделать, это объективный процесс». Согласны ли вы с этим и не отсюда ли такой феномен, как рефлексирующая интеллигенция, которая много знает и ничего не способна сделать?

Теодор Шанин. Если студенту говорят, что он должен делать или что обязан думать, то тем самым отучают понимать действительность. Он должен дойти до всего сам, через спор, через разговор, через размышления. Факты показывают, что в тех университетах, где эта система действует, удается создавать мыслящих людей. В России многие прекрасно это понимали. Вот назвали Мамардашвили; в нем это сидело очень сильно, не менее сильно, чем у английских ученых. Но сегодня почти нет разговоров об этом, что грустно.

Чтобы не было так грустно, слово в конце берет Евгений Ясин. Вопрос одичания – не возрастной, не поколенческий вопрос. Дичают все; я разговаривал с интеллигентнейшим врачом, который по поводу событий в Южной Осетии так вспылил из-за моих критических оценок!.. Но это так, к слову. Скажу сейчас о двух вещах, о двух проблемах.

Удивительная вещь – поколенческое очарование. Ты полон сил, энергии, надежды – и все это переносишь на объект, внутри себя достаточно пустой. Оглядываешься – боже ты мой, что мы поднимали на щит… Я прочел Маркузе с опозданием; на мой взгляд, это была собачья чушь, и надо было ему приехать и пожить немного в Советском Союзе, чтобы понять, как выглядит обновленный марксизм в действии. Но для тех, кто участвовал в событиях 1968 года, для университетской молодежи Запада чтение Маркузе было неотделимо от стремления изменить мир, от жажды свободы. И это стремление, эта жажда, я думаю, привнесла в книгу то, чего в ней, может быть, и не было. (Мне трудно понять, чего они там были не свободны, но Теодору виднее.)

Что касается образования… Тут я полностью согласен с Теодором. Вопрос об образовании, построенном на умении размышлять, спорить, отстаивать свои позиции – ключевой. Дочка ( Евгений Ясин обращается к сидящей в зале Ирине Ясиной ), помнишь, когда мы были в «Bilingua», там обсуждали школьный учебник истории, и говорилось, что английский учебник построен принципиально иначе – в нем не излагается вся история, а лишь несколько ключевых эпизодов, вокруг которых разворачивается дискуссия. У нас этого нет и в помине.

Мы в каком-то смысле просто не дозрели, не преодолели препятствие, которое в Англии уже давно пройдено. Общество у нас разделено идеологически, расколото. И люди не желают разговаривать с носителями других взглядов. Я это чувствую в себе самом тоже. Дескать, что это такое? Все ругают либералов, а я вдруг буду играть в объективиста?

Единственное, что меня примиряет с действительностью: разделенность идеологическая сменяется взаимопониманием в низах против верхов. Это тоже несет в себе определенные опасности, но по крайней мере означает, что сдвиг начался. И свобода дискуссии рано или поздно станет общим достоянием.

Здесь были процитированы важные слова, принадлежащие профессору Айзенштату. Есть сеть социальная и есть сеть культурная. Менять надо вторую, тогда и первая в какой-то мере подтянется. Мы должны вместе, общим усилием, преодолеть некий культурный барьер, прорваться в другое измерение общественной жизни, где мы будем разными, но не разделенными. Без этого мы неизбежно скатимся к взаимному озверению, утратим доверие друг к другу.
Не знаю, как этого добиться, но делать – надо.

Адам Михник: Я антисоветский русофил

Кто такой Михник? Вот отрывочные сведения из биографии.

Родился в Варшаве в 1946-м. В 1962-м основал молодежный «Клуб искателей противоречий».

Учился на истфаке Варшавского университета, участвовал в оппозиционных кружках; в 1968-м, в тот самый год всеобщего брожения, о котором рассказывал Шанин, Михника арестовали. Демонстрация с требованием его освобождения стала первым массовым выступлением польского студенчества.

В 1970-е писал книжки и занимался политической борьбой, стал одним из лидеров «Солидарности», был не раз арестован и освобожден; последняя отсидка – в 1985-м, когда в СССР уже началась перестройка.

В момент перехода, когда коммунистическая власть зашаталась, а оппозиция еще не набрала необходимую силу, Михник предложил знаменитую формулу: ваш президент – наш премьер. Так было создано первое правительство свободной Польши во главе с Тадеушем Мазовецким. А коммунист Ярузельский, сохранив на некоторое время полномочия, согласился мирно уступить власть.

Казалось, Михник в эту власть войдет и станет статусным политиком. Но вместо этого он учредил и возглавил независимое издание, «Газету выборчу», которая быстро стала – и до сих пор остается – главным польским ежедневником. Самый большой тираж, самый высокий индекс цитирования, самая острая и в то же время взвешенная позиция. Многие им восхищаются, многие его не любят. В частности за то, что он постоянно повторяет: в истории нет ничего до конца устоявшегося; тот, кто был врагом, может перемениться, тот, кто был союзником, окажется по другую сторону баррикад; никогда не говори никогда.

Публичное примирение с Ярузельским, который многократно арестовывал Михника, вызвало в Польше суровую дискуссию. И не все его сторонники оказались способны понять, почему после победы «Солидарности» Михник отказался от участия в политике и предпочел говорить с обществом напрямую. Через голову партий, мимо парламента. О политике, конечно. Но прежде всего – о том, что важнее ее.

Евгений Ясин. У нас сегодня большая удача: в гостях Адам Михник. Я лично в 1980 году выучил польский язык, чтобы знать, что происходит в Польше; в той самой Польше, где Михник был одним из самых главных героев.

Адам Михник (громогласно хохочет; говорит, с очаровательным легким акцентом, чуть-чуть заикаясь). Благодаря советской пропаганде.

Евгений Ясин . Можно сказать, что она тебе делала рекламу.

Адам Михник . Это правда.

Евгений Ясин. Так случается, что мы порой должны благодарить своих врагов. Тем не менее, ты был близок очень многим в Советском Союзе. И когда я слышал о КОС/КОР [7] , я завидовал тебе, Адам: будь такое движение у нас, я бы тоже был там, если бы смог. Вот такой человек у нас сегодня. Общественный деятель, мыслитель, один из немногих польских демократов, кто всегда тепло относился к России. Он говорит: я дома считаюсь русофилом.

Адам Михник . Настоящий антисоветский русофил.

Ведущий/Александр Архангельский . Я с Адамом познакомился довольно давно, в 1992 году. Для меня, для моего поколения он тоже был человеком из легенды. А когда мы встретились в Женеве, легенда сошла в реальность. И я запомнил гениальные слова профессора Нива, который, услышав, как смеется Михник, сказал своим студентам: «Вот этот смех и сокрушил коммунизм».

Адам Михник (опять громогласно хохочет). Спасибо большое. Но я должен кое-что уточнить. В Польше не было одного движения; движений было много. Даже внутри интеллектуального круга, мне наиболее близкого. Была большая разница между нашими профессорами, писателями и студентами, потому что у студентов ума меньше, а храбрости больше. Я, понятно, был среди студентов. Второй круг – католическая церковь, которую мы можем рассматривать как полноценную оппозиционную силу. Я бы сказал так: католическая церковь – это было суверенное государство в несуверенном государстве. Третий круг – рабочие.

Нужно понимать, что традиция рабочих выступлений в социалистической Польше никогда не пресекалась. 1956 год: протесты рабочих в Познани. Декабрь 1970-го: в Гданьске и в Щецине. 1976: в Радомне. Лето 1980: снова в Щецине и Гданьске, а потом по всей стране. Но до поры до времени никаких мостов между рабочими и интеллигенцией не было; когда шли репрессии против рабочих, интеллигенция молчала, а когда репрессировали интеллигенцию и студентов (например, в 1968 году), рабочие были спокойны. Поэтому самое важное событие в истории новейшей Польше – создание КОС-КОР, комитета обороны рабочих, созданного интеллигентами. Мы оказывали юридическую помощь арестованным, передавали информацию за границу для радио «Свобода – Свободная Европа», и так степ бай степ дошли до того, что была объявлена амнистия для всех. Стало ясно, что если мы пойдем вместе, успех какой-то возможен. Не стопроцентный; будут репрессии, нажим со стороны нашего КГБ и так далее, но шанс появляется.

И мы поняли еще одно. Интеллигентские круги традиционно левые. А польский левый – непременно антиклерикал. Церковь для него нечто реакционное, правое, консервативное. А вступив в конфронтацию с диктатурой, с тоталитарным строем, мы увидели, что у нас общий противник и, значит, надо перешагивать через стереотипы, вести диалог. В 1977 году я написал книгу «Польский диалог: Церковь – левые». Вскоре она вышла по-русски в Лондоне, в переводе Наташи Горбаневской.

Так что первый смысл идеи «Солидарности» – как в песенке Окуджавы поется – «Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Это значило, что никто из нас не чувствовал себя одиноким. Если тебя арестуют, у твоей жены, у твоей семьи будут какие-то деньги, а в эфире «Свободной Европы» появится вся возможная информация. Но было еще нечто, не менее важное. Протестуя, наши рабочие поджигали парткомы, а мой друг Яцек Куронь выдвинул лозунг: «Не поджигай чужие комитеты! Строй свои!» То есть мы не столько уничтожаем чужое, сколько создаем свое. И противопоставляем коммунизму не насилие, а принципы гражданского общества. Рабочие приняли эту идею, что и подтвердили великие забастовки 1980 года в Гданьске, Штецине, Гдыне, да где хотите.

Но тут есть второй, гораздо более сложный слой проблемы. Что объединило интеллектуалов и рабочих? Только то, что и те, и другие уже не могли спокойно смотреть на происходящее в стране. Интеллигенты осознали, что свобода для рабочих – это гарантия свободы для интеллектуалов. А рабочие поняли, что надо защищать интеллектуальную свободу, потому что студенты, профессора, писатели, художники – их союзники и адвокаты. Осенью 1980-го рабочие приняли декларацию, предупреждая власть, что если цензура запретит кинокартину о забастовках, будет забастовка в стране. Люди ушам не верили: рабочие выступают в защиту гражданских прав интеллектуалов! Быть того не может. Однако – было.

Но сохраняется ли солидарность после политической победы? Если бы я был американцем, я бы сейчас сказал: начинаю отвечать, но, во-первых, виски, во-вторых, сигары. Это такой сложный вопрос, что без водки не разберешь. Солидарность – если понимать под солидарностью не только профсоюз, но идеологию победы – была общенациональной конфедерацией против диктатуры. Там были все. Национально-католическое, консервативное течение, которое было возмущено тем, что политика номенклатуры уничтожает нашу религию, нашу традицию, нашу историю и нашу идентичность. Рабочая оппозиция, чей лозунг был: власть рабочим, но без коммунистов. Такой, я бы сказал, рабочий популизм. Ну и либералы, социалисты, все остальные умники. Мы не очень спорили друг с другом, потому что никто не верил в скорый конец коммунизма. Мы исходили из того, что это будет длиться много, много лет.

Но в 1989 году случилось что-то неслучайное, однако же невероятное: мы взяли и пришли к власти. И тут же обнаружили различия внутри своих.

Своими забастовками рабочие открыли нам дверь к свободе. И стали первой жертвой этой самой свободы, потому что в условиях рыночной экономики нужна была реструктуризация, модернизация. А что это значит? Это значит ограничение занятости. Все думали, что после падения режима будет рай, а пришла безработица. Можете себе представить такие предприятия, которые делают бюсты Ленина? Они работали очень хорошо, имели премии за рационализацию, но рынок раз – и ушел. Конечно, были умные, которые вместо бюстов Ленина стали делать бюсты нашего Папы Римского. Но большинство обанкротилось. Рабочий класс стал первой жертвой эффективной трансформации. Парадокс номер один.

Парадокс номер два. Для одних конец коммунизма был равнозначен возврату к нашей традиции, уничтоженной то ли в 1945-м, то ли в 1939-м, в данном случае неважно. Для других это был прорыв к общей Европе, к демократической модели либеральных институтов. Значительная часть католиков считала: с Польши началась смерть коммунизма, с Польши начнется новая евангелизация Европы. До сих пор у власти были коммунисты, а теперь наши времена, католиков. Было такое язвительное сокращение, аббревиатура – если перевести на русский, то получится ТБМ: теперь, блин, мы. Мечты, мечты… Столкнувшись с реальностью, католики теперь говорят: какой такой возврат к Европе? К чему возврат? Что такое Европа? Гнилая Европа, гнилой Запад! Что у них есть? Наркотики, аборты, контрацепция, гомосексуализм, разводы, все возможные грехи. Не надо нам к Европе, не хотим…

Третий парадокс такой. Что нам делать с нашей историей? Часть врагов прежнего режима рассуждала так: нужна справедливость. Всех этих коммунистов, которые были у власти, надо уничтожить. Кто-то просто предлагал декоммунизацию, этакие либеральные концлагеря, но были и радикалы: всех расстрелять. Конечно, я чуть-чуть преувеличиваю, но логика была такая. И была другая логика, которой, например, придерживался я: надо идти испанским путем, не через реванш, а через компромисс. И защищать таких людей, как генерал Ярузельский, потому что благодаря Ярузельскому мы прошли от диктатуры к демократии без баррикад, без расстрелов, без экзекуций. Никто не думал, что всего через восемь лет после военного положения такое будет возможно.

В этом смысле солидарности как политической практики больше нет. И в обозримом будущем не будет. Другое дело, оставляет ли современный мир место для солидарности как ценности? Я бы сказал, что абсолютно, однозначно да. Но солидарность совсем не то же самое, что единство. Единство – это лозунг всех диктаторов, во все времена. А солидарность – гораздо более сложный сюжет, неоднозначный, когда я понимаю, во-первых, что мы согласны с тем, что мы не согласны между собой. И во-вторых, что есть такое поле, в котором мы согласны, несмотря на то, что мы не согласны. Есть такой банальный пример, очевидный. Если идет эпидемия чумы, мы солидарны в борьбе с ней, несмотря на то что одни социал-демократы, другие либералы и так далее. Кончилась чума – и разошлись.

И еще. Про наших коммунистов. Во время диктатуры я отсидел шесть лет в тюрьме. Я знаю, что в сравнении с русскими диссидентами это просто как красная или черная икра, но для одной частной жизни вполне достаточно. Я имел все основания ненавидеть коммунистов. Но я понял (не только я: Яцек Куронь, Мазовецкий, Геремек, многие из нас), что после диктатуры мы не можем говорить: ТБМ, теперь, блин, мы. Большинство тех, на ком держался рухнувший режим, были не злодеями, а просто обывателями, которые адаптировались к ситуации. И поэтому не надо искать так называемой справедливости. Наверное, есть доказательства, что кто-то там убивал или воровал; таких нужно судить, но это не дело политиков, а дело прокурора, независимого суда.

И еще одно. Ключевое. Люди меняются. Я знаю: то, что я скажу сейчас, для большинства моих российских друзей – обида, скандал. Но тем не менее. Да, я вижу, что Россия на опасном пути. Я слышу, что вы говорите о Путине и понимаю, почему вы недовольны. Но не надо забывать, что в сравнении с Советским Союзом это самые свободные два десятилетия русской истории. И сейчас не 1937 год, а Путин не Сталин. Не надо мечтать о революции, потому что одна революция в России уже произошла, и хватит. Надо не ждать переворота, а обеспечивать солидарность недовольных, диалог между ними. И настраиваться на эволюцию демократии, при которой не будет места реваншу, ненависти, мести, потому что это как яд, как болезнь души, менталитета. И надо не забывать, что люди меняются в зависимости от ситуации.

Еще раз: я помню, что Ярузельский говорил про нас, про меня лично. Но я также помню, что в 1989 году перед ним возникла развилка: или ты встанешь на сторону интересов своей Родины, или ты встанешь на сторону аппарата своей партии. И он выбрал сторону своей Родины. Никто не ждал, что он сможет перемениться. А он – переменился.

Хорошо, возьмем совсем другой пример. Андрей Дмитриевич Сахаров. Про него говорили, что он несет ответственность за атомную бомбу, не покаялся, а зато других учит жить. Но ведь все наоборот: он показал нам, как может измениться советский военпромовский ученый, развернуть всю свою жизнь и пойти другим путем. А вспомните его возвращение из горьковской ссылки. Твердые эмигранты и твердые диссиденты ворчали: старик уже ничего не понимает, он подпирает Горбачева и так далее. А я держал кулаки за Сахарова и за Горбачева. Потому что я видел, что Сахаров идет на риск, проявляет главное мужество. Мужество переоценки. Он понимал, что нет окончательных, окаменевших в своей цельности людей. И Горбачев как аппаратчик Ставрополья был просто другим человеком, нежели Горбачев как инициатор перестройки.
Ярузельский переменился, Горбачев переменился. Мы не знаем, что будет с людьми, которые сегодня вокруг Путина и вокруг Медведева. И не надо думать, что они до смерти будут такими, как сегодня. Мы столько перемен видели, плохих тоже, но и хороших, что не надо оставлять надежду. Я так думаю. Если нет позитивного сценария для завтрашнего дня, он будет для послезавтрашнего, после послезавтрашнего; все возможно. Но путь полной ненависти, полной борьбы, полной конфронтации – это плохой путь. Спасибо.
Иронический, профессорский голос из зала. Да вы оптимист.

Адам Михник. Я оптимист, да, дорогой профессор, потому что в Польше все пессимисты. И если ты хочешь быть интересен для девушек, надо чем-то отличаться.

Голос из зала. Игорь Чубайс. Вообще Адам, с которым мы недавно виделись, подбросил очень много вопросов для дискуссии. Я не знаю, она предусмотрена или нет? Например, вопрос о революции. Я думаю, во-первых, если бы он сказал, что революция нужна, его бы сюда просто не пустили, в это помещение. А во-вторых…

Ведущий/Александр Архангельский (бойко). Ну, тебя же пустили.

Игорь Чубайс (с легкой, но ощутимой обидой). Да, но я здесь ни разу не выступал.

Ведущий/Александр Архангельский. А что ты сейчас делаешь?

Игорь Чубайс. Сейчас я вопрос задаю. И ты в любой момент можешь отключить микрофон и сказать, что достаточно, регламент. Вот поэтому мы не на равных.

Ведущий/Александр Архангельский. Но настоящие революционеры власть берут, а не ждут, пока им ее предоставят.

Игорь Чубайс. Естественно. Я один раз в жизни совершил большую ошибку, когда в августе 91-го орал в микрофон на Манежной, что нас здесь так много, что мы можем штурмовать Зимний и Лубянку, но не будем этого делать. Надо было призвать к штурму, тогда бы Глеб Павловский в этом зале сейчас не сидел (Павловский молча, про себя, смеется), и страна была бы другая. Вот тогда нужно было брать власть, но это…

Евгений Ясин . …но сейчас не вы у нас в гостях, а Михник.

Игорь Чубайс (без тени улыбки). Вот. Начинается цензура. Но я хочу вернуться к теме. Адам сказал, что революция в России не нужна. Некорректное заявление, потому что это вопрос, который не решается за столом. И это не могу ни я решить, ни Павловский не может решить, ни Адам не может решить. Это решается по-другому. Революции происходят, если людей достают до конца.

Вопрос о мести и ответственности. Дело в том, что в Польше победил народ. А чего же дальше наказывать сметенную номенклатуру? Кому она нужна после полной победы? А у нас девяносто лет борются с этой номенклатурой, начиная с Кронштадтского мятежа, продолжая восстаниями в ГУЛАГе и заканчивая гражданской революцией 1985–1991 годов. Люди давят, власть как бы прогибается, а потом говорит: «Сейчас мы вам покажем», – и возвращается назад. Поэтому если просто им сказать: «Ребята, вы нехорошие», – ничего не получится.
А вопрос у меня вот какой. Я думаю, что одна из важнейших проблем для страны, для общества – мы лишены информации. Могут ли те страны, которые когда-то сидели в коммунистическом капкане, – их Москва держала, а теперь они стали свободны не без помощи гражданского движения в России, – создать свободное русское радио? Би-би-си сегодня – самая дружеская радиостанция по отношению к российской власти. Радио «Свобода» – абсолютно лояльно. Почему бы не сделать просто станцию, которая будет давать информацию, которая будет сообщать, рассказывать о вашем опыте, рассказывать о том, какие возможны варианты? Тем более что наши соседи гораздо лучше понимают ситуацию, чем какие-то англичане или американцы. Те вообще ничего не понимают в том, что у нас происходит.
Ведущий/Александр Архангельский (подзуживая). Тем более что у нас потенциальный главный редактор уже есть. По фамилии Чубайс.

Адам Михник . Да, революция сама приходит, независимо от Игоря. Но революцию делают люди, Игорь, люди. Нет истории без людей. А люди делают то, что они думают. А то, что они думают, зависит от тебя, где бы ты ни был. Вот мой ответ. Если ничего от нас не зависит, зачем мы пишем что то, зачем мы говорим? В Польше, например, все думали, что наши два близнеца, я их называю лилипутины, взяли власть полностью и до конца. И мне мои коллеги говорили, ну чего ты продолжаешь без конца писать, что Качиньский [8] , скотина такая, не хочет демократии в стране, обижаешь его? Все равно ничего не изменишь. А я отвечал: да, возможно, они победят. Но моя ответственность заключается в том, чтобы продолжать борьбу. А что касается радио… Наверное, это гениальная идея. Но как бы тебе сказать? Ты знаешь таких русских олигархов, которые бы на такое радио дали денег?

Игорь Чубайс . Я помолчу.

Адам Михник. Помолчишь, ну вот. Что касается информации, то есть интернет. Нет и не может быть такой изоляции, как во время Брежнева, уж я не говорю про Сталина. Но и это все второстепенно. А что первостепенно? То, что не в Путине дело. Кто-то написал, что проблема Италии – не Берлускони. Проблема Италии – это общество Италии, которое поддерживает Берлускони. То же и с Польшей, и с Россией, и с любой другой страной.

Мы с моим любимым другом Сергеем Адамовичем Ковалевым были вместе в Париже, и он там очень твердо критиковал западные правительства, которые не говорят всю правду в глаза Путину, Медведеву и другим. Я ему публично возразил: «Сергей Адамович, я вас очень уважаю, вы герой моей жизни. Но надо сказать откровенно – то, что у вас такое правительство и у нас в Польше такое правительство (это еще было во время близнецов) – не ответственность президента Франции или Соединенных Штатов, это наша ответственность. Нам надо спросить себя, почему мы проиграли».
Радио не помешает. Но не имей иллюзий. Ничего радио не сделает, если в России люди не будут готовы менять ситуацию. И в этом смысле я тоже оптимист, стопроцентный, потому что я вижу в России такой демократический потенциал интеллектуальной среды, какого я не вижу ни в какой посткоммунистической стране. Знаете, у соседа трава всегда зеленее и вы смотрите на другие страны с завистью. Им повезло, а России не повезло. А я смотрю спокойно. Пока я могу заходить в книжные магазины в Москве и покупать 50 килограммов книг, потому что так много интересного, – все в порядке.
Голос из зала. Отношение к Польше всегда было в России, по крайней мере, с середины XIX века, индикатором гражданской позиции. Начиная с герценовского «мы за Польшу, потому что мы за Россию», во время третьего польского восстания. С другой стороны, существует крайне иррациональная неприязнь к Польше, которая может быть связана с комплексом вины. Но вопрос все-таки в другом. В Польше не было, увы, люстрации; того, что в послевоенной Германии называли денацификацией. В отличие от Чехии, где номенклатура прежнего режима проходила через некоторую процедуру… чистки не чистки… не знаю, как точно назвать… В Польше было 2 миллиона 200 тысяч членов ПОРП, насколько я знаю. Процент очень высокий, и госбезопасность в Польше была весьма обширной. Как поживают эти люди сейчас, можно спросить?

Адам Михник (недовольно морщится). Знаете, это не моя любимая тема. Я бы сказал так. Есть две разные вещи: люстрация и декоммунизация. Не надо их путать.

Это раз.

Два. Денацификацию в Германии кто делал? Американцы, англичане, не немцы. Когда они ушли, был конец денацификации. Амнистия была. Практически все вышли из тюрем. Конрад Аденауэр не был большим поклонником моей родины. Поляков он не любил. Но он был гениальный немецкий политик, гениальный. Почему? Потому что он понимал – есть две дороги: или всех нацистов отправить в Сибирь, и это будет 95 % населения, или из бывших нацистов сделать демократов. А сделать из бывших нацистов демократов – это долгий процесс, его не заменишь принятием одного закона.

Три. В Польше частичная люстрация была. Причем основанная, я бы сказал, на преступных правилах игры. Я был с первой секунды против того и не переменил своей точки зрения. Почему?

Во-первых, есть такой опасный штамп: при коммунистах врали все. Газеты, телевидение, Брежнев, статистики. Но был один институт, где говорили и писали только правду – КГБ. Теперь документы КГБ для наших люстраторов как Библия. О ком-то написали в отчете: оперативный контакт. Узнают телевизионщики, сразу в эфир: сенсация. Все ясно, нашли скотину. Убить, сослать, извергнуть. Во-вторых. Кто сказал, что донесения нашего ГБ отражают реальность, а не уровень развития чекистов? Один журналист нашел в архивах госбезопасности прослушку моей квартиры. Ответственный за прослушку, мягко говоря, не был интеллектуалом. Подслушать мог, а понять, о чем разговор, – нет. И писал в отчетах невероятные глупости. А теперь его отчеты – исторический источник, их обязательно надо цитировать по телевидению. В-третьих и в-главных. В чем заключалась задача кагэбэшников? В поиске исторической правды о Польше? Или в том, чтобы найти компроматы на каждого, на любого человека, взять его на крючок? Надеюсь, не нужно доказывать, что верно второе? Таким образом, люстрация – это тоже не поиск правды, а поиск компромата на политических оппонентов. Если у тебя есть архивы – у тебя есть власть. Шантажируй, управляй.

Я не могу себе представить, как можно оценивать жизнь человека только на основе записей агентов-стукачей. Вы это уже проходили. Что написано про Солженицына? Что он был стукачом в ГУЛАГе, что его посадили за троцкизм, а троцкизм еще хуже Сталина и так далее. Ведь это была посмертная победа наших палачей из КГБ.
Но поезд ушел. Архивы вскрыли и отдали в руки политических бандитов, которые дозируют информацию. Поэтому я предложил: если уж выпустили джинна из бутылки, то давайте все эти документы выложим в интернет, а банду архивных спекулянтов разгоним, чтобы они не имели оружия для борьбы с порядочными людьми. Потому что они могут взять четыре цитаты и вырвать из контекста, исказить реальность. Дошли до того, что уже две книги вышли о Лехе Валенсе как о стукаче, агенте КГБ. Я не был поклонником Валенсы в бытность его президентом. Я его критиковал очень твердо. Но он никогда не был агентом. Он просто что-то подписал, в ранней молодости, в декабре 1970 года. Ему тогда было 24 года. Он не до конца знал, как надо себя вести в КГБ. А весь его дальнейший путь – принципиально иной.
Галина Ракитская (с надеждой). Адам, сегодня утрачены многие демократические завоевания, импульс которым был дан в начале 1990-х годов. Одно из объяснений состоит в том, что у нас не сложилось, не сформировалось демократическое рабочее движение, профсоюзное движение. Есть, конечно, отдельные акции, но они оборонительные, эпизодические, разрозненные, а серьезного демократического, политического тем более движения, нет. Нет давления серьезного, а значит, утрачиваются завоевания. В связи с этим у меня вопрос. Как вы оцениваете состояние рабочего движения в Польше?

Адам Михник (крайне вежливо). Очень сложный вопрос. В Польше другая ситуация, чем в России. В Польше никто не скажет, что у нас нет демократического строя. Есть тенденции антидемократические, но такие выборы, как в Мосгордуму, просто невозможны. И рабочее движение тут ни при чем. Скорей наоборот. С ними все обстоит немножко цинично и грустно. Это консервативная сила, антиреформаторская. Последнее великое, массовое демократическое движение рабочих в мире – была «Солидарность». И больше такого не будет.

Галина Ракитская (недоверчиво и твердо). Нам бы ваших рабочих.

Адам Михник (со вздохом). Профессор, снова повторю, у соседа трава зеленее. Если бы вы посмотрели на нашего вице-премьера из партии самообороны, вы бы нам не завидовали, честное слово. Он рабочий, но у него менталитет циничного бандита; немножко большевик, немножко фашист. У нас, ностальгирующих по 1970-м, есть такой бзик, что рабочий – обязательно порядочный человек. Сегодня это не так. В Германии рабочие голосовали за нацистов. Нет, я ваши чувства прекрасно понимаю; сам такой, как вы. Во время «Солидарности» я был счастлив: осуществились мечты моей жизни. Я ведь за рабочих, за свободу, за эмансипацию… Но жизнь опять переменилась. Не знаю, как в будущем, но сейчас польские профсоюзы идут плохим путем. Либо популистски повторяют: деньги, деньги, деньги, давайте денег, и никаких компромиссов. Либо становятся жертвами идеологии католического фундаментализма, как радио «Мария», или встают на позиции этнического национализма. За кого они голосуют? Или за посткоммунистов, или за крайне правых. Вы думаете, что если бы у нас был процесс Ходорковского, наши профсоюзы бы его защищали? Еще чего. Взяли за горло дорогача – и хорошо, дави его.

Голос из зала. Владимир Кантор, профессор Вышки. С Адамом мы знакомы, по-моему, с 1979 года. Тогда еще не было «Солидарности», но она уже была на грани появления. Адам говорил, что польский интеллектуал – хранитель чести. Я хочу спросить, ты придерживаешься той же позиции? И остались ли интеллектуалы носителями чести в польском обществе?

Адам Михник. Никто не может быть хорошим свидетелем на своем процессе. Я сам интеллектуал. Но все-таки я думаю, что да. Такая наша традиция: если мы хотим гордиться тем, что мы настоящие польские или русские интеллигенты, нам зачастую надо идти против наших личных интересов, чтобы защищать моральные ценности. Наверное, это будет позиция меньшинства. Но лучше проиграть с хорошим меньшинством, чем выиграть с варварством толпы, которая идет и кричит «Долой! Долой!»

Владимир Кантор, удовлетворенно. Спустя 30 лет ты говоришь примерно то же самое.

Адам Михник. Слушай, ну если выбирать между оригинальностью и аутентичностью, так извини, я предпочту быть ближе к собственной аутентичности, потому что оригиналов у нас уже слишком много…

3. Изнутри современности

Петр Вайль: Что у нас на языке

Это была одна из последних публичных встреч известного журналиста, эссеиста, литератора Петра Вайля; он специально прилетел на нее из Праги, где жил и работал и где через недолгое время у него случится удар, после которого он уже к полноценной жизни не вернется. Жизнелюбивый, энергичный, в каком-то отношении раблезианский, Вайль в то же время был образцом пунктуальности; он заранее написал текст своей вступительной лекции – его пример другим наука.

