Носков В. Г.

Афоризмы. Русские мыслители. От Ломоносова до Герцена

Владимир Носков

Афоризмы. Русские мыслители. От Ломоносова до Герцена

ОТ НЕВЕГЛАСИЯ К ВЕРШИНАМ МЫСЛИ

В прошлом году в серии «Библиотека мудрости» издательства «Аванта+» вышел сборник «Русская классика в афоризмах. Золотой век». Настоящая книжка не только дополняет предыдущую, но и расширяет временные ее рамки. Представлены авторы XVIII века – славные предтечи деятелей золотого века русской культуры. И XIX века – времени ее расцвета. И не только потому представлены, что их мысли, суждения любопытны сами по себе. Более широкий исторический обзор позволяет читателю основательнее проследить пути-перепутья отечественной мысли.

I

Конечно, каждый человек мыслит, рассуждает, высказывает свое мнение по множеству вечных и сиюминутных вопросов. И все-таки мыслителями принято называть тех людей, кто делает это профессионально, для кого труд ума, любовь к мудрости – смысл жизни.

В первую очередь к мыслителям относят философов. Здесь не время и не место разбираться в том, чем философская мысль отличается от прочих. Зато уместно напомнить, что еще недавно в нашей стране оригинальной, системной философии не было вообще. Не зря Н. О. Лосский (1870–1965) начинает свою «Историю русской философии» с анализа работ славянофилов и западников, а это уже середина XIX века. Да что там философия – зачатки социального сознания, широкого просвещения появились при Петре Великом, насаждались его державной дубиной. Раньше попытки не удавались – типографию Ивана Федорова, например, москвичи сожгли, а сам мастер бежал во Львов. Навсегда.

Первый историк русской философии Густав Шпет (1879–1937) назвал периоды Киевской и Московской Руси по-старинному – «невегласием». В те времена книжность удовлетворяла лишь религиозные потребности, да и то с пятого на десятое. «Сколько древние русские поучения и слова говорят о низком культурном уровне, о дикости нравов и об отсутствии умственных вдохновений у тех, к кому они обращались, столько же они свидетельствуют об отсутствии понимания задач истинной умственной культуры у тех, от кого они исходили». Народ на Святой Руси был благочестив, но невежествен до того, что при Борисе Годунове едва треть населения знала «Отче наш», не говоря о других молитвах. Густав Шпет видел причину столь плачевного положения в огромной политической и идеологической ошибке: «Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой язык народа, лишенного культурных традиций, литературы, истории?» В итоге только бахвальство: Москва – третий Рим, но обойдемся без «еллинских борзостей» и пакостного латинства. Просветитель Юрий Крижанич (1617–1683) даже из тобольской ссылки обещал величие России и единение славян, заодно учил власти «немцев избегать и ненавидеть их, как дьяволов и драконов». У них, у немцев, до того дошла «телесная распущенность», что в горнице на пол плюнуть нельзя: служанка тотчас подотрет…

Петр Великий решительно прервал традицию невегласия. Он многого сделать не успел, но вектор российской жизни изменил бесповоротно. И если в XVIII веке науки и искусства стали робко давать обнадеживающие ростки, то философия в ее национальном характере – растеньице нежное, ей заботливый садовник нужен. Традиция нужна, школа. На выучку по воле императора пошли к тем самым немцам. Лейбниц и Вольф лично способствовали еще Петру, потом стали авторитетами Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель. Нет, конечно, и Вольтером баловались, и англичанами, но больше для фронды, а у немцев именно учились. Десятилетиями накапливался, сортировался и отливался в недрах родного языка необходимый для самостоятельного мышления инструментарий – терминология, понятийный аппарат, категории диалектики. В итоге братья Аксаковы заспорили с Чаадаевым и Герценом, а там и до гениальных прозрений Владимира Соловьева рукой подать.

(К нашей теме не относится, но уж очень хочется напомнить, что учеба учебе рознь и ученик ученику тоже. Авторитет немцев как учителей обернулся для России очередной роковой ошибкой. Слишком прагматично, по зубрежке, а не по духу восприняли у нас Маркса в политике, а Ницше в искусстве. Чем эта инерция ученичества обернулась в XX веке – слишком хорошо известно. А ведь сам Маркс дважды ехидно замечал: я, мол, кто угодно, только не марксист. Но русские студенты, учась на рубеже веков в Марбургах и Гейдельбергах, всего Маркса не читали, их вполне устраивал «Коммунистический манифест». Что уж говорить о пресловутом рабочем классе.)

II

Итак, национальной философии в XVIII веке не было, но это не значит, что не было социальной мысли. А вместе с ней, вместе со всеми общественными движениями бурно развивался и язык.

Вообще любой востребованный обществом язык – «живой как жизнь» и изменяется, обогащается вместе с жизнью. А для русского в ту эпоху были особенные условия. Развитие промышленности, освоение новых земель, закладка будущих городов (то на Урале Татищевым Пермь и Екатеринбург, то у «синего моря» Потемкиным Одесса и Николаев), новые международные связи… Ломоносов в 1764 г. сетует: «Между тем издана во Франции карта американских морских путешествий Чирикова и Берингова», а мы опаздываем! За век, от силы полтора, язык стал другим настолько, что сегодня мы не можем понимать без перевода переписку Ивана Грозного и Андрея Курбского. Да что там Грозный! Вяземский в 1823 г. писал: «Язык Ломоносова в некотором отношении есть уже мертвый язык». Между тем именно Ломоносов «преобразовал язык наш, созидая образцы во всех родах» (Батюшков, 1816).

У нас справедливо подчеркивают выдающуюся роль Пушкина в становлении современного языка. Не забудем только, что гений много создает, а еще больше завершает, закрепляет, венчает дело многих. Пушкин на грани веков дремал то в крестьянской зыбке, то в классической колыбели; то Арина Родионовна его баюкала, то хариты с Лелем качали. А Карамзин и братья Тургеневы писали уже вполне по-пушкински, и мы их прекрасно понимаем.

Где язык – там и литература. В бездонную копилку изречений писатели и поэты, критики и публицисты всегда вносили гораздо более весомый вклад, чем философы. Объяснений по крайней мере два – прозаическое и поэтическое.

Давно известно, что в любой области знания специалисты вынуждены создавать свой специфический, отличный от расхожего язык. На таком специальном языке даже русские слова звучат иностраннее латинских, а уж многоэтажное™, неуклюжести его предложений позавидовали бы строители Вавилонской башни. Такой язык с легкой руки Герцена (см. «Былое и думы», гл. XXV) называют «птичьим». Редкие ученые мужи этот недостаток сознают, еще меньше умеют доходчиво, популярно излагать свои мысли. А афоризм, меткое изречение не совместимы с «птичьим» языком: если ученому вдруг повезет найти удачную крылатую фразу, она сразу заставит его добавить свежести, легкости и другим местам своего сочинения.

Второе объяснение ярко обосновал французский философ и математик Рене Декарт: «Может показаться удивительным, что великие мысли чаще встречаются в произведениях поэтов, чем в трудах философов. Это потому, что поэты пишут, движимые вдохновением, исходящим от воображения. Зародыши знания имеются в нас наподобие огня в кремне. Философы культивируют их с помощью разума, поэты же разжигают их искусством воображения, так что они воспламеняются скорее». Поспорить с аргументацией Декарта можно, но сам факт неоспорим. Чтение хорошей изящной литературы развивает способность мыслить значительно скорее, нежели ученые труды по логике. Да и читать их приятнее – в трактатах редки искрометные фразы, чеканные афоризмы, остроумные сентенции.

Существенно то, что в России тех времен никакой другой общественной трибуны, кроме литературы, не было. Она поневоле заменяла и парламент, и суд присяжных, и другие демократические институты, и еженедельные издания с их неизбежной, но в меру необходимой «желтизной». Отсюда публицистичность, кураж всех этих многочисленных басен, записок (якобы сугубо личных), авантюрных и плутовских романов. А в публицистике – как обойтись без меткого слова, без ироничной насмешки? Это к тому, что среди русских мыслителей литераторы на первом месте.

III

Иной читатель может сказать, что по четкости и краткости, по красоте изложения суждений писатели начала Золотого века (тем паче их предтечи) сильно уступают нашим современникам – лучшим представителям афористики. Это правда, до Евгения Евтушенко или Игоря Губермана им далеко. Да только какой толк судить их строго – ведь они по сути еще школяры, учатся в классах Шамфора и Лихтенберга, Паскаля и Монтеня. К тому же специально афоризмы они писали редко, других забот на общественной ниве хватало. Вот погодите – заявит о себе Козьма Прутков… Но наследство, которое они нам оставили, драгоценно само по себе, без привлекательной упаковки. Не эвристичнее ли вчитаться в их размышления повнимательнее?

Тем более что очень многое из написанного двести лет назад злободневно и сегодня. Ну, человеческие пристрастия, пороки и душевные подвиги – это понятно, это вечное для всех. Но в нашей стране веками одни и те же грабли, и мы даже гордимся ими, наступаем на них с упоением и гордостью. Такой у нас характер, особенный такой. А изучение и толкование его началось именно в XVIII веке.

Как правило, самые удачные, ставшие классическими афоризмы (народные поговорки, пословицы) – плод коллективного творчества на протяжении десятилетий, а то и веков. Дени Дидро как-то заметил: «Среди покойников находятся такие, которые приводят в отчаяние живых», а спустя поколения эта мысль обрела броское и запоминающееся выражение в поговорке: «Мертвый хватает живого». Блестящий Вяземский долго и нудно упрекал Мицкевича за то, что тому не хочется писать, не рассчитывая на благодарного читателя. А наша современница Новелла Матвеева заменила уговоры резонера эффектной насмешкой:

Жалок тот, у кого идиотства хватает

Не писать, потому что его не читают.

Кто поэт, тот поет и на острове голом,

Где от мира вдали он один обитает.

Без зачинателя Барклая не было бы завершителя Кутузова. Всегда кто-то должен начинать, бормоча про себя формулу Пикассо: ты делаешь первый, а потом приходит второй и делает это красиво. Возможно, счастливый читатель этой книжечки увлечется какой-то глубокой, оригинальной, но несколько коряво для нашего уха выраженной мыслью. И озвучит ее в своем изложении, а другим останется завистливо восхищаться шедевром.

Пользоваться книгой легко. Каждая цитата в сборнике снабжена набором чисел. Первое после имени автора число – это порядковый номер произведения в указателе имен и произведений. Далее идут номера частей или глав – в зависимости от объема произведения. Бывает, что часть или глава не имеет нумерации, тогда приводится ее название. Так что каждый читатель может взять указанное произведение и прочесть его полностью или просто проверить составителя.

...

Владимир Носков

БОГ И ЧЕЛОВЕК

О Боже, что есть человек?

Что Ты ему Себя являешь,

И так его Ты почитаешь,

Которого толь краток век…

(М. В. Ломоносов, 2)

Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже́ у самого Господа Бога, который мне дал смысл, пока разве отнимет. (М. В. Ломоносов, 11)

Однако многие суть и в христианстве столько богонеистовые, которые нас клятвенно и ныне уверяют, что они, особливо в недугах, действительно видели рай и ад и что первый представлялся им прекраснейшим садом, преисполненным веселия, а другой преужасным котлом, клокочущим несгораемою некоею жирною материею, и что они при всем таком привидении, будучи с душою и телом на сем жилище, видели Бога, которого они и в гадании не познают, лицом к лицу, и дьяволов также… Словом, от невещественных привидений больше суеверия, многобожия и зла рождается в свете, нежели от каких других причин. (Д. С. Аничков, 1, 2)

Простой и непросвещенный народ склонен к многобожию и закосневает в оном. (Д. С. Аничков, 1, Положения)

Невежественные токмо народы понимают Бога страшным и неприступным в своих мыслях. (Д. С. Аничков, 1, Положения)

Я связь миров повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь – я раб – я червь – я Бог!

Но, будучи и столь чудесен,

Отколе происшел? – безвестен;

А сам собой я быть не мог.

(Г. Р. Державин, 4)

Благоразумнейший монарх во своем выборе может ошибиться; но Всевидящий не может обмануться, следовательно, по справедливости можем мы то для себя великою честию почитать и тем гордиться, что Бог нас из многих других возможных веществ в человеков избрал, человеками создал и человеками сотворил. (Н. И. Новиков, 5)

Итак, сия мысль, что Всевысочайшее существо беспрестанно об нас помышляет и преимущественно пред всеми другими творениями об нас печется, не долженствует ли вперять в нас почтение к самим себе? (Н. И. Новиков, 5)

…За деньги самого Всевышнего Творца

Готовы обмануть и пастырь и овца.

Что дурен здешний свет, то всякий понимает,

Да для чего он есть, того никто не знает.

(Д. И. Фонвизин, 1)

Бог потому и всемогущ, что не может делать ничего другого, кроме блага; а дабы сия невозможность была бесконечным знамением Его совершенства, то постановил Он правила вечной истины для Самого Себя непреложные, по коим управляет Он вселенною и коих, не престав быть Богом, Сам преступить не может. Государь, подобие Бога, преемник на земле высшей Его власти, не может равным образом ознаменовать ни могущества, ни достоинства своего иначе, как постановив в государстве своем правила непреложные, основанные на благе общем и которых не мог бы нарушить сам, не престав быть достойным государем. (Д. И. Фонвизин, 3)

Сам Бог в одном Своем качестве существа всемогущего не имеет ни малейшего права на наше повиновение… Все право на наше благоговейное повиновение имеет Бог в качестве существа всеблагого… Существу всеблагому может ли быть приятно повиновение, вынужденное одним страхом? (Д. И. Фонвизин, 3)

…У кого чаще всех Господь на языке, у того черт на сердце. (Д. И. Фонвизин, 4, 5, 4)

Святоше кто поверит,

Когда он с Богом лицемерит?