Ведущий/Александр Архангельский . В начале 1990 годов казалось, что реформировать экономику невозможно. Я помню, как в декабре 1991-го, перед началом реформ, водил иностранных друзей по самому крупному московскому универсаму, расположенному на площади Восстания, в знаменитом высотном здании. Десять тысяч квадратных метров. Не было вообще ничего. Только стояли на эмалированных подносах ежики из жира. В этот жир были натыканы спички, изображавшие иголки. А в остальном – кристально чистые прилавки…

Оказалось, что экономику реформировать удалось. Пришли люди, способные это сделать. Пришли с самыми разными намерениями. И бывшие научно-технические интеллигенты, и люди в малиновых пиджаках с «голдой» на шее, над которыми все смеялись. Но пока мы смеялись, они свою работу сделали. Не из идеальных соображений, а из элементарной жадности. Экономика возникла, товарное насыщение произошло, угроза голода, витавшая над страной в начале 90-х, кажется сегодня чем-то ирреальным. Правда, жизнь переменилась только в одной своей части, материальной; массовое сознание осталось прежним. Хотя казалось, что здесь-то наработано так много: прекрасные книжки выходили в 1970-е годы, ставились отличные спектакли, снимались отличные фильмы. Но выяснилось, что прошлого мало; если в настоящем никто не озабочен переменой сознания, оно способно утащить и человека, и общество, и политическую систему назад.
Петр Вайль сам выбрал тему; он будет говорить о языке, в котором закодированы ценности, и о политическом языке в частности.
Петр Вайль (демократично и в то же время почти величественно). У меня тоже свои воспоминания о начале 90-х. Я тогда впервые за 13 лет приехал в Россию, раньше это было невозможно сделать. И помню, как мы с друзьями метались по Калининскому проспекту, улице Новый Арбат, не зная, где поесть. И когда наконец в гостинице «Украина», где мы остановились, я договорился с метрдотелем, он тихо сказал официанту: «Дядя не из Москвы. Дядю посадить надо».

Ладно, все это в прошлом.

Говорим мы о языке. О том, что языком управлять невозможно. Эти замечательные обсуждения в Думе о том, как бы нам организовать язык – полная нелепость, поскольку язык самоорганизовывающаяся, самоопределяющаяся стихия, которая не поддается регуляции. Это примерно так же, как человек бы вышел на берег Тихого океана и сказал: сейчас я здесь наведу порядок – или остановился бы с берданкой у Эльбруса. Это не только русская идея, хотя русская в самой большей степени. Есть такие идеи и в других странах, например, во Франции, где недавний министр культуры боролся с американизмами. По случайному стечению обстоятельств его звали Джек Ванг. Не Жак Ванг, а Джек Ванг. Так его папа с мамой назвали, как-то не продумав это дело.

А то, что язык меняется, – понятно и неизбежно. Я думаю, многие из здесь присутствующих, кто постарше, пытался, наверное, своим детям читать самые простые вещи, вроде «Песни о вещем Олеге». «Как ныне взбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам». Там все слова непонятны. Кроме Олега.
Или такой пример. Был задан тест младшеклассникам 1–4 классов – нарисуйте, что произошло в четверостишии Пушкина, «нашего всего»:
Бразды пушистые взрывая,

Летит кибитка удалая.

Ямщик сидит на облучке

В тулупе, в красном кушаке.

Все нарисовали кибитку в виде летательного аппарата: кто самолета, кто вертолета. «Бразды пушистые взрывая» – оттуда бросали бомбы и стреляли из пушек в неких пушистых браздов, которые бежали. Пушистые зверьки, понятно, да? Ямщика все правильно воспроизвели от слова «яма», то есть он сидел на борту выкопанной ямы. Самое поразительное, что кушак и тулуп были поняты более или менее правильно. Правда, кушак был в основном понят как шапка. Короче говоря, картина была такая: сидел мужик на берегу ямы с лопатой, в красной шапке, а сверху летали самолеты, которые уничтожали этих самый пушистых браздов.

Обратный опыт мы воспроизвести не можем, не попросишь Пушкина нарисовать, как он понимает сегодняшние языковые формулы. Но можем себе представить. Вот стоит Пушкин в Благовещенском переулке, как я вчера, и смотрит на вывеску «Салон красоты Тюссо. Профессиональный татуаж, пирсинг, перманентный макияж, мезотерапия, ботекс, обертывание, все виды эпиляции, диагностика по позвоночному столбу». Легко предположить, что было бы с Пушкиным. Но язык, надо дать себе отчет, меняется, и с этим сделать ничего нельзя – ни защитить, ни изменить, ни переделать ничего не возможно. Мы можем только фиксировать и дивиться.

В частности, политическому языку. О реальном политическом языке мы можем лишь догадываться. Конечно, он не может быть похож на те мертвенные слова, которыми изъясняются на телеэкране люди с осмысленными лицами, находящиеся ныне на вершине власти. Если сравнить Дмитрия Медведева или Сергея Нарышкина с одной стороны и Константина Устиновича Черненко и Леонида Ильича Брежнева – с другой, все-таки это большая разница. И те в своем кругу говорили, легко догадаться, более или менее по-человечески. Но о них можно было подумать, что они и без камеры могут сказать: «За отчетный период наблюдается устойчивая тенденция». Про этих никак. Есть лишь один человек, по речи которого можно делать хоть сколько-нибудь правдоподобные выводы, потому что он не ученик этой языковой школы, и не учитель, и даже не завуч. Он директор, и потому никому не подотчетен – это президент [9] . Он публично говорит: «Хватит сопли жевать». И все немедленно именно это и начинают делать, то есть жевать, внимая.

Стоит и нам вникнуть. Понаблюдать за языком людей из власти. Они ведь так и говорят. Они, конечно, прочли несколько книг, но скрывают это как могут. А маска постепенно прирастает. Перед тобой дельный и неглупый мужик, который прикидывается шпаной и жлобом, чтобы быть социально близким так называемому народу. А если снять маску, окажется, что за ней уже не дельный и неглупый мужик, а самая настоящая шпана и неподдельный жлоб. Он таким стал в процессе имитации. Как писал Честертон: «Верой и правдой превознося своих нелепых лидеров, пресса выставляет их большими дураками, чем они есть на самом деле». Сказано 100 лет назад. Как будто про нынешнее российское телевидение. Например, про фильм Никиты Михалкова «Пятьдесят пять», сделанный ко дню рождения президента – поясню, если кто не видел. Язык, как всегда, все выдает и все определяет. Когда, желая похвалить юбиляра как можно больше, Михалков называет его в конце «мужчина и офицер», то тем самым фактически разоблачает своего героя, точно фиксирует установку нынешнего руководства не только на глобальный и тотальный мужской шовинизм, но и на милитаризм.

В языке единственное арифметическое средство и действие, которое идет на пользу – это сложение. А во вред идет вычитание. Чем больше выразительных средств, тем лучше. Язык, повторяю, саморегулирующаяся система. Что захочет – примет, чего не захочет – отбросит. Нас не спросит никто. В России с этим всегда боролись. В XVIII веке боролись с засильем немецкого и голландского. В XIX веке – с галлицизмами. В наше время – с англицизмами. Сейчас «албанский», интернетновояз. Раздается плач, что он портит грамотность, извращая внятное изложение мысли. Но не хочешь – не используй. Не пиши «исчо» и «ржунимагу». Однако смирись с тем, что появляются новые слова и новые словесные приемы, а потом те, которые окажутся нужными, останутся.

Вот чудный пример из XIX века. Был такой литератор и адмирал Шишков, который очень огорчался из-за засилья галлицизмов. Тогда боролись с французским влиянием как сейчас с английским и предлагалось заменить «бильярд» «шарокатом», а «галоши» «мокроступами». По-моему, изумительные слова, великолепные: «шарокат» и «мокроступы». Но почему-то они в языке не закрепились. Остались бильярд и калоши. Опять же, почему – не понятно. Объяснения нет.

В конце XIX века Велимир Хлебников придумал слово «летчик», и «летчик» прижился. Почему-то прижился, вошел в язык «аэропорт». А вот по чешски (я живу в Чехии) он называется славянским словом «летище». Почему? Не понятно. С «албанским» то же самое. Может быть, на этом лингвистическом уровне вырастут новые слова, замечательные стихи, хорошие рассказы? Может быть. Но остальное уйдет. Гораздо опаснее не засилье, а нивелировка языка. Слова портятся от чрезмерного и неуместного употребления. Это, кстати, и есть вычитание, а не сложение.

Когда-то компартия назвалась «ум, честь и совесть нашей эпохи». И все. Ни в чем не повинные слова «ум», «честь» и «совесть» было невозможно употреблять, потому что они висели на каждом заборе. Также исказились в нынешнем обиходе слова «средний класс», «олигарх», «терроризм», «экстремизм», «либерал», «патриот». Всякий раз, в зависимости от ситуации и личности произносящего, они меняют свое значение. В результате исчезают из звукового обращения. Сходным образом теперь слова «любовь», «преданность», «верность», «надежность», «чувствительность» разошлись на подгузники и стиральные порошки. Высокие и красивые слова попадают в несуразную компанию и выпадают из нормального языкового обихода… Кто в здравом уме может объяснить что такое «пиво романтиков и мечтателей»? Или такое пиво, о котором сказано «мы выбираем свою судьбу»? Есть конфеты «на все времена». А вот «живем по совести» – это автосалон, если кто не знает. А когда на экране появляется крупно набранное слово «свобода», надо подождать долю секунды, и разъяснение последует: «свобода от перхоти». То есть хорошие слова оказываются занятыми.

В России каждая третья фраза, произносимая практически любым человеком, начинается со слов «на самом деле». ( Ведущий, несколько ехидно, мимо микрофона: «А „практически любым“ – не то же самое?» Вайль не обращает на это внимания). Как тебя зовут? На самом деле, Саша. Ты где родился? На самом деле, в Москве. Невинное словосочетание «как бы», изгаженное употреблением, я не могу произносить и тем более писать. Вынужден от него отказаться, чтобы не маршировать со всеми вместе и не брать под козырек. Эти слова уже заняты. Сами-то слова ни в чем не повинны. А эти вводные «вроде», «как бы» – понятно, почему они возникли. Они возникли для придания некоей иронической отстраненности, а потом превратились в паразитов. И сегодня признание «я тебя люблю» звучит как «на самом деле я тебя типа того, что как бы люблю».

Другой тезис – слова не могут подчиняться армейскому закону единообразия. Законодателями языковых правил в России на протяжении столетий были писатели. Такое положение дел решительно изменилось в последние полтора десятка лет. Писатель больше не убеждает, потому что он сделался беден, а бедных не за что уважать. Если ты не Донцова или Лукьяненко (а таких на всю страну дюжина), словесность – не источник существования, служащего ориентиром. Тиражи серьезных книг обычно не превышают пять тысяч. Исключения – Сорокин, Пелевин – редки. Формула «Если ты такой умный, почему ты такой бедный» банальна именно потому, что верна и общеприемлема.

Зато выдвинулась другая группа людей, по профессиональной надобности постоянно имеющих дело с языком, – тележурналисты. ( Вайль хитро взглядывает на ведущего; оказывается, ехидную реплику он вполне расслышал, и пришло время расплаты) . Они единственные из словесников занимают видное место в обществе наряду с политиками, бизнесменами и артистами. Они богаты, уверены, не по сезону загорелы ( еще один намекающий взгляд ), они всегда перед глазами и легко их уважать и им подражать. Столь же естественно к ним прислушиваться и воспроизводить их язык. В мире, насквозь пронизанном телеинформацией, нет более влиятельных интонаций и более убедительных слов. Вот почему важно, какой язык транслируют с экрана. Но увы, термин из армейского строевого устава, «койки должны быть заправлены единообразно», достоверно описывает явление современного российского телевидения с его шинельной серостью и казарменным упрощением картины мира. Удручающий минималистский набор окрашивает в одинаковые тусклые тона информационные поля России.

Последние годы мне не раз приходилось бывать членом жюри конкурсов регионального телевидения, которое устраивало репрессированная ныне замечательная организация «Интерньюс». Там представляли программы телекомпании от Калининграда до Камчатки. И мы просиживали целыми днями, по двенадцать часов, глядя эти программы. Можно держать пари, что ведущий, передавая слово репортеру, скажет: «Все подробности о…», точно зная, что это заведомая неправда. Всех подробностей у репортера нет и быть не может. Но другого оборота, например, просто «подробности», не предусмотрено. Так сказать, сейчас так носят. Если случился теракт, то ничего другого не услышишь, кроме как «прогремел взрыв», хотя это характеристика лишь акустическая. Существенно то, что взрыв произошел. Но на российском телевидении взрыв может только прогреметь.

Стоило бы учредить специальную премию тому, кто объяснит, что означает фраза «к другим новостям». А к каким еще? К тем, что уже были? Но так говорят и на центральных, и на региональных каналах. Если что-нибудь не делается вовремя, всегда скажут «не спешат». Если где-нибудь дела идут плохо, это обязательно называется «переживают не лучшие времена», и никак иначе. Само по себе безобидное слово «достаточно» употребляется без разбора, заменяя и «вполне», и «довольно», и многое другое, вплоть до дивного словосочетания «достаточно безграничная власть». Имитация новостей заключена в клише вроде «Прокуратура возбудила дело по статье». Между тем, это сообщение можно считать новостью только в очень запутанном случае. Истинная же новость – если прокуратура не возбудила дело.

Непременное сообщение «На место происшествия прибыл губернатор области». Но это новость только тогда, когда он прервал визит в Зимбабве или отпуск на Гавайях. Вот если губернатор не прибыл на место происшествия, тогда новость точно. Единообразные, раздумчивые, вводные фразы вроде «память услужливо подсказывает», и особенно концовки: «время покажет», «комментарии излишни», «поживем, увидим».

Единообразию есть, разумеется, объяснение – полная придавленность контролем сверху. Все как один под козырек. Удобнее, спокойнее, безопаснее. Сужение информационного поля. Негде больше резвиться. Ни о чем важном все равно не скажешь. Наверху это подсознательно или, может быть, даже сознательно поддерживают.

И еще: электронная журналистика ограничена временем, но на бумаге границы можно отодвинуть, а на телевидении не выходит. В минуте всегда 60 секунд, и проще ухватиться за штамп. Единственное, к чему тут стоит взывать, – профессиональное самолюбие. Журналистика не бог весть какое творчество, но все же не вытачивание шайб. Без заявки на индивидуальность тут делать нечего.

24 % россиян, по данным Центра Левады, считают, что советское телевидение, радио и пресса были интереснее и привлекательнее. Данные поразительны во всех отношениях. Ведь те, кому сейчас 30–35, а тем более моложе, никак не могут помнить, какой в действительности была советская система информации. Так, детские впечатления с колыбельки. Значит, от реального опроса отсекается огромная часть населения. Половина как минимум. А у остальных мнение, скорее всего, протестное. По принципу: если нынешнее ТВ так ужасно, то не может же быть, что раньше было еще хуже. Да, было хуже. Кто-то сказал, что жить стало веселее, но противнее. Тогда было удручающе тускло и уныло. Сохранившие трезвую память это помнят. А об остальных давно сказал Пушкин. Цитата грандиозная: «Люди, никогда не довольные настоящим и по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения».

Возвращаюсь к телевидению. Все телеведущие одинаковы. Не внешне; тут порядок с многообразием. Есть очень хорошенькие. Мне некоторые очень нравятся. Но если переключать каналы зажмурившись, услышишь сплошной единообразный монолог. Непременно окажутся глаголы «востребовать и задействовать», которыми раньше пользовались только колхозные бухгалтеры. Всякую затею назовут «проектом», каждую организацию «структурой», любую единицу площади «регионом». Военная или террористическая операция непременно «хорошо спланированная» и/или «тщательно подготовленная». Результат не имеет значения. Например, никто не пострадал, а все нападавшие, наоборот, убиты. Взорванная машина всегда «взлетает на воздух», хотя так бывает лишь в кино. Кто видел на деле, машина вздрагивает на месте и разваливается. Наступление только «широкомасштабное», даже если в нем участвовали лишь два взвода, то есть, разумеется, «были задействованы».

Я уж не говорю о повсеместном, не только на телевидении, но и вообще в российском обиходном лексиконе, применении «энергетики» вместо «энергии». Когда говорят: «Его энергетике можно позавидовать», имеют в виду, разумеется, энергию. Энергетика – это наука или отрасль. Но именно потому, что это наука и отрасль, она солиднее. Мотивы ясны: чем более грандиозным предстает событие, о котором рассказывается, тем значительнее выглядит рассказывающий. Схожей цели – претензии на особые знания – служат межсюжетные связки. После сообщения о встрече британского премьера с испанским диктор говорит: «Тем временем на Филиппинах продолжаются подземные толчки». Потаенная связь филиппинского землетрясения с европейской дипломатией, наверное, есть, ясно же сказано: «тем временем». Следом за новостью об испытаниях ядерной бомбы в Пакистане начинается очередной сюжет: «Между тем в Сан-Себастьяне открылся кинофестиваль». Погружаешься уже не в раздумья, а в отчаяние. Между чем открылся фестиваль? Так-таки между бомбами?

Безобидный разделительный союз «а» используется со зверским сладострастием. После новости о миллиардах Билла Гейтса идет: «А в театре Олега Табакова новый спектакль». Тут вроде нечто брезжит. Ответ российской духовности на западный меркантилизм, но завтра союз «а» встанет между российскими алюминиевыми миллионами и американским поэтическим конкурсом. В основе попытка преодолеть дискретность мира, сшить обрывки событийных тканей, представить жизнь плавным потоком, а не взрывными толчками, сериалом, а не клипами. Связать – даже не белыми нитками, а белыми канатами – тонкую рвущуюся материю, конечно, не удается, но хочется.

Убожество фантазий ярко проявляется в заголовках новостей, хотя, вообще-то, заголовки на телевидении не нужны вовсе. Такие, как есть, – точно. Это либо натужное остроумие, неизбежно перерастающее в болезненно-шутливый цинизм («Боевики работают без выходных» – о гибели солдат в воскресенье; «На трибунах становится тише» – после теракта на стадионе). Либо пошлость. «Курить – здоровью вредить», о законах против курения во Франции. Либо пустословие. «Аты-баты шли солдаты» – в день защитника Отечества. «Вся власть Уго Чавесу». Либо просто бездумное вранье «Пожарные спасли собор Парижской Богоматери». Тут же сообщается, что горел дом в полукилометре от собора. «Красноярский край охвачен огнем» – взгляд на глобус убедит в том, что будь это правдой, такой катастрофы не знала земля со времен Всемирного потопа. Как говорил Бернард Шоу: «Газета – это печатный орган, не видящий разницы между падением с велосипеда и крушением цивилизации».

Причина происходящего ясна – слишком тесна площадка, на которой позволено резвиться российской журналистике. Никакой серьезной политической, экономической и социальной проблеме возникнуть не дано, не позволено. Остается брать свое в языке.

«Крошки от большого пирога своей щедрости», «Череповец готов к нашествию клещей», «Огонь получил вольную», «Нельзя попросить беду подождать до утра», «На руки юной Леночки Петровой ложится первый метр колбасной оболочки». Посмотрел бы я на эту Леночку и на ее кавалера. А журналиста видел. Так себе, но вожделеет красоты. Слишком сузилась опять-таки сфера деятельности. И приходится брать свое в красотах стиля.

Из всех городов мира я больше всего люблю Венецию, оттого и отмечаю особую к ней тягу на российском телевидении. Стоит разлиться местной реке, как появляются «Венецианские пейзажи Югорска». «Скоро в магазины Ноябрьска можно будет въезжать на гондолах», «В ближайшие дни станет ясно, превратится ли Ижевск в Венецию».

Невозможно слушать, как Англию именуют «туманным Альбионом». Неясно, что миллионы раз эту дешевку уже произносили? Видимо, неясно. А старшие по небрежению или по неведению не сказали, что стыдно быть попкой, бубнящим одно и то же от Камчатки до Лиона.

Лион – это русская версия «Евроньюс» [10] . Они там, надо полагать, знают иностранные языки, но русский как-то не очень. Например, у них спортсмены постоянно в роли манекенщиц, потому что пьедестал всегда именуется подиумом. А на каком языке это у них произносится: «Наши новости выходят каждый час и каждые полчаса»?

Нелады и с «господами». «Господин» все еще не нейтрален. Всегда сомнительный, даже, пожалуй, отрицательный персонаж, особенно если пресловутый или небезызвестный. Однако в обращении уже приемлем. При этом полное непонимание того, что в третьем лице с именем и фамилией употреблять слово «господин» нельзя. «Господин Бил Гейтс заявил» – недопустимо. Без имени можно. «Господин Гейтс заявил», либо «Бил Гейтс заявил». Тонкость, надо привыкать. Можно перечитать что-либо из Толстого или Чехова. У них все правильно.

Среди географических штампов самый примечательный, по частоте употребления стоящий рядом с «Альбионом», «поднебесной» и «страной восходящего солнца» – «остров Свободы». Советское клише успешно перешло в нынешний журналистский обиход, и никого не смущает фраза «Новые репрессии на острове Свободы». Сменились история, география, политические коды, а словосочетание осталось.
Отдельная тема – философическая журналистика. «Жизнь – это бесконечный выбор между созиданием и разрушением». Кто бы мог подумать! Загадочно: «Капля воды, в которой отражается целый клубок проблем». Или до сих пор мною не вполне осознанное «Чтобы вопросы отпали для понимания». На новенького осваивается религиозная тематика: «Явление судебных приставов народу», «Христос воскрес – без сомнения главная новость недели». В сообщении о празднике Преображения Господня история появления Спасителя перед учениками заканчивается так: «Апостолы испугались и пали ниц, – сообщают РИА-Новости». В общем, «в Первомайском районе наступили критические дни». Давно и, похоже, надолго. Как говорил упоминавшийся уже сегодня Честертон: «Единственное, что оправдывает моральную деградацию прессы, – то, что ей сопутствует, – деградация умственная». Спасибо за внимание.
Голос из зала . А какие все-таки ценности закодированы в языке? Тема-то была объявлена именно такая…

Петр Вайль ( твердо ). Все. Правда, все, потому что ничего другого у человека нет, кроме языка. И ни по чему другому человек идентифицироваться не может. Если он думает, говорит и пишет на русском языке, значит, он русский, если на немецком – немец. Пражский еврей Кафка. Кто такой? Немецкий писатель. Всё, точка. А то, что русский язык особый, да, действительно так. Из великих языков, нет, быть может, более подходящего для передачи переживаний души, сложности отношений, потому что эти сложносочиненные, сложноподчиненные, деепричастные, причастные обороты – безумие полное. Но язык совершенно нелогичный. И конечно, он никогда не будет мировым именно поэтому. А мировым стал английский. Логичный язык.

Голос из зала. Артем Морозов, студент . Скажите, пожалуйста, если человек говорит на нескольких языках, он отражает разные ценности, переходя с языка на язык? Или воспроизводит одну и ту же ценностную систему – ту, которая живет в нем самом?

Петр Вайль (смущенно крякая от удовольствия). Хороший вопрос. Как говорят американцы good question. Когда ты переходишь на другой язык, то немножко подчиняешься заключенной в нем логике мышления. Однажды у меня был такой случай (я никакой не знаток и не переводчик, это отдельная профессия): однажды я перевел примерно полторы страницы Бродского с английского на русский. А поскольку это было сделано для радио, а не для фиксации на бумаге, я к этому относился более или менее вольно… Но тем не менее, как честный человек, показал ему. Бродский посмотрел и сделал буквально одну правку. Я взбодрился и говорю: «Боже, что, всё»? Он отвечает: «Да, но если по-серьезному, тут все переписывать надо». Я надулся, конечно, и спрашиваю: «А вам вообще нравится что-нибудь, когда вас переводят»? Он говорит: «Нет, абсолютно ничего». Я говорю: «А Голышев»? А Голышев, если вы не знаете, это великий переводчик с английского, лучший вообще за всю историю существования России. Бродский: «Ну, с Микой у меня отношения какие? Я говорю Мике: „А вот здесь, может, поправить“? Он отвечает: „Иди на хер“. Тогда я спрашиваю Бродского: „А что вы сами тогда не переводите?“ На что он резонно мне возражает: „Тогда это получится другой текст“. Понимаете, да? Если человек берется свой собственный текст перевести на язык, которым он владеет виртуозно, а Бродский английский знал как никто, лучше Набокова, – всё, это будет другой текст. И это правильно. Конечно, английский дисциплинирует. Когда я разговариваю со своим начальством по-английски, я понимаю, что выгляжу глупее, но вроде как-то и лучше.

Голос из зала. Александр Панченко, выпускник МГУ . Не так давно в «Российской газете» появилось открытое письмо Президенту Российской Федерации за подписью Церетели, Михалкова и других, как было сказано в конце, «всех представителей творческих профессий России». Суть письма в том, что эти «все представители творческих профессий России» просили Владимира Путина остаться на третий срок. Если мы уже говорим о языке, то, читая открытое письмо, я наткнулся на такие клише, которые, как мне кажется, пришли к нам из Советского Союза. Я зачитаю: «Вся Россия хочет видеть Путина главой государства, потому что его мудрая политика, направленная на поддержку отечественного искусства, позволила российской культуре начать новую жизнь. Мы высоко ценим ваши огромные достижения во всех сферах жизни. С помощью вашей политики мы добились социальной стабильности, прогресса и авторитета». Также его политику несколько раз называют благотворной, будущее страны – «немыслимо без вас». Как вам кажется, господин Вайль, почему вот эти представители творческих профессий России публикуют письмо, написанное номенклатурным языком? Недавно на факультете журналистики МГУ в рамках курса радиожурналистики нам давали послушать запись речи какого-то слесаря, обращенной к Сталину, и стилистическое сходство меня поражает.

Петр Вайль. Я думаю, тут очень простой ответ. Простите, я все время ссылаюсь на Бродского, ну что делать, он гений. В каком-то году, 1995-м, что ли, я ему рассказал про какое-то действие тогдашнего правительства, похожее на советское, а он произнес замечательную фразу: «А, ну да. Им это проще. Это же надо не напрячься, а расслабиться». Понимаете, да? Так вот, этим ребятам, Михалкову, Церетели, им проще уложиться в привычную матрицу. И эта матрица – не советская. К сожалению, она гораздо глубже. К сожалению, она тысячелетней давности. Только в 1860-е годы Писание было переведено на русский язык, значит, большую часть исторического времени наши соотечественники читали Библию на иностранном языке. Понимаете? То есть никакого критического осмысления не было. Никакого богословия критического не было. Обсуждения текста не было. Все, что было зафиксировано печатно, принималось как данность. Поэтому этим ребятам, кого вы процитировали, проще расслабиться, хотя это, конечно, поразительно, вы абсолютно правы… Церетели-то ладно, хрен с ним. А вот Михалков, скажем! Ну, вообразить себе, что Скорсезе снимает фильмы о Джордже Буше! Можете себе представить? Уму непостижимо. Или Клод Шаброль снимает фильм о Саркози! Невозможно. А ведь Михалков из этой мировой команды, из этого ряда. Он же действительно выдающийся режиссер. Человек, снявший как минимум два с половиной удивительных, сказочных фильма: «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Пять вечеров». ( Голос из зала. А «Урга»? ) Кому что нравится, но эти-то точно шедевры! Ну, как такое может быть? А все потому, что ему удобнее лечь в эту матрицу. Понимаете? Не надо напрягаться. Можно расслабиться.

Снова Александр Панченко, от всей души . Но ведь это разрушает художника?

Петр Вайль. Подождите, дорогой, как вас зовут? Саша, так он уже разрушен. Уже нет никакого Михалкова. Вот оно в чем дело-то. Нет никакого художника Михалкова. Все. Кирдык.

Ведущий/Александр Архангельский. Можно я использую свою возможность и тоже задам вам вопрос, Петр? Попутно должен уточнить, что Писание по-русски, если говорить о Евангелии, было издано в 1821 году – массовым тиражом. Перевод был выполнен под руководством будущего митрополита Филарета (Дроздова). Другое дело, что Пятикнижие Моисеево было сожжено по требованию министра народного просвещения Шишкова – как раз того самого, на которого вы ссылались, и действительно Ветхий Завет по-русски вышел только в конце 1850-х. Впрочем, славянскую Библию с XVIII века издавали и переиздавали, а образованное сословие церковно-славянским до поры до времени владело – по крайней мере, вплоть до поколения Державина. Но вот что я хочу спросить. Поскольку уж речь зашла о культурной матрице. За последний год я трижды слышал высказывание о русской культурной матрице, которая оказывает незыблемое воздействие на русскую политическую систему и будет оказывать воздействие на русскую историю. Сначала публичную лекцию прочитал Владислав Сурков, который рассказывал о том, что русская политическая матрица предполагает единоличную верховную власть при несколько ослабленной роли общества, и нравится это или не нравится, но тут ничего не изменить – матрица такова. Недели две назад Джордж Буш сказал о том, что он не представляет себе возможность перемены в русском ДНК, не понимает, как привить русскому ДНК идею свободы. И Путин с удовольствием сослался тут же на эту мысль Буша. Тут совпадают Сурков, Путин и Буш. Это очень интересная позиция. Считаете ли вы, что матрица эта есть? Если она есть – что она неизменна? Или, если она есть и может меняться, то каким образом и кто способен на нее воздействовать?

Петр Вайль. Нет, ну она, конечно, может меняться, потому что есть все-таки у нас, слава Тебе, Господи, примеры: Чаадаев – не попадающий в матрицу, Пушкин – не попадающий. Вернее, иногда попадающий, иногда нет. На то он и художник. Константин Леонтьев, Василий Розанов. Есть люди, которые не попадают в эту матрицу. Но это ориентиры той самой интеллигенции, которой 5–7 %. Не знаю, нужно ли больше? Но они есть. А вот остальное все матрично, и вы это видите по результатам экзит-полов и других всяких полов. И вы знаете, что это так, оно неизменно. Пока неизменно.

Голос из зала. Вера Анисимова, студентка МГИМО . Тенденция к упрощению языка и безграмотности – этим грешат только российские СМИ или это общемировая тенденция? И как обстоят дела с телевидением, например, в странах бывшего Советского Союза? Что там происходит?

Петр Вайль. Я немножко знаю Украину. Там дело обстоит гораздо лучше, чем в России. Просто потому, что там свобода. Действительно, там нет этой нивелировки всех центральных каналов, которые на российском телевидении вещают одним и тем же языком на одну и ту же тему. Я только что был на Украине. И смотрел, и читал, и, конечно, зависть острая. Что касается вообще упрощения. Да, конечно, это во всем мире существует. Но это опять-таки нормально. Мне-то кажется, что горевать по этому поводу нельзя и бессмысленно. Как Георгий Иванов говорил: «И бессмыслица и грех». Ну, глупо сетовать на то, что из водопроводного крана вода течет, а не бордо. Или что окна застекляют стеклом, а не бриллиантами. Так же и тут. И то, что массы читать должны Донцову, а не Джойса, правильно. Потому что можете себе представить страну, в которой все читают Джойса? Ну, атас, бежать из этой страны, потому что там резать начнут уже через день. То, что люди так говорят, – это нормально. Но только вот эти самые 5–7 %, они обязательно должны быть. И они должны определять способ языкового существования, способ мышления, а остальные – ради Бога.

Голос из зала. Сергей Зыков . Вы рассказали о тенденциях в профессиональной журналистике. Я бы хотел обратиться к вопросу народной журналистики, в частности, блогосферы. Люди, которые ведут блоги, собственные дневники. У кого учится эта журналистика, какие тенденции она перенимает? Ведь люди, которые интегрированы в интернет, они, на мой взгляд, меньше смотрят телевизор, и значит, меньше учатся плохому. И никто их не ограничивает в свободе мысли и письма.

Петр Вайль. Вы абсолютно правы. Вообще, низкий поклон, в пол, интернету за то, что он вернул людей к писанию. Ведь это же нужно осознать: телефонная эпоха разучила людей писать. А электронная почта заново научила. Мы можем как угодно ругать этот тип письма, но то, что люди начали опять писать, – несомненное благо. Люди стали тюкать по клавишам и вспоминать, что фразы состоят из слов, а слова из букв.

Голос из зала. Екатерина Ковалева. Язык – огромная сила народа. Может ли власть как-то использовать эту силу в своих целях?

Петр Вайль ( отвечает несколько разочарованно, но последовательно продолжает гнуть свою линию ). Мы ведь уже говорили об этом. Нет. Конечно, нет. Потому что язык сильнее, умнее и больше не только любого из его носителей, но и всех носителей вместе взятых. Это стихия. Это цунами. И управлять им даже в самые кромешные годы не удавалось. При Сталине появлялась такая хреновина, как Андрей Платонов. Язык, сопоставимый по мощи с тем явлением, которое он отражал. Революция октябрьская – грандиозное явление, самое грандиозное, какое только было в ХХ веке, и единственный языковой аналог ему – Андрей Платонов. А им нельзя было управлять.

Голос из зала. А почему именно английский играет в современном мире такую роль?

Петр Вайль . В каждую эпоху было свое лингвофранко. Когда-то латынь, потом на стыке XVIII–XIX веков французский, а теперь английский. И я думаю, что это совершенно закономерно. Во-первых, английский язык богатый. Он гораздо богаче русского. Давайте так уж, по-честному, скажем. Лексический запас английского примерно в два раза больше русского. Кроме того, у английского есть такая особенность: у него любое существительное является глаголом. И это, конечно, удобство общения невероятное; такая гибкость! И кроме того, как я сказал, английский – очень логичный язык. Так и получилось, что английский стал лингво-франко современного мира. Тут ничего не поделаешь.

Голос из зала. Ольга Гаврилова . Во-первых, хотела поблагодарить вас за очень живое, яркое, сочное выступление. Во-вторых, проблема безграмотности, действительно, более чем серьезная. И грамотный русский язык становится просто роскошью для тех 5–7 %, которые определяют способ мышления, способ существования. Проблему мы обозначили. А какие вы можете предложить способы ее решения? Как, например, бороться с безграмотностью СМИ и прежде всего телевидения?

Петр Вайль. Единственное лекарство – свобода. Я когда приехал в 1978 году в Нью-Йорк, совершенно очумел. Включаю телевизор – а там опрос людей на улицах. Я думаю: Боже мой, почему они так все болтают? Как будто тренировались всю жизнь, или все Щукинское училище закончили. Подносят микрофон: ла-ла-ла, и пошло. А потом я понял, что свободный человек и говорит свободно.

Голос из зала. Владимир Дребенцов . В продолжение вопроса об английском языке. Я согласен, что язык богатый и, как вы говорите, более логичный. В любом стандартном языковом курсе есть графическая иллюстрация структуры английского абзаца и русского абзаца. Английский – это такая череда стрелочек, следующих друг за другом. А русский – это череда стрелочек, которые все время бегают в разные стороны, сплошь деепричастный оборот. Но это определяется не бедностью языка, а попыткой объяснить весь мир сразу. И в этом отличие российской культуры от прагматичной протестантской англоязычной. В своем рассказе о современном русском языке, языке массовой культуры, политическом языке и в ответе на ряд вопросов вы, по-моему, проводили идею о том, что русский язык приближается вот к этому стандартному, более логичному, более прагматичному строению речи и, соответственно, мысли. Видите ли вы возможность, чтобы речь оказала обратное влияние на культуру, и российская культура стала более прагматичной, логичной? Или все же язык является подчиненным явлением, и российская культура от упрощения языка не изменится?

Петр Вайль . Давайте сразу делить все на два, потому что российская массовая культура такой уже стала. Что касается культуры… даже не знаю, какое слово применить… элитарной, высокой, какой угодно, то она все равно в рамках 5–7 % будет существовать по своим законам. Электронная культура языка, которая вынуждена считаться с тем, что в минуте 60 секунд, и других вариантов не бывает, она будет, конечно, все более и более лапидарной. А что касается людей, которых мы более или менее уважаем, почитаем, берем под козырек, они все равно не пойдут по этому пути.

Голос из зала. Нина Добрушина, преподаватель Вышки, филолог. У меня создается ощущение, что есть некоторые противоречия в ваших речах. Вы начали с такой похвалы терпимости: вроде бы язык – естественная структура, меняющаяся и обновляющаяся независимо от внешнего давления. Это изменение никак нельзя остановить, препятствовать ему, и не стоит даже пытаться этого делать. С другой стороны вы с явным отвращением приводите такие примеры, как слово «энергетика», которое не может быть положительным или отрицательным, потому что энергетика – это отрасль промышленности. Совершенно ясно, что тут как раз яркий пример изменения языка, сдвиг значения. Это слово просто приобрело новое значение. И когда вы высказываете по этому поводу отвращение, то не отказываете ли вы языку как раз в естественном праве жить и меняться? Чувства ваши мне понятны: язык – столь важное достояние, причем достояние личное, что человек не может принимать без эмоций перемены, происходящие в языке. Никто из нас не может равнодушно слушать, как молодое поколение говорит «красивее». Тем не менее, это тоже естественное изменение с которым бороться нельзя и которое оценивать нельзя. Нет ли противоречия в вашей позиции?

Петр Вайль . Есть, конечно. Противоречие между личным взглядом и попыткой взгляда общественного. Знаете, в русском языке словари предписывающие, а в английском – фиксирующие. Огромная разница. Если в течение 20 лет слово или оборот закрепляется в языке, оно включается в словарь. И это не вопрос вкуса, это вопрос статистики. Поэтому нравится мне эта энергетика или не нравится – закон есть закон, словарь есть словарь, не мое собачье дело, опять-таки. Но я лично так, как мне не нравится, говорить не буду. Я, повторяю, «на самом деле» и «как бы» уже перестал использовать, хотя они ни в чем не повинны. Просто чтобы не становиться в общий строй. Так что противоречие есть и оно нормальное, бытовое.

Голос из зала. Андрей Илларионов, бывший советник Путина, ныне оппозиционный экономист. Петр Львович, свобода – замечательна. Но если говорить о публичной речи, об использовании в ней различных языковых средств, то существуют ли, с вашей точки зрения, запретные средства, в частности, табуированные, нецензурные, блатные, или же нет? Я подчеркиваю, не для частной, бытовой, а для публичной речи?

Петр Вайль . Я-то думаю, что табуированные слова, в частности, русский мат, это грандиозное явление русского языка, которое нужно холить и лелеять. Но именно потому, что его нужно холить и лелеять, ни в коем случае нельзя давать ему вырваться в полный обиход. Как это произошло в английском. Там так называемые матерные слова при взрыве контркультуры в начале 1960 годов сделались обиходными и исчезли. Хотя английский мат, поверьте, ничуть не беднее русского, а может, даже и богаче, просто потому что английский язык старше. Все-таки надо помнить, что когда у них был Шекспир, у нас был Иван Грозный. Но они просто пропали. И это большая беда для языка. У Довлатова есть виртуозное употребление, виртуозное абсолютно, когда у него фотограф говорит: «Я самого Жискара, б…, Д’Эстена снимал». Представляете, вставить словцо между именем и фамилией французского президента, а? Вот это мастерство! Так что мат нужно беречь. И, конечно же, этот пласт языка богатейший, грандиозный. Всего-то четыре слова, а сколько производных. Это ж ценить нужно, любить, но в расход не пускать.

Андрей Илларионов (продолжая реплику). А их ценить и любить следует только в речи писателей, или в речи политических деятелей тоже?

Петр Вайль . Речь политических деятелей должна подчиняться самым простым вещам, которым учили мама, первая учительница и великая литература: говори спасибо, извините и здравствуйте. Матом не ругайся. Политический деятель, который выходит за эти рамки – не политический деятель, а халтурщик. А писатель – совсем другое дело. Тут единственный ограничитель – мера его таланта.

Андрей Илларионов (не удовлетворяясь краткостью ответа). Какие еще ограничения для речи политических деятелей существуют?

Петр Вайль (еще короче). Все. Больше никаких нет. Голос из зала. Валерия Касамара, замдекана факультета политологии Вышки. Господин Вайль, я получила такое удовольствие от вашей речи, потому что вы очень часто произносили мои любимые слова. Например, от слова «кирдык» испытала истинное наслаждение. И хочу сказать, что вы сыграли злую шутку с залом, потому что я сижу и подзуживаю студентов, чтобы они задали вопрос. На что они мне говорят: «Мы, когда формулируем вопрос, подсчитываем сколько раз мы скажем слово „как бы“ и передумываем его задавать».

Петр Вайль. «На самом деле».

Валерия Касамара. «На самом деле», «вот», «типа того»; поэтому злая шутка сыграна. Но вопрос в следующем: вы сказали, что сформировать вкус к хорошему русскому языку можно только в семье или на уровне личностного общения. На нашем факультете есть дисциплина «Введение в политологию», для первокурсников. И в рамках этого курса на семинарских занятиях мы читаем роман Набокова «Дар». Когда мы им задаем прочитать Набокова, я сразу предупреждаю: «Ребята, я понимаю, что все, что я сейчас скажу, вы поделите напополам и мне не поверите. Но прошу вас, не экспериментируйте, не надейтесь, что вы быстро прочтете все по диагонали, от начала до конца; читать вы будете долго, закладывайте время. Попытайтесь все отложить. У вас не получится это делать параллельно с чем-то: например, читать и переписываться в блогах. Это вкушение, прививка к хорошему языку. Идеально, если вы прочете весь роман. Но если не получится, там есть замечательная глава, посвященная Чернышевскому, которая нас больше всего интересует. Дочитайте хотя бы до нее и постарайтесь не сломаться; она в середине романа». Большинство не верят. Начинают скользить глазами. Тормозят. И ломаются. Так вот, вопрос в следующем. Как вы считаете, возможно ли в юношеском возрасте привить любовь к этому полноценному русскому языку, потому что он тяжел, он филигранен, он ювелирен, он прекрасен? Спасибо.

Петр Вайль (скептически). Набоков здесь не самый лучший все-таки образец, потому что его язык, на мой-то вкус, вымученный. Он не настоящий, не естественный. Естественный язык я бы все-таки искал у Чехова и Бунина. А если уж современный язык, то читал бы Венечку Ерофеева. А у Набокова язык лабораторный. Но это мое личное мнение, выбор может быть другим. А так – конечно да. Нужно читать с детьми, с компанией, с друзьями, болтать, стараясь изъясняться так, чтобы тебя мог понять Чехов.

Голос из зала. Софья Петриченко . Прозвучала мысль о том, что в условиях свободы человек свободен в говорении. Не считаете ли вы, что в условиях абсолютной свободы наступает некое разрыхление смыслов и разрыхление социальной ткани общества, когда люди оперируют словами, но не смыслами? Вот на сегодняшний момент, не считаете ли вы, что мы существуем в разрыхленном языковом пространстве?

Петр Вайль. То, что одни люди говорят умно, а другие глупо, это нормально. А то, что свободы не может быть слишком много, в этом я глубоко убежден. Это единственное, что нужно человеку, кроме того, чтобы он был жив и сыт. А сколько этой свободы? Сколько угодно. Много не бывает. Бывает – мало.

Голос из зала. Николай Маркоцкий . Петр Львович, вот вы сейчас упомянули Венечку Ерофеева, большое вам за это спасибо. У него есть как раз такая цитата, что во все времена главное для человека – не дешевить. У меня как раз такой вопрос. Почему, по вашему мнению, наше общество легко, с готовностью продешевило и сдало свободу?

Петр Вайль . Мы уже говорили об этой самой матрице, в которую легче улечься. Так спокойнее, так привычнее, так нормальнее. Любому человеку удобнее идти по проложенной уже колее, чем прокладывать ее самому. Хотя прокладывать там особенно нечего, потому что пресловутый «особый путь» – чушь собачья; уже проложены колоссальные магистрали мировой цивилизации. А Россия, что бы она там о себе ни воображала – это все-таки страна западной культуры. И единственный ее путь – вместе с западноевропейской и американской цивилизацией. Другого нет и быть не может. И считать, что можно протоптать себе по обочине что-то свое, когда уже все проложено, накатано и заасфальтировано, просто нелепо. Но каждый раз, когда я думаю о том, что «все не так, как надо», тут же себя одергиваю. Делов-то, ребята: 15 лет. Ничтожный срок. Даже в жизни человека 15 лет – немного. А уж в истории народа, цивилизации, общества вообще чепуха. Все еще не так повернется. Никакого трагизма нет здесь.

Голос из зала. Вновь Андрей Илларионов . Петр Львович, мне показалось, что вы противоречите себе же, когда говорите о существовании и неизменности русской культурной матрицы и тут же отказываете в возможности продвигаться так называемым своим путем. Если есть своя собственная культурная матрица – тогда, естественно, свой путь. Если путь общий, как у всего человечества, тогда культурной матрицы не существует.

Петр Вайль. Есть противоречие. Ну и что? Вот у меня есть хороший знакомый, который совершил кругосветное путешествие ( Вайль поднимает глаза, ищет взглядом присутствующего в зале Григория Чхартишвили, он же Борис Акунин, заговорщически ему подмигивает ), и говорит: слушай, какое колоссальное количество людей живут хуже нас. Это утешает, конечно, однако я ставлю вопрос по-другому: какое колоссальное количество людей живет лучше нас! И как так может получиться: в литературе у нас Толстой и Достоевский рядом с Шекспиром, что правильно и справедливо. В музыке Шостакович и Чайковский рядом с Бетховеном и Бахом. А как заходит речь о социальной жизни, так Бангладеш. Так кто же мы тогда? Либо цивилизация шекспировско-бетховенская, либо бангладешская. Давайте уж как-нибудь выберем. Вот в чем дело. Поэтому давайте откажемся от бессмыслицы особого пути . И будем ориентироваться на уровень Шостаковича, а не на специфику Бангладеш.

Андрей Илларионов (въедливо, не давая уйти от ответа). Ваши оппоненты скажут: то, что у нас есть Толстой, Чехов и Чайковский, доказывает, что наши социальные институты не хуже англо-саксонских.

Петр Вайль (чуть резковато). Нет, социальные институты определяются уровнем существования провинциальных учителей, а не гениев. Гениев всегда, всюду, на каждый переулок ро́вно.

Голос с трибуны. Евгений Ясин . Можно я задам вопрос? Это связано с тем, о чем говорил Андрей Илларионов. У нас был семинар, на котором выступали специалисты по языку, и они обратили внимание на следующее обстоятельство. В 1990 годах, в особенности в первой половине, очень большое распространение получила тюремная лексика, криминальная, бандитская. И она вошла в обиход и политических деятелей и бизнесменов. Отчасти вы сами об этом говорили. Они все спокойным образом обсуждали свои проблемы в терминах «откат», «стрелка» и прочее. Потом, с начала нулевых, в язык журналистики, публицистики стали возвращаться канцеляризмы. Как, знаете, у Чуковского, чиновник говорит ребенку: «Дитя, ты по какому вопросу плачешь»? Мы обсуждали вопрос о ценностях. Переменчивы ли они? В каком направлении они меняются? Как фиксируются в языке? Сколько бы мы ни говорили о живости языка и о невозможности им управлять, на самом деле мы им управляем. Но не приказами, законами и распоряжениями, а переменой социальных практик. Мы производим какие-то изменения в политической, социальной и экономической жизни, и язык на все это реагирует. Я возвращаюсь к вопросу о матрице. Мысль о том, что культурная матрица задана, в том числе языком, мне кажется, противоречит тому, что вы сами говорили. И внушает некое чувство обреченности. Я как экономист могу сказать, что исторический вызов, перед которым мы стоим, масштабней и сложней, чем только избавление от коммунистического тоталитаризма. Это вопрос о преодолении культурного барьера. Мы вот говорим, что мы западная цивилизация, не хуже англичан или французов и прочее. Но потом оказывается, что мы из феодализма не вышли; нам коммунизм помог 70 лет просидеть в таком видоизмененном индустриальном феодализме. И наш язык несет в себе все эти смыслы. Учитывая сказанное, мы можем перейти в другое качество, как вы считаете?

Петр Вайль (устало и умудренно). Знаете, вы интересно очень сказали про языковые перепады. Они, по-моему, совершенно естественны, потому что внедрение тюремной лексики происходит в революционный период, когда смешиваются все слои, законы не работают, уголовный мир торжествует. Потом революционеры становятся бюрократами. Так было и в 1917 году с переходом в 1920-е. И то, что люди ориентируются на призрачные вершины, это тоже верно. Толстой и Достоевский, Шостакович и Чайковский – вроде они и есть, они наши, а в окружающей жизни их нет. А что есть? Есть повторяющаяся мантра: мы, русские, такие – грешим и каемся, грешим и каемся. Где это кто покаялся? Когда? Это Карамазовы каялись. А со времен советской России никто никогда. Поэтому разрыв между социальной жизнью и вершинами художества – колоссален. Российское общественное сознание понимает под великой державой не ту, которая обеспечивает своим жителям хорошую жизнь, а ту, которая способна уничтожить как можно больше других. Это средневековое сознание. И с Толстым оно несовместимо.

Ведущий/Александр Архангельский (чувствуя, что финальный аккорд уже прозвучал). Спасибо Петр Львович. Спасибо всем. Мы закругляемся. Два слова, если позволите. Я по поводу матрицы все никак не могу успокоиться.

Вот в начале нашей встречи был вопрос насчет письма деятелей культуры любимому вождю, про третий срок. У меня оно сейчас перед глазами – вот распечатка ( доказательно машет листочком ). Читаешь, и начинает казаться, что матрица неизменна.

«Российская Академия художеств еще раз обращается к вам с просьбой, чтобы вы остались на своем посту на следующий срок, выражая мнение всего художественного сообщества России. Более 65 тысяч художников, живописцев, скульпторов, графиков, мастеров декоративно-прикладного, театрально-декоративного и народного искусства». Раболепие времен Ивана Грозного; я не говорю о том, что здесь грамматика не в ладах со смыслом. Хотят сказать, что мы обращаемся к вам с просьбой, выражая мнение 65 тысяч, а получается так: «Останьтесь на третий срок, выражая мнение художественного сообщества». Кто выражает что?

Но с другой стороны, вместо слова «матрица» я бы использовал слово «инерция». Матрица – это нечто жесткое, заданное, неизменное. А инерция исторического опыта – да, подчас затягивает, но может быть преодолена.
Если же она непреодолима, чего мы, собственно говоря, здесь делаем?

Антон Носик: Интернет – открытое пространство

Как будет меняться цифровое измерение современного мира в ближайшие годы? Какие возможности откроются для пользователей и профессионалов? Каким будет место России в мировой сети? Как всё это скажется на традиционных ценностях культуры, общественном сознании? На эти и многие другие вопросы студентам и преподавателям отвечал Антон Носик – один из первопроходчиков российского сегмента интернета.

Но по просьбе ведущей вечера Ирины Ясиной начал разговор Олег Савельев из Левада-Центра; он рассказал о том, насколько интернет в стране востребован – по состоянию на конец 2008 года [11] , – чтобы не было лишних иллюзий. Но также и лишнего скепсиса.

Олег Савельев . Начиная с 1993 года каждый нечетный месяц мы проводим опросы. Первый вопрос такой: есть ли у вас личный мобильный телефон? (Я привожу данные за январь 2008 года, общероссийский опрос, участвовало 2000 человек, погрешность не превышает 3 %.) 71 % имеет мобильный сотовый телефон. Годом ранее таких было 58 %, а в 2001-м – всего 2 %.

Есть ли в вашей семье домашний компьютер? На январь этого года 28 % ответили, что есть. В прошлом году было 20 %, а в 2001 – 4 %.

Следующий вопрос: пользуетесь ли вы лично персональным компьютером дома, на работе, в любых других местах, если да, то как часто? За январь этого года 25 % – ежедневно, несколько раз в неделю; 6 % – один раз в неделю; 2 % – два-три раза в месяц, и 1 % – примерно раз в месяц. Никогда не пользуюсь – 64 %. То есть персональным компьютером в настоящее время пользуется примерно треть россиян.

Следующий вопрос: пользуетесь ли вы сетью интернет (не считая электронную почту), дома, на работе, в других местах? Ежедневно, несколько раз в неделю – 12 %, примерно один раз в неделю – 6 %, два-три раза в месяц – 4 %, примерно один раз в месяц – 1 %. Никогда не пользуюсь – 75 %, то есть четверть россиян пользуется сетью интернет.

Пользуетесь ли вы электронной почтой на работе, дома и в других местах? Как часто? 9 % – ежедневно, несколько раз в неделю, 5 % – один раз в неделю, 2 % – два-три раза в месяц и 2 % – примерно один раз в месяц. Никогда не пользуюсь – 80 %. То есть получается, что лишь каждый пятый россиянин регулярно пользуется электронной почтой.
Но это цифры общие, «средняя температура по больнице», а если брать отдельные группы населения по разным социально-демографическим срезам, расхождение колоссальное. Больше всего пользуются компьютером, интернетом, электронной почтой студенты, учащиеся, руководители среднего и высшего звена, специалисты, жители Москвы и Петербурга. Здесь цифры в несколько раз выше, чем по стране. Меньше всего, естественно, пенсионеры по возрасту и, к сожалению, почти столько же – пенсионеры по инвалидности.
Антон Носик (скептически, хоть и с уважением, комментирует услышанное). Процесс, который фиксирует представленная нам социометрия, на мой взгляд, уже два года как потерял всякую актуальность. Наблюдения за ним, конечно, – продуктивное занятие, как наблюдение за восходом и заходом солнца, но все-таки он пришел к своему определенному логическому завершению, и для того, чтобы он качественно возобновился, нужно существенно поменять страну. А ее смена не входит в методику социологических опросов.

Я думаю, что не открою никакой Америки, если скажу, что в отличие от упомянутой Америки, в России различные социальные слои не встречаются в этой жизни никогда, и одни не имеют даже отдаленного представления о том, как живут другие. В течение многих лет медиаметрия для нужд рекламодателей делалась на основе выборки из 55 миллионов жителей – напомню, в стране живет около 142 миллионов человек. Куда делись почти 90 миллионов? Дело в том, что компании, проводившие опросы (например КОМКОН, один из лидеров этого рынка) учитывали только города с населением более 100 тысяч человек. А это как раз те самые 55 миллионов. Все остальные не настолько интересуют рекламодателей, чтобы платить за исследование. Газеты туда не доставляются, радиосигнал модных станций не доходит, есть только федеральный эфир и мексиканские сериалы, которые на него нанизаны, как на шампур. Поэтому любой коммерции, даже, не побоюсь этого слова, лапше Доширак, совершенно не интересно, что о ней думают в деревнях и селах.

Так вот, если мы согласимся, что у нас 55 млн. человек живет в населенных пунктах, которые мы описываем по формуле «100 тысяч плюс», и это люди, с которыми мы имеем шанс в этой жизни встретиться, а остальные 90 млн. – это люди, которые с тем же успехом могли бы жить в ЮАР или в южных провинциях Китая, хотя они с нами живут в одной стране, тут все цифры, получаемые по охвату, начинают выглядеть иначе.

Мы сейчас находимся в городе, который называется Москва, тут 5,5 млн подключенных к интернету. То есть уровень покрытия равен среднеевропейскому, таким обществам, как Германия, Швеция, Франция – там примерно такой же уровень вовлеченности, как в Москве. Понятно, что если к этой Москве приплюсовать тайгу, тундру, Чукотку и вывести среднее, то процент упадет. Но фокус заключается в том, что Москва никогда не плюсуется с тайгой, тундрой и Чукоткой.

Я констатирую эти демографические обстоятельства совершенно безоценочно. Я просто рассчитываю на то, что все присутствующие знают, что есть страны, совершенно по-другому устроенные. Как, например, страна Америка, в которой прилагаются огромные усилия для того чтобы стереть любые грани между провинцией и столицей. Америка, в которой нет понятия столицы и в которой компьютерный журнал с аудиторией в десятки миллионов человек от Австралии до Аляски может совершенно спокойно выходить в городе Боулдер, штат Колорадо. Боулдер в переводе с английского означает «бульник» (булыжник). Где этот город Боулдер находится, совершенно необязательно знать. Главное, что там есть специалисты в сфере полиграфии и журналисты. А кого там нет, те присылают тексты по кабелю из другого места, но, в принципе, нет проблем городу Боулдеру быть столицей компьютерной прессы планеты Земля. А у нас есть серьезные проблемы и для Хацапетовки, и для Петропавловска-Камчатского быть не только столицей чего бы то ни было, но и просто местом, где люди работают.
По большому счету, мое ощущение, что аудитория интернета в России количественно вырасти не предполагает. Где на интернет есть спрос, там, в каком-то самом общем смысле, произошло насыщение. Какой следующий процесс, – следующий за тем, что к интернету получили ту или иную форму доступа люди, которым она зачем-нибудь может быть нужен? Все без исключения? Он будет состоять не в том, что подключившихся к сети, станет кратно больше; их станет больше на 10–15–20 %, но не за счет тех, кто определяет лицо интернета, а за счет более оппортунистической части опоздавших. А в том, какую пропускную способность будут иметь люди, к интернету подключившиеся. Сколько времени в день они будут тратить на свое пребывание в интернете. Самое простое, на что можно посмотреть, это общественный транспорт, на который многие жители большого города тратят полтора часа туда, полтора часа обратно каждый день. В рабочую неделю поучается 15 часов. Соответственно эти 15 часов сегодня тратятся на всевозможные газеты, некий сон предрабочий или послерабочий. С развитием беспроводных технологий, многие из которых вполне представлены, на некоторые уже выписаны лицензии, в принципе, все это время может стать дополнительным временем подключения пользователя к интернету.
Голос из зала. Елена Пустовойтова . Я гуманитарий, поэтому прошу прощения, если вопрос наивный. Технически возможно закрыть доступ к интернету в масштабах всей страны? Вообще, полностью?

Антон Носик (энергично [12] машет головой, что можно принять за твердую уверенность: за интернет тревожиться не следует; не тут-то было [13] ) . В нашей великой стране предоставление услуг доступа к интернету включено в закон об основных видах деятельности, подлежащих обязательному государственному лицензированию и сертифицированию. То есть, каждого, кто предоставляет доступ в интернет, проверяют точно так же, как проверяют предприятия общепита, чтобы там никто не отравился, или детские учреждения, чтобы не создавалось угрозы жизни и здоровью детей. И если вы не получили лицензию и не сертифицированы, вы совершаете уголовное преступление, предусмотренное статьей 170 УК РФ «Незаконное предпринимательство». И помимо всех санкций, которые последуют для вас лично, там прописана конфискация оборудования, которое использовалось для незаконного предпринимательства. Причем не в качестве меры наказания, а в качестве меры пресечения! Этого нет ни в одной стране мира, кроме Китайской Народной Республики и, наверное, Северной Кореи. Ни в одной цивилизованной стране, разумеется, предоставление доступа в интернет не является объектом государственного контроля и регулирования, потому что кто хочет, тот и предоставляет. Любое кафе, по сути дела, является точкой доступа, если поставило wi-fi. Так у нас замечательно устроено, что провайдер в России – подневольное лицо, которое дрожит за свои две лицензии, написанные на языке Полиграфа Шарикова, потому что без них все его миллионы, вложенные в железо, – орудие преступления. Поэтому любое предписание Министерства связи, например, отключить все сайты, кроме сайта kremlin.ru, будет исполнено. Как в России отключить интернет? Разослать предписание Минсвязи провайдерам.

Голос из зала. Алена Богданова, ВШЭ, журфак . Скажите пожалуйста, насколько реально принятие закона о присвоении всем блогам-тысячникам статуса СМИ? И насколько это правильно? и зачем вообще это нам надо?

Антон Носик (вежливо, но раздраженно) . Давайте все-таки терминологию блюсти. Никакого закона не существует, как не существует и законопроекта. Существует бредовая идея одного из сенаторов, что если подговорить кого-нибудь другого в Думе и СовФеде, на кого тоже выкладывают в интернете компромат обманутые партнеры, и прописать такую юридическую норму, по которой можно было бы запретить выкладывать в интернете компромат бывшим партнерам, то, может быть, это пройдет первое, второе и третье чтение. Вот сенатору так показалось. Ему неправильно показалось. На этих граблях уже танцевали; на них изящнейшую мазурку исполнил один человек в кепке. А именно Юрий Михайлович Лужков, который всякий раз, когда его сильно обижали в интернете, в газете «Известия» разражался передовицей о том, что это глобальная помойка, которую надо запретить.

Но вот есть другой человек, которого в интернете обижают гораздо сильнее, его зовут Путин; он в 1999 году вопрос об интернете изучал, и ему понравилась идея, что это неопасная для него среда, интернет. Собака лает, караван идет. Зато опасной для него, с точки зрения его международной репутации, была бы ситуация, если бы Россия выбрала китайскую модель интернета. И поэтому он сказал тогда слова (я сидел к нему ближе, чем сейчас к вам): в России не будет ни китайской модели интернета, ни даже вьетнамской.
В 1999-м русским интернетом пользовались миллион двести тысяч человек; тогда он реально вообще не только угрозы не представлял, но на радаре не был виден. С тех пор интернет сильно изменился. Но Путин своей позиции не изменил, поскольку не произошло ни одного события, которое бы могло его убедить в обратном, что интернет ему опасен. К нему все время ходят на ковер, пытаются его убедить, что надо как-нибудь зарегулировать. И каждый раз, когда вы читаете в желтой прессе, что зарегистрировали очередной домен со словом «путин» и выложили на нем голую задницу, будьте спокойны, это сделали родные спецслужбы, чтобы доказать родному руководителю, что вседозволенность до добра не доводит. Как вы понимаете, никакой гражданин Российской Федерации, если он не сумасшедший, не станет просто так, из шалости, регистрировать домен putin2008 и вешать там голую задницу, поскольку понимает, что к нему в дверь тут же позвонят. Так что нет и не будет никакого закона, забудьте.
Голос из зала. Ирина Толмачева . Возможна ли цензура в блогосфере?