(В. В. Капнист, 7)

Что Богу нужды нет в молитвах, всякий знает,

Но можно ль нам прожить без них?

(И. И. Дмитриев, 6)

Я шел по улице и остановился перед печатным объявлением, приклеенным к стене одного дома; оно окружено было множеством отрывков старых и новых, оставшихся от объявлений, которые были в разное время приклеены на том же месте: одни были свежи, другие стары, третьи совсем истлели и позеленели от сырости. Это картина света. Здесь все для прохожего, для души человеческой. Все, и в частной и в общественной жизни; самые общества, века, империи и народы не что иное, как эти объявления для проходящего. Читай и пользуйся. Мир существует только для души человеческой. Бог и душа – вот два существа; все прочее – печатное объявление, приклеенное на минуту. (В. А. Жуковский, 8, 20 января 1821 г.)

…Нужны катехизисы, то есть положительные догматы, которые бы удерживали библейскую беспредельность. Хороших у нас еще нет, но и везде были они поздним явлением. Оттого стражи Церкви запрещали вход в Библию без провожатых, то есть без комментариев и без проповедников. (А. И. Тургенев, 13)

В одном я уверен: нам не время быть протестантами. Мы скороспелки легких умов… (А. И. Тургенев, 13)

…Библия есть только закон нравственный, всеобщий источник законов частных и положительных. (А. И. Тургенев, 13)

Моя судьба в руках у Бога:

И что мне может человек?

(Ф. Н. Глинка, 3)

Вечные законы установлены не для человека, но для человечества… Люди умирают, но человечество не ведает смерти. (Ф. Н. Глинка, 8, 10)

Повинуемся судьбе не слепой, а зрячей, ибо она есть не что иное, как воля Творца нашего. Он простит слабость нашу: в Нем сила наша, а не в самом человеке, как говорят стоики. (К. Н. Батюшков, 8)

Систематики забывают, что человек, сей царь, лишенный венца, брошен сюда не для счастия минутного, они забывают о его высоком назначении, о котором вера, одна святая вера ему напоминает. (К. Н. Батюшков, 11)

Первый наш долг: благодарность к Творцу. Но для исполнения его надобно начать с людей. Провидению угодно было связать чрез общество все наши отношения к Небу. (К. Н. Батюшков, 14)

Бог искупил человека. Искупленному человеку предоставлена свобода повиноваться или Богу, или диаволу, а чтоб свобода эта вынаружилась непринужденно, оставлен диаволу доступ к человеку. (Игнатий, 1, О прелести, 1 часть)

Сновидения, посылаемые Богом, носят в самих себе неотразимое убеждение. Это убеждение понятно для святых Божиих и непостижимо для находящихся еще в борьбе со страстями. (Игнатий, 1, О сновидениях)

Святый Дух действует самовластно, как Бог; приходит в то время, как смирившийся и уничиживший себя человек отнюдь не чает пришествия Его. Внезапно изменяет ум, изменяет сердце. Действием своим объемлет всю волю и все способности человека, не имеющего возможности размышлять о совершающемся в нем действии. Благодать, когда будет в ком, не показывает чего-либо обычного или чувственного, но тайно научает тому, чего прежде не видел и не воображал никогда…

Напротив того, при демонском явлении всегда предоставляется свобода человеку рассудить о явлении, принять или отвергнуть его.
(Игнатий, 1, О отшельнической жизни)
От Бога имеем и бытие, и пакибытие, и все естественные свойства, все способности, и духовные, и телесные. Мы – должники Богу! Долг наш неоплатам! Из такого воззрения на себя образуется само собой для нашего духа состояние, противоположное «мнению», состояние, которое Господь назвал нищетою духа, которое заповедал нам иметь, которое ублажил. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Не проси, если можешь не просить ничего у Бога; отдайся с самоотвержением в Его волю. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Напротив того, кто считает себя готовым к приятию благодати, кто считает себя достойным Бога, ожидает и просит Его таинственного пришествия, говорит, что он готов принять, услышать и увидеть Господа, тот обманывает себя, тот льстит себе; тот достиг высокого утеса гордости, с которого падение в мрачную пропасть пагубы. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Когда с тобою Господь, – надейся на победу: Господь не может не быть победителем. (Игнатий, 1, О любви к ближнему)

Жертва, благоприятная Богу, – смирение сердца, сокрушение духа. С гневом отвращается Бог от жертвы, приносимой с самонадеянностию, с гордым мнением о себе. (Игнатий, 1, О любви к Богу)

…Сын Божий, прияв человечество, сод ел алея Сыном Человеческим, и братию Свою, сынов человеческих, соделывает сынами Божиими. (Игнатий, 3)

Первое пришествие Его было пришествием Искупителя… второе пришествие будет пришествием Судии для принятия отчета от человечества в поведении человечества относительно дарованного ему Богом божественного искупления. (Игнатий, 4)

…Богу благоугодно, чтоб самовластие наше было испытано, куда оно приклонится. (Игнатий, 5, 1)

Люди, произвольно следующие внушениям своего сердца, действующие самовластно, не престают при том быть и орудиями, слепыми орудиями Божественного Промысла, по бесконечной премудрости и всемогуществу этого Промысла. (Игнатий, 7, 1)

Относительно правила молитвенного – знайте, что оно для вас, а вы не для него, но для Господа. Почему имейте свободу с рассуждением. При немощи убавляйте, при силе прибавляйте – и то и другое с умеренностию и осторожностию… (Игнатий, 7, 5)

Христос, снисшедший на землю для грешников, а не для праведников, доселе пребывает невидимо, но вполне существенно между человеками, совершая великие знамения и исцеления, – будет, по неложному обещанию Своему, пребывать между нами до скончания века. (Игнатий, 7, 60)

А ты хочешь определить законы действия милосердия Божия, говоришь: это согласно с ним, это ему противно! – Оно согласно или несогласно с твоим здравым разумом, с твоими понятиями и ощущениями! – Следует ли из того, что Бог обязан понимать и чувствовать, как ты понимаешь и чувствуешь? (Игнатий, 8, 177)

Религии всегда учреждались и держались на горячем сердце и крепком кулаке. (А. И. Герцен, 5, 4)

Призвание мышления в том и состоит, чтоб развивать вечное из временного! (А. И. Герцен, 8, 2)

ЧЕЛОВЕК И ПРИРОДА

…Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

(М. В. Ломоносов, 4)

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков:

Для общей славы Божества

Там равна сила естества.

(М. В. Ломоносов, 4)

Кто родился к тому, чтоб вечностью забавляться, тому приятнее жить в полях, рощах и садах, нежели в городах. (Г. С. Сковорода, 2, 7)

Кто на погоды или урожай сердится, тот против самого Бога, Всестроящего, сердится.

(Г. С. Сковорода, 2, 11)

…Человек зрит себя быть естество слабое, лишенное одеяния, не могущее само собою ни пропитания себе сыскать, ни защититься от нападающих на него диких зверей, ни бегством спастися от опасности.

Колико в нем величества и подлости!
(М. М. Щербатов, 3)
…Мы не можем еще приметить никакого ущербу в естестве человеческом, и потому не можем и измерять различные рода человеческого преуспевания, возвышения и низвержения… (С. Е. Десницкий, 3)

Между тем человек со всеми дарованиями, находящимися в нем, тогда только является в полном сиянии, когда взираем мы на него яко на часть бесконечной цепи действительно существующих веществ… Ни единый человек не может ни мыслить, ни делать благородно, когда он, возвышаясь благородною гордостию, не будет почитать себя важною частию творения. (Н. И. Новиков, 5)

Царь один веселий час

Миллионом покупает,

А природа их для нас

Вечно даром расточает.

(И. И. Дмитриев, 15)

Впрочем, всему есть время; хотя Природа и не стареет, так, как многие, даже натуралисты, думают, но несмотря на то все еще можно принять сие частное (местное) оскудение в силах ее; ибо чего она лишает нас в одном месте, то вознаграждает она в другом; здесь слабеют или и совсем теряются силы ее, – там они снова развертываются; если мы верим Провидению, то не будем беспокоиться, но лучше уверимся, что, конечно, не только некоторые местные действия Натуры не прежде ослабели, но и целые роды существ не прежде потерялись в природе, как исполнив уже намерение, с которым они сотворены были. (А. И. Тургенев, 1)

Полудикие племена, кочующие в дальних степях, не имеют великолепных городов и пышных палат, но зато незнакомы с заботами и горестями, гнездящимися в них! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 21 сентября)

…Для блага человека несравненно полезнее обрабатывать поверхность земли, нежели рыться во глубине ее! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание войны 1813 года, 14 апреля)

Много насмотрелся я на свете и на людей. Я видел картину жизни народов, пастырей и звероловцев, видел я степные юрты киргиз-кайсаков и горные аулы татарских племен. Ни юрта, ни чертоги не изменяют человека и страстей его. Везде уважают богатство, везде повинуются силе… Но и понятие о верховном существе повсеместно, и имя добродетели известно всем народам земли, и вот что утешает человека!.. Добро и зло, радость и горе сменяются, как день и ночь. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Для человека нечестолюбивого, но чувствительного и влюбленного в красоты природы, сияние полной луны в прекрасный летний вечер приятнее сияния всякой короны . (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

…Истинно дорогих вещей в свете так мало, и они, по благости Вышнего, так близки к человеку, что совсем не нужно придавать желаниям крылья, а стоит только, так сказать, протянуть руку, чтоб достать все, что нам истинно необходимо; поверь мне, вещей из чистого золота очень мало: все почти мишура и позолота, которую мы же сами и для собственных наших мук наводим на предметы вожделений наших. (Ф. Н. Глинка, 8, 8)

В уединении… время принадлежит мудрецу и мудрец сам себе; в уединении, прибавлю я, все принимает важный и торжественный вид. (К. Н. Батюшков, 3)

Природа, благая мать смертных! Ты начинаешь наказывать преступника, оскорбителя прав твоих, прежде законов человеческих. (К. Н. Батюшков, 15)

Бой стихий, противоречий,

Разногласье спорных сил —

Все попрал ум человечий

И расчету подчинил.

(П. А. Вяземский, 25)

Если обладаете вы хотя одною частицею той всеобъемлющей, предвечной, неизменной мудрости, которая управляет природою, сохраняет и развивает ее, то скажи нам – что хорошего выдумали вы или сделали на пользу природы, коей составляете важную и нераздельную часть?.. (О. И. Сенковский, 4)

Я не могу же нарушить коренного закона природы из уважения к твоим добродетелям!.. (О. И. Сенковский, 7)

…Спанье после обеда есть, очевидно, закон самой природы… (О. И. Сенковский, 8)

Я думал… как в наш век

Усовершился, вырос человек,

В своем быту, в развитии отважном

Своих идей какую бездну сил

Природы он себе поработил!

И как легко и верно правит ими

Теперь уже, а что еще вперед,

Что сделает он силами такими,

Когда им даст повсюдный, полный ход?

Лет через сто – какой переворот!

(Н. М. Языков, 31)

Природа не для всех очей

Покров свой тайный подымает;

Мы все равно читаем в ней,

Но кто, читая, понимает?

Лишь тот, кто с юношеских дней

Был пламенным жрецом искусства,

Кто жизни не щадил для чувства,

Венец мученьями купил,

Над суетой вознесся духом

И сердца трепет жадным слухом,

Как вещий голос, изловил!

(Д. В. Веневитинов, 1)

Знание в обширном смысле есть согласие природы с умом. (Д. В. Веневитинов, 9, 2)

Верующий снам подобен гоняющемуся за своей тенью и покушающемуся поймать ее. (Игнатий, 1, О сновидениях)

…С природой человек не соперничает, не боится ее, и оттого нам так легко, так свободно в одиночестве; тут совершенно отдаемся впечатлениям; пригласите с собой самого близкого приятеля, и уже не то. (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

Когда душа носит в себе великую печаль, когда человек не настолько сладил с собою, чтобы примириться с прошедшим, чтобы успокоиться на понимании, – ему нужна и даль, и горы, и море, и теплый, кроткий воздух; нужны для того, чтобы грусть не превращалась в ожесточение, в отчаяние, чтобы он не зачерствел. Хороший край нужнее хороших людей. (А. И. Герцен, 4, 1)

Нам так чуждо все бескорыстное, так дешево все настоящее, что и в вечном колыхании природы человек невольно ждет чего-то – следующей волны, развязки… вот теперь, кажется, что-то да выйдет… кажется, что теперь, а волна опять разлилась и шумит, шурстя камнями, которые утягивает с собой вглубь, чтобы при первом ветре выбросить их снова на берег. (А. И. Герцен, 4, 1)

…Должно быть, на людей бывает урожай, как на виноград. (А. И. Герцен, 5, 2, 1)

Природа есть именно существование идеи в многоразличии… (А. И. Герцен, 6, 2)

Природа и науки – два выгнутые зеркала, вечно отражающие друг друга; фокус, точку пересечения и сосредоточенности между оконченными мирами природы и логики, составляет личность человека. (А. И. Герцен, 6, 4)

Обратимся к природе: неясная для себя, мучимая и томимая этой неясностью, стремясь к цели, ей неизвестной, но которая с тем вместе есть причина ее волнения, она тысячью формами домогается до сознания, одействоряет все возможности, бросается во все стороны, толкается во все ворота, творя бесчисленные вариации на одну тему В этом поэзия жизни, в этом свидетельство внутреннего богатства. (А. И. Герцен, 6, 4)