Антон Носик. Принцип простой: либо запретить все, либо ничего, потому что если вы запретите сайт А и не запретите сайт Б, значит, все, что вы запретили на сайте А, появится на сайте Б в ту же минуту. Избирательная цензура – это затыкание дыр пальцем. А все не запретят.

Голос из зала. Сергей Медведев, преподаватель Вышки . Интернет и пространство политической свободы: насколько интернет расширяет или сужает это пространство? В последние годы шел обвальный рост широкополосного доступа, увеличилось количество и качество доступа в интернет, и в это же самое время свертывалось пространство политической свободы. В этой связи хочется понять, какие есть у интернета каналы влияния на это пространство, или он создает какое-то свое пространство, которое живет помимо выборов президента, помимо партий, выборов в Думу и так далее.

Антон Носик . Публичная политика состоит в том, что кандидаты всех уровней: и кандидат в депутаты Государственной Думы, и кандидат в губернаторы, и кандидат в президенты борются с другими кандидатами за симпатии избирателей в открытой полемике. Они хотят понравиться своей аудитории. В этой ситуации интернет им помощник. Это замечательное место для ведения публичной политики. В России публичная политика, как мы помним, после Беслана быстро и эффективно аннулирована, отменен механизм выборов по одномандатным округам, через которые вообще у яркого человека был шанс попасть в Государственную Думу. Из 450 депутатов Госдумы избиратели в личном качестве выбрали ноль. А победила партия, во главе которой стоял человек, который вообще не баллотировался.

При существующих условиях и правилах игры в интернете активной политикой в традиционном смысле, предвыборной борьбой и так далее занимаются только маргиналы, которые находятся в некотором замкнутом кругу, как Союз правых сил. Союз правых сил живет политической жизнью Союза правых сил: отдельно существует страна, а внутри СПС есть внутренняя интрига, напряженная борьба за места в списке, который не наберет одного процента. Если бы они так о стране думали, как о номерах в списке, может, взяли бы больше одного процента.
Но есть общественная деятельность. Есть еще занятия, которые позволяют человеку, помимо зарабатывания денег и вне связи с зарабатыванием денег, преобразовывать жизнь вокруг, влиять на нее, влиять на то, в какой стране мы живем. Наиболее очевидным ее проявлением является благотворительность. Для всего этого интернет вполне подходит. Если бы в России не было интернета, у нас существовала бы одна-единственная форма благотворительности: конкретные очень богатые люди, в индивидуальном порядке, учреждали бы фонды, в которые бы вкладывали свои деньги. То есть у нас в благотворительности было бы задействовано человек 100 на 140-миллионную страну. А благодаря интернету у нас есть десятки тысяч людей, вовлеченных в благотворительность, причем активную, потому что они чувствуют, что это их способ изменить мир, в котором они живут. Пойти на избирательный участок и какую-то бумажку в какую-то коробку опустить, это не способ что-либо изменить, не способ повлиять. А вот вылечить какого-то ребенка или приехать в детский дом с подарками и игрушками – способ.
Голос из зала. Как часто случается в интернете, анонимный. Предположим, количество пользователей интернетом все-таки увеличилось. Стало не 12 %, а 20 %. Как вы считаете, изменится ли при этом качественно интернет? Потому что сейчас, если судить по форумам, где люди общаются в рамках своей профессии, с увеличением количества пользователей качество контента падает в геометрической прогрессии.

Антон Носик . Я думаю, что это ошибка использования статистических данных, как если бы они имели отношение к реальной жизни. Они не имеют отношения к правде. Вот играет Мстислав Ростропович и рядом играет дворовый лабух на гитаре в три струны. Мы выводим среднее из таланта Ростроповича и этого лабуха. Потом встает второй лабух, третий, четвертый, пятый, шестой, десятый. В итоге у нас социологический Ростропович падает ниже плинтуса, хотя реальный Ростропович не играет хуже. Да, действительно, становится больше пользователей в интернете, можно сказать, интернет попсовеет. Пользователи, которые подключатся в следующем году, сделают это ради Филиппа Киркорова, «Ласкового Мая», «Отпетых Мошенников», «Руки Вверх», и пойдут слушать свою группу «Звери». Что абсолютно вашему Вивальди не помешает, он будет звучать точно так же прекрасно, сколько бы народу ни слушало группу «Звери». В отличие от коммунальной квартиры или просто московского двора, в интернете никто не может заставить вас слушать группу «Звери», только потому, что ее слушают соседи, так как ваша клавиатура у вас под руками. Кто может помешать вам поставить программу, фильтрующую спам?

Голос из зала. Артем Карпов, аспирант МГЮА . На сегодняшний день очевидно, что мы наблюдаем кризис традиционной системы авторских прав; технология победила и можно до бесконечности принимать различные драконовские законы, это не поможет. Скачивали, скачивают и будут скачивать. В связи с этим вопрос: по-вашему, как будет решена проблема копирайта? Есть ли перспектива у свободных лицензий и так далее?

Антон Носик . Знаете, была такая книга, называлась «Домострой», и было большое количество подобных книг, описывающих, сколько палок может муж жене всыпать, может ли муж убить свою жену, за какую сумму муж может обменять жену на скотину и так далее. Однако можно констатировать, что в нашей стране, по крайней мере в ее европейской части, давненько уже жену на корову не обменивают, и ни один суд не признает за мужем право убить жену, если она не понравилась ему с утра. Из этого же не следует, что полностью себя изжил и исчерпал институт семьи и брака. Исчерпала себя лишь определенная форма семьи, основанная на бесправии жены и полноправии мужа. Следовательно, исчерпали себя не авторские права. Не идея, согласно которой создатель произведения имеет право жить на результат своего труда, уж никак не меньшее, чем человек, который за это время выточил чушку из чугуна. Эта идея будет действовать, пока мы с вами вдруг не захотим, чтобы никто и никогда на свете больше ничего авторского не создавал. А крах и кризис затронул некую схему ценообразования, которой лет-то совсем немного. И не надо говорить, что копирайт себя изжил. Изжили себя схемы ценообразования, основанные на глупости и жадности. Есть другие схемы, основанные на признании за автором права получать вознаграждение, никак иначе. И они будут работать. Что до уголовных преследований, то тюрьма должна полагаться пирату, а не конечному пользователю. Тому, кто наживается, тому, кто занимается тиражированием чужих объектов собственности с целью наживы и вступает в конкуренцию, направленную на разорение тех, чьи произведения он тиражирует. Но никакой отмены института авторского права за счет пиратства мы не видим и не увидим никогда.

Голос из зала. Леонид, ГУ-ВШЭ, факультет социологии . По поводу цензуры. Тотальный контроль над интернетом, мне кажется, действительно никому не выгоден, в том числе и спецслужбам. Просто потому, что инет – лучший друг спецслужб; каким другим способом, без особых усилий, можно собрать такую гигантскую аудиторию и узнать, что она думает? Но мне кажется, что технически возможно, а политически неизбежно принятие законов, которые позволят осуществлять избирательную цензуру в интернете.

Антон Носик . Что касается интернета как открытой площадки для спецслужб, то они, конечно, могут теоретически этим пользоваться, но вопрос стоит «а зачем?». То, что делается, относится к области фактологии. То, о чем вы говорите – к области мифологии. Дескать, если в интернете много информации, значит, там шуруют спецслужбы, потому что спецслужбам интересна информация. Тут никакого факта нет. А реальные факты известны. Мы знаем, что начиная с 2002 года ФСБ поставил «отводки» от каждого провайдера, и скачивает больше байт за час, чем может прочитать за сто лет. Значит, эти байты лежат там мертвым грузом – до очередного теракта. Они нарезаются на единицы хранения, из которых потом их нельзя восстановить. Ни прочитать, ни проиндексировать, ни понять, что к чему. То есть практически ни о каком контроле спецслужб речи нет; никто его не видел. Что они свою жену не могут научить щи варить, на это похоже. А на то, что они установили контроль и надо ждать, что где-то там в щелях заблестят их глаза – непохоже.

Голос из зала. Галина Петренко, ВШЭ , факультет психологии. У меня вопрос менее политический. Сейчас такое время, когда многие знаменитые люди заводят блоги, становятся ближе к народу, у пользователей интернета больше возможности пообщаться, написать коммент известному человеку. Но в то же время идет и обратный процесс, когда обычный человек может зайти в интернет и стать известным. А как вы думаете, будут ли российские продюсеры осматривать myspace, появятся ли в России музыкальные группы или писатели, пришедшие из интернета, так же как это происходит, допустим, в Америке?

Антон Носик . Первое имя: Петр Налич; совершенно не надо ждать прихода в Россию mySpace, чтобы стать таким известным. В России это феномен называется ЖЖ , только и всего. Любая Масяня начинается с того, что один человек в одной комнате нарисовал один комикс, который стал артефактом с миллионной аудиторией и попал на телевидение. Узбекский повар, делящийся своими какими-то дедовскими рецептами, становится автором бестселлера ценой по 5 тысяч рублей за экземпляр; книга составлена из текстов его ЖЖ ; он открывает свой ресторан в Доме кино. А книжки на основе блогов? Да мало ли какие еще примеры можно привести. Дело не в mySpace, дело в том, что везде, где имеются люди, там есть жизнь, где нет людей, там жизни нет.

Голос из зала . Извините, а Вконтакте и прочие социальные сети конкуренты для ЖЖ?

Антон Носик ( сходу, ни секунды не раздумывая ). Нет.

Голос из зала . А почему?

Антон Носик . А потому, что «Вконтакте» и «Одноклассники» – это общалки, от человека к человеку. А у ЖЖ две движущие силы, это самовыражение человека – от одного ко многим, и объединение людей в сообщества. Что, поверьте, важно не только для интернета.

Павел Бардин: Фашизм не пройдет?

Павел Бардин – ярко заявивший о себе кинорежиссер нового поколения (год рождения 1975-й). Его фильм «Россия 88», снятый на собственные деньги (пришлось закладывать квартиру), вызвал огромный интерес на «Берлинале» и скандал на кинофестивале в Ханты-Мансийске. Фильму Бардина УЖЕ присудили первую премию, когда раздался звонок из Кремля и организаторам фестиваля пришлось выбирать: или поменять решение, или остаться без поддержки на будущий год. В итоге Бардин получил двусмысленный спецприз.

Дело было не в идеях и не в личности режиссера. И даже не в том, что в подвале у нацистов стоит портрет Гитлера, который они переворачивают, как только приходят посторонние, и на обороте обнаруживается портрет Путина. Дело заключалось в страхе перед непредсказуемой реакцией на фильм со стороны молодежных группировок. Герои – из среды скинхедов, юная банда нацистов; фильм – о назревающей угрозе юного национал-радикализма, снят он в предельно жесткой манере, стилизован под документальное кино, которое снимает один из участников банды. Причем, не желая сводить проблему к «русскому вопросу», Бардин делает этого летописца молодых нацистов – полукровкой; он наполовину еврей. И еще: режиссер не разоблачает своих персонажей, не делает агитку; многие из них вполне симпатичны, просто в головах полный хаос, а спящая в душе агрессия ищет убийственный выход.

Угадан ли новый социальный вектор? Поддается ли болезнь лечению? Как обществу работать с темой национал-радикализма – и в жизни, и на экране? Встреча с Бардиным проходила задолго до того, как на Манежной площади состоялась битва молодых нацистов за «Россию для русских»; битва, в которой не было до конца виноватых, потому что ее участники с их прямолинейным мышлением просто не были в состоянии понять, что проблема не столько в откупающихся от суда чеченцах, сколько в наших, своеродных милиционерах и чиновниках, которые берут у них взятки. Но в воздухе уже веяло грозой.

Зал набит битком; вопрос о выходе или невыходе «России-88» на экраны в тот момент еще не решен; показывают нетиражированную копию. Вместо финальных титров – длинный мартиролог, имена людей, погибших от национальной розни в последние годы.

После показа начинается дискуссия. Вопреки устоявшейся традиции, на этот раз дискуссию открывает не приглашенный в Вышку гость, а человек из зрительного зала.

Игорь, предприниматель . В фильме есть эпизод: главный герой с микрофоном и камерой подходит к прохожим на Пушкинской площади, в электричке, и спрашивает, как они относятся к лозунгу «Россия для русских», и многие поддерживают лозунг. Правильно ли я понимаю, что эти кадры не постановочные, да?

Павел Бардин . Правильно понимаете.

Игорь, предприниматель . Меня очень волнует, как много респондентов положительно ответили на вопрос, как они относятся к лозунгу «Россия для русских».

Павел Бардин . Давайте я поподробнее на документальной части остановлюсь. В фильме действительно есть два документальных куска – интервью, которые мы брали на Пушкинской площади и в подмосковных электричках. Многое из съемок на Пушкинской площади, к сожалению, пришлось отправить на монтаже в корзину, как раз вполне вменяемые высказывания интеллигентных молодых людей, поскольку они в нашем главном герое узнавали своего любимого актера Петра Федорова, и это разрушало жанр. Кстати, мы не выглядели как банда скинхедов. Так что ответы не были спровоцированы внешним видом. Так вот, на Пушкинской площади соотношение ответов за и против лозунга «Россия для русских» примерно 50 на 50, в электричке 80 на 20. Насколько я знаю по разным данным, количество людей в нашей стране, поддерживающих этот лозунг, примерно 60–70 процентов.

Голос из зала. Назия. Говорит взволнованно, почти возмущенно. Я не особо поняла, с какой целью снимался фильм. Если посмотрят скинхеды, в них только разрастется агрессия, потому что люди действительно без мозгов. Они обрадуются тому, что такой фильм есть, пожалеют героев в конце. Людей типа нас, простите, конечно, это приведет к огорчению, что такое есть, но мы и так знаем, что такое есть. В жизни и так много агрессии, а мы видим очередную. Какова была цель этого фильма?

Павел Бардин (терпеливо; видно, что он сталкивается с таким доводом не первый раз). Было несколько целей. Одна цель – сделать кино, художественное произведение. Получилось или нет, решать вам. С точки зрения политики и гражданской позиции цель очень простая – открыть общественную дискуссию, которая, как нам казалось, давно назрела. При том что истинный смысл лозунга «Россия для русских» понимают далеко не все, кто его поддерживает. Мало того, нам очень не нравится позиция людей, которые считают, что в обществе и так много агрессии, давайте снимать фильмы про любовь. Я с этим сталкивался еще на стадии написания сценария. Мне кажется, что социальное кино имеет право на существование и у него есть своя ниша и свой зритель. Скинхеды при этом не являются, безусловно, целевой аудиторией, хотя если у одного из ста после просмотра начнется хотя бы какая-то мыслительная деятельность, это будет нашим большим успехом. Целевая аудитория? Их несколько. Власть – чтобы начать решительно действовать. Интеллигенция – чтобы попробовать не очень плакатными способами пропагандировать толерантность. А тем, кто поддерживает лозунг «Россия для русских», понять, кого они подпитывают и какое радикальное выражение он может приобрести.

Голос из зала. Максим Озеров . В продолжение предыдущего вопроса. Есть такой полуанекдот: когда у Квентина Тарантино спросили, что он хотел сказать фильмом «Убить Билла», он ответил: я ничего не хотел сказать фильмом «Убить Билла», я хотел просто вас развлечь. Мне почему-то показалось после просмотра этого фильма, что аксиомы – движение скинхедов это плохо, фашизм это плохо и так далее – для вас не такие уж аксиомы.

Павел Бардин (чуть напрягшись, но держа себя в руках ). Стояла задача сделать фильм, а не газетную статью. Задача кино – не поддерживать аксиомы, а разбираться в психологии людей. То есть кино – заведомо теорема, требующая доказательства. Наше доказательство теоремы о том, что фашизм это плохо, – трагический сюжет жизни героя. У меня к вам встречный вопрос. А для вас что, не очевидно, что это кино антифашистское, а не профашистское? Вот именно для вас?

Голос из зала. Максим Озеров . Я могу сказать, что это абсолютно для меня не очевидно.

Павел Бардин . Мне было бы очень интересно мнение тех, для кого это не очевидно. Я сталкивался с точкой зрения интеллектуалов, которые считают, что мы напрасно отказались от плакатной простоты, потому что им-то, интеллектуалам, понятно, а вот быдло не поймет. Но это другое.

Голос из зала. Наташа (Питерский ФИНЭК). Я вам хочу сказать, что эта тема не только московская. Ваши герои, когда Абрам спрашивал их, почему они фашисты, не давали конкретного ответа, не называли конкретной причины. У них в мозгах пусто, и мотив ненависти к чужакам не их личный, а кем-то навязанный.

Я хочу привести буквально два-три примера из петербургской реальности. Однажды я прихожу сдавать экзамен по социально-экономической географии. Стоит парень, он младше меня, ему лет 19, и на полном серьезе говорит: «Я бы на Еврейскую область скинул бомбу». Добрый парень, безобидный, подает милостыню старушкам, играет в музыкальной группе, но какая-то зашоренность в мозгах, он не может объяснить, почему он не любит евреев, таджиков и в этой нелюбви находит выход для скрытой агрессии.

Второй пример. Однажды мы идем с подругой и видим драку на улице. Питерский парень хочет убить южанина. В руке нож, идет драка не на жизнь, а на смерть. Рядом стоят парни русские, пара девчонок. И вдруг одна из девчонок говорит: что ж ты, давай, в меня нож воткни. В итоге как-то эта ситуация замялась и мы забрали с собой, условно говоря, таджика.
Я хотела этими двумя ситуациями проиллюстрировать, что в нашей стране, по крайней мере в двух крупных городах, есть волна агрессии с непонятными мотивами, то ли это мода, то ли тенденция такая. И действительно, мне самой иногда страшно.
Голос из зала . Расскажите, откуда вы брали информацию о том, как скинхеды организуются?

Павел Бардин. Собственно, как любая разведка берет 90 % данных в открытых источниках, так же и мы: 10 % – наш собственный опыт и 90 % это работа с интернетом в основном: ютюб, форумы, сайты, переписка, взломанная хакерами-антифашистами. Сайты патриотических клубов, где вдруг можно в уголке увидеть имперский флаг… Все находится в открытом доступе. Набрав слово «скинхед» в «Яндексе» или «Гугле», получите кучу ссылок и кучу роликов в ютюбе и ролики формата 18+. Про отношение к героям. Я не воспринимаю их как однозначно отрицательных. Как правильно сформулировал актер, который играл роль их наставника, учителя ОБЖ – это запутавшиеся люди, потому что они не без способностей, не без таланта, не без каких-то своих представлений о дружбе. Но идея, которая, как матрица, наложилась на их сознание, коверкает его.

Голос из зала. Снова Назия. Наверное, это не мое дело, но хотелось высказать свое мнение по поводу массового проката. Конечно, не мне решать, но такие фильмы просто не должны находиться в массовом прокате. У меня очень много знакомых фашистов. Просто как-то со школы пошло, но потом они выросли, изменились. Но суть в том, что это же черный пиар, вы показываете эту злость, вы показываете эту грязь.

Павел Бардин (жестко и в то же время рассудительно) . Мы начали войну с кинокритиками, которые аккуратно или менее аккуратно говорят о том, что фильм должен выйти ограниченным прокатом, что это фильм для умных, для маленьких залов. Я считаю, что этим мы ставим диагноз: наше общество не поддается лечению, и не поддается лечению болезнь фашизма и нацизма. И называем фактически своих же собственных сограждан идиотами, которые не способны воспринять сколько-нибудь сложное послание. Или хотя бы задуматься. Мы заранее считаем их людьми, которые не способны мыслить. Я категорически против такой позиции выступаю. Мало того, я считаю, что всякой открытости должно быть больше. Может, я упрежу какой-то вопрос, но я убежден, что правые, в том числе достаточно радикальные правые, должны быть представлены в парламенте и в СМИ. И только посредством такой дискуссии, организованной в том числе с помощью законодательной власти, мы способны с этой проблемой разобраться.

Голос из зала. Сергей З., предприниматель . Павел, ведь фашизм – это не только клоунские одежды, подтяжки, свастику нарисовать, фашизм это то, что в голове, правильно?

Павел Бардин . Конечно.

Сергей З . Значит, кроме этих 12–15 человек фашистов, кто еще фашист в этом фильме?

Павел Бардин . Те люди, которые осознано или неосознано говорят «Россия для русских».

Сергей З . Мне бы хотелось, чтобы мы все это услышали. Милейшие люди в электричках, которые говорят «Россия для русских», бабушки, ребята – они для вас фашисты.

Павел Бардин . Фокус в том, если у них же спросить, фашисты ли они, они скажут: нет.

Сергей З. А для вас они кто?

Павел Бардин . Для меня они фашисты, не осознающие себя фашистами. Это полузло, потому что если с людьми разговаривать, спорить, большинство из них изменится.

Сергей З . Но главное зло – в других. В тех серьезных людях (один из них у вас изображен), хорошо одетых, умных, которые приходят к агрессивным пустым ребятам, и говорят: будете работать на нас; захотим, и вас не станет, причем в секунду. И половина из ваших героев – отмоются, сведут наколки и пойдут служить в правильную организацию. Вот это будут реальные фашисты…

Голос из зала. Ирина Ясина. Я хочу попытаться понять, чем руководствуются те молодые люди, которых я прекрасно знаю, и которые сейчас поднимают руки и говорят, что для них не очевидно, профашистский фильм или антифашистский.

То, что этот парень, ваш герой показан нормальным человеком, и есть самое страшное. Он любит собаку, он плачет над ней. Он не плачет над таджиками, но плачет над собакой. Он нормально разговаривает с соседкой, он немедленно забывает весь свой мат. У него хорошие родители, которые в шоке от того, что они вырастили нациста. Понимаете, эти люди живут среди нас. Именно поэтому страшно. Это не какие-то роботы в кино, которые идут маршем и даже не вызывают интереса. Это нормальные ребята, ты их в толпе не отличишь.
В общем, на эту тему говорить можно бесконечно. И вы абсолютно правы, что дискуссия – самое важное, для чего делается этот фильм.
Еще один голос из зала. Наталья Зазулина . Восемь лет назад в Москве были очень часты избиения, в основном азербайджанцев, торговавших цветами на окраинах Москвы. С помощью Александра Ильича Музыкантского, он тогда был министром московского правительства, а я девять лет была заместителем генерального директора холдинга «Независимая газета», мы получали данные о тех, кого за эти избиения задерживала милиция. Это были ребята, школьники, безработные с бирюлевских и прочих окраин, сбившиеся в группы, маленькие банды. Но невозможно собраться группе в 10–15 человек, одинаково одетых, в узнаваемых высоких ботинках, чтобы их никто не заметил, не остановил. Значит, милиционер в этих бандах – смотрящий. После публикации статьи нас с главным редактором пригласили на коллегию МВД. И абсолютно серьезно заместитель министра внутренних дел говорил: «Женщины, вы вообще понимаете, на кого вы войной идете»? И поэтому я думаю, что главным-то фашистом в вашем фильме является милиционер, который ребят пасет. Наши славные органы МВД видели этот фильм? И если видели, какая их реакция на это и вообще их отношение к этому?

Павел Бардин. Главный фашист, мне кажется, тот хорошо одетый человек в штатском, который приходит ребят вербовать. Он страшнее. Что же до милиции… Мы показывали фильм одному высокому чину из МВД, генералу – по инициативе наших коллег, сопродюсеров. Он начал говорить очень обтекаемыми формулировками. На что я его спросил: «А человеческая у вас позиция какая? Вы как человек, не как генерал, не как замначальника управления, вы лично что думаете»? Он сказал: «Очень похоже на правду. Фильм надо показывать». Это он сказал в кулуарной беседе. Что будет дальше? Я знаю, направлены письма и в МВД, и еще в какие-то официальные организации с призывом к исполнительной власти все это поддержать и выразить свое одобрение. Будет оно выражено или нет, я не знаю, но мне показалось, что человек был искренен. И еще про милицию. Съемки наши были, естественно, полулегальные, со стороны мы подчас выглядели именно как банда скинхедов, и столкнулись с солдатами-срочниками, из внутренних войск. Они увидели нас, мы увидели их, и была минутная пауза. Мы смотрели друг другу в глаза и, естественно, если бы они поняли, что мы съемочная группа, – нас бы задержали, но камеру в это время спрятали, и они решили, что мы скинхеды. Мы посмотрели друг на друга, и в какой-то момент они отвели глаза, развернулись и ушли. Поэтому необязательно, что милиция всегда крышует нацистов. Это может быть что угодно: например, испуг.

Александр Музыкантский, уполномоченный по правам человека в г. Москва, в прошлом – член московского правительства, префект Центрального округа . Во-первых, я хочу вернуться к заголовку всего этого цикла. «Важнее, чем политика». Все-таки дискуссия съехала очень быстро на политику. Лозунг «Россия для русских»… правые должны быть представлены в Думе… идеология фашизма… это все политика.

А все-таки, что же здесь важнее, чем политика? Есть что-то важнее политики, или нет, в этом фильме? Мне кажется, есть. Для объяснения я начну с кадров, где показаны футбольные фанаты. Вот футбольные фанаты, сколько их собирается на стадионе, десять тысяч, да? Одинаковые движения, одинаковые переживания, одинаковые чувства, одинаковые эмоции. Здесь политики нет никакой, но объединение крепкое. Здесь объединяют эмоции, здесь объединяет получение чувственного удовлетворения, а классическое определение симулякра – это то, что доставляет субъективное чувственное удовлетворение. Но это страшная сила. Это сила, которая объединяет и которую научились эффективно эксплуатировать.
В фильме Бардина ребята, которые качаются, веселятся, пьют пиво, объединяются и ощущают свою силу, они ищут и находят эмоции, которые сильнее, чем политика. Субъективное удовлетворение. Видите, в головах у них туман. Большинство ответить на вопрос «Почему ты стал фашистом?» не может. И что такое фашизм, тоже не в состоянии объяснить, но их туда тянет. Вот это вот важнее, чем политика сейчас. Им нечем, действительно, заняться. Рядом жизнь серая, бесполезная, безобразная, скучная, а им нужно пережить подъем. И поэтому имеет смысл вопрос, который здесь задавали: при широком прокате не посмотрит ли какой-нибудь скучающий молодой человек и не скажет ли: «Господи, да там же жизнь настоящая! Да плевать мне на эту политику, там я буду чувствовать себя вместе с ними человеком, частицей огромного коллектива, ощущать свою силу – и это важнее, чем политика.»
Павел Бардин . Безусловно, это важнее, чем политика, но мы специально разрушали благостное представление о такой молодежной группировке. Кончается это все предательством, развалом банды. Это полу стая, а не республика ШКИД, поэтому мне не кажется, что это выглядит уж настолько привлекательно. Есть еще одна вещь, которая важнее, чем политика: это культура. И мне кажется, что, собственно, корни и истоки всякой ксенофобии – в отсутствии правильного понимания культуры, в незнании культуры и неумении интегрировать одну культуру в другую на каком-то личном уровне. Потому что когда есть общение, взаимопроникновение культур, ксенофобия стирается. И в этом смысле, если человек сходит в кино, он уже тем самым сделает шаг в сторону от ксенофобии, от той самой политики, которая менее важна, чем культура.

Голос из зала. Дмитрий Гулевич . Первая половина фильма, на мой взгляд, просто смешная. Потому что, как уже было правильно сказано, фашизм он глубже, значительно глубже. А у вас сплошные внешние фетиши: свастика, зиги и так далее. Правильно сказано, что у вас не было консультантов. Показаны какие-то сумасшедшие люди, которые просто повернуты на ксенофобии. В реальности все не так. У меня есть знакомые, которые действительно идейные фашисты, и среди них нет психов.

Павел Бардин. У вас хорошие друзья.

Дмитрий Гулевич . Нет, я действительно общаюсь как бы с нормальными людьми. Они могут обосновать свои взгляды. А здесь…

Павел Бардин (перебивает ). Идея понятна. Если я сейчас некорректно отвечу на вопрос, вы подержите микрофон и можете мне возразить. Естественно, сегодня скинхеды не одеваются так, как они одеваются в первой половине нашего фильма, это художественный допуск, они давно переоделись. Те, у кого есть деньги, одеваются дорого и одеваются во «Фред пери» на Тверской.

Дмитрий Гулевич (критично, со знанием дела). «Фред пери» опопсел.

Павел Бардин. Ну, «Фред пери» опопсел, «Ла коста» – турецкая, это мы все знаем. Что до консультантов, то я думаю, что и без них смогу поддержать беседу, на тему брендов в том числе. Скинхеды остались. Просто отрастили немножечко волос, сняли гриндерсы, раскатали джинсы и не носят больше бомберы.

Голос из зала. Они повзрослели.

Павел Бардин . Почему же? Есть семнадцатилетние ребята, которые читали инструкцию по уличному террору и знают, что такое конспирация и что надо не бить, а убивать, и желательно еще делать это так, чтобы милиция подумала, что это обычная кража.

Из зала, со знанием дела . И списали на бытовуху.

Павел Бардин. Да, и списали на бытовуху. К слову, у нас статистики официальной как бы и нет. Мы общались точечно с представителем ультраправого движения, выходили через собственных знакомых и убедились, что эти люди не могут сформулировать свои идеи. Хотя, конечно, есть и другие люди, внятно формулирующие идеи, которые мне не кажутся достойными формулирования. Но у нас была цель показать одержимых, потому что если человек выходит на улицу с ножом и убивает дворника, мне кажется, это псих, если в вашей терминологии. И он не в состоянии понять, что когда у мигранта нет денег на обратный билет и социальной страховки, и мигрант выходит на улицу, ворует мобильные телефоны, – в этом виноваты наши чиновники, которые за взятку устраивают их на работу без документов, а потом без всяких социальных гарантий выкидывают на улицу. Поэтому не туда обращается радикальная молодежь со своим протестом.

Голос из зала. Евгений Ясин . Около 40 лет назад в Америке убили Мартина Лютера Кинга. И тогда Америка была страной с глубоко укоренившейся расовой сегрегацией. Свой, чужой, цветной – это было нормой. Я прошу просто задуматься над тем, что они сегодня избрали цветного президента. Я не уверен, что он будет хорошим президентом, но сам факт важен: американцы за эти 40 лет стали другими.

А мы можем стать другими, или нет? Потому что пока я вижу за последние годы деградацию. Что-то происходит в нашей стране, нам в ней жить. Куда мы свернем?