Жизнь есть сохраняющееся единство многоразличия, единство целого и частей; когда нарушена связь между ними, когда единство, связующее и хранящее, нарушено, тогда каждая точка начинает свой процесс; смерть и гниение трупа – полное освобождение частей. (А. И. Герцен, 8, 1)

…Законы мышления – сознанные законы бытия… (А. И. Герцен, 8, 1)

История мышления – продолжение истории природы: ни человечества, ни природы нельзя понять мимо исторического развития. Различие этих историй состоит в том, что природа ничего не помнит, что для нее былого нет, а человек носит в себе все былое свое; оттого человек представляет себя не только как частного, но и как родового. (А. И. Герцен, 8, 2)

Мы так привыкли к слову, что забываем величие этого торжественного акта вступления человека на царство вселенной. Природа без человека, именующего ее, – что-то немое, неконченное, неудачное… человек благословил ее существовать для кого-нибудь, воссоздал ее, дал ей гласность. (А. И. Герцен, 8, 2)

Природа помимо мышления – часть, а не целое, мышление так же естественно, как протяжение, так же степень развития, как механизм, химизм, органика, только высшая… Человеческое сознание без природы, без тела – мысль, не имеющая мозга, который бы думал ее, ни предмета, который бы возбудил ее. (А. И. Герцен, 8, 8)

Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без смирения перед ее независимостью – где-нибудь в душе остается монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться темной водой по всему разумению. (А. И. Герцен, 9, 1, 6)

Как будто кто-нибудь (кроме нас самих) обещал, что все в мире будет изящно, справедливо и идти как по маслу. Довольно удивлялись мы отвлеченной премудрости природы и исторического развития, пора догадаться, что в природе и истории много случайного, глупого, неудавшегося, спутанного… Мы вообще в природе, в истории и в жизни всего больше знаем удачи и успехи; мы теперь только начинаем чувствовать, что не все так хорошо подтасовано, как казалось… (А. И. Герцен, 9, 5, Западные арабески, 1)

Природа никогда не борется с человеком, это пошлый, религиозный поклеп на нее, она не настолько умна, чтоб бороться, ей все равно… Природа не может перечить человеку, если человек не перечит ее законам; она, продолжая свое дело, бессознательно будет делать его дело. Люди это знают и на этом основании владеют морями и сушами. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 5)

Не замечая нелепости, мы вносим маленькие правила нашего домашнего хозяйства во всемирную экономию, для которой жизнь поколений, народов, целых планет не имеет никакой важности в отношении к общему развитию. В противоположность нам, субъективным, любящим одно личное, для природы гибель частного – исполнение той же необходимости, той же игры жизни, как возникновение его; она не жалеет об нем потому, что из ее широких объятий ничего не может утратиться, как ни изменяйся. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

ПОЗНАВАЕМОСТЬ МИРА

…Нет такого невежды, который не мог бы задать больше вопросов, чем может их разрешить самый знающий человек.

(М. В. Ломоносов, 7)

Брось Коперниковски сферы,

Глянь в сердечные пещеры!

В душе твоей глагол, вот будешь с ним весел!

(Г. С. Сковорода, 1, 28)

Если хотим измерить небо, землю и моря, должны, во-первых, измерить самих себя. (Г. С. Сковорода, 3)

Тщетно бы человек, одаренный острейшим понятием, своим единым размышлением старался достигнуть до познания вещей – слабый его рассудок на каждой ступени будет спотыкаться, а вещи в уме его совсем противный истине вид будут иметь, так что, преходя из заблуждения в заблуждение, рассудок его в них будет потоплен. (М. М. Щербатов, 3)

…Как возможно человеку льстить себя достигнуть единою силою своего рассудка до понятия вышних вещей… Сами ошибки тех именитых мужей могут нам послужить к снисканию истины. (М. М. Щербатов, 3)

Ибо не будем льстить себя: хотя много веков протекло, хотя много труда, бдения и попечения достойными, прежде нас жившими мужами было употреблено, много еще осталось не откровенно, и все почти может в лучшее совершенство быть приведено. (М. М. Щербатов, 3)

…Наука пространна, а век короток. (М. М. Щербатов, 3)

…Дикие народы в знании вещей почти немногим превосходят животных, от которых они, живучи в натуральном состоянии, и сами еще научаются многому. (Д. С. Аничков, 1, 1)

При возвышающемся познании человеческом о вещах возвышается купно и человеческое понятие о Боге. (Д. С. Аничков, 1, Положения)

…Душа наша, всегда имея склонность далее поступать и как бы перескакивать с одного места на другое, недолго углубляется в рассматривании самых вещей и различении оных между собою. (Д. С. Аничков, 2)

…Всякой истины первым началом почитается знание самого себя… (Д. С. Аничков, 2)

Хотя философы и ученые говорят непрестанно о презрении славы, о мудрости и о спокойствии душевном, однако ж, невзирая на все их прекрасные и высокопарные изречения, утвердительно можно сказать, что если бы они не были к тому подстрекаемы тщеславием, то невежество и поныне господствовало бы над всем родом человеческим… (И. А. Крылов, 1, 33)

И когда сам Сократ сказал, что он ничего не знает, то не лучше ли спокойно пользоваться нам наследственным правом на это признание, нежели доставать его с такими хлопотами, каких стоило это покойнику афинскому мудрецу; а когда уже быть разумным невозможно, то должно прибегнуть к утешительному способу – казаться разумным. (И. А. Крылов, 4)

Законы природы суть незыблемые утесы, вокруг которых напрасно свирепствует океан времени! (Ф. Н. Глинка, 7)

Идеи… ходят вокруг света, переходят из века в век, из наречия в наречие, из стиха в стих, из прозы в прозу; наконец, они являются в приличной себе одежде, в счастливом выражении и тогда-то становятся достойными принадлежать наследственно человеческому роду. (К. Н. Батюшков, 4)

Учись знать небо и землю, чтоб не иметь нужды ни в чем, кроме своего мужества. (Ф. В. Булгарин, 1, 13)

Одна только гордость наша влечет нас к разрешению тайн творения, которые останутся навсегда непроницаемыми. Могут ли люди верить мудрецам, когда каждый из них доказывает мнение противоположное?. (Ф. В. Булгарин, 7)

…Люди, руководствуемые одним своим рассудком, беспрестанно ошибаются в нравственных и физических изысканиях, и потому не должно стремиться за пределы возможного – не смотреть беспрестанно вверх, чтобы на земле не сломать себе шеи, и не рыться всегда в земле, чтобы не сделаться самому ископаемым. (Ф. В. Булгарин, 7)

Мысль всемогуща в нас, но тот, кто мыслит, слаб;

Мысль независима, но времени он раб.

(П. А. Вяземский, 21)

Бедные люди! Они дали названия вещам несуществующим, пропустили существенное, сами себе закрыли путь к истине тысячью имен, разделений, подразделений… полжизни надобно употребить, чтобы опровергнуть все это, – и полжизни надобно употребить, чтобы выучиться говорить их языком! (В. Ф. Одоевский, 10)

Не забываем ли мы, что в истине должно быть основание положительное, что всякая наука положительная заимствует свою силу из философии, что и поэзия неразлучна с философией. (Д. В. Веневитинов, 8)

Я сколько ни принимался читать философские трактаты… все вздор. Они мне всегда напоминают философский камень — худший из всех камней, потому что он вовсе не существует, а его ищут. В науке ли, в заседании каком, если человек хочет городить пустяки, общие взгляды, недоказанные гипотезы, он сейчас оговаривается тем, что это только философское, т. е. не дельное воззрение. (А. И. Герцен, 5, 1)

А между тем опыт – беднейшее средство познания. (А. И. Герцен, 6, 1)

Для того чтоб сделать дельный вопрос, надобно непременно быть сколько-нибудь знакому с предметом, надобно обладать своего рода предугадывающею проницательностию. Между тем, когда наука молчит из снисхождения или старается вместо ответа показать невозможность требования, ее обвиняют в несостоятельности и в употреблении уловок. (А. И. Герцен, 6, 1)

Истинное осуществление мысли не в касте, а в человечестве; она не может ограничиваться тесным кругом цеха; мысль не знает супружеской верности – ее объятия всем; она только для того не существует, кто хочет эгоистически владеть ею. (А. И. Герцен, 6, 3)

Наука – живой организм, которым развивается истина. (А. И. Герцен, 6, 3)

…Увеличение знаний, не имеющее никаких пределов, обусловливаемое извне случайными открытиями, счастливыми опытами, иногда не столько радует, сколько теснитум. (А. И. Герцен, 8, 1)

Наука одна; двух наук нет, как нет двух вселенных; спокон века сравнивали науки с ветвящимся деревом – сходство чрезвычайно верное; каждая ветвь дерева, даже каждая почка имеет свою относительную самобытность; их можно принять за особые растения; но совокупность их принадлежит одному целому, живому растению этих растений — дереву; отнимите ветви – останется мертвый пень, отнимите ствол – ветви распадутся. (А. И. Герцен, 8, 1)

Философия есть единство частных наук; они втекают в нее, они – ее питание… (А. И. Герцен, 8, 1)

…Человек больше у себя в мире теоретических мечтаний, нежели в многоразличии фактов… Факты – это только скопление однородного материала, а не живой рост, как бы сумма частей ни была полна. (А. И. Герцен, 8, 1)

Дело науки – возведение всего сущего в мысль. (А. И. Герцен, 8, 2)

Начало знания есть сознательное противоположение себя предмету и стремление снять эту противоположность мыслию. (А. И. Герцен, 8, 3)

Философия, что бы ни принялась оправдывать, оправдывает только разум, т. е. себя. (А. И. Герцен, 8, 4)

Есть истины… которые, как политические права, не передаются раньше известного возраста. (А. И. Герцен, 9, 1, 6)

Диалектическая метода, если она не есть развитие самой сущности, воспитание ее, так сказать, в мысль, – становится чисто внешним средством гонять сквозь строй категорий всякую всячину, упражнением в логической гимнастике, – тем, чем она была у греческих софистов и средневековых схоластиков… (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

Нет той логической абстракции, нет того собирательного имени, нет того неизвестного начала или неисследованной причины, которая не побывала бы, хоть на короткое время, божеством или святыней. Иконоборцы рационализма, сильно ратующие против кумиров, с удивлением видят, что по мере того, как они сбрасывают одних с пьедесталей, на них появляются другие. А по большей части они и не удивляются, потому ли, что вовсе не замечают, или сами их принимают за истинных богов.

Естествоиспытатели, хвастающиеся своим материализмом, толкуют о каких-то вперед задуманных планах природы, о ее целях и ловком избрании средств… Это фатализм в третьей степени, в кубе; на первой кипит кровь Януария, на второй орошаются поля дождем по молитве, на третьей – открываются тайные замыслы химического процесса, хвалятся экономические способности жизненной силы, заготовляющей желтки для зародышей и т. п.
(А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

ЖИЗНЬ ЗЕМНАЯ И ВЕЧНАЯ

Но как ни горестен был век мой, я стенаю,

Что скончевается сей долгий страшный сон.

Родился, жил в слезах, в слезах и умираю.

(А. П. Сумароков, 6)

Но если человек, последуя существу своей природы, восхочет жизнь свою учинить длиннее, нежели природою она ему положена, если хочет расширить круг, стесняющий его, и разумом своим пренестися во все времена и во все страны – да соответствует прилежание его его желаниям. Творец наш дал все к тому… нам остается им воспользоваться. (М. М. Щербатов, 3)

Уверение о великости нашего существа и о великости того, что определено для нас в будущей жизни, естественно побуждает нас ко простиранию проницания нашего в будущее и заставляет нас пещися о том, что после нас последует. (Н. И. Новиков, 6)

Боле счастливый боится,

Чем несчастный, умереть.

(В. В. Капнист, 1)

Люди должны бы были непрестанно помышлять о двух вещах: во-первых, о краткости здешней жизни, и во-вторых, о бесконечности продолжения будущей. (И. А. Крылов, 1, 2)

Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою

И невозвратную добычу возвратит?

Не слаще мертвых сон под мраморной доскою;

Надменный мавзолей лишь персть их бременит.

(В. А. Жуковский, 2)

И кто с сей жизнию без горя расставался?

Кто прах свой по себе забвенью предавал?

Кто в час последний свой сим миром не пленялся

И взора томного назад не обращал?

(В. А. Жуковский, 2)

Что жизнь, когда в ней нет очарованья?

Блаженство знать, к нему лететь душой,

Но пропасть зреть перед собой;

Желать всяк час и трепетать желанья…

(В. А. Жуковский, 5)

…Что счастием для нас в минутной жизни было,

То будет счастием для близких нам сердец

И долго после нас; грядущих лет певец

От лиры воспылает нашей…

(В. А. Жуковский, 6)

Сия уверенность в тленности земных вещей не есть ли тайное, врожденное в человеке доказательство бессмертия? Кто жалеет о мертвом, жалеет об одном себе: если бы он воображал своего потерянного друга жертвою ничтожности, он бы ужаснулся и порадовался внутренно тому, что он еще живет и чувствует. Но мы говорим о тех, кого мы лишились: я его не увижу! Не есть ли это в отношении к себе, а не к нему? Кто может быть несчастлив, веря бессмертию? Что он теряет в жизни, которая сама ничто, которой потерею должно радоваться, потому что она приближает нас к нашей великой цели! (В. А. Жуковский, 8, 17 июля 1805 г.)

О радость! мне ничто все ужасы могилы;

Ничтожество не мой удел:

Мне смерть, как друг, отдаст и жизнь и крылы,

И полечу в надзвездный я предел.