Я помню, был момент, когда однажды в одной из моих передач на «Эхо Москвы» позвонил парень из Петербурга, и сказал, что он скинхед. К сожалению, его слишком быстро выключили, но меня поразило то, что он не понимал, зачем он позвонил, что он хочет сказать, это ему было неважно, важно было проявиться. Важно было «гы» вот такое сделать нам, да, я вот такой, мы кого-то там побили и все такое. И вы, молодые ребята, смотрите как раз и спрашиваете авторов: а что вы хотели сказать этим фильмом? По-моему, то и хотели сказать, что, извините, мы превращаемся в бессловесную скотину, которая в случае чего умеет бодаться, умеет пыряться, но подумать – ей трудно.

Я соглашусь с авторами фильма в том, что нужна дискуссия. И сам участвовал в такого рода дискуссиях, когда они проходили. А когда мы пытаемся противопоставить скинхедам что-то аналогичное, только «правильное» и подконтрольное, получаются «Наши». Я не вижу особой разницы. Только то, что они не убивают, и то это еще не факт, просто до этого не дошло. И вообще – сама по себе идея «наши». Значит, они наши, а все остальные кто? Мы чужие, понимаете?
Поэтому я хочу выразить благодарность авторам. Как раз то обстоятельство, что они не делали карикатуру, а строили фильм так, что можно было испытать симпатию к герою, почувствовать: ну, он же такой, как я, способствует тому, чтобы увидеть в явлении опасность.
Павел Бардин . Если бы мы показали их такими, какими они подчас бывают в жизни, возможно, не сработало бы. Потому что (отвечаю на давний вопрос молодого человека), если уж наши герои кому-то кажутся комичными, то наблюдаемое в жизни часто бывает просто фарсом. Есть, например, такой ролик: сидят люди в масках, перед ними стол, застеленный сукном, перед каждым лежит «Майн Кампф», и один человек на немецком читает что-то похожее на заклинание. Какая-то черная фашистская месса. Выглядит очень смешно. И если бы мы показали что-то такое – то все, комедия, дальше начинается «Гитлер капут». А есть, наоборот, ролик «Казнь таджика и дага». Ну, это просто трудно смотреть, по-настоящему отрезают человеку голову. Единственный ролик, по факту появления которого (правда, с огромным опозданием) возбудили уголовное дело. Нашли человека, который его выложил. Но наша задача была не показать силу и любование этой силой; мы специально ввели «автора», который снимает все на любительскую камеру; он относится к фашистам с преклонением, но сам не является частью этой силы, он рефлексирующий интеллигент.

Тимур Халилов . Я сидел, смотрел, потом слушал и периодически отписывался сообщениями (все-таки люди XXI века). У меня спрашивают: «Ты где»? Я отвечаю «На просмотре фильма „Россия-88“. – „Ну, как“? И я написал: „Страшно“. Все, больше я ничего не писал. Ну, страшно, действительно. Это ужас. Не фильм ужасный, фильм замечательный. Он доносит до нас то, что потерялась грань между патриотизмом и фашизмом. Потому что там уже много раз было произнесено: „Да ты что, окстись, мужик, какой я тебе фашист? Я патриот“. Вот давайте различать патриотизм и нацизм, давайте проводить тонкую грань между разными проявлениями национализма – не мне в этой аудитории рассказывать, что он бывает этнический, а бывает гражданский. У нас гражданского национализма, в смысле гордости за страну, нет, потому что у нас активных граждан нет.

Голос из зала. Максим, студент . А сочувствуете ли вы ребятам, которые живут в этой среде? Вообще существует такая проблема в России, как толерантность. Почему сейчас толерантность представляется как нечто положительное, за что надо бороться? Мы видим, что среди русских людей немало убежденных патриотов радикального движения. Но мы не даем огласку той стороне, а среди других народностей они тоже присутствуют. Почему мы рассматриваем это как однобокую сторону? Вообще радикальность во всех этих движениях я далеко не одобряю, но есть общее представление о том, что приезжие объединяются в какие-то диаспоры, живут вместе и друг друга поддерживают. У русского человека не настолько налажена вот эта, не знаю, то ли в мозгу, то ли в менталитете, проблема единения. Возможно, из-за этого возникают мелкие радикальные группировки. Вы отвергаете этот радикализм, но ведь есть проблема единения русского народа.

Павел Бардин . Извините, раз уж мы перешли на нации, можно перейти и на личности. У меня ощущение, что при отсутствии толерантности вы могли бы до совершеннолетия просто не дожить. Вас бы съели более сильные товарищи. Что касается единения и общин, то у меня ощущение, что действительно пришел век индивидуальной конкуренции, потому что не всегда диаспоры выигрывают. Побеждает тот продукт, который хотят потребители, а не тот, который сделан диаспорой. Наоборот, единение по национальному признаку иногда антиэффективно. Оно не конкурентно, потому что люди набираются по принципу родственных связей, а не по принципу талантов. Поэтому у меня ощущение, что это ложные объединения. Они в конце концов проиграют. Безо всякой помощи скинхедов.

И мне кажется еще, что русские люди не очень нуждаются в какой-то отдельной защите, в своей стране по крайней мере. Безусловно, есть националистические и фашистские движения в других странах, интересы русскоязычных меньшинств там ущемляются, это факт, и тут нужно что-то делать, искать возможность их защитить. Но вы видите реальные основания для того, чтобы защищать право титульной нации в России? И от кого? Не кажется ли вам, что в основе основ – персональная ответственность человека за свою судьбу? И если человек считает, что кто-то объединился в диаспоры и в общины и проталкивает своих, а он из-за них на обочине и поэтому проиграет, у него просто пораженческая психология, он не хочет само совершенствоваться, образовываться, получать ремесленные навыки и достигать успеха?
Друзья мои, подумайте над этим.

Виталий Манский: Чистота как товар. Сколько стоит девственность

Фильм одного из крупнейших российских документалистов Виталия Манского «Девственность» стал первым документальным проектом со времен «Легко ли быть молодым?» Подниекса, который вышел в реальный кинопрокат. То есть демонстрировался в кинотеатрах, конкурируя на равных с вымышленными, «художественными» историями.

Из интернетовской аннотации к фильму. (Цитирую как есть, без редактуры.)

«Что такое девственность? Есть ли смысл хранить её до брака? Такие вопросы задавали себе девушки лет этак двадцать назад.

Что такое девственность? За сколько я готова её продать? Такие вопросы задают себе современные девушки. Но только ли девственность сегодня готов продать современный человек…

В фильме Виталия Манского – три героини, три молоденьких девчонки из провинции. Каждая из них хочет покорить Москву. И у каждой свой план. Одна стремится попасть в модное телешоу и построить любовь с героем своих девичьих снов, попутно подарив ему, а значит и всем телезрителям, свою непорочность. Другая мнит себя новой Мадонной. Той, которая Вероника Луиза Чикконе; той, которая стала попсовой иконой секса. Или на худой конец, новой Бритни Спирс. Только вот Бритни сглупила – потеряла девственность, и сразу её популярность резко упала. Поэтому наша героиня девственность бережёт. Это же такой отличный товар. А третья девица готова девственность просто продать. За деньги. А потом пойти учиться. В институт. Всё равно, в какой, главное, чтобы московский. Вот такая «Москва слезам не верит», только на современный лад.

У каждого фильма должен быть хэппи-энд, говорит в конце ленты автор. И в принципе, каждая из героинь получает то, к чему она стремилась: съёмку в телепрограмме, работу в танцевальном шоу и деньги. Какой ценой? Той, которую дают за твоё тело, как в фильме. Или за цену твоей души, как в жизни.»

Одна из самых страшных (при всем ее объективизме) линий фильма – документальные съемки процесса производства реалити-шоу «Дом-2». Пересказать это невозможно. Это нужно видеть: как люди с радостью превращаются в управляемых роботов, как с веселым профессиональным цинизмом режиссеры «рулят» процессом, как унижается в человеке человеческое.

Дискуссия о «Девственности» оказалась почти такой же бурной, как дискуссия о фильме Павла Бардина. Несмотря на то, что студенты увидели рабочую копию, без титров и закадрового текста (написанного Дмитрием Быковым и начитанного Александром Цекало).

Ведущий/Александр Архангельский. Памятуя, что власть не дают, власть берут, я воспользуюсь правом ведущего и задам первый вопрос. Виталий, девочки, которых вы снимали в своем фильме, видели его?

Виталий Манский . Да, конечно. Я надеялся, что фильм их шокирует, но реакции были в диапазоне от легкого смущения до полного восторга. Например, у героини, которую зовут Карина-Барби и которая была счастлива оттого, что наконец-то снялась в кино, и все ее увидят. Она покупала билеты на сеансы в кинотеатр «Октябрь», и в конце фильма, когда мы показываем, как она танцует у шеста, Карина выходила к экрану и пыталась раздеваться. Я совершенно не рассчитывал на такую реакцию.

Что касается Кристины, участницы проекта «Дом-2», с ней тоже любопытная ситуация. Знаете, у меня был забавный опыт в жизни. Я снимал большой сериал про то, как разваливается группа «Тату», очень успешный бизнес-проект. И один из эпизодов разворачивается в квартире у Юли; достаточно напряженная сцена, девочки уже практически врозь, большой бизнес-проект вступает в стадию краха. И вдруг ночью мне звонит мама Юли и начинает читать мораль: как так, я показал (она по кадру там проходит боком) ее в спортивных штанах? То есть человек смотрел 20 серий, где честно и открыто рассказано, что ее дочь перепродается как товар, и ничего не напрягло. Ровно до того момента, как ее случайно сняли в спортивных брюках. «Люди на работе увидят, что я в трениках дома». Приблизительно такая реакция была и у Кристины.
Что же касается Кати, той девочки, которая продает девственность, чтобы поступить учиться, то она перед выходом фильма переживала. Снимаясь в нем, она полагала, что документальное кино – это что-то, чего никто не видит. И вдруг – все не так. Как позиционироваться в своем кругу, чтобы он ее не затоптал? А ее круг – это небольшой город, соседи, мама – учительница в средней школе, разведенная женщина. Они прожили с ней в одной комнате всю жизнь; эта комната была просто разделена занавеской. Именно с Катей для меня была связана главная этическая проблема. При том что Катя совершеннолетний человек, она подписывала договор, получала деньги за съемки, должна была понимать, что делает. Но все же Катя – не Карина-Барби.
Ведущий/Александр Архангельский . Она больше всех похожа на человека.

Виталий Манский . Да, она больше всех в этом фильме похожа на человека. Мы хотели ее устроить на какую-нибудь нормальную работу, но в тот момент она уже ждала ребенка, которого потом благополучно родила и сейчас воспитывает. Ребенок никак не связан с тем случаем, который описан в картине, но она не замужем.

Голос из зала. Девический. Вопрошающая не представилась . Скажите, пожалуйста, как появилась идея этого фильма и что послужило толчком для начала работы?

Виталий Манский . У меня, как правило, нет такого момента, когда фильм начинает «сниматься». Скорее есть момент, когда заканчиваются съемки промежуточной версии. Я снимаю все, что кажется интересным и важным; разные, так скажем, линии, из которых потом собираются фильмы. Возьмем случай с «Девственностью». Я делал большой проект, для которого мне нужна была героиня, торгующая своими органами. И мы искали людей, готовых продать почку, стать донорами, суррогатных матерей. И в момент поиска столкнулись в интернете с предложениями о продаже девственности. Попробовали встретиться с девушками, которые давали подобные объявления; и только после того как сняли Катю (она была не первая и тем более не единственная, кого мы снимали в связи с таким неприятным, тяжелым сюжетом), я почувствовал в этом определенный объем и определенную кинематографическую фактуру.

Почувствовал – и занялся документальным проектом о феномене реалити-шоу. В частности, о «Доме-2». Снимал кастинги, читал анкеты; в анкетах молодых людей от 18 до 20 лет, среди прочего, спрашивают, сколько у них было сексуальных партнеров. Меня поразили цифры; получалось, что начиная с 16 лет все они каждый месяц меняли партнера. Я тоже был восемнадцатилетним и кое-что про жизнь понимаю, но это жестко. И поэтому когда среди 300 анкет вдруг появлялся робкий прочерк вместо ответа на вопрос о количестве связей, с такими людьми я разговаривал чуть плотнее. И разные сюжетные линии постепенно стали смыкаться.
Ту же Кристину, забегая вперед, я снимал не для кино; я – может быть, это грубо прозвучит для непрофессиональной аудитории – всего лишь проминал, разрабатывал фактуру. А героиня была заготовлена другая, более, как мне казалось, интересная, емкая. Девочка, которая ехала с родителями отдыхать на юг. Из Томской области; город закрытый, атомный. И во время пересадки она сбежала на кастинг. Не понимая, что из одного закрытого, военного пространства, она хочет перескочить в другое, не менее закрытое. Потому что любое реалити-шоу – полностью подконтрольно, отомкнуто от остального мира. Но в конце концов я все-таки остановился на Кристине, которая сама о том не подозревая, дала нам более сильную метафору: оставшись физически девственницей, она потеряла невинность, продала ее.
Голос из зала. Анастасия. Виталий, скажите, пожалуйста, родители девушек видели ваш фильм? Как они реагировали?

Виталий Манский . Родители Карины… Вообще, мне не интересно говорить о Карине. Там просто клиника. Мама пришла на премьеру. У мамы спросили журналисты, как она относится к увиденному. Мама сказала, что дочь идет намеченным путем к намеченным целям. Что касается мамы Кристины. Я ее видел после съемок на записи «Закрытого показа» у Гордона и было понятно, что целый день перед этим мама занималась маникюром, педикюром, укладкой, начесом. Вся семья обсуждала, подходит ли блузка вот к этим туфлям. В итоге она пришла в сапогах до горла, что, согласитесь, что то обозначает, и задала мне вопрос: «Как я вам»? Вообще же, сейчас, когда технология съемки преодолела все существующие границы и препятствия, ответственность режиссера-документалиста увеличилась многократно. Некоторые мои коллеги груза этой ответственности не выдерживают и уходят либо в игровое кино, либо из профессии. Потому что нормальный человек, носитель классической морали, спать не может, снимая реальный мир в реальном приближении.

Ведущий/Александр Архангельский . Вот про это я и хотел спросить. Вы снимаете поток жизни. И часто оказываетесь в ситуации, когда можете вторгнуться в эту жизнь, поменять ее, разрушив свой замысел. В фильме есть драматический эпизод, когда вы сидите с одной из девушек, самой человекообразной из них – Катей, и задаете ей вопрос: «Что бы я мог сделать, чтобы ты не шла в отель продавать девственность?». Возникает долгая мхатовская пауза, и она отвечает: нет, ничего. Но как бы вы поступили, если бы она сказала: «Да, можете»?

Виталий Манский . Я сегодня писал рецензию на фильм молодого режиссера, который снял картину о встрече бывших супругов. По воле режиссера расставшиеся муж и жена проводят вместе выходные на даче. Но проблема в чем? Муж когда-то заразил жену СПИДом, и оба обречены. И как-то пробуют общаться – через неизбежно возникшую пропасть. «Казнить нельзя помиловать». От того, где ты, режиссер, поставишь запятую, во многом зависит судьба человека, которому адресована эта фраза. У тебя ответственность за эту запятую.

Ведущий/Александр Архангельский . Так где же запятая?

Виталий Манский . В том и вопрос. Сидишь, занеся ручку над листом бумаги…

Голос из зала. Анонимный, как в социологическом опросе. По поводу фразы «Казнить нельзя помиловать». В отношении Кати вы запятую поставили после слова «казнить». Потому что как режиссеру вам хотелось, чтобы ваш фильм смотрели. И вы осознанно пошли на то, чтобы все узнали ее историю. Почему сделали такой выбор?

Виталий Манский . Принимается вопрос. Есть люди, чья профессиональная задача спасать души. Есть даже мои коллеги-документалисты, которые считают, что режиссер и священник – близкие или тождественные профессии. Я так не считаю. Более того, я знаю доподлинно, что напротив дома, в котором живет Катя, находится храм. Там есть батюшка. И конкретно этот батюшка сказал, что не его задача разбираться, что вокруг происходит. Конкретно этот батюшка, не абстрактный какой-то. Он сказал: «Вот если бы она пришла и покаялась, я бы ей объяснил».

У этой Кати есть мама, учитель русского языка и литературы, которая выучила не одно поколение детей. При этом за занавеской у этого учителя жила собственная дочь, чье мировоззрение, мягко говоря, не совпадает с тем, чему учит классическая литература. Я не снимаю с себя ответственность. Более того, обратите внимание, я сам вывел разговор в плоскость ответственности. Ведь до этого меня никто не спрашивал. Я говорю, что это меня очень тревожит. Но это не значит, что я должен завтра быть на трех вокзалах, встречать поезда и спасать провинциальных девушек, которые едут покорять Москву.
Еще ужесточу свой ответ. Я искренне верю, что наша конкретная Катя, снявшись в фильме, спасла не одну другую Катю. Вы, конечно, остаетесь при своем мнении.
Голос из зала. Тот же самый. Чуть смущенно . Нет, я не то чтобы… Просто это долгая полемика. Но все равно у вас был момент выбора, и вы, грубо говоря, отодвинули на обочину судьбу одного человека. Она для вас менее важна, чем некое социальное явление, которое вы исследуете.

Виталий Мански . Давайте тогда изменим ваш вопрос. Если бы Катя ( задаете вы мне вопрос ) сказала: да, вы можете дать мне, допустим, 3 тысячи долларов и я не пойду продаваться в отель. Вот здесь, наверное, я бы задумался и возможно (не факт, но возможно) пошел бы на то, чтобы поступить вот так непрофессионально, не кинематографически. Но разговор в машине с Катей был не пять минут, мы просидели в машине часа четыре. И вопрос, что я могу сделать – не единственный, который был в этом направлении задан. Катя четко для себя определила свой вектор и внутренне ни к чему другому не была готова. Это было уже окончательно принятое решение. Мог ли я ( вы меня добиваете ), мог ли я, взрослый мужчина, что-то сделать вопреки ее воле? Мог. Я мог, наверное, сообщить ее родителям, администрации гостиницы, какие-то еще шаги предпринять – их я не сделал, да. И не считаю это неправильным. Но знаете, что я вам скажу? При всем том Катя осталась самым чистым человеком из этих трех героинь. Вот это точно. Катю можно полюбить. Можно полюбить и взять в жены. Это мое личное отношение.

Голос из зала . За наивность?

Ведущий/Александр Архангельский . За человечность.

Виталий Манский . Да, я согласен, за человечность. Она человек. Но перескакиваю на другую тему, хотя и смежную. Вы видели в фильме эпизод с кастингом для реалити-шоу. Парню задают вопрос, будет ли он есть дерьмо из миски, если заплатят сумасшедшие деньги. Я уверен, что если перед парнем все-таки поставят миску, он не станет завтракать. А девушка, которая заявляет о готовности продать родителей, их в реальной жизни не продаст. Но опасно другое. То, что сегодня это вообще произносится вслух. Фраза про дерьмо и про предательство пока шокирует всех. Завтра она будет произнесена еще громче, еще жестче – и шокирует гораздо меньшее количество людей. Послезавтра никто не обратит на нее внимания. И так далее. Происходит постепенная мимикрия, смещение акцентов… Абсолютно расхожая фраза: «Футбольный клуб продал футболиста». У меня в связи с этим вопрос, футболист – он человек или нет? Если он человек, то мы совершенно спокойно присутствуем при том, как люди продаются. Чем это отличается от торговли рабами? Тем, что он дорого стоит? Значит, только цена имеет значение?..

Ведущий/Александр Архангельский . Только тем, что рабство футболиста ограничено во времени и рамками контракта.

Голос из зала. Мария Снеговая . Есть такая идея «милости к падшим». В вашей картине, хотя она абсолютно справедлива, нет любви к людям, которых вы снимаете. Они, конечно, показаны такими, какие они есть. Но мы-то, мы имеем право их судить? Мы-то кто, чтобы их судить? Почему вы их не любите? Они же люди, даже мать одной из героинь, которая надела длинные кожаные сапоги. Ну, да, она смешная, страшная, но ведь она – тоже человек. В этой картине не видно, что это люди. Видно, что они животные.

Виталий Манский . Знаете, вы правы. Но мне кажется, что любовь нужно заслужить.

Голос из зала . Анна. Собственно, эти страшные вопросы: «На что ты готов пойти за какую-то сумму?», ваши постановочные, или взяты из кастинга «Дома-2»?

Виталий Манский . Я не очень понимаю, что имеется в виду под словом «постановочные». Это кастинг «Дома-2» и других шоу. Снято в разных городах России. Там были вопросы, которые задавали редакторы, и они у нас попадали в монтаж, но были и вопросы, которые задавали мы, конкретно я.

Анна . Я в некотором смысле социолог, а у социолога первая заповедь «Не верь опрашиваемому на слово, не потому, что он врет, а потому, что у него такая картина мира». Есть свидетельства документальные о том, что как-то Есенин сказал:

– Ох, баб у меня было, тысяч пять!

Приятель ему говорит:

– Да ты что, не может быть?

Он:

– Ну, пятьсот!

– Да и пятьсот не может быть!

– Ну, пятьдесят, – сказал Сергей Александрович.
Это по поводу ответов на вопрос о количестве половых связей.
Виталий Манский . Да, в действительности может быть и пятьдесят, и пять. Но количество сексуальных партнеров, по крайней мере, для женщины никогда не являлось достоинством. Есенин мог сказать «пять тысяч», потому что в гусарском смысле это прозвучит: «вот я какой!». А если современная женщина считает, что неприлично к 18 годам иметь всего пять партнеров и привирает в ответе, чтобы не выглядеть отсталой, это, на мой взгляд, страшнее, чем реальные пятьдесят.

Голос из зала. Андрей . Вы снимали кастинги, были на «Доме-2». Как относились люди, которые делают этот самый «Дом-2», к вам? Или они уже настолько крепки в своих позициях, что им все равно, что их проект кто-то может представить в невыгодном свете?

Виталий Манский . У нас были определенные проблемы и с каналом, и с авторами. Люди, которые ведут проект, прежде всего профессионалы; они считают, что качественно делают свою работу. И отвлекаясь от морали, действительно – качественно. Никому в голову не приходило, что это неприглядно – поэтому никаких проблем со съемками у меня не было… Потом они увидели «Девственность» и ужаснулись. Более того, канал на нас хотел подать в суд за то, что мы наносим моральный ущерб проекту «Дом-2». Я говорю генеральному директору ТНТ Петренко: «Ты вообще проснись. Где мораль – а где „Дом-2“?

Ведущий/Александр Архангельский . Ну, это был бы отличный эпизод. Снять судебное заседание и вклеить в фильм.

Голос из зала. Сергей . Вы сказали, что проект «Дом-2» делают настоящие профессионалы. Но чем, какой сверхзадачей оправдывает себя режиссер проекта? Может быть, он надеется, что хоть одна из этих девушек когда-нибудь станет счастлива? Или ему все равно, чем он занимается? Или он по вечерам пьет горькую?

Виталий Манский . Прежде всего я хочу за него заступиться. Это хороший парень. Он работает на проекте вместе с красавицей женой. Они сидят рядом, сутками смотрят на мониторы, потом ездят на юг, чтобы отдохнуть от проекта, приезжают и полные сил приступают к съемкам очередных эпизодов. Перед ними – люди, которые хотят переспать со всеми, предать всех, наделать в туфельки, в тапочки всем. Задача режиссера всех их выстроить так, чтобы остальным, которым очень хочется на это смотреть по телевизору, было интересно. Чтобы в одной серии переспали, а вот в следующей наделали. Это не так просто. А программу «Время» делать, думаете, проще?

Голос из зала. Сергей . Не думаю. Но я слышал, как создатели проекта очень убедительно говорили: мы прививаем людям некие новые модели поведения, показываем им, как можно строить свою жизнь, личные отношения, карьеру. Они действительно в это верят, или их интересует, как вы сказали только рейтинг, чтобы было интересно?

Виталий Манский . Давайте сначала определимся со мной, с моим отношением. Знаете, была такая рубрика «Если бы генеральным директором был я»? Так вот, если бы передо мной положили список всех телевизионных российских программ и сказали: вычеркивай, далеко не сразу я бы добрался до программы «Дом-2». Более того. Я бы, возможно, оставил «Дом-2». Просто заселил бы его другими людьми.

Голос из зала . Какими?

Виталий Манский . В РПЦ говорят, что это все, так сказать, исчадие ада. Я, разговаривая с людьми церкви, возражаю: ну, а пасторское-то задание еще никто не отменял. Почему бы не пойти туда и не провести какую-то миссионерскую деятельность, попробовать спасти эти души. А с помощью телевизионного эфира это могло бы стать спасением еще более широкого круга душ.

Ведущий/Александр Архангельский . Я тоже хочу, чтобы в меня кинули камнем. Понимаете, с моей точки зрения «Дом-2» – это во многом расплата за высокомерие серьезной культуры. Никто не снимал с нее обязанность предлагать следующему поколению модели поведения. Почему от девушек пушкинской поры прятали романы, а они их все равно добывали? Потому что из этих романов, а не из бесед с родителями, девушки узнавали, когда можно поцеловаться с ухажером, о чем с ним разговаривать и так далее. Массовый человек стереотипен. Ему нужно предлагать стереотипы поведения, иначе он начинает сходить с ума. А у подростка жажда стереотипа осложняется столь же сильной жаждой непохожести; я такой неповторимый, но помогите же мне стать как все! А никто решением подобной социокультурной задачи не озаботился. Все заняты высокими проблемами, эстетическими экспериментами, давать модели поведения – не наше дело. Ну, не ваше, так не ваше. Получите «Дом-2». Свято место пусто не бывает.

Голос из зала. Игорь Чубайс . Вот вы говорили о священнике, который вам сказал, что не его дело изучать соседние дома. А разве не дело режиссера разбираться в этом? Это не жизнь их заставляет быть такими, а телевидение, реклама. Я был на конференции в Новосибирске, где выступал Виталий Товиевич Третьяков. И он говорил, откуда взялась программа «Дом-2». Она, конечно, связана с Администрацией и цель (он говорил прямо) простая: настанет время Ч, когда все побегут на улицы, в это время Ксюша выйдет на телевидение, обнажится, и молодежь вернется домой, чтобы на нее посмотреть. На самом деле это не игры, не шутки; ради ближайших политических целей разрушаются души, уничтожается мораль. Вот о чем надо говорить! Я не видел взрослых образованных людей, которые бы поддерживали эту программу. Вся страна воет. А нам это вбивают, вбивают и вбивают. Вот о чем надо было говорить, а не любоваться тем, как они там играются.

Виталий Манский . Я-то считаю, что моя картина сделана для того, чтобы хотя бы один, два, десять, сто человек об этом задумались, потому что меня то, о чем говорите вы, волнует в первую очередь. Скажу ответственно, что наличие на Втором канале, на второй кнопке программы «Аншлаг» – это осмысленная идеологическая установка… Не потому, что рейтинги. Более того, я как раз работал на этом канале и знаю: когда в стране происходят важные события и человек должен задумываться, на каналах выключают все программы, которые провоцируют в человеке желание задумываться и включают программы, которые снимают у человека эту потребность. Ну, скажем, во время выборов, когда они еще случались. Как только выборы заканчиваются – пожалуйста, дискутируйте.

Голос из зала. Настя . Как профессионал вы поступали в принципе точно так же, как режиссеры «Дома-2». Есть ли какая-то разница между тем, что делают режиссеры этого проекта и вашей работой?

Виталий Манский . Секс по любви и изнасилование это два одинаковых физиологических акта. Но мне кажется – я даже уверен, что: а) я задумываюсь и б) это отличие существует. Если кто-то думает иначе – это, естественно, упрек мне, который я без обсуждения должен принять.

Голос из зала. Павел . Я по образованию психолог, психотерапевт. Я фильм с большим интересом посмотрел, с большим удовольствием. Но хочу вам задать вопрос. Первая героиня, с ваших же слов, недалекая. Вторая – слегка пластмассовая. Катя вроде бы человечная. Но почему не было четвертой героини, девственницы с неким позитивным итогом? Таких не нашли? Или было неинтересно снимать? Какая причина?

Виталий Манский . Четвертая героиня в фильме есть. Это монашенка, которая проходит через весь фильм. Мы к образу монашенки возвращаемся постоянно.

Голос из зала . Но она – героиня без слов .

Виталий Манский . Что не случайно. Потому что сегодня говорит грех, а все остальное молчит.

Голос из зала. Ольга . Я бы хотела вернуться к вопросу о растлении морали. На мой взгляд, растление морали – это обратная сторона той идеологии успеха, в котором мы сегодня живем. Единственным мерилом человека является его успешность, стал ли он богатым, стал ли он знаменитым. Все хотят успеха: розовый дом, розовая машина, хорошие деньги, шмотки. Но у нас, у тех, кто здесь сидит, есть какие-то альтернативные возможности. У нас есть, грубо говоря, интеллект. Мы можем поступить в хороший вуз, можем пробиться сами, может быть, у нас есть связи. У большинства их нет. Они живут в городе Тамбове и Ярославле. Единственное, что они могут сделать – это попытаться пробиться, используя самые грязные методы. И мы как общество, опять же, не те, кто здесь сидят, а в принципе, никаких альтернативных путей предложить не можем. А то, что они видят в телевизоре, то, что на них льется из газет, это именно идеология успеха. Они обязаны быть лучше всех, они обязаны быть хорошо одеты. А у них таких возможностей нет. И мы легко так осуждаем Карину, которая Барби. Хотя никто из нас, слава богу, я думаю, девственность не продавал, никто из нас в борделе не работал. Мы не знаем, каково это, каждый день переступать через себя ради того, чтобы купить эту несчастную розовую машину. Вам не кажется, что мы в принципе сами виноваты? Я не тех, кто здесь сидит, имею в виду, но ту идеологию, которую мы проповедуем.

Виталий Манский . Скажем так. Вот я хотел снимать кино. Я знал, что для того, чтобы снимать кино, нужно пройти определенный путь. Поехать, выдержать конкурс в институте, поступить, отучиться. В случае красного диплома стать ассистентом I категории, отработать два года, стать вторым режиссером… То же самое актеры: пять лет, массовка, групповка, эпизод, дубляж, роль… И этот процесс, он тебя формирует, он тебя выявляет. А сейчас тебе говорят: чтобы стать звездой, нужно пройти короткое собеседование. Вот твой путь к успеху. Десять минут, ты прошел кастинг, через месяц ты звезда, не нужна школа-студия МХАТ, ничего не надо. Знаете еще, какой момент? Я присутствовал не только на кастингах «Дома-2», но и, скажем, на собеседованиях при приеме на работу на хорошие должности в достойные организации… Кастинг на должность в «Газпроме», по большому счету, мало отличается от кастинга в «Дом-2». И если на газпромовском кастинге задать претенденту аналогичный вопрос или предложить какие-то аморальные условия, определенное число молодых людей, причем немалое, рассуждали бы примерно так же. Разве что не столь грубо.