(Ф. Н. Глинка, 2)

Если и самая смерть так же неприметна, как приближение ее, то умереть, право, ничего не значит! Страшна смерть ожидаемая, и страх сей родится, кажется, более от тревоги в воображении или от затмения в совести, а смерть, налетающая невзначай, должна быть очень легка! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание войны 1813 года, 23 апреля)

Мысль о бессмертии проливает неизъяснимо сладостное утешение на раны растерзанного бедствиями сердца. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Кто может доказать, что смерть ужасна? Одно воображение наше окружает ее страхами и ужасами. Может быть, что и весьма вероятно, что она столь же приятна, как сон для утружденного странника, как отдых после великих трудов. Может быть, судорожное движение, сопровождающее отлучение души от тела, есть лучшее наслаждение; может быть, это, так сказать, восторг распространяющихся нервов. Весь состав телесный , потрясаемый отлучением души, дрожит, подобно сильно растроганным струнам. Сие последнее трепетание нервов затихает постепенно, и вместе с ним тело погружается в бесчувственность, а душа отделяется от него, как аромат от цветов, как звук от потрясенных струн, и веселится, как пленник, исторгшийся от тесных оков. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

В колыбели и в могиле все равны. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Всякий, сбираясь в чужой край, запасается ходячею там монетою. Готовясь перейти за предел сей жизни в жизнь будущую, надлежит запасаться монетою , которая ходит там, а сия монета не злато, не алмазы – но добрые дела!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

…Ужели для того мы родимся, живем и действуем, чтоб, наполня весь круг земной шумом и славою дел своих, исчезнуть, подобно явлениям воздушным и мечтам пробужденного от сна?.. Чтоб, будучи, так сказать, душою целого мира , превратиться в бездушные глыбы? О, какая бедная доля была бы твоя, о человек! когда бы ты рожден был только для сей юдоли скорбей и слез! (Ф. Н. Глинка, 7)

Когда же смерть нам в дверь заглянет

Звать в заточение свое,

Пусть лучше на пиру застанет,

Чем мертвыми и до нее.

(П. А. Вяземский, 11)

Жизнь разочлась со мной; она не в силах

Мне то отдать, что у меня взяла,

И что земля в глухих своих могилах

Безжалостно навеки погребла.

(П. А. Вяземский, 23)

…Я только сознаю, что разучился жить,

Но умирать не научаюсь.

(П. А. Вяземский, 26)

…Тянул он данную природой канитель,

Жил, не заботившись проведать жизни цель,

И умер, не узнав, зачем он умирает.

(П. А. Вяземский, 28)

Страх смерти обитает не в душе человека, но в его физической части; он действует только до тех пор, пока преобладают материальные силы, подчиняя своим пользам духовное начало бытия; одно тело боится смерти, потому что смерть грозит ему разрушением, и как скоро болезнь и изнеможение отнимут у материи то страшное самовластие, которое люди называют голосом природы, и дух не встречает в нем более противоречия, – разрушение тела делается для нас незначащим, посторонним предметом. (О. И. Сенковский, 5)

Вечность! Это простое отсутствие всякой меры. (О. И. Сенковский, 5)

Между смертию и сном нет никакой разницы, разве та, что от смерти нельзя очнуться… Сладость, которую вы чувствуете, засыпая, есть именно следствие этого погружения духа в совершенное бездействие, в смерть. (О. И. Сенковский, 5)

Что наиболее меня убеждает в вечности моей души – это ее общность. На поверхности человека является его индивидуальный характер, но чем дальше вы проникаете во глубь души, тем более уверяетесь, что в ней, как идеи, существуют все добродетели, все пороки, все страсти, все отвращения, что там ни один из сих элементов не первенствует, но находится в таком же равновесии, как в природе, так же каждый имеет свою самобытность, как в поэзии. (В. Ф. Одоевский, 7)

Да! Смерть мила, когда цвет жизни

Приносишь в дар своей отчизне.

(Д. В. Веневитинов, 3)

Не свидетельствует ли смерть, постигшая и постигающая постоянно всех человеков, что мы сотворены для вечности, что на земле мы самые кратковременные странники, что, по этой причине, заботы наши о вечности должны быть главными и наибольшими заботами, а заботы о земле должны быть очень умеренными! (Игнатий, 2)

Видимая и называемая нами смерть, в сущности, есть только разлучение души с телом, прежде того уже умерщвленных отступлением от них истинной жизни, Бога. (Игнатий, 5, 1)

…Для благополучного вступления в мир духов необходимо благовременное образование себя законом Божиим… именно для этого образования и предоставлено нам некоторое время, определенное каждому человеку Богом для странствия по земле. (Игнатий, 5, 1)

Всеблагий Бог да дарует нам так провести земную жизнь, чтоб мы еще во время ее расторгли общение с духами падшими, вступили в общение с духами святыми, чтоб мы, на этом основании, совлекшись тела, были причислены к святым духам, а не к духам отверженным. (Игнатий, 5, Заключение)

Однако сердце и падшего человека, как ни было мрачно и тупо, постоянно осязало, так сказать, свою вечность. (Игнатий, 6)

Уже то самое, что для душ человеческих предназначено одно место жительства, одинаковое наслаждение и одинаковая казнь с ангелами, служит указанием, что души – существа по всему подобные ангелам. (Игнатий, 6)

Очень похожи на мертвецов земные счастливцы, мертвые для вечности и для всего духовного. (Игнатий, 7, 1)

Узнав о смерти ближнего вашего, не предайтесь тем неутешным рыданиям, которым обыкновенно предается мир, доказывающий тем, что надежда его – только во плоти. (Игнатий, 7, 9)

Никто из человеков не остался бессмертным на земле. А между тем живем как бы бессмертные; мысль о смерти и вечности ускользает от нас, делается нам совершенно чуждою. Это – ясное свидетельство, что род человеческий находится в падении; души наши связаны каким-то мраком, какими-то нерешимыми узами самообольщения, которыми мир и время держат нас в плене и порабощении. (Игнатий, 8, 156)

Байрон очень справедливо сказал, что порядочному человеку нельзя жить более тридцати пяти лет. Да и зачем долгая жизнь?., что будет пользы, если я проживу не десять, а пятьдесят лет, кому нужна моя жизнь, кроме моей матери, которая сама очень ненадежна? (А. И. Герцен, 1, 2, 4)

Человек растет, растет, складывается и прежде, нежели замечает, идет уже под ropy. Вдруг какой-нибудь удар будит его, и он с удивлением видит, что жизнь не только сложилась, но и прошла. Он тут только замечает тягость в членах, седые волосы, усталь в сердце, вялость в чувствах. Помочь нечем. Узел, которым организм связан и затянут, – личность – слабеет… Безличная мысль и безличная природа одолевают мало-помалу человеком и влекут его безостановочно на свои вечные, неотвратимые кладбища логики и стихийного бытия… (А. И. Герцен, 4, 1)

Пока человек идет скорым шагом вперед, не останавливаясь, не задумываясь, пока не пришел к оврагу или не сломал себе шеи, он все полагает, что его жизнь впереди, свысока смотрит на прошедшее и не умеет ценить настоящего. Но когда опыт прибил весенние цветы и остудил летний румянец, когда он догадывается, что жизнь, собственно, прошла, а осталось ее продолжение, тогда он иначе возвращается к светлым, к теплым, к прекрасным воспоминаниям первой молодости. (А. И. Герцен, 9, 1, 3)

Какое счастье вовремя умереть для человека, не умеющего в свой час ни сойти со сцены, ни идти вперед. (А. И. Герцен, 9, 1, 7)

Но по какому праву мы требуем справедливости, отчета, причин? – у кого? – у крутящегося урагана жизни?.. (А. И. Герцен, 9, 2, 18)

Не проще ли понять, что человек живет не для совершения судеб, не для воплощения идеи, не для прогресса, а единственно потому, что родился, и родился для (как ни дурно это слово) – для настоящего, что вовсе не мешает ему ни получать наследство от прошедшего, ни оставлять кое-что по завещанию… Все великое значение наше, при нашей ничтожности, при едва уловимом мелькании личной жизни, в том-то и состоит, что, пока мы живы, пока не развязался на стихии задержанный нами узел, мы все-таки сами, а не куклы, назначенные выстрадать прогресс или воплотить какую-то бездомную идею. Гордиться должны мы тем, что мы не нитки и не иголки в руках фатума, шьющего пеструю ткань истории… Мы знаем, что ткань эта не без нас шьется, но это не цель наша, не назначенье, не заданный урок, а последствие той сложной круговой поруки, которая связывает все сущее концами и началами, причинами и действиями. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 5)

Зачем все живет? Тут, мне кажется, предел вопросам; жизнь – и цель, и средство, и причина, и действие… Жизнь не достигает цели, а осуществляет все возможное, продолжает все осуществленное, она всегда готова шагнуть дальше – затем, чтоб полнее жить, еще больше жить, если можно; другой цели нет. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

Бывают точно времена

Совсем особенного свойства.

Себя не трудно умертвить,

Но, жизнь поняв, остаться жить —

Клянусь, немалое геройство!

(А. Н. Майков, 4)

ЛИЧНОСТЬ В ОБЩЕСТВЕ

Чернь дивиться будет твоим титлам, а умные люди, примечая твои злочинства, не только тебя презирать будут, но и совсем забудут древнюю славу твоего рода.

(А. Д. Кантемир, 1, 2)

…Кто в свете сем родился волком,

Тому лисицей не бывать.

(М. В. Ломоносов, 5)

Всякому городу нрав и права;

Всяка имеет свой ум голова…

(Г. С. Сковорода, 1, 10)

Известно, наконец, также и то, что о нравственных действиях другого не всегда по внутренней их доброте, но по внешней, чувствам их в противном виде представляющихся, рассуждают обыкновенно. (Д. С. Аничков, 2)

Не лучше ль менее известным,

А более полезным быть…

(Г. Р. Державин, 15)

Он не любил никого и никем любим не был, ибо тот, кто любит одного себя, недостоин быть любимым от других. (Д. И. Фонвизин, 2)

Я столько свет знаю, что мне стыдно чего-нибудь стыдиться. (Д. И. Фонвизин, 6, «Письмо от Стародума»)

…Истинно честному человеку надлежит быть полезным обществу во всех местах и во всяком случае, когда только он в состоянии оказать людям такое благодеяние. (И. А. Крылов, 1, 24)

Итак, не лучше ли быть первым между скотами, нежели последним между людьми? (И. А. Крылов, 2)

…Кто посмирней, так тот и виноват. (И. А. Крылов, 12)

В делах, которые гораздо поважней,

Нередко от того погибель всем бывает,

Что чем бы общую беду встречать дружней,

Всяк споры затевает

О выгоде своей.

(И. А. Крылов, 13)

…Все кажется в другом ошибкой нам;

А примешься за дело сам,

Так напроказишь вдвое хуже.

(И. А. Крылов, 20)

Человек, который, будучи с людьми, был однако ж один, будет холоднее того человека, который совсем был бы оставлен, потому что последний будет чувствовать нужду в любви и будет искать ее, а первый, будучи на этот счет обеспечен и спокоен и долго не имея нужды ни в чем, кроме еды, жилища и одежды, останется нечувствительным в душе своей, которая не научилась ни к кому привязываться и которая теряет чувствительность, если не приводить ее часто в движение. Ум его также останется в неразвитии, потому что чувства заставляют действовать ум, а если чувства не действуют, то и ум спит. Кто отделен от людей, тот не имеет предмета для размышления, потому что одни только наши отношения к людям служат началом наших умствований, потом уже он обращается на другие предметы. (В. А. Жуковский, 8, 26 августа 1805 г.)

Не так ли и в обществе людей мелкие страсти заслоняют великие добродетели? Не так ли ничтожные способности затеняют великие дарования? (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание войны 1813 года, 30 мая)

Трудно ладить с людьми неблагорасположенными: они толкуют все в свою пользу! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Обратный путь из Силезии в Россию, 24 марта)

Закоренелые предрассудки, как железные стены, отделяют людей от людей.

(Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Общество похоже на многострунный музыкальный инструмент. Очень трудно настраивать, а еще труднее поддерживать строй его. Самая малость может произвести разлад.
(Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)
Некоторые люди, не успев размыслить о важном назначении человека и гражданина, не составя правил для своего поведения и не испытав довольно дарований и способностей своих, ищут известности, порываясь занимать важные в государстве места. Их можно сравнить с птенцами, которые, не испытав сил своих и не уверясь еще, созрели ли их крылья, рвутся вон из гнезда. Те и другие вспорхнут, полетят, взовьются – и упадут!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Человек в светской рассеянности все мысли, чувства и душевные способности рассеивает. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Многие люди похожи на книги, в которых хорошо одно только вступление, в прочем – чем далее, тем скучнее и несноснее. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Скорее отлучишь тень от человека, нежели порок от гражданского общества. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Кто истинно свободен? – Тот, кто не раболепствует собственным страстям и чужим прихотям. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Большая опытность, знание приличностей, знание нравов, светских нравов, которые столь отличны от нравов пиитических времен, как герои Гомеровы от прусских генералов, одним словом, вся эта светская наука сушит сердце и душу… (К. Н. Батюшков, 3)

…Какое-то спокойное простодушие есть истинный характер любимца муз, а простодушие в обществе сначала смешно, а потом и скучно. (К. Н. Батюшков, 3)

…Общества большого света имеют свойства старых вин: излишнее употребление оных вредно, умеренное полезно и необходимо. (К. Н. Батюшков, 3)

С какой стороны ни рассматривай человека и себя в обществе, найдешь, что снисхождение должно быть первой добродетелью.

Снисхождение в речах, в поступках, в мыслях: оно-то дает эту прелесть доброты, которая едва ли не любезнее всего на свете… Снисхождение должно иметь границы. Брань пороку, прощение слабости. Рассудок отличит порок от слабости. Надобно быть снисходительным и к себе: сделал дурно сегодня – не унывай: теперь упал – завтра встанешь. Не валяйся только в грязи.
(К. Н. Батюшков, 8)
Жить в обществе, носить на себе тяжелое ярмо должностей, часто ничтожных и суетных, и хотеть согласовать выгоды самолюбия с желанием славы – есть требование истинно суетное. Что образ жизни действует сильно и постоянно на талант, в том нет сомнения. (К. Н. Батюшков, 10)

Так называемый большой свет можно уподобить крепости. Комендант в ней – приличие . Этот комендант не впускает в ограду никого, кто не принадлежит к гарнизону, но сдает на капитуляцию целую крепость первому смельчаку, который устремится на приступ, с толпою своих робких поклонников. Успехи в большом свете в отношении к уму весьма не трудны, ибо они зависят от положения человека в обществе. (Ф. В. Булгарин, 6)

Хороший рассказчик нравится нам иногда, когда мы расположены слушать; но человек, умеющий поддерживать разговор и сообщать ему занимательность, нравится всегда, ибо он умеет быть и слушателем и рассказчиком. (Ф. В. Булгарин, 6)

…Общие черты характера целой породы не могут быть причтены в вину одному лицу. (Ф. В. Булгарин, 7)

Предаться хочешь ли покою

И не иметь с людьми возни?

Как можно меньше будь собою,

А будь, чем быть велят они.

(П. А. Вяземский, 9)

…Мы платонической к себе любовью тлеем,

И на коленях мы – но только пред собой.

(П. А. Вяземский, 27)

Журнал и газета – источники, которые беспрерывным движением, капля за каплею, пробивают камень или голову читателя, который подставил ее под их подмывающее действие. (П. А. Вяземский, 35, 6)

«Знаете ли вы Вяземского?» – спросил кто-то у графа Головина. – «Знаю! Он одевается странно». Поди после, гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут называться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пестрому жилету или широким панталонам! (П. А. Вяземский, 37)

Предполагать унижение в обрядах, установленных этикетом, есть просто глупость. Английский лорд, представляясь своему королю, становится на колени и целует ему руку. Это не мешает ему быть в оппозиции, если он того хочет. Мы каждый день подписываемся покорнейшими слугами , и, кажется, никто из этого не заключал, чтобы мы просились в камердинеры. (А. С. Пушкин, 23, Этикет)

Искусство образованной или изящной беседы состоит именно в том, чтобы каждый говорил о себе, но так, чтобы другие этого не примечали. (О. И. Сенковский, 10)

И что такое общество! Люди? Ба, какие люди! Общество есть собрание индивидуальных идей данной эпохи. Люди состоят из лиц; лицо состоит всегда из своей идеи. Каждый человек выражает собою только одну какую-нибудь идею, которой он служит простою оболочкою и которой на известное время отдает напрокат свою голову… он ее раб и орудие; он тверд в этой идее; около нее вращаются его способности, мысли и чувства и он сам, всем своим нравственным бытом… В обществе собственно нет человека: человек общественный есть всегда какая-нибудь воплощенная идея. (О. И. Сенковский, 10)

Есть люди, у коих самолюбие такое огромное, такое раздутое, гордость такая колоссальная, что они загораживают вам своим лицом целый горизонт; всякое слово, пущенное на воздух, непременно попадает в них, как ядро в стену, и делает брешь в их тщеславии… (О. И. Сенковский, 11, Личности)

Человек несчастия одиночества заменил страданиями другого рода, может быть, ужаснейшими: он продал обществу, как злому духу, блаженство души своей за спасение тела. (В. Ф. Одоевский, 2)

Открываю великую тайну; слушайте: все, что ни делается в свете, делается для некоторого безыменного общества! Оно – партер; другие люди – сцена. Оно держит в руках и авторов, и музыкантов, и красавиц, и гениев, и героев. Оно ничего не боится – ни законов, ни правды, ни совести. Оно судит на жизнь и смерть и никогда не переменяет своих приговоров, если бы они и были противны рассудку. Членов сего общества вы легко можете узнать по следующим приметам: другие играют в карты, а они смотрят на игру; другие женятся, а они приезжают на свадьбу; другие пишут книги, а они критикуют; другие дают обед, а они судят о поваре; другие дерутся, а они читают реляции; другие танцуют, они становятся возле танцовщиков. Члены сего общества везде тотчас узнают друг друга не по особенным знакам, но по какому-то инстинкту; и каждый, прежде нежели вслушается, в чем дело, уже поддерживает своего товарища; тот же из членов, кто вздумает что-нибудь делать на сем свете, в ту же минуту лишается всех преимуществ, сопряженных с его званием, входит в общее число подсудимых, и ничем уже не может возвратить прав своих. Известно также, что самую важную роль в этом судилище играют те, про которых решительно нельзя отыскать, зачем они существуют на сем свете. (В. Ф. Одоевский, 5)

Если хочешь быть верным, ревностным сыном православной Церкви, то достигай этого исполнением евангельских заповедей относительно ближнего. Не дерзни обличать его! Не дерзни учить его! Не дерзни осуждать и укорять его! Это – деяние не веры, а безрассудной ревности, самомнения, гордыни… Предоставим суд над человеками и обличение человеков тем человекам, на которых возложена обязанность судить братий своих и управлять ими. (Игнатий, 1, О ревности душевной и духовной)

Легко ли расстаться с мнением мира! И миру – как познать подвижника истинной молитвы, когда самый подвиг вовсе неизвестен миру? (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Но если ты думаешь, что любишь Бога, а в сердце твоем живет неприятное расположение хотя к одному человеку: то ты – в горестном самообольщении.

(Игнатий, 1, О любви к ближнему)

Человеку необходимы внешние раздражения; ему нужна газета, которая бы всякий день приводила его в соприкосновение со всем миром, ему нужен журнал, который бы передавал каждое движение современной мысли, ему нужна беседа, нужен театр, – разумеется, от всего этого можно отвыкнуть, покажется, будто все это и не нужно, потом сделается и в самом деле совершенно не нужно, т. е. в то время, когда сам этот человек уже сделался совершенно не нужен.
(А. И. Герцен, 1, 2, 4)
Как весело говорить, когда нас умеют верно, глубоко понимать и сочувствовать. (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

…Мы узнаем человека благовоспитанного по тому, что никогда не добьешься от него, чтоб он откровенно сказал свое мнение. (А. И. Герцен, 7, 2, 1)

Быть человеком в человеческом обществе вовсе не тяжкая обязанность, а простое развитие внутренней потребности; никто не говорит, что на пчеле лежит священный долг делать мед; она его делает потому, что она пчела. Человек, дошедший до сознания своего достоинства, поступает человечески потому, что ему так поступать естественнее, легче, свойственнее, приятнее, разумнее; я его не похвалю даже за это – он делает свое дело, он не может иначе поступать, так, как роза не может иначе пахнуть.

(А. И. Герцен, 7, 3, 2)

Он говорил, что у него было до двадцати дуэлей – положим, что их было десять, и этого за глаза довольно, чтоб его не считать серьезным человеком. (А. И. Герцен, 9, 6, 4)

Сплетни – отдых разговора, его десерт, его сон; одни идеалисты и абстрактные люди не любят сплетней. (А. И. Герцен, 9, 8, 1, 2)

Моральная оценка событий и журьба людей принадлежат к самым начальным ступеням понимания. Оно лестно самолюбию – раздавать… премии и читать выговоры, принимая мерилом самого себя, – но бесполезно. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

Общаясь с сильным и привлекательным человеком, нельзя не испытать его влияния, нельзя не созреть в его лучах. Сочувствие ума, который мы высоко ценим, дает нам вдохновение и новую силу, утверждая то, что дорого нашему сердцу. Но от этой естественной реакции далеко до подражания. (А. И. Герцен, 16, 4)

Маленькие города, тесные круги страшно портят глазомер. Ежедневно повторяя с своими одно и то же , естественно дойдешь до убеждения, что везде говорят одно и то же. (А. И. Герцен, 17, 3)

Приобресть мы можем знанья

И умение пролезть, —

Трудно то лишь приобресть,

Что дает нам воспитанье.

(А. Н. Майков, 5)

ЖИТЬ ЗНАЧИТ БОРОТЬСЯ

Если кто попал в ров или бездну водяную, не должен думать о трудности, но о избавлении.

(Г. С. Сковорода, 4)

Что пользы в тишине, когда корабль разбит? (И. И. Хемницер, 6)

Когда у нас беда над головой,

То рады мы тому молиться,

Кто вздумает за нас вступиться;

Но только с плеч беда долой,

То избавителю от нас же часто худо:

Все взапуски его ценят,

И если он у нас не виноват,

Так это чудо!

(И. А. Крылов, 19)

…Я ежедневно убеждаюсь в истине, что самая малая доля публичности производит уже добро неимоверное, хотя в первые минуты и не весьма приметное. Оно обуздывает дерзость невежества, хотя и не самоё самовластие. (А. И. Тургенев, 15)

А я при первом случае буду действовать, то есть говорить и писать что думаю и чувствую, полагая, что бездействие есть преступление, которое многие прикрывают границами своих обязанностей. Я не бутошник; однако же, если режут на улице, и под моими окнами, разве я не должен бежать на помощь и взбудоражить, если нужно, весь город, чтобы спасти жертву; а когда режут здравый смысл, святую нравственность и более всего – самую религию, то как же не вступиться и по убеждению, и по долгу? (А. И. Тургенев, 16)

Пусть среди кровавых боев

Буду бледен, боязлив,

А в собрании героев

Остр, отважен, говорлив!

(Д. В. Давыдов, 3)

Мы несем едино бремя,

Только жребий наш иной:

Вы оставлены на племя,

Я назначен на убой.

(Д. В. Давыдов, 4)

Хитрость в войне необходима. Она то же, что механика в общежитии: ею заменяется слабость сил. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 23 января)

Бедствия в жизни, как неприятели в день битвы, никогда не наступают поодиночке. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Человек в мире, как воин в осажденной крепости. Страсти собственные – его домашние враги; страсти чуждые – неприятели посторонние. Нередко те и другие входят в тайные противу него заговоры. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Слабые всегда бывают добычею сильных, а сильные нередко становятся жертвами хитрых. – Сила и хитрость делят между собою владычество над жребиями людей. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Некто сказал, и сказал прекрасно, что военное искусство всегда будет наукою для просвещенных и грубым только ремеслом для невежд. (Ф. Н. Глинка, 7)

Горе тому, кого война обесчеловечит! (Ф. Н. Глинка, 7)

Одно невежественное упрямство не любит и старается ограничить наслаждения ума. (К. Н. Батюшков, 16)

Неизбежная опасность делает смелым труса, а храброму сообщает какое-то хладнокровие в жизни и смерти. (Ф. В. Булгарин, 7)

Пусть щук поболе народится,

Чтоб не дремали караси.

(П. А. Вяземский, 17)

У одного из наших известных писателей спрашивали, зачем не возражал он никогда на критики. Критики не понимают меня, отвечал он, а я не понимаю моих критиков. Если будем судиться перед публикою, вероятно, и она нас не поймет…

Можно не удостоивать ответом своих критиков … когда нападения суть чисто литературные и вредят разве одной продаже разбраненной книги. Но из уважения к себе не должно по лености или добродушию оставлять без внимания оскорбительные личности и клеветы, ныне, к несчастию, слишком обыкновенные. Публика не заслуживает такого неуважения.
(А. С. Пушкин, 21)
…Будет буря, мы поспорим

И помужествуем с ней.

(Н. М. Языков, 20)

Обманчивой волной молвы не увлекайся,

Не верь ни браням, ни хвалам

Продажных голосов, в их споры не мешайся,

В их непристойный шум и гам,

Но, чувствуя себя, судьбы своей высокой

Не забывая никогда,

Но, тих и величав, проникнутый глубоко

Святыней чистого труда,

Будь сам себе судьей, суди себя сурово…

И паче всякого греха

Беги ты лени: в ней слабеют ум и слово,

Полет мечты и звон стиха;

Так будь неутомим!