Голос из зала. Дмитрий . Так вот получилось, что я года четыре не смотрю телевизор. Вообще. И меня фильм ваш шокировал.

Виталий Манский . Если горит дом, лучше его залить, чтобы спасти хоть что-то, чем экономить воду, бензин в пожарных машинах и время пожарных. Поэтому я соглашусь, что фильм в каком-то смысле обостряет проблему, но она есть и находится в развитии, и если на это активнейшим образом не обращать внимание, дом сгорит по любому.

Ведущий/Александр Архангельский . И пусть это будет «Дом-2».

Николай Усков vs Александр Архангельский: Меняются ли ценности?

Культура всегда существует на границе. Между традицией и ее разрушением. Между смирением и вызовом. Правда ли, что запах денег несовместим с атмосферой культуры? Правда ли, что бедность культуру губит? Правда ли, что отныне культурой управляет мода? Правда ли, что культура в глянце задохнется?

И – правда ли, что это все неправда?

В рамках цикла «Важнее, чем политика», публично дискутируют Николай Усков, главный редактор журнала GQ – и Александр Архангельский, писатель, телеведущий, профессор ГУ-ВШЭ.

Ирина Ясина . Люди моего поколения, – не скажу, что пожилые, но бывалые, – страшно негодуют по поводу того, что молодежь ничего не читает, ничего не знает, ничем не интересуется. Самые толерантные из нас начинают оправдывать молодых: у них другая жизнь, масса носителей информации, это у нас с вами ничего кроме книжек не было, и по телевизору можно было смотреть только Ленинский университет миллионов, что далеко не всем нравилось. Но тем не менее вечные ценности никто не отменял. Вопрос в другом: как, в какой оболочке они должны доходить до поколения родившихся после перестройки, которая совпала с революцией носителей, с появлением компьютеров, мобильных телефонов? Нужна ли новая упаковка, глянцевая упаковка, красивая, более понятная, чтобы наши выросшие дети узнали Рафаэля, поняли Мандельштама?.. Дальше продолжите список сами. Я прошу начать Николая Ускова.

Николай Усков . Я тоже из поколения, когда читали книжки. Но не склонен абсолютизировать поколенческий опыт. Вообще, как историк, который занимался историей аж тысячелетней давности, могу сказать: сетование, что молодежь нынче не та, – модус культуры. Связан он именно с абсолютизацией личного опыта. Мы живем очень короткую жизнь по историческим меркам, но очень яркую, даже если мы этого не сознаем. Мы уникальны, поэтому нам кажется, что наш опыт – единственный возможный, и любое поведение, отличное от нашего, вызывает закономерную агрессию. Это некий механизм культуры, механизм ее развития – взаимная агрессия отцов и детей. Так строится творческое взаимодействие поколений. Опять-таки как историк могу сказать, что наша книжная культура – краткий эпизод в истории человечества. Мы все, конечно, знаем, что письменность возникла примерно 3 тысячи лет назад, тем не менее культуру тысячелетней давности назвать книжной не поворачивается язык. Процент грамотных людей был ничтожно мал. Общество жило в совершенно другой культуре, которую антропологи по аналогии с сегодняшним днем называют «аудиовизуальной»: информация передавалась через изображение (те же фрески) и через музыку. Так вот, современная культура, конечно же, во многом тоже аудиовизуальная, у нее свои формы передачи информации. Да, наверное, что-то мы утратим из привычек гуттенберговской эпохи, но, конечно же, не целиком. Среди прочего – благодаря интернету. В 90-е говорили о гибели эпистолярного жанра как такового, потому что появились мобильные телефоны. На самом деле он возродился в социальных сетях, в эсэмэс-сообщениях, мейлах. И культура никогда не идет от рассвета к закату, от начала к концу; она развивается зигзагообразно.

Ирина Ясина . Ну, хорошо, а восприятие того, что мы называем устоявшимися художественными ценностями. Их нужно навязывать? Нужно втолковывать? Нужно в новом виде преподносить?

Николай Усков . Ценности развиваются, они изменчивы. Не вижу никакой угрозы.

Ирина Ясина . Хорошо. Спрошу еще проще. Тебе нравится, что дети узнают Рафаэля по «Черепашкам ниндзя»?

Николай Усков . Это первичная адаптация. Я не думаю, что кто-то таким способом пытался спасти шедевры Рафаэля от полного забвения. Но ход оказался удачным, он адаптировал непростые имена для подрастающего поколения, которому они были совершенно неинтересны.

Александр Архангельский/не ведущий . Как зануда, отвечаю на поставленный вопрос. Во-первых, давайте разберемся, что значит – читают, что значит – не читают, кто читает, чего не читают. Год назад по заказу Российского книжного союза был проведен опрос (Борис Дубин вместе с Натальей Зоркой); получились очень интересные данные. С одной стороны, 46 % ничего не читают, даже журналов и газет. Вроде бы ужас, ужас, ужас. Но если посмотреть детально, то выяснится, что наши дети вплоть до конца начальной школы читают больше и быстрее, чем их западные сверстники. Потом происходит обвал. Мы можем указать на вполне конкретное место, где происходит обвал: оно называется школа. Как только школа заканчивается, тут же начинается выход из безкнижья, молодые люди от 18 до 25 лет опять начинают читать. И в среднем читают много больше, чем пожилые или те, кого Ирина остроумно назвала «бывалыми», которые ругаются на молодежь за то, что она не читает. Значит, мы имеем точки взлета и точки спада; как на болоте – имеется топь и имеются кочки. Если захотим, то по кочкам, по кочкам, по ровной дорожке – можем выйти из топи безкнижья. А если не захотим, значит, таков наш выбор. Или наш отказ от выбора. Но не обстоятельства непреодолимой силы. Быть продолжением гуттенберговской цивилизации или нет, напрямую зависит от нас.

Что касается новых технологий. Технологии, с одной стороны, конечно, воздействуют на человека, на его сознание. Был такой выдающийся философ Иван Илич (не путать с Иваном Ильичом), который прочел в Бремене цикл лекций о том, как смена технологий письма меняла способ мышления человека. Он, правда, до интернета не доходил, останавливался на пишущей машинке. Но тем не менее точно объяснял, как от перемены технологии письма меняется что-то в голове у человека. Однако у меня вопрос: что сначала меняется, человеческое сознание, а потом за ним подтягиваются технологии, или технологии тянут за собой жизнь? Наверное, бывает так и так, но все-таки, мне кажется, сначала появляется подсознательный запрос, а потом история дает на него ответ. Николай занимался средневековой историей, не даст соврать, – сначала обществу хватало солнечных часов, оно жило приблизительно, от дойки до дойки, от восхода до полудня; человек нарезал время большими отрезками, как нарезают ломтями хлеб. Потом ритм его жизни изменился, он должен был следить за временем, знать наверняка, который час, – и появились механизмы, которые гарантировали ему точность движения часовой стрелки. Именно часовой; минутной нету – потому что не нужна.

Теперь внимание: интересный вопрос. В конце концов на башенных и храмовых часах появляется минутная стрелка. О чем это говорит? О том, что технологии усовершенствовались, и вслед за ними переменится жизнь обывателя? Или ритм истории уже переменился, и технологии ответили на сформировавшуюся необходимость жить более дробно, более четко? Я убежден, что верно второе. Затем часы перемещаются с башни в кабинет, из кабинета в карман, из кармана на руку; они все меньше, все незаменимей. На них не только секундная стрелка, но и время в других часовых поясах, календарь, и так далее… Менялась наша жизнь в результате перемены этих технологий? Может быть. Но куда заметнее обратное влияние: жизни – на технологии.

Как это связано с судьбой чтения? Да напрямую. Одни говорят: не дадим в обиду традиционную бумажную книгу! Сохраним ее и приумножим! Другие уверяют: новые электронные устройства переменят наш читательский опыт, именно они вернут потребность чтения! Ошибаются все. То, что появляются все новые и новые читательские гаджеты с дивайсами на пару, говорит не о том, что технологии вернут нам охоту к чтению, а как раз о том, что мы страстно хотим читать и не желаем отрекаться от чтения как духовной привычки, несмотря на переменившийся быт, интернет-реальность, необходимость без конца перемещаться по стране и миру. Ридеры не переменят нас, а позволят внутренне остаться прежними, став как бы внешне новыми.
Более того; технологии подстраиваются под нас, нащупывают возможность стать более традиционными, при всей своей продвинутости. Я лично долгое время был противником компьютерной книги. По одной простой причине: свет на книгу падает сверху вниз, а не давит на нас изнутри устройства; вслед за светом мы как бы погружаемся вглубь текста, и психологически обустраиваемся в нем. А компьютерный экран давит на нас, выталкивает буквы и картинки электронным светом; он идеально подходит для трансляции потоков информации, но не годится для чтения романов. Но как только появились новые устройства с магнитными чернилами, где свет падает на экран как на обычную страницу, проблема снялась. Не я, читатель, переменился, а технологии подстроились под мой, читателя, запрос. Да, все будет меняться, совершенствоваться, появится возможность соединить движущуюся иллюстрацию с неподвижным текстом, устройство будет мяконькое, тепленькое, гибкое. Но что изменится при этом в нашей читательской жизни? Да ничего. Бумажная книга хороша, но какой нам смысл тосковать по временам, когда она была единственной реальностью книгоиздания? Мы же не тоскуем по пергаментной книге. Хотя, наверное, есть в мире 100 или 200 человек, для которых бумажная книга – самозванец, а вот пергамент… И бесполезно им объяснять, что средневековые книги – неудобные…
Николай Усков … Очень тяжелые.

Александр Архангельский … Хранить их трудно, того и гляди, жучок заведется. Кстати, Остромирово Евангелие было спасено только потому, что Екатерина Великая сдуру сунула его в сундук с шубами.

Николай Усков . И еще они жестокие, потому что Библия большеформатная – это шкурки тысячи телят. Огромное стадо.

Александр Архангельский . При том, что в Средние века ели телятину, редко, в виде исключения, слишком дорого; так что ягнят и телят забивали специально для изготовления пергамента. А сколько деревьев уходит на одну любимую, обожаемую нами бумажную книгу? В этом смысле революция произошла, она благая, и ничего не переменит в главном – в нашем желании читать.

Ирина Ясина (насмешливо). Дорогие мои, вы свели разговор об упаковке культуры исключительно к книге.

Александр Архангельский (смело). Как было спрошено, так и ответили.

Ирина Ясина (провокативно). А про «Черепашек ниндзя», которые доносят до нового поколения Рафаэля?

Александр Архангельский (творчески). Могу и про черепашек. Как моему поколению, а я родился в 1962-м, пионерские дурости не помешали пробиться к серьезной мировой культуре, хотя нанесли некий психологический ущерб, так и «Черепашки ниндзя» ничего плохого и ничего хорошего не делают. «Черепашки ниндзя» сами по себе – Рафаэль сам по себе. Вот и все. ( Видно, что выступающий весьма доволен сам собою.)

Ирина Ясина . Теперь давайте перейдем от изложения позиций к диспуту. Что вам не понравилось в выступлениях друг друга?

Александр Архангельский . Не понравилась мне мысль про изменяющиеся ценности. Меняются не ценности, меняется наше представление о них. Ценности – это то, за что мы готовы отдать почти все, иногда даже жизнь. Все остальное – так, между делом. От эпохи к эпохе обновляются формы нашей само презентации. А основные ценности культуры остаются вечными, равно как вечными являются вопросы, над которыми бьется каждый художник: зачем я живу? почему я умру? кого я люблю? и почему меня не любят?

Николай Усков . У меня более широкое понимание культуры. Мы как раз, в частности, схлестнулись в ЖЖ и по этому поводу [14] . Мне кажется, что культура, это, условно говоря, оппозиция натуре, природе, данной нам изначально, как некие условия задачи. И культура в целом, и ценности в частности, конечно же, меняются, и ценности участника Крестового похода, ценности солдата, который воевал на Курской дуге и ценности современного человека, такого, как я, например, они совершенно разные. Одно из заблуждений, что человек равен себе. Человек не равен себе. Человек – исторически развивающееся существо, в том числе благодаря культуре. Что до технологий, то они, конечно же, тоже меняют нас, ускоряют нашу жизнь. И мы, кстати, еще не очень понимаем, к чему это приведет. Сейчас мы можем облететь весь земной шар за сутки, а в те же Средние века письмо из какой-нибудь Риги в Рим шло от двух месяцев до полугода. Современный человек – благодаря скоростям и интернету – вырван из того социального контекста, в котором он жил тысячелетиями: род, семья, клан, церковная община. Нынешний человек одинок, он сам формулирует свои ценности. Конечно, есть общество, которое навязывает ему что-то; но у него есть возможность выбора – что-то принять, что-то отвергнуть. И повторяю, он является ценностью сам для себя и совершенно не собирается жертвовать собой «За Родину, за Сталина», например, или за освобождение Святой земли от неверных.

Ирина Ясина (со всей возможной справедливостью). Теперь, как нам диктуют традиции публичных диспутов, вы можете задать друг другу каверзный вопрос.

Александр Архангельский . Николай, а вам вашей жизнью, полной условностей и необходимости соответствовать духу времени, жить не скучно?

Николай Усков . Вообще жизнь не обязана быть веселой. Для начала. Во-вторых, Россия уже 20 лет живет в состоянии очень крупной, не до конца осознанной социальной и культурной революции. Многим из студентов, сидящих в зале, трудно представить, что еще 20 лет назад моя мама стирала пакеты из-под курицы и сушила их, чтобы использовать снова. Роман «Братья Карамазовы» считался практически антисоветской книжкой. Набокова невозможно было нигде купить.

Мне недавно Константин Эрнст рассказал, как познакомился с Леонидом Парфеновым. (Константин Эрнст учился тогда в ленинградской школе, а Леонид Парфенов на первом курсе Ленинградского университета.) В университете прорвало трубу, и студенты ходили в школьную столовую покупать булочки и пить компот. Эрнст заметил парня, у которого в руках был совершенно недоступный тогда Набоков, американское издание «Ардис», довольно известное. Эрнст подошел к Парфенову; как говорит теперь Эрнст: «Парфенов книжку не дал, но дружба завязалась». Характерно, что не дал, кстати говоря, потому что это была действительно невероятная ценность.

Я уже не говорю, что был «железный занавес».

Наша жизнь полностью переменилась, причем за короткий срок. И у нас не было времени, чтобы привыкнуть к изменениям. Мы на бегу их осмысляли, сходу адаптировались к ним. Только в годы стабильности началась рефлексия: что с нами произошло, и куда нам дальше плыть. И стало ясно: смысл произошедшей мирной революции заключается не в перераспределении богатства, не в смене формаций, а в том, что впервые за свою историю Россия резко отвернулась от платонизма. Вы, наверное, в той или иной мере изучали философию и представляете себе отличия платонизма от аристотелизма. Даже русский марксизм – это сплошной платонизм, несмотря на свою материалистическую сущность; мечта о некоем царстве, о рае, который сегодня и здесь недостижим, но мы его обязательно построим. Русская интеллигенция тоже была платонической, хотя и по другой причине: она не могла влиять на ненавистный ей порядок вещей и уходила в себя, грезила идеями о некоем идеальном мироустройстве. Кто-то верил, что это Америка, кто-то – что утраченная русская деревня. А 20–25 лет назад основным идеологическим трендом стал, условно говоря, аристотелизм, согласно которому, мир такой, какой он есть, и это прекрасно. Если совсем упростить, главной и подавляющей ценностью общества стала колбаса; я даже сформулировал такой парадоксальный лозунг «Роскошь как национальная идея России».
Вот мое видение этой революции, этого конфликта, который стоит, в том числе, за конфликтом между мной и Александром. Я полагаю, что свойственный российской мысли платонизм был безусловным злом, который привел нас к сталинизму в том числе. Я считаю, что от него нужно отказаться. Я считаю, что платонизм – это совок в полном смысле слова. Я считаю, что нам необходима (и она уже произошла) реабилитация бытовой культуры, реабилитация телесного, реабилитация, я опять употребляю метафору, Дионисия в ущерб Аполлону.
Александр Архангельский . «Платонизм – это совок». Звучит красиво. Но поскольку я работаю на телевидении, для меня все это сложновато. Платонизм, аристотелизм… Знаете, есть такой анекдот: приходит дочка к папе и говорит: «Папа, я хочу стать журналистом». Он ей отвечает: «Доченька, конечно, журналисты не самые образованные люди на свете. Но некоторые из них читали книжки, писали сочинения, а ты даже букв не знаешь». Она говорит: «Хорошо, пап, я поняла. Я буду тележурналистом». Так что я скажу попроще. Революция, несомненно, произошла. И поставила нас перед новыми вызовами, на которые нам надо как-то отвечать. Но русская классическая культура тут вообще ни при чем. Она не для того существует, чтобы отвечать на ближайшие вызовы, а для того, чтобы ориентироваться по компасу в вечности. И уже на основе этой, самой верной, навигации, определять – что мы принимаем, что не принимаем в современности, как и чего ради живем.

И тут в вашем рассуждении, Николай, все начинает мешаться со всем. Бытовая культура пришла на смену – какой там? платонической? Никто не говорит, что бытовая культура не важна. Странно было бы даже дискутировать на эту тему. Вопрос только в том, где ее место в нашей иерархии. Может ли человек, для которого быт малозначим, считаться человеком культурным? Разумеется, может. А можно быть дельным человеком и думать о красе ногтей? Конечно же, да. А можно и не думать. Можно носить дорогие костюмы, а можно не носить. Можно выглядеть отлично, а можно кое-как. Ничего от этого в составе моей души не переменится. А предметом и существом культуры как были ключевые вопросы жизни, так и остаются.

Вы говорите, ценности меняются. Нет, повторю я, меняется лишь представление. Беда многих верующих в том, что они твердо убеждены: их представления о Боге – и есть Бог. У атеистов своя вера – в природу. И некоторые из них отказываются понимать, что есть их представления о физических законах, а есть сами законы. Представления меняются, законы остаются.

Что касается роскоши. Представления о роскоши тоже изменчивы. Когда вы после нищеты попадаете в мир изобилия, вы, естественно, соблазняетесь всем, что блестит, насыщает и радует глаз. Потом вам это приедается. И роскошью для вас оказывается абсолютное уединение. И наоборот, когда вы слишком одиноки, роскошью для вас окажется общение. Я помню дискуссию в кальвинистской общине Женевы: «Что такое подаяние сегодня?» Одна женщина, владелица маленькой торговой лавочки, сказала: «Сегодня, когда нет абсолютно нищих, мы должны подарить нуждающимся то, что для нас дороже всего. А что дороже всего? Наше время. Именно его нам не хватает. Мы должны пойти к людям, которым нужно наше общение, наше свободное время. Подарить его – и значит, совершить милостыню».
Так что же изменилось в этом мире? Внешность. Существо осталось. Мы отдаем или берем, мы открываемся или закрываемся, мы сострадаем или мы равнодушны. А интеллигенция, которая виновата в сталинизме… Интеллигенция – такой класс, который всегда говорит, что он виноват. Наверное, виновата. А крестьянство не виновато? А батюшки не виноваты? А фабриканты не виноваты?
Николай Усков . Придумали это все интеллигенты.

Александр Архангельский (с искренним недоумением). Что придумали?

Николай Усков . Революцию.

Ирина Ясина ( аккуратно уводя в сторону от назревающего конфликта ) . Я хочу напомнить, Николай, какой замечательный вопрос тебе задал Александр: не скучно ли тебе жить твоей жизнью?

Николай Усков . Я думаю, я все-таки на него ответил. Мне не более скучно, чем Александру. Я могу ответить на какие-то другие вопросы.

Для меня важнее всего – выстроить разумный диалог между современной культурой, которая включает в себя интерес к бытовому и телесному, и культурой классической. Я полагаю, что в советское время занятие культурой превратилось в своего рода бегство от реальности. Культура в советском понимании слова у меня действительно ассоциируется с братской могилой, с музеем, с чем-то, что не живет, а только сохраняется, как мумия. В той культуре не жили, в ней спасались. Спасались от режима, уходили от него, забывали о нем. На лекции Аверинцева по классической филологии – предмет, не близкий массам, – собиралось пол-Москвы. О них говорили с придыханием, как сейчас о тайных распродажах в ЦУМе.

Мне кажется, понимание культуры как некоей осажденной крепости, куда нельзя пустить врагов, во многом сохранилось в интеллигентском сознании. Оно оказалось закрытым, не пытается осмыслить то, что происходит с обществом, с людьми, хотя, с моей точки зрения, культура прежде всего помогает человеку осмыслять себя во времени и пространстве и ставить актуальные вопросы. Что хуже всего – мы, с одной стороны, имеем музейное отношение к реальности, с другой – молодое динамичное общество, которое самостийно ищет новые ценности, пытается что-то обсудить, во что то опять поверить, чем-то любоваться, что-то повесить у себя в спальне и так далее. В общем, живет культурной жизнью. И две эти сферы никогда не пересекаются.
На западе культурный человек запросто может пойти и на концерт Мадонны и на классический концерт, и не видит в этом ни малейшего противоречия. У нас это совершенно разные типажи, они по-разному одеты, по-разному себя ведут и не желают друг про друга ничего знать. Хотя, по большому счету, это должна быть одна вселенная современной российской культуры. Я за то, чтобы она была, и в ней был диалог, проговаривание.
Александр Архангельский . Диалог должен быть. Но не при любых условиях и не в любом составе. Насчет Мадонны не уверен, но когда приезжал Маккартни, на Красной площади в разных рядах приплясывали и Олег Добродеев и Александр Аузан. Это след того диалога, который был когда-то. И на почве «Битлз» он был возможен. А на почве Мадонны – сильно сомневаюсь.

Николай Усков . Давайте сравнивать место людей в культуре, да? Есть место Маккартни во вчерашней культуре, и с ним в современной культуре вполне сопоставима Мадонна.

Александр Архангельский . Может, просто ухудшение произошло? Второе – музей. Музей музею рознь. Конечно, есть музеи застывшие, закрывшиеся, отомкнувшиеся от мира, но эти музеи обречены. В хорошеем музее, и в России, и в мире, прошлое является творцом настоящего. Более того, мы знаем, что наиболее эффективные директора музеев возвращают жизнь в свои угодья; это мировое хозяйство, а не сонное царство. Значит, вопрос в том, как мы относимся к культуре и к жизни, а не в том, нужно ли ходить на концерты Мадонны. Можно ходить, а можно не ходить, никакой беды в этом нет, но плюса тоже не будет.

Голос из зала. Катя (факультет деловой и политической журналистики ГУ-ВШЭ). У меня два вопроса. Про культуру в общем и про литературу в частности. Про культуру вопрос такой: какие, по вашему мнению, самые яркие культурные события произошли в России за последние 10 лет? И второй вопрос, какие имена в современной литературе являются яркими и представляют какое-то явление, которое можно считать важным и значимым именно сегодня?

Николай Усков . На такие вопросы – про 10 лет – крайне сложно отвечать именно потому, что назвать некий список явлений – трудная задача. Нужно, чтобы прошло какое-то время. Мы должны немножко отвлечься. Художники должны умереть, например. Или мы должны умереть, а наши дети – понять, кто для них действительно важен. Я полагаю, что одно из глобальных явлений, о которых я говорил – это культурная революция, переосмысление базовых ценностей, в том числе реабилитация телесного, реабилитация бытового, реабилитация вещей, которые презирались, которых во многом стеснялись в советской и досоветской культуре. Не зря ведь Пушкину приходилось оправдываться в «Онегине» за свой некий дендизм. Другое важное явление – это выход на совершенно новый уровень информации о современном искусстве. Возможность путешествовать, видеть, создавать – это очень важные вещи. Я согласен с тем, что в России в 90-е была удивительно творческая атмосфера. Но и наше время не назвал бы пустопорожним. Взять хотя бы Земфиру. ( С надеждой в голосе). Сейчас Александр наверняка скажет, что это не культура.

Александр Архангельский (обманывая ожидания). Земфира – талантливый человек.

Николай Усков (с долей огорчения). Очень талантливый. Что же до остальных… Очень странная вещь (хотелось бы услышать мнение Александра): российская литература равнодушна к тому, что реально происходит со страной. Главная тема прозы последних лет – ностальгия. 1958 год, 1963-й… То же самое кино. Мы видим бесконечное серое, может быть, любимое режиссерами, но все-таки прошлое. Наша культура, пережившая фантастическую революцию, закрыла глаза, заткнула уши, зажала нос и ушла в себя. Если бы я был современным художником, я бы сказал: такая культура должна умереть.

Александр Архангельский . Хорошо, что вы не художник. Что же до меня, то я настаиваю на отказе от поколенческого шовинизма. Для меня не имеет ни малейшего значения, сколько художнику лет: 20, 50 или 70. Вопрос в том, отвечает ли человек на вызовы эпохи или не отвечает, разговаривает он с Богом или бормочет себе под нос. Что касается там телесности, то честно говоря, не понимаю про что речь.

Николай Усков . О телесности – например, современная фотография.

Александр Архангельский . Ну, телесная фотография – тоже мне новинка! Вспомните Гринберга, которого загнобили за обнаженку в 30-е годы. Пиктореалисты с их вниманием к телу. Это что, не фотография? Проходят выставки советского эротического фото 20–30-х годов, с огромным успехом. Снова в моде Хельмут Ньютон – тоже очень хорошо. Но заметьте, что и Ньютон, и Гринберг – не сегодняшний день. И какая нам с вами разница в каком году разворачиваются события того или иного романа? Я, кстати говоря, не согласен, что современная русская литература не пишет про сегодняшний день. Возьмите роман Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик», где действие происходит и во время войны, и после войны, и в 90-е годы. Роман Маканина «Асан». Классический, при этом очень современный, роман о чеченской войне как великой торговле, в процессе которой человек все равно выявляет свое человеческое начало… Тимур Кибиров… Давайте лучше потом про имена поговорим, иначе я займу все время. Имен очень много. С литературой все в порядке.

Голос из зала. Факультет философии ГУ-ВШЭ, студентка . Привлечение людей к искусству, образованию идет сегодня через моду. Можно услышать на улице разговор: «Ты не была на Ночь Музеев в Третьяковке? Ну, ты немодная». А о том, что в Третьяковку можно пойти не только в Ночь Музеев, даже не задумываются. Не получим ли мы на выходе результат, обратный желаемом? Мы будем читать только потому, что это модно, а не потому, что интересно. Будем приходить на лекции на каблучках и показывать, что мы модные, пришли на лекцию. И живая жизнь культуры исчезнет.

Николай Усков . Это прекрасно – приходить на лекции на каблучках. Я учился и преподавал за границей; западные студентки чудовищные лахудры. Я благодарил всякий раз отечество, возвращаясь на родную кафедру Московского университета, за то, что русский мир устроен по-другому. И вы, кстати, прекрасны. Все-таки культура и мода в современном контексте тесно связаны. Ничего вы с этим поделать не можете. Мода очень быстро меняется, именно это актуально сейчас, а завтра не будет актуально вообще или будет актуально по-другому. Значит, нужно научиться пользоваться путеводными нитями, чтобы не затеряться в ее потоке, улавливать тренды. Между прочим, так было всегда, просто мода раньше была неповоротливой. Возьмем историю костюма… Появление моды в Европе датируют концом XIV века. И сначала шаг в изменении фасона платья (появление декольте, сужение в талии, длинное платье у мужчины или короткое) был 150 лет, потом 100, потом 50, сейчас дизайнерам отводят максимум полгода на то, чтобы они успели самовыразиться. Наш мир болен новизной, это наш фетиш – новизна. В отличие от Средневековья, когда считалось, что новизна от дьявола. И безусловно, культурные продукты в той же мере подвержены моде, что колготки и штаны.

Александр Архангельский. Очень верное слово: подвержены. Да, именно подвержены. В моде самой по себе, как таковой, нет ничего специально хорошего или специально плохого. Она просто – есть. И когда нечто входит в моду, это может быть хорошо для культуры, а может быть и плохо. В зависимости о того, что и каким образом входит в моду. То, что само носится в воздухе, или то, что под заказ сформатировано умелыми пиарщиками.

Мы живем в мире мощных пиаровских подмен. Одно дело, когда мода возникает и складывается, другое – когда заказывается и форматируется. Одно дело, когда люди хотят быть счастливыми и выбирают розовое, зелененькое или в крапинку, а другое – когда сформатирован заказ под зелененькое и розовое, и людям ввинчивают установки, что нужно носить именно зелененькое и в крапинку. Это касается и одежды, и кино, и книжек. Это касается, кстати говоря, и музейной жизни; вокруг некоторых музеев уже клубятся пиаровские облака, за которыми утрачены реальные очертания музейного пространства.
Вот что мне кажется роковой проблемой. А что касается моды… ну, да, сегодня модно, завтра нет. Очень хорошо, что достойная книжка совпала с трендом; потом она выпадет из него и ничуть не переменится. Худо одно: когда художник под моду затачивает свой замысел. Соблазнов такого рода сегодня слишком много. С другой стороны, может, оно и хорошо, слабые скиснут, а сильные останутся.
Голос из зала. Никита, факультет философии ГУ-ВШЭ. Не кажется ли вам, что сейчас опять идет такой циклический процесс: борьба западной массовой культуры – и классической системы ценностей, и опять начнется уход в подполье, как в Советском Союзе?

Николай Усков . У меня есть ощущение никоего подполья. Мне действительно кажется, что некоторые русские романы – это просто вести из подполья. И когда я смотрю авторское кино русское. В стране происходят потрясающие изменения. А наши художники живут в другом мире. Этот мир мне чужд, непонятен, он был вчера. Может быть, они и говорят с Богом ( чуть насмешливо смотрит на Архангельского ), но очень тихо. Наверное, это своего рода их оппозиция. Оппозиция тому дню, в котором они чувствуют себя неуютно. Позиция маргинала, чужого на празднике жизни. По разным причинам чужого. Он может быть неуспешен, а может быть просто нерасторопен. Неважно. И он уходит в другой мир, где ему хорошо, тепло. Детство, замкнутое пространство дружеского круга, реалии, понятные только ему и узкому кругу людей. Может быть, там где-то содержатся ответы на вопросы, которые меня волнуют, но, честно говоря, мне не хочется их там искать.

Вообще, как мне кажется, после того как культура перестала говорить с Богом, а стала говорить со зрителем, произошла ее атомизация. Сейчас есть мейнстрим, который работает на измеряемые маркетинговыми агентствами и социологами массы. Вот пиар, о котором Александр говорил, это действительно такая технологичная культура, которая рассчитана на некий автоматизм восприятия, и ее будут потреблять в любом случае. Есть авторская культура. Она рассчитана на более продвинутого пользователя. И это всякий раз диалог с какой-то группой. Сколько продвинутых зрителей, столько авторских фильмов; сколько читателей, столько будет предложений на этом узком литературном рынке. Здесь уже нет никаких законов, потому что нет универсального заказчика. У Баха был единый заказчик, а современный музыкант сам решает, в каком направлении развиваться, какая аудитория ему нужна и что он хочет сказать своей музыкой.