(Н. М. Языков, 24)

…Всякий человек рожден быть счастливым, но чтоб познать свое счастье, душа его осуждена к борению с противоречиями мира. (Д. В. Веневитинов, 10)

Чтоб бороться с врагом, надо непременно видеть его. Без видения духов борьба с ними не имеет места: может быть одно увлечение ими и рабское повиновение им. (Игнатий, 5, Введение)

Нет в мире неблагодарнее занятия, как сражаться за покойников: завоевывают трон, забывая, что некого посадить на него, потому что царь умер. (А. И. Герцен, 6, 2)

…Одно действование может вполне удовлетворить человека. Действование – сама личность… В разумном, нравственно свободном и страстно энергетическом деянии человек достигает действительности своей личности и увековечивает себя в мире событий. В таком деянии человек вечен во временности, бесконечен в конечности, представитель рода и самого себя, живой и сознательный орган своей эпохи. (А. И. Герцен, 6, 4)

В юности человек имеет непременно какую-нибудь мономанию, какой-нибудь несправедливый перевес, какую-нибудь исключительность и бездну готовых истин. Плоская натура при первой встрече с действительностию, при первом жестком толчке плюет на прежнюю святыню души своей, ругается над своими заблуждениями и по мере надобности берет взятки, женится из денег, строит дом, два… Благородная, но не реальная натура идет наперекор событиям, не стремится понять препятствий, а сломить их, лишь бы спасти свои юношеские мечты, и обыкновенно, видя, что нет успеха, останавливается и, остановившись, повторяет всю жизнь одну и ту же ноту, как роговой музыкант. Натура действительная не так поступает: она воспитывает свои убеждения по событиям, так, как Петр I воспитывал своих воинов шведскими войнами… (А. И. Герцен, 7, 2, 3)

…Одна крайность вызывает всегда такую же крайность с противоположной стороны. (А. И. Герцен, 8, 1)

Чем более развита жизнь, чем в высшую сферу перешла она, тем отчаяннее борьба бытия и небытия, тем ближе они друг к другу. (А. И. Герцен, 8, 3)

Побежденное и старое не тотчас сходит в могилу; долговечность и упорность отходящего основаны на внутренней хранительной силе всего сущего: ею защищается донельзя все однажды призванное к жизни; всемирная экономия не позволяет ничему сущему сойти в могилу прежде истощения всех сил. (А. И. Герцен, 8, 4)

Природа с своими вечными уловками и экономическими хитростями дает юность человеку, но человека сложившегося берет для себя, она его втягивает, впутывает в ткань общественных и семейных отношений, в три четверти не зависящих от него, он, разумеется, дает своим действиям свой личный характер, но он гораздо меньше принадлежит себе, лирический элемент личности ослаблен, а потому и чувства и наслаждение все слабее, кроме ума и воли. (А. И. Герцен, 9, 1, 3)

Жизнь обманула, история обманула, обманула в свою пользу: ей нужны для закваски сумасшедшие, и дела нет, что с ними будет, когда они придут в себя; она их употребила – пусть доживают свой век в инвалидном доме. (А. И. Герцен, 9, Рассказ о семейной драме, 1)

Счастливые безумцы, никогда не трезвеющие, – им незнакома внутренняя борьба, они страдают от внешних причин, от злых людей и случайностей; внутри все цело, совесть спокойна, они довольны. Оттого-то червь, точащий других, им кажется капризом, эпикуреизмом сытого ума, праздной иронией. Они видят, что раненый смеется над своей деревяшкой, и заключают, что ему операция ничего не стоила; им и в голову не приходит, отчего он состарился не по летам и как ноет отнятая нога при перемене погоды, при дуновении ветра. (А. И. Герцен, 9, Рассказ о семейной драме, 1)

Сила не заключает в своем понятии сознательности как необходимого условия, напротив, она тем непреодолимее – чем безумнее, тем страшнее – чем бессознательнее. От поврежденного человека можно спастись, от стада бешеных волков – труднее, а перед бессмысленной стихией человеку остается сложить руки и погибнуть. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

Великие революции никогда не совершаются по заранее и окончательно установленной программе. Это осознание того, чего не хотят. Борьба есть истинное рождение общественных обновлений; посредством борьбы и сравнения общие и отвлеченные идеи, неясные стремления превращаются в установления, законы, обычаи. (А. И. Герцен, 11, 11)

…Если революция, как Сатурн, ест своих детей, то отрицание, как Нерон, убивает свою мать, чтоб отделаться от прошедшего… Переходя из старого мира в новый, ничего нельзя взять с собою. (А. И. Герцен, 12, После грозы)

Титаны, остающиеся после борьбы, после поражения, при всех своих титанических стремлениях, представителями неудовлетворенных притязаний, делаются из великих людей печальными Дон-Кихотами. История подымается и опускается между пророками и рыцарями печального образа. (А. И. Герцен, 15, 3)

Террор так же мало уничтожает предрассудки, как завоевания – народности. (А. И. Герцен, 17, 3)

Ничто так не подавляет дух армии, как зловещая мысль, что за спиной готовится измена. (А. И. Герцен, 18, 2)

ЧЕРЕСПОЛОСИЦА ДОБРА И ЗЛА

Яко лучше есть неплодное древо, нежели злые и вредные приносящие плоды, тако блаженнейшие суть родители, чад не родившие, нежели родившие злыя.

(Симеон, 3)

Без Бога и за морем худо, а мудрому человеку весь мир есть отечеством: везде ему и всегда добро. Он добро не собирает по местам, но внутрь себе носит оное. Оно ему солнцем во всех временах и сокровищем во всех сторонах. (Г. С. Сковорода, 2, 26)

…Где множество городов, там польза и вред государственный, ибо где есть стечение разного состояния людей, тут есть и больше повреждения нравов; и переименованные земледельцы в мещане, отставая от их главного промысла, развращаясь нравами, впадая в обманчивость и оставляя земледелие, более вреда нежели пользы государству приносят. (М. М. Щербатов, 1, 1, 4)

Правило, общее при правлении: зло всегда стоит рядом с добром, и добро идет бок о бок со злом. (Д. А. Голицын, 2)

Злодейства малого мне мало,

Большого делать не хочу…

(Г. Р. Державин, 7)

Живи и жить давай другим,

Но только не за счет другого;

Всегда доволен будь своим,

Не трогай ничего чужого, —

Вот правило, стезя прямая

Для счастья каждого и всех!

(Г. Р. Державин, 16)

…Самое благо быть может нам злом;

Счастье и нега разума крылья

Сплошь давят ярмом.

(Г. Р. Державин, 19)

Ничто полезнее, приятнее и наших трудов достойнее быть не может, как то, что теснейшим союзом связано с человеком и предметом своим имеет добродетель, благоденствие и счастие его. (Н. И. Новиков, 4)

Желание делать добро тем более в нас умножается, чем более знаем и чувствуем силу побудительных к тому причин и изящность добродетели, от чего происходит неизвестное некоторое внутреннее удовольствие, первый плод, первое воздаяние добродетели. (Н. И. Новиков, 6)

…Всякая малейшая травка свою собственную пользу имеет и ежели не в своем употребляется месте, то не только не пользует, но и вредит. (Н. И. Новиков, 7)

…Главнейшая наука правления состоит в том, чтоб уметь сделать людей способными жить под добрым правлением. На сие никакие именные указы не годятся. Узаконение быть добрыми не подходит ни под какую главу Устава о благочинии. (Д. И. Фонвизин, 3)

Знай, что зла никогда не желают тем, кого презирают; а обыкновенно желают зла тем, кто имеет право презирать. (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 2)

Никому и в голову не входит, что в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина – презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 2)

Не лучше ль жертвою, а не злодеем быть?

(В. Л. Пушкин, 4)

И мы как звери поступаем:

Нередко зло ко злу нарочно прилагаем.

(В. Л. Пушкин, 6)

Злых людей в том состоит уменье,

Чтоб недостатки находить;

А добрый счастлив тем, что может он хвалить.

(В. Л. Пушкин, 13)

…Приличнее называть честным человеком того, который содержит себя в равновесии между добром и злом, нежели того, который явно предается всем порокам… (И. А. Крылов, 1, 24)

Человек, который не имеет перед собой человека, к нему привязанного, не может долго иметь и желания быть добрым. (В. А. Жуковский, 8, 26 августа 1805 г.)

Человек, который имеет полную власть счастливить тебя и который не только этого не делает, да еще делает противное, может ли носить звание человека? (В. А. Жуковский, 9)

Мешать злу – есть у нас одно средство делать добро. (А. И. Тургенев, 16)

Древние, делая добро, никогда не скрывали имени своего, они искали сделать его громким в народе и потомстве. Но признаемся, что одно только христианское учение заставляет нас подавать так правою , чтоб не ведала того левая ! (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 1)

Злые люди, как пчелы: рады умереть, только б ужалить! (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Человек сам по себе мал, но благотворный Нил не может принести столько пользы окрестным нивам и полям, сколько он ближним своим. Зато и пламенные вихри Везувия, Этны и Геклы не столь пагубны для природы, сколь вреден может быть злой человек для общества. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Учиться и делать добро должно всякому, всегда и везде, где только возможно. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Если б хотя в десятую долю помнили добро, столько, как помнят зло, то неблагодарности не существовало бы в мире!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

…Отчет ума сердцу есть то, что мы осмелимся назвать лучшим и нежнейшим цветом совести. (К. Н. Батюшков, 11)

Как сила плодородия имеет свое основание в теплоте, так сила гражданственности основана на добре. (К. Н. Батюшков, 14)

Сердца, одаренные глубокою или раздражительною чувствительностию, часто не знают средины; для них все есть зло или добро; видят совершенный порядок в обществе – или отсутствие оного, скорее последнее. (К. Н. Батюшков, 14)

…Люди обыкновенно более повинуются внушению злых своих качеств и личных выгод, нежели правилам мудрости. (Ф. В. Булгарин, 1, 14)

Люди по большей части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую все-таки не худо повторить. Они редко терпят противоречие, никогда не прощают неуважения; они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней привыкнув, уже не могут с нею расстаться.

Когда что-нибудь является общим мнением, то глупость общая вредит ему столь же, сколько единодушие поддерживает.
(А. С. Пушкин, 30)
Все человеколюбцы согласны в той истине, что это жестоко, бесчеловечно убивать подобное себе существо, которое украло и съело чужого вола или лошадь, – разумеется, убивать его поодиночке, ибо в то же самое время, те же красноречивые человеколюбцы, баллотируя бюджет военного управления, единодушно говорят, что убить вдруг тридцать или сорок тысяч таких же существ на поле брани есть дело прекрасное, превосходное, достохвальное. (О. И. Сенковский, 4)

…Зависть сильно отравит даже довольство нищего… Из красоты и ясной погоды я сделаю вам рай на Черной речке, возьмитесь только не впускать в него зависти. (О. И. Сенковский, 8)

…Девять десятых хорошего делается на свете по ошибке… (О. И. Сенковский, 12, 2)

…Нет никакого согласия между евангельским добром и добром падшего человеческого естества. Добро нашего падшего естества перемешано со злом, а потому и само это добро сделалось злом, как делается ядом вкусная и здоровая пища, когда перемешать ее с ядом. (Игнатий, 1, О хранении себя от добра…)

Когда человек не вкусил еще высшего добра, тогда собственное его добро, оскверненное грехом, имеет пред ним цену. Когда же он причастится добра Божественного, духовного, тогда без цены пред ним его добро собственное, соединенное, перемешанное со злом. (Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)

Последствием греховной жизни бывают слепота ума, ожесточение, нечувствие сердца. Ум закоренелого грешника не видит ни добра, ни зла; сердце его теряет способность к духовным ощущениям. Если, оставя греховную жизнь, этот человек обратится к благочестивым подвигам, то сердце его, как бы чужое, не сочувствует его стремлению к Богу. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Человечество никогда не желает объявить себя последователем зла, хотя бы оно утопало во зле; оно постоянно стремится выказать себя добродетельным. (Игнатий, 3)

Святые духи уклонились от общения с человеками, как с недостойными такого общения, духи падшие, увлекшие нас в свое падение, смесились с нами, а чтоб удобнее держать нас в плену, стараются соделать и себя и свои цепи для нас незаметными. Если же они и открывают себя, то открывают для того, чтоб укрепить свое владычество над нами. Всем нам, находящимся в рабстве у греха, надо знать, что общение с святыми ангелами несвойственно нам по причине нашего отчуждения от них падением, что нам свойственно, по той же причине, общение с духами отверженными, к разряду которых мы принадлежим душою… Святые ангелы являются только святым человекам, восстановившим с Богом и с ними общение святою жизнию. (Игнатий, 5, 1)

Человеки должны поневоле удовлетвориться тою опытностью во зле, которую они стяжавают во время краткой земной жизни; их злые намерения уничтожаются сами собою в тот час, когда они поневоле оставляют поприще земной жизни, будучи востребованы на суд Божий и в вечность. Демонам, напротив того, предоставлено пребывать на земле со времени их окончательного падения до кончины мира; всякий легко может представить себе, какую опытность в творении зла стяжали они в такое продолжительное время, при их способностях и при постоянной злонамеренности, нисколько не растворенной никаким благим стремлением или увлечением. (Игнатий, 5, 1)

…Диавол весь во власти Божией и только то может делать и делает, что Бог ему попущает для нашей пользы. (Игнатий, 7, 48)

Божественное добро не должно быть отвергаемо, если некоторые или и многие употребили его во зло. (Игнатий, 7, 85)

Опасно не то, когда зверь остается зверем, а когда он от образованности становится скотиной и бьется между двумя крайними типами – ручного плута и кроткого дурака. Цивилизация подчистила у нас все дикое, по крайней мере засыпала песочком да землицей, – из них и образовался толстый пласт грязи, в котором пропадает всякое движение и вязнут всякие колеса. (А. И. Герцен, 5, 1)

Добрейший человек в мире, который не найдет в душе жестокости, чтоб убить комара, с великим удовольствием растерзает доброе имя ближнего на основании морали, по которой он сам не поступает… (А. И. Герцен, 7, 2, 1)

…Мещанин во дворянстве очень удивился, узнавши, что он сорок лет говорит прозой, – мы хохочем над ним; а многие лет сорок делали злодеяния и умерли лет восьмидесяти, не зная этого, потому что их злодеяния не подходили ни под какой параграф кодекса, – и мы не плачем над ними. (А. И. Герцен, 7, 2, 1)

Моралистам хочется непременно понуждать человека к добру, заставлять его поступать нравственно, так, как врач заставляет принимать отвратительную горечь; они в том-то и находят достоинство, чтоб человек нехотя исполнял обязанности; им не приходит в голову, что если эти обязанности истинны и нравственны, то каков же тот человек, которому исполнение их противно? Не приходит в голову требование – примирить сердце и разум так, чтоб человек исполнение действительного долга не считал за тяжкую ношу, а находил в нем наслаждение как в образе действия, наиболее естественном ему и признанном его разумом. (А. И. Герцен, 8, 4)

Мало ли временного зла проходит рядом с вечным благом, даже в частной жизни одного семейства, не только в сложной многоначальной жизни целого народа; зло – несчастное, но иногда необходимое условие добра – проходит, добро остается; сильная натура переработывает в себе зло, борется с ним, побеждает; сильная натура умеет выпутаться из затруднительных обстоятельств, умеет похоронить милое себе и, оставаясь верною ему, идти на новое действование и на новые труды; а слабые натуры теряются в своем плаче об утрате, хотят невозможного, хотят прошедшего, не умеют найтись в действительности и… поют одни похоронные песни, не имея смысла разглядеть новой жизни и брачных гимнов ее. (А. И. Герцен, 8, 5)

ГДЕ ТАЯТСЯ СТРАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ?