Александр Архангельский . Я думаю, что и у Баха, и у Владимира Мартынова дирекция единого заказчика одна и та же. Как была, так и осталась. ( Указывает пальцем в небо) . Меня настораживает, когда начинают говорить о каких-то непреложных законах «современной культуры». Все зависит только от художника, а у настоящего художника мозги устроены иначе, чем у маркетолога. И в этом принципиальное отличие хороших качественных проектов от художественных замыслов. То, что пишет Маканин, – литература. То, что делает Борис Акунин, – высокого качества проект. Сформатировано, посчитано, крепко сбито, уйдет вместе с эпохой, проект родившей, и будет изучаться в учебниках маркетологии.

Николай Усков (провокативно). А мультфильм «Ледниковый период» – это проект или художество?

Александр Архангельский (уверенно). Это проект, оказавший влияние на язык мультипликации. Более серьезный, чем у Акунина. Но не Миядзаки, прямо скажем. Возвращаясь к тому, о чем мы говорили: художники не форматируют свои замыслы под запросы аудитории, аудитория сама к ним приходит. Другой вопрос, что культура объемна, место в ней найдется всем, и задачи перед ней стоят многообразные. Есть задача элитарного погружения в глубины смыслов, а есть задача разговора с массовой аудиторией, влияния на нее. И за то, что высокая культура многие десятилетия пренебрегала этой функцией, мы в конечном счете расплатились. Расцентрованным, расфокусированным сознанием зрителя дешевых сериалов, который потребляет их, потому что на простом, доступном ему языке серьезные художники давно не разговаривают.

Николай Усков . Кстати, сериалы потому и успешнее российского авторского кино, что оно не смогло ответить на актуальные вопросы сегодняшнего зрителя. Зато на их вопросы пытаются ответить не всегда талантливые и очень суетливые авторы сериалов. Потому что сериал моделирует реальность, объясняет человеку, как устроен сегодняшний день.

Александр Архангельский . Совершенно справедливо. Свято место пусто не бывает. Но это можно сказать не только о сериалах и об авторском кино. Если тотально торжествует сфера развлечения, отчасти в этом виновата и высокая культура. Значит, не справилась со своей задачей, не сумела пробиться к сознанию людей, освободила площадку. Не на кого жаловаться.

Голос из зала. Женя, факультет журналистики ГУ-ВШЭ . Сегодня говорилось о культуре, о современных писателях, о том, популярна ли культура, о проектах. И я бы хотела привести такой пример современного писателя, как Гришковец. Его книга «Год ЖЖизни» – перетекание интернет-блога в словесность, взаимодействие разных сфер. Мне кажется, что он поднимает сиюминутные темы, но на их материале ставит серьезные проблемы. Людям очень нравится то, что он делает. Я хотела вас спросить. Гришковец это мода, или долгосрочное явление культуры? И еще один вопрос, тоже связанный с ним. Может ли высокая культура сама себя рекламировать, привлекать?

Николай Усков . Сохранится ли Гришковец навсегда, это вопрос к Богу. А Гришковцу долгих лет жизни. Опять-таки, судить о том, насколько его творчество будет релевантно другим поколениям, очень сложно и практически невозможно. А что касается второй части вопроса… Тоже Бог его знает. Мне кажется, что если человек реализует себя в той или иной мере, умеет работать с аудиторией, это уже неплохо. Главное – чтобы никого не резал, не грабил, не брал взяток.

А лександр Архангельский . Был в Одессе директор музыкальной школы по фамилии Столярский. Знаменитый, популярный, уважаемый. Когда приезжали знатные гости, он водил экскурсии по школе и говорил: а это школа имени мене . Вот Гришковец – это школа имени мене . Он человек-проект. Он хочет работать сразу во всех жанрах, потому что ему важен не жанр, а он сам, преломляющийся в жанре. Он осознанно идет на некоторую долю дилетантизма, потому что профессионал всегда чуть узок. Не знаю, с кем его сравнить из предшественников; может быть, с Окуджавой. Мелодии у Окуджавы – не Шнитке и не Глас; стихи – не Пастернак и не Ахматова; романы – ну, не Трифонов и не Астафьев. А в целом получается явление, формирующее жизнь вокруг себя. Что касается рекламировать – не рекламировать… у Пушкина есть гениальная формула: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Рукопись – это товар, и кино товар, и готовый спектакль. А процесс написания, съемки, постановочный процесс – полноценное творчество, там нет места ни деньгам, ни расчетам, ни рекламным кампаниям. Пока работаете – думайте только о своей задаче. Как закончили работу – начинайте рекламировать.

Голос из зала. Дмитрий Зимин, весело и ехидно . Я на вечерах из цикла «Важнее, чем политика» бываю часто, и просто не помню такого количества народа и такой благостной, почти бесконфликтной обстановки. Мне даже показалось, может, страна стала другой? Все очень здорово. Даже слишком. А у меня такой вопрос: приходится достаточно часто слышать, видеть, читать, что у нас в стране все обстоит не очень: и ученые из страны уезжают, и бизнесмены. Что-то неприятное разлито в воздухе. Мне всегда казалось, что это разлитое в воздухе и называется культурой. Культурой политической, экономической, художественной. А вы так благостны. Я задаю вопрос: мои ощущения надуманны? Или культура – нечто иное? Второй вопрос тоже эпатажный. По поводу взаимодействия со Всевышним. Тоже очень интересная тема. Процитирую поэта, который сказал так: «На Страшный Суд разборки ради, эпоху выкликнув мою, Бог молча с нами рядом сядет на подсудимую скамью». До конца эпатируя, готов привести фразу еще одного умного человека (вообще он был немного хулиган): «Бойся людей верующих, у них есть Бог, который им все простит». Ваши комментарии ко всему сказанному.

Николай Усков . Процитированные вами высказывания, стихотворное и поэтическое, являют собой образчики невеселого цинизма. Но Александр, наверное, более религиозный человек, чем я. Я предпочитаю отдавать Богу наедине свою жертву. А в своих публичных проявлениях все-таки стараюсь с некоторым почтением и страхом относиться к этой категории. И не употреблять слишком часто понятие «Бог», в том числе и применительно к искусству. Потому что когда писатель Пупкин, который мне дико не нравится, говорит, что он находится в непосредственном контакте с Богом, это, мягко выражаясь, смущает. Что касается благостности, то на днях я у себя в блоге привел потрясающие слова писателя Владимира Сорокин, побывавшего на даче Сталина в Кунцево: «Оттуда воздух высосан». У меня ощущение, что из России сегодня воздух высосан. Здесь трудно жить, функционировать, думать. Но, тем не менее, мы живем, функционируем, думаем. То, что атмосфера сегодня такая благостная, так мне кажется, мы настолько с Александром устали от гвалта, который я поднял, а он подхватил, что мы стараемся сегодня говорить о чем-то более приятном и более спокойном.

Александр Архангельский. Уважаемый Дмитрий Борисович, если я правильно понял ваш вопрос, то ответ на него таков. Мы говорили о состоянии той части культуры, которая создается не политикой и от политиков не зависит. Вот с этой частью культуры все хорошо. Более того, есть странная закономерность: чем меньше воздуха в политической сфере, тем больше его в пространстве искусства. Если мы с вами будем говорить о русской истории 30-х годов, то мы тоже с вами можем поговорить благостно, потому что страшные, но великие стихи того же Мандельштама, Пастернака написаны в эти жуткие годы. Если же мы говорим о стране и о том, что с нею происходит, тон меняется резко. Политические системы чем-то похожи на системы энергетические. Саяно-Шушенская ГЭС, как до нее Чернобыль, работает, работает, работает, хотя все знают, что ее нужно останавливать и обновлять, а потом – раз, и закоротило. Вот и политическая система работает. Не благодаря, а вопреки. На честном слове, на автоматизме. Все понимают, что она никуда не годится, но ведь работает же! И непременно рухнет в три дня, если мы ее не переменим, не обновим. Так что в политической сфере все висит на волоске, и волосок этот тоненький.

Голос из зала. Леонид Васильев, профессор ГУВШЭ . Вы ставили вопрос о классической культуре. Вы имели в виду отечественную ситуацию или мировую? Мне бы хотелось знать, как вы рассматриваете роль классической культуры в современном мире в целом? И какие перспективы вы видите? Один из вас говорил очень хорошо, что ритм жизни и шаги истории бешено ускоряются, а как дальше будет? Я не прошу вас предсказывать будущее, но есть какие-то тенденции, которые вы заинтересованное изучаете, накапливаете и можете о них сказать.

Николай Усков . Опять начну с конца. Этот ритм, как мне кажется, волнует очень многих. Упоминавшийся уже Константин Эрнст, говорил мне, что бешенное мелькание картинки перед глазами вызывает чувство неконтролируемого беспокойства. Те из вас, кто водит машину, знает: перейдите скоростной барьер в 150 км/ч – и вам станет страшно. Сейчас нам стало страшно. Появление фильма Ларса фон Триера «Антихрист» здесь и сейчас очень характерно. Я все чаще чувствую, что я – маленькая песчинка, а вокруг мельтешащая картинка с землетрясениями, терактами… ощущение, что мы не контролируем ситуацию. При этом уверен, ничего не произойдет, как-нибудь все рассосется, люди перестанут смотреть телевизор, читать газеты, выходить в интернет, будут слушать классическую музыку. Я не знаю что, но что-нибудь изменится. Однако в данную минуту ситуация предельно напряженная.

Александр Архангельский . Начнем со скорости и, ускоряясь, двинемся навстречу теме классики. Я думаю, что нарастание динамики кадра, звука, действия не свидетельствует о тревоге, обуявшей культуру. Скорее наоборот, о ее охлаждении. Плохой дирижер, у которого нет внутренней страсти, всегда подменяет ее скоростью. Чем быстрее он гонит музыку, тем вроде бы звучит энергичнее. То же и с мультипликацией. Есть аниматоры, которые умножают количество склеек до бесконечности, чтобы понравиться следующему поколению. А есть аниматоры, которые на это не идут. Например, Михаил Алдашин, выдающийся мультипликатор среднего поколения. Он никуда не спешит, прорабатывает каждый эпизод и заранее уверен, что его и так посмотрят. Так что вопрос о скорости не имеет отношения к существу дела. К существу дела имеет отношение вопрос, который стоит перед каждым серьезным художником во все времена: ты занимаешься созданием смыслов или шифровкой пустоты? Что касается судьбы классической культуры в сопредельном мире, ситуация там иная – ровно настолько, насколько история складывалась по-другому. Русский постмодерн появился с чудовищным опозданием; это запоздалая попытка подхватить явление, которое себя уже исчерпало.

Николай Усков . Страшно, Александр, если оно никогда себя не исчерпает. У меня как раз ощущение, что постмодернизм теперь навсегда. Я не вижу никакой силы, которая его подвинет… За культурами прошлого стояли великие идеи, эти идеи были дискредитированы: Бог, нация, класс, государство. Эти идеи все умерли после Второй мировой войны, ну, самое позднее – после крушения коммунизма. И вот человек остался один на один с огромным чердаком образов, понятий, ценностей, на свой вкус их тасует, складывает в конфигурации, в общем, играет. Отменить эту игру могла бы новая большая идея. Но я, честно говоря, не вижу перспективы для нее, причем в длительной перспективе. Теперь мы будем всегда читать Пелевина и Умберто Эко.

Александр Архангельский . Я не буду читать Пелевина по той же причине, по которой не буду пересматривать цветного Штирлица: один раз прочел, и все понятно. Так же, между прочим, обстоит дело и с Сорокиным. Много лет назад мне понравился его первый роман «Очередь», и с тех пор сплошные вариации на одну и ту же тему. Прием одноразового использования. Но не в этом дело. История не признает двух слов: никогда и всегда. Когда говорят: «В России всегда было так, и поэтому никогда по-другому не будет», – это полная чушь. Так было не всегда и не всегда так будет. Просто надо терпеливо работать на будущее. В этом смысле классика не помеха, а подспорье. Но только если относиться к ней как к живому явлению. Как только мы встали перед нею на колени – все, она уже мертва.

Голос из зала. Елена Гусева . По вашим ощущениям, есть социальный заказ власти к культуре: либо на убаюкивание, либо наоборот, на внешнее нагнетание, чтобы заслонить дефекты управления страной ?

Николай Усков . Мне кажется, современная власть склонна к арт-жестам, которые призваны встряхнуть общество, отвлечь его от реальности, навязать вздорную полемику. Таковы были многие сериалы на телевидении, которые моделировали, как с точки зрения власти должны решаться те или иные проблемы, и кто виноват, что мы так никудышно живем. И это гораздо более существенное явление, чем все новостные выпуски, которые совершенно не отражают состояние общественного сознания. А сериал отражает. Другое дело, что общество всегда через культуру формировало ценности, давало установки. Если мы посмотрим на средневековые соборы или соборы эпохи барокко или классицизма, безусловно, это некая программа, некий манифест власти, архитектурное обращение к народу, идеологический инструмент. Вы знаете, что Григорий Великий называл росписи в соборах Библией для неграмотных. Вопрос только в том, в чьих руках этот мощный инструмент находится и ради чего используется.

Александр Архангельский . Я в принципе согласен, только несколько коротких дополнений. До недавнего времени наша власть курировала только кино. И нетрудно увидеть, в каких проектах ее деньги и административная поддержка присутствуют. За исключением фильма «12», смысл которого – вся наша жизнь есть борьба, и от катастрофы нас спасают мудрые чекисты, никаких фильмов о современности, о дне сегодняшнем власть не поддержала. Она делала ставку на сказочные истории о прошлом, которого не было. Яркий пример – лента Хотиненко «1612». (Заметьте, что название, которое призвано подчеркнуть патриотическую идею, отсылает нас не к русскому, а к польскому летоисчислению; русские в те времена считали от сотворения мира). Либо на фантастику: «Ночной дозор», «Обитаемый остров». Заверчиваются яркие шлейфы, чтобы мы отвлеклись от сегодняшних дел. Так лиса убегает от охотника: хвостом машет направо, сама бежит налево.

Голос из зала. Юлия Новикова (факультет социологии ГУ-ВШЭ). В начале дискуссии Николай сказал, что национальная идея – это скорее недостаток, нежели достоинство. То есть понятие национальной идеи, сформулированной даже в культурных терминах, неактуально? А на чем тогда может быть основано строительство нации? На бытовой культуре, на культуре роскоши? Или вообще оно не имеет смысла?

Николай Усков . Я считаю нацию анахронизмом. Национальные государства возникли сравнительно недавно и рано или поздно исчезнут. Что не так уже и плохо. Потому что национальное государство – достаточно странное образование, по неясному принципу. Мы граждане такого-то государства, потому, что здесь родились. И доверяем ему управлять нашими жизнями, благополучием, культурным обиходом. В Средние века существовал приход, феодал, люди взаимодействовали в рамках небольших общин. Потом над этим возникла надстройка, которая стала себя превозносить, превращаться в короля-солнце, объявлять себя целью жизни отдельного человека, ради нее надо было почему-то умирать. С моей точки зрения, все это полный вздор, и чем скорее идея большого государства сдохнет, тем для нас всех будет лучше, тем скорее мы заживем в своем маленьком пространстве, в котором мы родились и в котором проходит наша основная жизнь. Современная культура для меня – в том числе некий способ преодолеть национальную ограниченность. Я определяю свою национальную принадлежность через русскую культуру, а не через российский паспорт. Я русский, потому что я говорю по-русски, и я обожаю эту страну, эту землю и ее писателей. Для меня это все родное. Это мой дом. Но все, что дальше, все это самодержавие, православие, доходность – нелепо. Верить в государство и умирать с именем вождя на устах я не собираюсь и вам не советую.

Александр Архангельский. Что касается национальных государств в нашем смысле слова, то они были детищем эпохи романтизма. Но в историческом смысле нация – объединение людей, осознанно желающих жить на одной территории и участвовать в общей истории. Этническая принадлежность тут вторична, первична – гражданская общность. Против чего тут выступать? Создание гражданской нации – дело важное, полезное и современное. В отличие от национальных идей. Вот они как раз – анахронизм. Их придумывают начальники, спускают сверху, навязывают, вдалбливают, и точно знают, для чего. Для мобилизации. Как только власть заговорила про национальную идею, жди войны. Нам как единой гражданской нации нужна не идея, сформулированная начальством и навязанная через школу, пропаганду и культуру, а чувство единой исторической судьбы и минимальный набор общепринятых ценностей. Что для нас главное, жизнь отдельного человека или жизнь государственной общности? Мы коллективисты или индивидуалисты? Азиаты или европейцы? Какой доли хотим для своих детей? Если у большинства граждан есть общие ценности, которые важнее, чем экономические разногласия и политические ориентации, именно они удержат нас в пределах общей территории, в рамках одного государства. Не под дулом автомата, а потому что мы хотим быть вместе. Мы. Сами. Не они нас объединили, а мы хотим быть вместе.

Ирина Ясина (вовремя, на верной ноте гася дискуссию) . Поэтому-то наши встречи и важнее, чем политика.

Вместо послесловия Архангельский: Зачем нужна культура

Вместо послесловия Александр Архангельский: Зачем нужна культура Рано или поздно наступает момент, когда ведущий, заранее готовый спрятаться за спинами своих гостей, растворить свою позицию в их диалогах с залом, должен выйти из добровольной тени, и прямо объясниться с публикой – он-то сам что думает? чего ради затеял многосерийное действо, интеллектуальный сериал, литературное ток-шоу о культуре, которая важнее, чем политика? Приоткрывшись в споре с Николаем Усковым, я закончу своим монологом, адресованным студенческой аудитории – и диалогом с нею. Не потому, что считаю свою точку зрения итоговой и безусловной, а потому что надо честно дать отчет в системе взглядов, определивших замысел проекта «Важнее, чем политика». И сформулировать позицию – не как финальный аккорд, а как отправной пункт для самостоятельного размышления читателей.

Давно уже кончилось время, когда литератор старался запрограммировать аудиторию своими взглядами (разумеется, единственно верными). Слава Богу, исчерпала себя и другая эпоха, причем совсем недавно: когда любая позиция считалась равнозначимой, что сказали, то и хорошо, «и ты права, женщина». Наступает период, когда любое публичное высказывание будет нацелено на пробуждение встречной мысли; вкус к идейному самоопределению – одно из ключевых условий современного развития страны и мира. Из этого не следует, что мы не имеем права убеждать собеседников, привлекать их на свою сторону; из этого следует только, что чувство ценностного взаимоупора становится важнее, чем твоя собственная правота. И уж точно, что важнее, чем политика.

Александр Архангельский/ сам себя ведущий.

Весной 2002 года в газету «Известия» пришел тогдашний президент Российской Федерации. Каждый мог спросить его, о чем хотел. Я полюбопытствовал: а почему в России только что повышен НДС на книги? Маленьким издательствам при нем не выжить. Между тем именно они: а) экспериментируют, б) вводят новые имена в оборот. После чего перспективных авторов подхватывают крупные издатели; так по цепочке писатели входят в литературную жизнь. Президент посмотрел непонимающе и с полным равнодушием сказал: «Если мы не повысим НДС, книжный рынок используют бандиты».

По существу, он дал честный ответ на вопрос, зачем ему нужна культура.

– Низачем.

Примерно так относится к культуре современное российское начальство на всех уровнях, за редкими исключениями. Как к священному животному: и хочется отправить на заклание, и страшно. Вроде бы всегда была. Ладно, пусть и остается – как орнамент, фоновое сопровождение. В музеях собрано красивое. В книжках написано важное. В университетах учат умное. Вот и славно. Хотя слегка дороговато и порой небезопасно для ближайших интересов бизнеса. Пример – строительство 400-метрового Охта-Центра в Петербурге. Все было согласовано, высотный регламент отменен, денежные потоки заранее распределены, и тут культурная общественность восстала; стройка заморожена, а может статься, будет отменена [15] . Священное животное заговорило. К счастью для начальников, такое бывает нечасто.

Другой пример, зеркально противоположный.

Сын классика чувашской литературы Хузангая, Атнер Петрович Хузангай, хороший, внятный и разумный литератор, на вопрос о том, «зачем нужна культура», ответил с явным раздражением: «Только для того, чтобы говорить о смысле жизни. И никакой прагматики». И весьма сердито замолчал.

Два полюса, две несовместимые позиции.

– Низачем; ступайте на обочину.

– Подите прочь; какое дело поэту мирному до вас…

Мы уверены, что так было везде и всегда: политики и бизнес не нуждаются в культуре; художники с презрением отвергают саму возможность рассуждать о ней во внешних, приземленных терминах. Но нет, не везде, не всегда; при полноценной демократии и беспримесном тоталитаризме все знают, для чего нужна культура.

Гитлеру и Сталину она давала безупречную возможность эффективно, долгосрочно и не слишком дорого подтверждать их право на безграничье власти. Создавала картину мира, отцентрованную образом вождя; связывала его с тысячелетней традицией, превращала самозванцев в государей, создавала большой стиль. В благодарность получала невероятное расширение аудитории; при полной связанности идеологией беспрепятственно распространялась вширь, доходя до самых отдаленных уголков страны, самых отсталых слоев населения. Не случайно сталинская архитектура так похожа на нацистскую, а нацистская перекликается с фашистской; недаром полотна хороших советских художников вроде Дейнеки или Юона рифмуются с лучшими работами живописцев Третьего рейха. Их объединяет общий пафос, чувство принадлежности к великой власти. Культ ясного неба, молодого тела, чистых отношений; юность смотрит на старость, а старость ею управляет… Ужасно быть орудием безбожной власти? Разумеется, ужасно. Но мы сейчас говорим о другом.

Что же до стабильных демократий, здесь культура служит главным двигателем усложнения . Сложное индивидуальное сознание, привычка рассуждать свободно, мыслить независимо, уважать чужое мнение и вступать в диалог с оппонентом – предварительное и необходимое условие любого политического выбора. Без него демократическая процедура невозможна и опасна; она приводит к власти ставленников охлоса, популистов вроде Уго Чавеса. Кроме того, культура в рамках демократии обеспечивает массовое правосознание, воздействует на практику принятия законов. Поэтому и получает финансирование, о котором не может и мечтать в межеумочном обществе. На Библиотеку конгресса США замкнуты финансовые потоки; ее директор по должности входит в верхний слой американской элиты. Почему? Да потому что Библиотека конгресса не просто символизирует собою величие американской правовой системы; она является ее ядром. Готовя справки конгрессменам по любому обсуждаемому законопроекту (до полумиллиона в год), Библиотека связывает сиюминутные решения с великой правовой традицией, помогает создавать законы, работающие долгосрочно.

Если уж зашла речь о библиотеках, то в тоталитарных государствах им тоже живется неплохо. Библиотека имени Ленина, которая недаром сохранила имя Ленинки , в сталинскую эпоху процветала. Она служила символом всемирной легитимности режима. Да, государство пролетарское; да, эта власть сама себя установила; но, освещаемая светом глобального знания, она приобретает новые черты, освобождается от чувства самозванства… Пока тоталитарная система сохранялась, Ленинка жила неплохо; как только коммунизм исчез, библиотеке резко похудшело.

Другой пример. Из той же, библиотечной серии. Новая Александрийская библиотека. Самый роскошный проект 90-х годов. Безумно красивое здание, придуманное норвежцами, идеальные условия для работы. Только работать там пока что некому. Авторитарный Египет неграмотен; интеллигенция бедна; в ближайшие десятилетия ситуация, увы, не переменится. Тем не менее арабы строят. Выделяют 20 миллионов долларов (в ценах 90-х), приглашают лучших архитекторов, водят федуинов на экскурсии, чтобы те хоть посмотрели. Зачем? Во-первых, предъявляя себя в качестве элиты, на равных связанной с мировой цивилизацией. Во-вторых, указывая утопическую цель: когда-нибудь и наши страны станут развитыми. В-третьих, как бы изымая Александрийскую библиотеку из пределов убогой египетской жизни; создавая параллельное пространство, в которое можно удалиться как в оазис.

Характерная деталь. Понятно, что в арабском мире «Протоколы сионских мудрецов» никого не смущают. Но когда «Протоколы» появляются на выставке в библиотеке, их не просто изымают, но проводят внутреннее расследование: как такое могло произойти? Александрийская библиотека – территория терпимости, свободная от любых форм национальной и религиозной вражды. Царство просвещенной свободы посреди диковатого авторитаризма.

К чему я веду? К тому, что культура может жить при тоталитарном режиме, может – при демократическом; чем за это приходится расплачиваться – вопрос другой. Сейчас нам важно только, что общества, определившиеся с выбором своей судьбы, знают простой ответ на смутный вопрос – зачем и для чего нужна культура ? А в промежуточных системах вроде нашей она как бы зажата между путинской отмашкой и презрительным ответом Хузангая. Тот и другой парадоксально сходятся в одном: она бесполезна. Только для политика это звучит как приговор культуре, а для писателя идея полной бесполезности – объект метафизической гордости.

Нам не приходит в голову, что бесполезное в истории как раз весьма полезно. И в качестве символа; в этом хорошо разбираются тоталитарии. И как физиологический раствор, в котором расцветает вольное сознание; тут – слово рыночникам и демократам. В Чикаго начала ХХ века, где царили суровые нравы, бизнес вложился в создание совершенно бесполезных институтов: музеев, театров для элит, концертных залов. Не ради выгоды, но только потому, что рядом с развитым культурным пространством нравы тихонько мягчеют, бизнесу становится уютней. А если бизнесу уютно, он и зарабатывает больше…

Так вот, попробуем сломать стереотип, задумаемся – в первом приближении – а все-таки зачем нужна культура российской политической системе? Прежде всего для того, чтобы нащупать ответ на вопрос: а что же нас удерживает в рамках данной территории, в данное время? Мы прекрасно понимаем, что Россия больше не будет прирастать территориями, а будет прирастать людьми. Не европейской ориентации. Не северянами. Не христианами. Все прекрасные, масштабные стереотипы, разработанные русской классикой имперского периода, перестают работать; «под сень двуглавого орла» приезжих не заманишь, а коренное население больше не желает жертвовать ничем ради расширения границ «державы полумира». Не то что жизнью, как во времена империи, но даже элементарным благополучием. Значит: либо мы расплавимся в чужом котле, либо сами переплавим вновь прибывших. Предварительно договорившись, во что же именно мы будем их переплавлять. В какой исторический сплав. И сделав ставку на единственный институт, который способен в обозримые сроки переработать сознание людей, адаптировать его к вызовам, которые бросает нам история. Этот институт называется средняя школа. Не университет, не кино и даже не телевидение. А та самая школа, которую мы справедливо ругаем, но через которую по-прежнему проходят все. Бедные и богатые. Верующие и неверующие. Горожане и селяне. Способные и не очень.

Если школа получит внятную формулу, что такое быть русским сегодня, что значит, стать россиянином, она перемелет разнородный состав населения в единую гражданскую нацию, склеит детей из этнически русских семей – с детьми от смешанных браков и собственно мигрантов. Но какие предметы отвечают за общегражданское сознание? За установление преемства? За моральные ориентиры? Правильно: литература и история. Значит, от судьбы литературы в школе зависит больше, чем успех или неуспех реформ… А школьный курс литературы всегда подпитывался опытом современной словесности, кино, театра; в противном случае он давным-давно оказался бы маргинальным, как курс античности, великой, но ушедшей навсегда. А развитие сегодняшней словесности, кинематографии, театральной жизни, актуального искусства – напрямую зависит от наличия инфраструктуры, прошу прощения за столь скучное слово. От количества и качества кинозалов, от обустроенности библиотек, от соотнесенности доходов населения со стоимостью «культурной корзины».

Так, поставив вопрос о цивилизационной цели, на которую может и должна работать культура, мы переместились в школьное пространство; оттуда – в кабинет писателя, на подмостки, в съемочный павильон; все сразу связалось со всем.
Культура – это и книги, и музеи, и галереи, и школы, и университеты, и театры, и кино, и трижды руганное телевидение, и система допустимого поведения в политике, и экономическое учение, и философский взгляд на вещи. Вместе, совокупно. Не сговариваясь, даже не думая об этом, и художник, и профессор, и телевизионщик, и учитель, и философ, и гуманитарный журналист создают для нации картину мира. И прошлого, и настоящего, и будущего. В образах, доступных пониманию.

Без этих образов, без их внутренней навигации, невозможно ничего изменить (или же, напротив, сохранить, или разрушить) в экономике, политике, цивилизации. Если человек не верит, что свобода – ценность, он не станет на нее работать. Даже если все законы будут направлены на демократию. Если человек не понимает, как с его картиной мира соотносится рыночная экономика, он будет ее тихо бойкотировать. Либо станет уповать на то, что «невидимая рука рынка» сама, без нашего участия и общепринятых ограничений, все наладит и расставит по местам. Чем это все кончается, мы видим.

Если человек не мотивирован на перемены и развитие, он не просто тихо отползет в сторонку, но потянет за собой страну. Если человек нутром не чувствует, что из национальных корней прорастает всемирное содержание, он либо тупеет до шовинистического состояния, либо превращается в глобальное перекати-поле. Если человек не ощущает главные вопросы современности как личные проблемы, он замыкается в себе, своем доморощенном опыте. И тогда его просто обманывать. «На дурака не нужен нож; ему с три короба наврешь, и делай с ним, что хошь». Но и рассчитывать на перемены в экономике – не приходится. «Бег на месте – общеукрепляющий». А без этих перемен мы не имеем шансов сохранить огромную страну в XXI веке, про что сегодня говорят в элите многие. Но не все понимают, что ключ к ответу – не в реформах как таковых, не в законах самих по себе, не в охранительстве или же, напротив, в прогрессизме. А в культурных практиках. В ценностях и смыслах.

Повторяю, большая культура всегда говорит о вечном. Но также она развивает (или тормозит) сознание. И люди начинают думать (или же перестают задумываться) о моделях поведения. О мотивах выбора. Об устройстве человеческого общества. Культура обладает великой, опасной, спасительной властью. Она может заблокировать движение, опутав общество сетью привычных, но безжизненных стереотипов. Или увлечь, как Крысолов, детей – и разорвать историю, обрушить связь между поколениями. Или склеить страну и дать ей надежду, вписав на равных в общее пространство мировой культуры без потери национального начала. В этом смысле все главное сейчас заключено для нас в культуре. И главная надежда на спасительные перемены. И главная угроза им. И главный диагноз нынешнему состоянию России. И главный рецепт ее исцеления.