…В прекрасной быть должна прекрасна и душа,

А я скажу то смело,

Что самое прекраснейшее тело

Без разума – посредственное дело.

(А. П. Сумароков, 3)

Пузырь всегда пузырь, хоть пуст, хотя надут. (А. П. Сумароков, 5)

Человек, предавший себя весь своим беспорядочным хотениям и обожая внутри сердца своего свои стремительные страсти, мало уже помышляет о законе Божьем, а тем меньше еще о узаконениях страны, в которой живет… Может ли тот быть тверд, который всегда трепещет не достигнуть до своего предмета и которого твердость явным образом от оного удаляет. (М. М. Щербатов, 4)

Ибо за одним качеством души следует другое, и воображение, однажды вперив в голову особливо что-либо странное и необыкновенное, навсегда предает оное памяти, которая при встречающихся подобных прежде бывшим случаях и местах возобновляет все то, что тревожило человека прежде за несколько лет. (Д. С. Аничков, 1, 2)

Истинно удивления достойно, что те самые качества, которыми смертный превышает прочих животных и уподобляется Вышнему, служат иногда столько же к пагубе, сколько и к совершенству человеческого существа. (Д. С. Аничков, 1, 2)

Противно натуре человеческой верить тому, чего в мыслях и в воображении представить не можно. (Д. С. Аничков, 1, Положения)

Итак, чувства… пленив разум наш в послушание, с самого нашего младенчества великое причиняют нам помешательство в точном познании вещей… Ибо мы, положившись на оные, часто не приноравливаем представлений своих к самым вещам, что бы и надлежало делать, но обратным образом обыкновенно в таком случае поступаем, то есть самые вещи сравниваем с своими представлениями. (Д. С. Аничков, 2)

Многие науку познания самих себя не почитают за нужную и требующую великого прилежания: но яко не приносящую довольной пользы считают за домашнее ремесло и легчайшее ко изучению. Другие отчасти думают, что сей как лучшей науке тогда обучаться должно, когда уже все в их понятие вмещено будет. Иные же – и сколько есть таковых! – подвержены всегдашним непостоянствам, подобно алчным пчелам, летают от одного цвета познания ко другому… Итак, удивительно ли, когда познание самого себя есть наука, между людьми мало еще известная? (Н. И. Новиков, 4)

Слаба душа, если не умеет управлять прихотливыми стремлениями тела. Несчастно тело, над коим властвует душа безрассудная, которая чувствам, своим истинным министрам, или вовсе вверяется, или ни в чем не доверяет. (Д. И. Фонвизин, 3)

Огонь, который не раздувают, сам скорее погасает; вот подобие страстей. Сражаясь упорно с ними, пуще их раздражают; не примечай их, они сами укротятся. (Д. И. Фонвизин, 6, Ответ Стародума Софье)

Мать-родину свою оставишь,

Но от себя не убежишь:

Умолкнуть сердце не заставишь

И мук его не усмиришь!

(И. И. Дмитриев, 1, «Пловец под тучею нависшей…»)

О совесть! добрых душ последняя подруга!

Где уголок земного круга,

Куда бы ни проник твой глас?

Неумолимая! везде найдешь ты нас.

(И. И. Дмитриев, 2)

…Чувства могут охладеть, и тогда почтение, сопряженное со справедливостию, только остается непременным. (И. А. Крылов, 3)

Загадку жизни разгадав

И все, что от земли, земле отдав,

Душа, как светлый луч, на небо улетает,

Оставя наше нам и горе и добро.

Как птица, оброня от быстрых крыл перо,

В полете силы не теряет.

(Ф. Н. Глинка, 2)

…Менее всего знаем мы то, что от колыбели до могилы всегда с нами, всегда в груди нашей: менее всего знаем мы свое собственное сердце. Если б мы знали, отчего, когда и как и почему оно радуется, грустит, умиляется, наслаждается небесным вдохновением добродетели, или по вихрю страстей стремится в туманную область порока… Если б мы все это знали, то имели бы полное познание о самих себе. Но нет, познание самого себя, говорит древний мудрец всех веков, – опыт, труднее всех знаний на свете. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Обратный путь из Силезии в Россию, 10 сентября)

Ужели точно непреложна печальная истина, что с изощрением способностей ума тупеют чувства сердца? (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Страсти стремятся на нас, как бурные воды; плотина добрых нравов удерживает их. Струи искушения подмывают плотину сперва с краю, потом до половины, а там останется один только волосок, и тот удерживает еще набеги бурных потоков – прорвется, и они хлынут прямо в сердце и затопят его. Наставники должны починять ветхие плотины, а еще лучше отводить потоки сторонними каналами. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Отсутствие некоторых страстей похоже на отъезд коротких знакомцев наших, которые гостили долгое время у нас в доме. После тех и других (в сердце и в доме) приметна какая-то пустота и на хозяина находит томность, как будто у него чего-то недостает. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Смотреть на волнение бурного моря и страстей человеческих иногда любопытно, но отдавать себя на произвол тому и другому – всегда опасно! (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

В страсти глаза наши делаются микроскопами и самые малейшие вещи показывают в увеличенном виде. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Что есть ангел? Человек без злых страстей. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Ум похож на самую упругую сталь. Жми, дави – согнешь, но не сломишь!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Движение страстей подобно течению реки: при первой встрече с препонами то и другое становится бурно и шумно. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Люди имеют богатый язык нужд, язык страстей несколько беднее; но у них совсем почти нет языка высоких духовных ощущений и таких неуловимых истин, с их мелькающими оттенками, кои справедливо сравнивают с теми таинственными сновидениями, которые мы видим, помним, но которых рассказать не умеем. (Ф. Н. Глинка, 8)

Ученость сушит ум, рассеяние – сердце. (К. Н. Батюшков, 8)

…Мы вылечиваемся от всех недостатков, если имеем на то добрую волю, но слабость характера – неизлечима. (К. Н. Батюшков, 8)

Часто лучшие свойства сердца называются слабостию людьми непрозорливыми. (К. Н. Батюшков, 8)

Слабому человеку надобно держать в узде не только порочные страсти, но даже самые благороднейшие. Один поступок твердости дает силу чинить другой подобный. (К. Н. Батюшков, 8)

Ум нередко бывает тупой судия произведений сердца. (К. Н. Батюшков, 13)

Мы живем в беспрестанном заблуждении и не иначе видим предметы, как в отражении, в волшебном зеркале страстей. (Ф. В. Булгарин, 1, 15)

…Под бурей рока – твердый камень!

В волненьи страсти – легкий лист!

(П. А. Вяземский, 12)

Жизнь наша в старости – изношенный халат:

И совестно носить его, и жаль оставить.

(П. А. Вяземский, 29)

Когда прибегнем мы под знамя

Благоразумной тишины,

Когда страстей угаснет пламя

И нам становятся смешны

Их своевольство иль порывы

И запоздалые отзывы, —

Смирённые не без труда,

Мы любим слушать иногда

Страстей чужих язык мятежный,

И нам он сердце шевелит.

(А. С. Пушкин, 5, 2, 18)

Вдохновение … есть расположение души к живейшему принятию впечатлений, следственно к быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных.

Вдохновение нужно в поэзии, как и в геометрии.
(А. С. Пушкин, 18)
…Восторг исключает спокойствие , необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума… Восторг непродолжителен, непостоянен, следственно не в силе произвесть истинное великое совершенство (без которого нет лирической поэзии). (А. С. Пушкин, 18)

Восторг есть напряженное состояние единого воображения. Вдохновение может быть без восторга, а восторг без вдохновения не существует. (А. С. Пушкин, 18)

Как вы хотите, чтобы в… человеке дух действовал отдельно от тела или тело отдельно от духа, когда тело органическое есть слияние в данную форму вещества с невеществом, материи с духом и когда расторжение их самотеснейшей связи тотчас уничтожает тело? (О. И. Сенковский, 5)

…Не подлежит сомнению, что у каждой палки есть два конца и что один из них противоположен другому, что один не то, что другой, хотя палка все одна и та же. Все, что ни существует в мире, составлено из таких же двух противоположностей… Вы согласитесь, что хотя любовь и ненависть суть одно и то же чувство, хотя любовь составляет один конец страсти, а ненависть другой, действия и свойства их так противны, что их принимают обыкновенно за две различные вещи. (О. И. Сенковский, 5)

Страсть, вдохновение и прихоти перестали быть началами поступков. Люди думают числами, движутся по числам, любят, ненавидят друг друга и дерутся за числа. (О. И. Сенковский, 11, Арифметика)

Души восторги – в мире снов,

Но есть восторги и для тела,

И мы оставим ли без дела

Дары догадливых богов?

(Н. М. Языков, 5)

Что счастье мне? Зачем оно?

Оно лишь робким здесь дано.

…Счастья с пламенной душою

Нельзя в сем мире сочетать.

(Д. В. Веневитинов, 5)

Состояние людей в бесовской прелести бывает очень разнообразно, соответствуя той страсти, которою человек обольщен и порабощен, соответствуя той степени, в которой человек порабощен страсти. (Игнатий, 1, О прелести, 1 часть)

…Представление ощущения всегда основывается на известных уже сердцу ощущениях, а духовные ощущения вполне чужды сердцу, знакомому с одними плотскими и душевными ощущениями. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Борьба со страстями – необыкновенно полезна: она более всего приводит к нищете духа. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Страсти оспаривают меня одна у другой, непрерывно передают одна другой, возмущают, тревожат…

Разнородные части, составляющие существо мое – ум, сердце и тело – рассечены, действуют разногласно, противодействуют одна другой; тогда только действуют в минутном, богопротивном согласии, когда работают греху.
(Игнатий, 1, Зрение греха своего)
Духовное видение духов совершается умом и сердцем. Обличает духов лукавых сердце; ум недостаточен для сего: ему не различить одними собственными силами образов истины от образов лжи, прикрытых образами истины. (Игнатий, 5, 2)

Храни себя в глубоком мире и отвергай все, нарушающее мир, как неправильное, хотя бы оно имело наружность правильную и праведную. (Игнатий, 7, 59)

Холодный мечтатель неисправим: он останется на веки веков ребенком. (А. И. Герцен, 1, 1, 6)

Человек до ста лет – дитя, да если б он и до пятисот лет жил, все был бы одной стороной своего бытия дитя. И жаль, если б он утратил эту сторону, – она полна поэзии. (А. И. Герцен, 1, 1, 7)

В десять раз лучше сказать прямо; надобно испугать воображение, а не предоставить ему волю: оно само выдумает еще страшнее, еще хуже. (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

…Каждая натура очень верна себе, особенно в критические минуты. (А. И. Герцен, 1, 2, 6)

Мы слишком привыкли к тому, что мы делаем и что делают другие вокруг нас, нас это не поражает; привычка – великое дело, это самая толстая цепь на людских ногах; она сильнее убеждений, таланта, характера, страстей, ума. (А. И. Герцен, 7, 2, 1)

Тот, кто делает целью одно обуздание страстей, тот дает страстям силу и высоту, которых они не имеют вовсе, – он их ставит соперником разуму. (А. И. Герцен, 8, 4)

Истинно спокоен или человек, принадлежащий зоологии, или тот, кто, однажды кончив с собою, видит согласие своих внутренних убеждений с наружным миром. (А. И. Герцен, 8, 5)

Эгоизм самосохранения страшно черствит старое сердце. (А. И. Герцен, 9, 3, 19)

Логикой страстей обуздать нельзя, так, как судом нельзя их оправдать. Страсти – факты, а не догматы. (А. И. Герцен, 9, 5, 41, Раздумье по поводу затронутых вопросов, 1)

ГЛАГОЛ ВРЕМЕН

Но тщетно имя оно, ничего собою

Не значит в том, кто себе своею рукою

Не присвоит почесть ту, добыту трудами

Предков своих. Грамота, плеснью и червями

Изгрызена, знатных нас детьми есть свидетель —

Благородными явит одна добродетель…

(А. Д. Кантемир, 1, 2)

Велико есть дело смертными и преходящими трудами дать бессмертие множеству народа, соблюсти похвальных дел должную славу и, пренося минувшие деяния в потомство и в глубокую вечность, соединить тех, которых натура долготою времени разделила. (М. В. Ломоносов, 8, Вступление)

Древность преданий много споспешествует к закоснению народов в суеверии. (Д. С. Аничков, 1, Положения)

Глагол времен! металла звон!

Твой страшный глас меня смущает…

(Г. Р. Державин, 1)

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

(Г. Р. Державин, 12)

Не так ли с неба время льется,

Кипит стремление страстей,

Честь блещет, слава раздается,

Мелькает счастье наших дней,

Которых красоту и радость

Мрачат печали, скорби, старость?

(Г. Р. Державин, 15)

Напрасно думают, будто люди всегда и во всякое время были одинаковы. Я утверждаю, что слабые смертные никогда не были столь глупы, безумны, порочны и столь достойны сожаления, как ныне. (И. А. Крылов, 1, 4)

Какое счастие мне в будущем известно?

Грядущее для нас протекшим лишь прелестно.