Многие из нас участвовали в «Музейной ночи», которая проходит каждый год с 18 на 19 мая. Трудно вообразить, какое сопротивление было оказано этой идее со стороны музейщиков – не всех, но прежде всего статусных, с огромной имперской историей, с масштабом, размахом, амбицией… Между тем, в ночь с 18 на 19 мая Москва преображается. Это Москва безопасная, веселая, открытая, свободная, готовая саму себя предъявить в новом качестве. Вот наглядный пример того, что прежняя культура может предъявить сегодняшнему миру. Если она будет работать на формирование комплексов обиженной страны, окруженной врагами, замкнувшейся в своем избранничестве, не смеющей дышать и двигаться при торжественных словах «музей», «библиотека», «Академия наук», пользы от нее не будет; скорее вред. Если же она развернется лицом к современности, откроется миру, то ничто не сравнится с мощью ее влияния.

Голос из зала. Ольга Дмитрюк . Вопрос первый. Вы говорили про проблему охраны памятников. В Петербурге разрушают, и в Москве такая же проблема. Это происходит из-за того, что не доглядели, или это планомерное уничтожение культуры, и оно в чьих-то интересах происходит? В таком случае – в чьих? А второе, почему Россия не может принять, например, американскую модель поддержки музеев через создание условий для вложений бизнеса? Это чья вина?

Александр Архангельский . Начнем с охраны памятников. Деньги вещь невероятно сильная; только лишь культурное самосознание сильнее, чем они. Если самосознание не ставит перед деньгами заслон, они сметают все на своем пути. Самый драматический для меня пример – прекрасный город Томск, где один за другим выгорают шедевры деревянного зодчества, узкие высокие дома. Местный бизнес не желает заморачиваться и не выкупает их, чтобы перестроить изнутри, сохраняя облик; он их просто жжет. И на месте бывшего шедевра строит нечто совершенно непотребное. А Москва? А Питер? Сплошное торжество сиюминутного над долгосрочным. При этом никакого злонамеренного плана по уничтожению исторической памяти нет. Есть – ощущение, что мы зависли в промежутке. От государства общего распределения ушли, а до развитого рынка не добрались. Не поняли, что архитектурная история есть главный городской ресурс. И смысловой, и рыночный.

Возьмем Италию. Страну, которая осознанно предъявила себя всему сопредельному миру в качестве великой архитектурной державы. Здесь принимаются законы, неудобные для массовых застройщиков и беспощадные по отношению к владельцам старинной недвижимости. Покупая замок, вы принимаете чудовищные обременения; даже мебель поменять нельзя. А мебель трехсотлетней давности – мягко говоря, неудобна. Тем не менее, итальянцы идут на жертвы качеством ради выигрыша позиции; поскольку знают ответ на вопрос, зачем нужна культура. Она нужна для того, чтобы Италия могла ярко выделяться из общего стандартизованного мира. И на основе этого зарабатывать свои туристические деньги. И сохранять преемство поколений. И жить так, ей нравится. А не так, как предписывает всем индустриальная и постиндустриальная эпоха. Не по ранжиру.
Вы спрашиваете, почему мы не можем выбрать американскую модель? Можем. И французскую тоже. Но для начала нужно проявить готовность к выбору как таковому – выбрать хоть что-нибудь. Объяснить самим себе, на каких принципах будет строиться наша цивилизация? По какому пути мы пойдем? На что сделаем ставку? Ответов нет, но нет и заговора; я бы сказал, к сожалению. С заговорами проще бороться, чем с долгосрочными культурными стереотипами.
Голос из зала. Ирина Ясина . Я еще про один город скажу, про Нижний Новгород. Там губернатором Шанцев, что о многом говорит. Бедные интеллигентные нижегородцы дрожат от страха и предчувствий, потому что уже началось: «снесем старое, построим новое, похожее, но абсолютный новодел». Он просто такой – этот Шанцев. Он ничего особо плохого не хочет. Он просто искренне считает, что так будет красиво. И удобно. И хорошо. Так что нет заговора, я согласна с Александром Николаевичем. Был бы заговор, можно было бы с ним бороться. И вот еще один пример – село Болдино, куда я недавно добралась. 228 км от Нижнего по дороге, которая больше всего на свете напоминает стиральную доску. До Арзамаса еще ничего, потому что там Саров, ядерный центр. А дальше уже совсем труба. Шестого, седьмого июня там был праздник поэзии, день рождения Пушкина. Из областного бюджета, а Болдино, увы, не в федеральном подчинении, в отличие от Пушкиногорья, было выделено 60 тысяч рублей. Без комментариев. А ведь это потрясающее место, намоленное. А какие искренние люди… Когда я услышала заместителя главы администрации, естественно Александра Сергеевича, по фамилии Чеснов, я не поверила своим ушам: как глава администрации может таким языком говорить. Впечатление, что он только Пушкина и читал в своей жизни. Оказалось, что у него два образования: первое медицинское, а второе журналистское. Повторяю, прекрасное место. Но туда невозможно доехать. Вот об инфраструктуре я и хотела бы спросить. У нас есть программа развития российского туризма. Хоть что-то делается в этой области, может быть, вы знаете?

Александр Архангельский . Давайте, Ирина, по пунктам. Так называемая столичная элита сформировала жесткую модель отношения к историческому наследию. И стала посылать обученных менеджеров в другие регионы. Так Шанцев из Москвы был послан в Нижний, чтобы делиться опытом сгрызания истории. Мы шли по Нижнему, и было ясно, что многое пойдет под снос, пора прощаться, проливать слезы.

Что касается Болдино. Вот яркий пример того, как культура, ее классическое прошлое, может формировать вокруг себя сегодняшнюю жизнь. Там живет 5 тысяч человек. И ясно, что если бы не Александр Сергеевич Пушкин, кормилец и барин, то 5 тысячам людей пришлось бы очень плохо. Он избавил их от горькой судьбы иждивенцев, потому что приезжают туристы худо-бедно. А если приезжают туристы, можно устраивать ярмарки. А если устраиваются ярмарки, есть кому продать грибы, соленья, моченья, варенья. Вопрос, который Пушин не решил, а Шанцев и решать не будет – дороги. Двести с лишним километров, по колдобинам не очень покатаешься. Забавный случай: генеральный директор компании «Амедиа» Акопов, пижоня, поехал в Болдино на «Бентли». Мы на разбитом автобусе давно уже добрались, а он опоздал часов на семь. «Бентли» не осилил лужи и колдобины и в конце концов застрял.
Это я к тому, что Россия вполне могла бы стать великой туристической державой. Однако не умеет себя предъявить – за пределами Питера и Москвы. «Почему?» Не знаю. Власть препятствует? Ничуть. Необустроенная жизнь вокруг? Но Индию с ее необустроенностью можно предлагать на туристическом рынке, почему же Россию нельзя? Может, потому, что начальству проще и приятней всерьез выяснять отношения с такими странами-гигантами, как Грузия или Эстония, нежели строить гостиницы?
Голос из зала. Отделение культурологи, студентка . Скажите, пожалуйста, а чем сейчас конкретно занимается Министерство культуры России?

Александр Архангельский . Министерство культуры России в данный конкретный момент занимается тем, что выясняет, кого же назначить заместителем министра.

Голос из зала. Девический голос . Александр, вы назвали два ключевых института современной культуры: первый – средняя школа, а второй – музеи. О проблемах в российских музеях вы сказали в принципе много. А какие проблемы вы видите в среднем образовании, в средней школе и как их можно было бы разрешить?

Александр Архангельский . Что до средней школы, то у власти к ней примерно то же отношение, что и к культуре: вроде бы она нужна, но зачем, никто не знает. Поэтому нам предлагается дискуссия о том, сколько лет учить детей: 10, 11 или 12? В какой форме контролировать их знания: в той, иной или сякой? На сколько часов сократить историю? Нужны ли основы православной культуры? Или лучше преподать историю религии? Но ведь это все вопросы второстепенные. О следствиях, а не о причине. А по существу нам следует понять совсем другое: кого мы хотим получить на выходе, какое поколение? К чему оно должно быть подготовлено? К какой реальности? Если это нам известно, нетрудно посчитать, сколько лет понадобится школе на «изготовление» выпускника, на какие предметы делать ставку, каковы затраты. Ну, как бизнес план. Итоговая цель, необходимые вложения, соотношение расходов и доходов.

А что касается основ православной культуры, то и это – обычная подмена тезиса. Если честно поставить вопрос, он будет звучать так: «Можно ли в школе преподавать Закон Божий»? На честный вопрос возможен честный ответ: либо да, либо нет. Я отвечаю: да, можно. Это мировая практика. Она никому, ничьим интересам не грозит. Существует простая схема. Если минимум 25 % родителей подписываются на преподавание Закона Божьего, то в класс приходит батюшка, получивший учительский сертификат от государства, и для этих 25 % детей ведет уроки. Если 25 % мусульмане – значит, приходит и мулла, изучает с ними Коран. Для детей из атеистических семей – уроки светской этики. Иудеи, буддисты могут объединиться и найти хотя бы одну школу на город. Мир давно нашел выход. Но с другой стороны – общество может ответить и нет . К этому нужно быть готовым; если вы хотите получить доступ в гражданскую школу – не сговаривайтесь с властью, а учитесь убеждать людей, объясняйтесь с ними, постарайтесь доказать им, что вы правы. А не заставить через директорат. Только так и можно двигаться вперед – с открытым забралом, рискуя.
Но зачем нужны основы православной культуры в качестве обязательного предмета? (Или исламской, или иудейской). Что это такое? Что мы должны изъять из школьной программы, чтобы ввести ОПК? Часть тем растворена в курсе русской литературы, часть – в курсе истории. Стоит ли разрушать полноценные предметы, чтобы приобрести компромиссный, половинчатый, прикрывающий главную цель – прорваться в школу, закрепиться, окопаться и проскочить к Закону Божьему? После чего ОПК уже будет не нужен, а отнятые под него часы на литературу и историю не вернутся?
Голос из зала. Инга Сидорова, студентка . Мы сейчас услышали очень четкую, внятную и красивую концепцию, для чего нужна культура? И дальше что? Поговорили, разошлись? Или это будет где-нибудь применено? И второй вопрос, практический. Я очень люблю читать книжки. Прихожу в магазин – есть что прочесть. Вижу замечательные книжки, которые я бы с удовольствием купила, но мне не по карману. В библиотеках их нет. Что делать? Мне самой кажется, что если бы давали книги на прокат, был бы какой-то выход. Может быть, у вас есть практический совет, что делать?

Александр Архангельский . Каждый должен делать то, что может. У нас есть коллективная иллюзия, будто на свете есть только две силы, планомерное государство и самоуправляемый рынок. Но государство – это то, что мы закажем государству. А рынок – это то, что мы с рынком сделаем. Он ведь может в некоторых случаях обходиться без доходности, если ему понятно, зачем это нужно, почему это важно. Без чего он не обходится, так это без мотивации; если просто приказывать: сделай, рынок разворачивается и уходит в другую сторону. Что касается практических деяний… Можем ли мы прийти к президенту Медведеву или премьеру Путину и сказать: давай-ка делать так, так и так? Мы умные, книжков много прочитали. Возникнет такая ситуация – скажем. Воспримут ли они – не знаю. Но не в том задача. А в том, чтобы общество училось самим собою управлять. Самоуправление куда важнее и эффективнее, чем внешнее управление государства.

Ирина Ясина . Если можно, я добавлю. На моих семинарах в Клубе региональной журналистики ребята задают тот же самый вопрос: «Ну, вот вы нам все рассказали, хорошо, и что дальше, что вы с этим будете делать»? Я первые два года начинала рассказывать, что дальше. А потом уже обнаглела и говорю: слушайте, это знание дано вам и как вы им распорядитесь, в общем – ваше дело. В какой стране хотите жить, так и будете действовать. «А что я могу»? На это есть ответ, который часто дают диссиденты: вы тут ворчите, что у вас все плохо, а у нас была только пишущая машинка, пять копий и шестая слепая. Вы сегодня послушали лекцию, она вам понравилась. Придите домой, дочке расскажите. Расшифруйте, дайте почитать. Поделитесь с теми, до кого достает ваша вытянутая рука. Очень хорошо действует. Наши семьи, наши соседи, наши друзья – это тот ареал, который нам доступен. И не надо говорить, что мы ничего не можем сделать. Можем. Каждый на своем месте. Кто-то начнет собирать семинары, кто-то, наверное, пойдет к Медведеву. Но только не в Медведеве тут дело, я согласна. Если Медведев поймет Александра Николаевича, а ваша внучка не поймет, зачем это нужно, – зря будет убеждать условный Архангельский условного Медведева. Поэтому все с себя надо начинать.

Голос из зала. Антон Дидикин . У меня такой вопрос. Часто спорят о природе русской культуры как таковой. Что в ней доминирует: европейское или азиатское, запад или восток? Спор вечный, по существу он вряд ли разрешится, может быть, и хорошо, что так. Но все-таки, что сейчас важнее – сохранить российскую культуру именно как русскую, или делать ставку на культурное многообразие народов и этносов, искони проживающих в ней?

Александр Архангельский . Не понимаю, в чем противоречие. Наша культура есть культура многообразия, культура вбирающая. И то и это, хорошее люблю, плохое – нет. Что же до самой идеологемы «природа русской культуры», я ее побаиваюсь. В ней таится внутренняя мертвечина; как будто русская культура сложилась раз и навсегда, и меняться уже не будет. Что очень удобно для оправдания существующего политического режима. Ну чего вы от него хотите, если русская культура неизменна? Зато не полезно для реальной жизни. Русская культура продолжается. Живая и творящая. Открытая для всех. Мне очень нравится форма, которую в свое время предложил Александр Александрович Аузан. Если все пойдет естественным образом, государство не умнет катком все живое, даст время обществу дозреть, рано или поздно все мы станем русскими. В том смысле, в каком все мы становимся русскими, попадая на Запад. Независимо от этнического происхождения. Ты из России? Значит, русский. Слово «русский» станет прилагательным; а для тех, чьи этнические корни собственно русские, это слово будет еще и существительным. Что плюс, а не минус.

Голос из зала. Алексей Левинсон, с вежливой насмешкой. Вы поставили очень серьезную задачу перед культурой, задачу адаптации мигрантов, которые будут необходимы России в обозримом будущем. И дальше, если я правильно понял, институтом, который должен решать эту задачу, назначили среднюю школу. У меня в этой связи два недоумения. Первое. Импортироваться будут взрослые люди. Они в среднюю школу скорее всего не пойдут. Если пойдут, то их дети, если детей они, скажем, здесь заведут. Скорее всего, первоначально это будет такая маятниковая миграция, какая у нас сейчас происходит, и детей не так много. А второе недоумение – я думаю, что многие знают вас как человека с телевидения. Вы говорили о многих институтах, а телевидение, как я понял, обошли. Хотя мне кажется, что его роль и в решении той задачи, о которой вы говорите, и в решении очень многих задач, которые попутно упоминались, существеннее, чем роль музея, театра и так далее. Можно не ссылаться на статистику, понятно, что сейчас телевидение имеет огромные просветительские возможности…

Александр Архангельский (еще вежливее). Спасибо большое за вопросы. Во-первых, речь шла не о самих мигрантах; их сознание уже не переделаешь, их можно только подчинить закону, но не традициям культуры. Речь шла о детях от смешанных браков, которых будет все больше. Особенно в глубинке, где подчас и выходить-то замуж не за кого. Свои, конечно, понятней, приятней, привычней, но они, заразы, пьют, дерутся, денег не зарабатывают, детей не воспитывают. А приезжие – они чужие, непонятные, но работают с утра до ночи, заботятся о детях, и, что самое существенное, по канавам в пьяном виде не валяются. Скажем, в Сибири, на Дальнем Востоке китайцы начали выигрывать главный тендер, на русскую женщину. Конечно, ей хотелось бы кого-нибудь другого, но где ж взять. Поэтому русская женщина плюнет через левое плечо, перекрестится, и пойдет за неведомого китайца, который деток любит и вкалывает. Так вот, кем будут чувствовать себя эти детки? Китайцами с русской примесью, или русскими китайского происхождения? От этого зависит слишком много. И разумеется, средняя школа – главная сила, потенциально способная сформировать единое общерусское сознание. Если мы между собой договоримся, что это значит, быть русским.

Что касается телевидения. Да, на сегодняшний день телевидение все еще играет гигантскую роль. Но его влияние постепенно будет снижаться; мы уже сейчас констатируем это, причем не только в России. У нас большие каналы на круг потеряли за последние 5 лет почти треть зрителей. Давайте попробуем разобраться, о чем это говорит. Кто ушел от телеэкрана? Я готов с ходу, без всякой социологии ответить на этот вопрос: молодые, продвинутые, образованные и обеспеченные. Молодежь – потому что много работает и развлекается без помощи телеэкрана; люди образованные – потому что не находят на ТВ ответы на вопросы, которые их волнуют, а люди обеспеченные – потому что не их это мир. Кроме того, распространяются домашние кинотеатры; люди путешествуют, общаются, ходят в клубы, и слава Богу.

Это было раз.

Два. Количество каналов (даже в России, где процессы эти начались гораздо позже) возрастает кратно. Среди прочего потому, что дешевеет сигнал. Уже сегодня американская спутниковая тарелка принимает до 15 тысяч каналов. Есть даже канал, который я бы смотрел с удовольствием, хотя он никак не способствует адаптации мигрантов, к сожалению, – 24 часа в сутки со спутника показывают землю, плывущую в мировом космическом пространстве. А ведь эра интернет-телевидения еще не началась, мы в самом начале пути. Каналы интернет-ТВ еще дешевле в производстве, их счет пойдет на сотни тысяч. Естественно, информационный мир будет дробиться, каналам придется работать с малыми группами, с небольшими аудиториями. Массовое телевидение тоже останется, но будет в основном воздействовать на бабушек и дедушек.

Когда мы говорим, что телевидение – главный инструмент формирования массовых представлений о жизни, то исходим из опыта прошлого; мы идем вперед, с головой, обращенной назад, не понимая смысла нарастающих процессов.
Другое дело, что сегодня, по остаточному принципу, оно еще кое-что может. Понятно, что беседовать об идентичности с широкими телевизионными массами не стоит. Но есть много развлекательных форматов, с помощью которых можно транслировать добрые, полезные идеи; отношение к цыганам, пусть ненадолго, но смягчилось в позднесоветское время, после выхода многосерийного фильма с Кларой Лучко «Цыган». Однако школа, разумеется, важнее. В отличие от телевидения, она в обозримом будущем не планирует смещаться на обочину.
Голос из зала. Владимир Бусыгин. А в каком смысле вы употребляете слово «культура»?

Александр Архангельский . Для меня культура – это вся сеть социальных институтов, ответственных за порождение, сохранение, разрушение, трансформацию и трансляцию смыслов. Вся сеть. В этом смысле я не делаю различие между музеем, библиотекой, телевизором, шоу и публичной лекцией.

Голос из зала. Снова Алексей Левинсон, явно не удовлетворенный ответом. Я по поводу более чем серьезного вопроса об адаптации будущих поколений, который был здесь затронут, и о роли культуры. Это более чем чувствительная тема. Дело в том, что типовым ответом отечественной культуры на меняющуюся демографическую ситуацию является ответ, наихудший из возможных. То, что сейчас предлагается делать с учебниками истории, учебниками словесности, то, в каком направлении большое количество ученых, публицистов хотели бы развернуть школу и культуру, это направление диаметрально противоположное тому, какое должно было быть у страны, готовящейся принимать новопоселенцев. Вместо универсалистической, открытой культуры старательно конструируется культура закрытая, герметическая, с которой можно было бы кое-как протянуть, если бы «свое-родное» население прирастало бы и прирастало, как во времена, скажем, Николая I, бабы рожали бы будущих мужиков. Предстоит нечто совсем другое. И я думаю, что надо бить тревогу. У нас культурное обеспечение нашего будущего в этом смысле находится под угрозой. Мы не готовы встретить предстоящую нам социально-демографическую ситуацию. А на уровне того, что называется бытовой культурой, у нас растет ксенофобия, опережая прибытие в страну людей другой культуры, другой расы. Вот такой парадокс. Сталин такие парадоксы любил.

Александр Архангельский . Мы не первые в мире, кто проходит через всплеск внутреннего национализма государствообразующей нации. Да и не только государствообразующей. Мы прекрасно знаем, что такое синдром утраченной империи. Но мы также знаем, что можно провалиться в эту пропасть, а можно и пройти по очень тонкой грани. Франция начала 1960-х столкнулась с болезненным всплеском французского национализма; утрата Алжира даром не прошла. Можно было сдаться и приговорить свое будущее: все равно уже проиграли; Робеспьер такие парадоксы тоже, знаете, любил. Но Франция выбрала иной вектор; обостренное национальное чувство было перенаправлено в культурное русло, идеи этнического национализма были выдавлены идеями национализма культурного, национализма языкового. Слава франкофонии! Да здравствует великий могучий французский язык! Культурное влияние на бывшие колонии вместо политического господства! Вопрос: что мы предложим сами себе и своим детям. Если просто скажем: дайте нам немедленно универсалистскую модель, мы отвергаем обостренное национальное чувство, запрещаем его проявлять, начнется реакция отторжения. Нужна не система запретов, а система отводных каналов. Нужно не столько бороться с нарастающим национализмом (бороться надо с преступлениями на национальной почве, а это нечто другое), сколько окультуривать его и спокойно, неуклонно, постоянно перенаправлять поток массовых умонастроений в универсалистское русло.

Евгений Ясин . К сожалению, пора заканчивать. Но я сдерживался изо всех сил. Мне тоже хочется чуть-чуть поговорить.

Говорят, для того, чтобы понять себя, надо узнать другого – и сравнить. Я приведу одно высказывание, которое относится к эпохе Восточного Джоу. Это китайское царство, которое было за 700 лет до нашей эры. Там уже была довольно развитая культура. Один министр решил составить свод законов, где четко и ясно было бы сформулировано то, что царь требует от своих подданных. А другой министр резко выступил против: нельзя законы формулировать так, чтобы все читали и могли понять, иначе люди не будут трепетать перед властью. Я думаю, вся китайская культура устроена так, чтобы содействовать меритократии, то есть правлению лучших. Для этого там благодаря Конфуцию создана мощная система централизованной бюрократии. Точнее, не благодаря ему, а на основе его идей. Централизованная бюрократическая система, весьма изощренная, существует до сих пор, недаром Китай называют самой непрерывной в мире цивилизацией.

Точно так же для нее характерно подавление личности. В Китае никогда не было сильной территориальной общины, а были родовые отношения. Они тоже сохранились. Все родственники до десятого колена, которые давно уже живут в разных концах Китая, все равно обязаны друг друга поддерживать.

Русская культура имени Николая I очень похожа на китайскую. Я уж не знаю, как это вышло, потому что Россия все-таки европейская страна, у нее крестьянская культура; тем не менее слишком долгое пребывание в состоянии феодального общества с очень сильным давящим влиянием государства привело к некоей трансформации.

Мы все еще выходим из этой аграрно-феодальной культуры, и должны перейти, вообще-то говоря, к культуре, которая сформировалась в Европе и характеризуется верховенством закона. В Китае никогда так не было. А сказать, что этого никогда не может быть в России, я не могу. Потому что российская культура все время развивалась. И культура Западной Европы когда-то была очень похожа на китайскую. Что говорил в аналогичной ситуации Егор Тимурович Гайдар? Он просто напомнил письмо венецианского купца из средневековой Англии, в котором тот критиковал нецивилизованных англичан, ленивых, равнодушных, не желающих обрабатывать землю, а вместо того пасущих овец.

Все меняется в этом мире. Мы просто должны преодолеть культурный барьер, мы должны уйти от феодализма. Мы должны сделать несколько шагов вперед, которые снимают барьер на пути развития современной экономики и общества. Глубоко убежден, что при этом национальные корни русской культуры останутся. Более того, я считаю, что на территории страны русская национальная культура станет тем плавильным котлом, в котором объединятся этносы на нашей территории. В том числе те, кто может еще прибыть сюда. Поэтому нужно понимать, что мы все время в процессе развития. Никогда, надеюсь, не будет конца…
Ну, будет когда-то конец, и Земля остынет, но пока, слава Богу, это не предвидится.
Александр Архангельский . На прощание – несколько цифр. Печальных до слез и забавных до колик.

Недавно социологи провели опрос: как часто население России посещает театры, кого из режиссеров знает и какие постановки последнего времени считает неплохими. Результат. 49 процентов опрошенных вообще в театры не ходят. Только 1 процент бывает в них по нескольку раз в месяц. Что до лучших новинок, то в их числе «Юнона и Авось», актуальное «Лебединое озеро» и свежайший «Щелкунчик». А среди театральных постановщиков, наравне с Марком Захаровым и Юрием Любимовым, упоминаются Никита Михалков, Федор Бондарчук и Эльдар Рязанов.

Но как переломить ситуацию – не только и не столько театральную, сколько в целом, ситуацию с разрывом культурного уровня? Раздавая деньги, финансируя творцов, поддерживая книгоиздателей? Художники, конечно, будут благодарны; но в конечном счете гранты достанутся лишь пробивным и льстивым; картины лягут на полку, книжки будут выпущены, но до магазинов не дойдут. И опросы через десять лет покажут: не читает больше половины населения, театры игнорируют процентов шестьдесят, а на актуальное искусство, кроме модной тусовки, никто не ходит. Мировая практика подсказывает: бюджетные и благотворительные средства на культуру нужно вкладывать не столько напрямую, в отдельные проекты и в отдельных авторов, сколько в потенциального читателя, зрителя, поклонника изящного.

Когда во Франции 80-х стало загибаться национальное кино, государство и бизнес вложились в интересы потребителя качественного французского фильма. Дотировав специализированные кинозалы. Завесив города рекламой продвинутого кино. Дав шанс объединиться разрозненному зрителю. И сделав то, что обязана делать власть, у которой нет права лезть внутрь культурного процесса, однако есть долг перед обществом, поддерживать все важное, но нерентабельное. В свою очередь, объединенный и возрожденный зритель, пойдя в кино и купив билеты, доплатил художнику и студии за сложную работу.

Так поступило и британское правительство, когда осознало угрозу чтению в Англии. Телепроект «Большое чтение», скроенный по той же схеме, что наше «Имя Россия», но более эффектно, заставил нацию яростно спорить о сотне любимых писателей. На северо-западе это не помогло; там папы сидят по тюрьмам, а мамы занимаются тем, чем обычно занимаются мамы, пока папы сидят. Но туда пришел великий и ужасный Бэкхем. Он объяснил подросткам, что читать книжки – это не девчачье дело; это круто. Подростки поверили; продажи в книжных магазинах резко возросли, издатели вздохнули с облегчением, авторы получили нормальные гонорары. И государство их не нанимало, не подкупало, не кормило с руки. Оно лишь создало условия, чтобы читатель мог кормить писателя. [16]
Если вышло у других, получится и у нас. Надо только отвыкать от восточной привычки кормить художника с руки. И привыкать к тому, чтобы кормить его кормильца. Читателя, зрителя, посетителя музея. Гражданина, прошу прощения за столь высокое слово. Потому что гражданин, сформированный культурой, которая готова открываться миру, сохраняя корни, – и есть главный результат великой работы культуры.

Которая важнее, чем политика.

Примечания

1

Хотя на самом деле это реплика героя нацистской пьесы драматурга Йоста «Шлагетер» (1933).

2

Несколько лет назад губернатор Пермского края Олег Чиркунов и сенатор Сергей Гордеев решили – прагматически – поставить на культуру как на мотор экономики; вместо того, чтобы привычно заплатить огромные деньги пиар-агентствам, которые создали бы «положительный образ края», привлекательного для инвестиций (то есть, заказали бы бессмысленную рекламу и приобрели бы для себя лишний домик на Рублевке), руководство края решило вложиться в институции культуры, предъявить Пермь как равноправную европейскую площадку актуального искусства, театра, литературных фестивалей. Поскольку об этом начнут говорить, это привлечет внимание, а внимание и инвестиции вещи взаимосвязанные. Правительство края добавило в бюджет стоимость одного километра трассы, решив, что трассу все равно рано или поздно построят, а культурные институции будут работать на развитие. При этом ставка была сделана не на местное, локальное, провинциальное, а на столичное, европейское, мировое. Поэтому в край приехал столичный десант – от галериста Марата Гельмана, который создал музей «Русское бедное», до режиссера и основателя «Золотой маски» Эдуарда Боякова. В Перми отношение к проекту неоднозначное; но оппозиции пока некого и нечего предъявить – есть только одна фигура общероссийского масштаба, писатель Алексей Иванов, кто противопоставляет авангардному пермскому проекту – архаический, местнический в хорошем смысле слова.

3

Другое дело, что у «непродвинутой» все наоборот, нетерпимость нарастает, ненависть к чужому не лечится любовью к своему, поэтому кризис неизбежен. Он, видимо, уже начался; незадолго перед тем, как эта книга ушла в печать, произошли символически значимые события на Манежной площади, когда, спрятавшись на спинами футбольных фанатов, в центр событий прорвались молодые нацисты.

4

Составитель приглашения потупился.

5

На этот раз он даже покраснел.

6

В тот момент, когда лектор произносил эти слова, на сцене были три профессора: он сам, Ясин и Архангельский. И все трое без галстуков.

7

КОС/КОР – учрежденный в 1976-м польский Комитет защиты рабочих (Komitet Obrony Robotnikуw), переименованный позднее в Комитет социальной защиты (Komitet Samoobrony Spoіecznej).

8

Встреча происходила задолго до гибели президента Качиньского и победы Коморовского на выборах.

9

В тот момент президентом был Владимир Путин.

10

Вайль имел в виду телеканал «Евроньюс», выходящий на многих языках, в том числе на русском; головной офис канала находится во французском Лионе.

11

Более подробно см. на сайте: www.levada.ru

12

Говоря ненавистным Вайлю языком современной журналистики, «энергетически».

13

В случае газетной публикации этого текста, видимо, следовало бы добавить – «на самом деле».

14

См.: www. arkhangelsky/livejournal.com, пост от 29 марта 2009 года.

15

Что и случилось спустя некоторое время после этой лекции, в декабре 2010-го.

16

Об этом в рамках цикла «Важнее, чем политика» хорошо говорил Александр Гаврилов: «Apocalypse now или Пять вопросов о чтении, которые вы даже не собирались задавать» // http://www.liberal.ru/articles/1430.

Content

Архангельский Александр Важнее, чем политика

Александр Архангельский Важнее, чем политика

Что важнее? Важнее – чего?

1. Личный опыт

Людмила Улицкая: Кризис – правильное состояние

Евгений Гришковец: Следы на мне

Олег Басилашвили: Культура как форма свободы

2. Наедине с историей

Теодор Шанин: 68-й. Как мы меняли ход событий. Как ход событий менял нас

Адам Михник: Я антисоветский русофил

3. Изнутри современности

Петр Вайль: Что у нас на языке

Антон Носик: Интернет – открытое пространство

Павел Бардин: Фашизм не пройдет?

Виталий Манский: Чистота как товар. Сколько стоит девственность

Николай Усков vs Александр Архангельский: Меняются ли ценности?

Вместо послесловия Архангельский: Зачем нужна культура