(В. А. Жуковский, 4)

Все великое земное

Разлетается, как дым:

Ныне жребий выпал Трое,

Завтра выпадет другим…

(В. А. Жуковский, 7)

Мне кажется, журналист не должен слишком увлекаться тем, что ныне почитается духом времени , и им одним ценить настоящие произведения. Пусть бережет его от сего поползновения история разных духов, в разное время господствовавших. И тогда он не будет, подобно некоторым из русских читателей, сердиться на Карамзина за то, что в Несторово время исцеляли больных не магнетизмом, а «травами и молитвами». И в магнетизме, и в сухих травах, оживленных верою, найдет он историческую истину, которая переходит из века в век и всегда священна для мудрого, испытующего времена и лета. (А. И. Тургенев, 3, 1)

Отчего не любуемся мы и без всякого благоговения смотрим на солнце, которое древнее и самих пирамид египетских? Неужли серый мох и запустелость причиною этих ощущений при виде развалин? Неужли развалины производят на нас это действие для того только, что они развалины ? Для чего не ощущаем мы ничего при виде того же самого солнца, которое и египтян освещало? Оно должно бы для нас быть еще интереснее, потому что мы не видим на нем следов разрушительного времени, уверены будучи не менее в его древности, – видим его точно таким, каким видели его и египтяне. Мне кажется, что это происходит от участия, которое мы берем в себе подобных. И тут жили люди, думает меланхолический, углубившийся путешественник; может быть, это труды моих праотцев – и какой конец им?.. Это невольное чувство причиною того священного благоговения при виде древности, дела рук человеческих. (А. И. Тургенев, 5, 22 июня 1803 г.)

Сколько живых еще подлецов, сколько подлецов уже мертвых, но бессмертных по милости этих записок… Многие скрыли стыд свой в гробе, но если дело истории изводить на свет правду, то они пожелали бы зарыть с собою эти записки. (А. И. Тургенев, 14)

Только тот народ имеет историю, кто оной достоин… Провидение, кажется, бережет историю только для тех, кои приобщают и свою лепту к общей массе блага человеческого: те, кои просто губят, не освежая землю, исчезают с лица ее без славы… (А. И. Тургенев, 18)

Кажется, никогда еще не видно было в человеческом роде такой неутомимой деятельности и такой, так сказать, торопливости жить, как теперь. Зато и никогда люди не были свидетелями столь быстрых превратностей и столь чудесных событий, как в наше время. Великие события , как волны, поднятые бурею, стремятся одни за другими. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, Разговор на станции…)

Некто сказал прекрасную истину: чтоб дорожить жизнию, должно дорожить временем, ибо жизнь состоит из времени. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Человек, кажется, едва удостоивает вниманием быстрое мелькание часов настоящих и, напротив, с каким-то тайным удовольствием любит переноситься в прошедшее и, так сказать, протяжно наслаждаться приятностями оного – воспоминаниями. (Ф. Н. Глинка, 7)

Время все разрушает и созидает, портит и совершенствует. (К. Н. Батюшков, 17)

В воспоминаниях мы дома;

А в настоящем – мы рабы

Незапной бури, перелома

Желаний, случаев, судьбы.

(П. А. Вяземский, 22)

Имена хороших правителей, если события необыкновенные не возносят их на степень высшую, с коей могут они подействовать непосредственно на жребий государства и заготовить себе место в истории народа, должны довольствоваться и пользою и молвою временною; имена хороших писателей, не затмеваемые блеском событий современных, разливающие сияние благодетельное на эпохи бледные и скудные, всегда сохраняются признательно у народов просвещенных, как лучшее их достояние, как неотъемлемая собственность! Слава писателей, залог священный, вверенный гордости народной, может истребиться только вместе с нею в народе, униженном пороками правительства, или под бременем собственного разврата, уронившим величие предков. (П. А. Вяземский, 31)

Как ты молвой ни возвеличен,

Блестящий и крылатый век!

Все так же слаб и ограничен

Тобой вскормленный человек.

(П. А. Вяземский, 40)

…Или каждому народу судьбою предназначена эпоха, в которой созвездие гениев вдруг является, блестит и исчезает?.. (А. С. Пушкин, 24)

Но время исцеляет все скорби, прикладывая к ним спасительную мазь забвения. (О. И. Сенковский, 7)

Прошло время, когда человек жил восемьдесят лет сплошь одною жизнию и думал одною длинною мыслию сплошь восемнадцать томов. Теперь наша жизнь, ум и сердце составлены из мелких, пестрых, бессвязных отрывков – и оно гораздо лучше, разнообразнее, приятнее для глаз и даже дешевле. Мы думаем отрывками, существуем в отрывках и рассыплемся в отрывки… Есть на свете тяжелые, неподвижные, чугунные люди, называющие себя основательными, которые бы хотели, чтобы все удовольствия были из цельного длинного куска, как Александровская колонна, и не постигают поэзии отрывка. (О. И. Сенковский, 12, 1)

Демоны не знают будущего, известного Единому Богу и тем разумным Его тварям, которым Бог благоволил открыть будущее; но как умные и опытные люди из событий совершившихся или совершающихся предусматривают и предугадывают события, имеющие совершиться, так и хитрые, многоопытные лукавые духи могут иногда предполагать с достоверностью и предсказывать будущее. (Игнатий, 5, 1)

Наполеон говаривал, что судьба – слово, не имеющее смысла, – оттого-то оно так и утешительно. (А. И. Герцен, 1, 1, 3)

Кажется, будто жизнь людей обыкновенных однообразна, – это только кажется: ничего на свете нет оригинальнее и разнообразнее биографии неизвестных людей, особенно там, где нет двух человек, связанных одной общей идеей, где всякий молодец развивается на свой образец, без задней мысли – куда вынесет! (А. И. Герцен, 1, 1, 6)

…История не что иное, как связный рассказ родового, хронического безумия и его медленного излечения (этот рассказ дает по наведению полное право надеяться, что через тысячу лет двумя-тремя безумцами будет меньше). (А. И. Герцен, 3, 2)

История – горячка, производимая благодетельной натурой, посредством которой человечество пытается отделываться от излишней животности; но как бы реакция ни была полезна, все же она – болезнь. Впрочем, в наш образованный век стыдно доказывать простую мысль, что история – аутобиография сумасшедшего. (А. И. Герцен, 3, 2)

Воссоздать жизнь эпохи не значит принять односторонность ее. (А. И. Герцен, 6, 2)

Полнее сознавая прошедшее, мы уясняем современное; глубже опускаясь в смысл былого – раскрываем смысл будущего; глядя назад – шагаем вперед; наконец, и для того полезно перетрясти ветошь, чтоб узнать, сколько ее истлело и сколько осталось на костях. (А. И. Герцен, 6, 2)

Грядущее отнесется к былому, как совершеннолетний сын к отцу; для того, чтоб родиться, для того, чтоб сделаться человеком, ему нужен воспитатель, ему нужен отец; но, ставши человеком, связь с отцом меняется – делается выше, полнее любовью, свободнее. (А. И. Герцен, 6, 4)

Идеал для всякой эпохи – она сама, очищенная от случайности, преображенное созерцание настоящего. Разумеется, чем всеобъемлемее и полнее настоящее, тем всемирнее и истиннее его идеал. (А. И. Герцен, 6, 4)

Ничто не может быть ошибочнее, как отбрасывать прошедшее, служившее для достижения настоящего, будто это развитие – внешняя подмостка, лишенная всякого внутреннего достоинства. Тогда история была бы оскорбительна, вечное заклание живого в пользу будущего; настоящее духа человеческого обнимает и хранит все прошедшее, оно не прошло для него, а развилось в него; былое не утратилось в настоящем, не заменилось им, а исполнилось в нем; проходит одно ложное, призрачное, несущественное; оно, собственно, никогда и не имело действительного бытия, оно мертворожденное – для истинного смерти нет. (А. И. Герцен, 8, 2)

Итак, для того чтоб понять современное состояние мысли, вернейший путь – вспомнить, как человечество дошло до него… (А. И. Герцен, 8, 2)

В самом деле, время – образ безусловного возникновения; сущность его состоит только в том, чтоб быть и вместе с тем не быть; во времени не прошедшее и будущее, а настоящее действительно; но оно существует только для того, чтоб не существовать, оно тотчас прошло, оно сейчас наступит, оно есть в этом движении как единство двух противоположных моментов. (А. И. Герцен, 8, 3)

…История вообще не обязана заниматься всем, что делают люди и что они везде делают. Все, что выпадает из общего русла или не втекает в него, что замирает в стоячести или, усталое, падает на полдороге, что случайно, частно, тогда только имеет право на историческое значение, когда оно не бесследно, в противном случае история забывает – и в этом великое милосердие ее! (А. И. Герцен, 8, 4)

Консервативность в историческом мире так же верна жизни, как вечное движение и обновление; в ней громко высказывается мощное одобрение существующего, признание его прав; стремление вперед, напротив, выражает неудовлетворительность существующего, искание формы, более соответствующей новой степени развития разума… (А. И. Герцен, 8, 4)

Новое надобно создавать в поте лица, а старое само продолжает существовать и твердо держится на костылях привычки. (А. И. Герцен, 8, 4)

Сила, чары воспоминания могут иногда пересилить увлечения манящей надежды: хотят прошедшего во что бы то ни стало, в нем видят будущее. (А. И. Герцен, 8, 4)

Люди обыкновенно вспоминают о первой молодости, о тогдашних печалях и радостях немного с улыбкой снисхождения, как будто они хотят, жеманясь, как Софья Павловна в «Горе от ума», сказать: «Ребячество!» Словно они стали лучше после, сильнее чувствуют или больше. (А. И. Герцен, 9, 1, 3)

Письма – больше, чем воспоминанья, на них запеклась кровь событий, это само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное. (А. И. Герцен, 9, 2, 16)

Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагедийную сторону нашего существования? а между тем наши страдания – почки, из которых разовьется их счастие. Поймут ли они, отчего мы, лентяи, ищем всяких наслаждений, пьем вино и прочее? Отчего руки не подымаются на большой труд, отчего в минуту восторга не забываем тоски?.. Пусть же они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили их грусть! (А. И. Герцен, 9, 4, 28)

Но история не возвращается; жизнь богата тканями, ей никогда не бывают нужны старые платья. Все восстановления, все реставрации были всегда маскарадами… Случившееся стоит писанного – его не вырубишь топором. (А. И. Герцен, 9, 4, 30, 1)

С настоящим вы не можете быть в разладе, вы знаете, что, если прошедшее было так и так, настоящее должно быть так и так и привести к такому-то будущему; вы примиряетесь с ним вашим пониманием, вашим объяснением. (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

В сторону слабость: кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить. (А. И. Герцен, 9, 5, 35, Западные арабески, 1)

Идеи, пережившие свое время, могут долго ходить с клюкой, могут даже… еще раз, два показаться после смерти своим адептам, – но трудно для них снова завладеть жизнью и вести ее. Они не увлекают всего человека или увлекают только неполных людей. (А. И. Герцен, 9, 5, 36)

Прошедшее – не корректурный лист, а нож гильотины, после его падения многое не срастается и не все можно поправить. Оно остается, как отлитое в металле, подробное, неизменное, темное, как бронза. Люди вообще забывают только то, чего не стоит помнить или чего они не понимают. (А. И. Герцен, 9, Рассказ о семейной драме, 6, 1)

Но никто, даже и ныне, не может безнаказанно оскорблять дорогие нам предрассудки! (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 1)

Не имея ни программы, ни заданной темы, ни неминуемой развязки, растрепанная импровизация истории готова идти с каждым, каждый может вставить в нее свой стих, и, если он звучен, он останется его стихом, пока поэма не оборвется, пока прошедшее будет бродить в ее крови и памяти. Возможностей, эпизодов, открытий в ней и в природе дремлет бездна на всяком шагу. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 5)

Только отнимая у истории всякий предназначенный путь, человек в истории делается чем-то серьезным, действительным и исполненным глубокого интереса. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 5)

…Человечество не пойдет узким и грязным проселком, – ему надобно широкую дорогу. Для того, чтоб расчистить ее, оно ничего не пожалеет. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

Не надо слишком доверяться будущему – ни в истории, ни в природе. Не каждый зародыш достигает зрелости, не все, что живет в душе, осуществляется, хотя при других обстоятельствах все могло бы развиться. (А. И. Герцен, 16, 6)

Личность создается средой и событиями, но и события осуществляются личностями и носят на себе их печать – тут взаимодействие. (А. И. Герцен, 17, 3)

ДЫМ ОТЕЧЕСТВА

А слава тех не умирает,

Кто за отечество умрет…

(Г. Р. Державин, 5)

Мила нам добра весть о нашей стороне:

Отечества и дым нам сладок и приятен.

(Г. Р. Державин, 20)

Ибо в нашем отечестве исстари положено для дворянина шпага, для стряпчего перо, а грамота для попа. (Н. И. Новиков, 2, 1772 г., 25)

К свободе Русь не подросла:

Не гни холодного стекла.

(В. В. Капнист, 9)

Нет ничего выше как быть писателем в настоящем смысле. Особенно для России. У нас писатель с гением сделал бы более Петра Великого. (В. А. Жуковский, 12)

Ах! Чужая сторона научит любить свое отечество. Поезжай удивляться иностранцам и возвратись с русским сердцем! (А. И. Тургенев, 1)

Неужели человек, любящий свое отечество, свою родину, совершенно потерял всеобщее чувство братства? Неужели физические границы так сильно отделяют его от собрата его как за горами Апеннинскими, так и за Ледовитым морем? Таков ли дух истинной философии, истинного христианства? (А. И. Тургенев, 1)

И в самой вещи, кто произвольно расстается с обычаями отцов своих, с теми утехами, которыми наслаждался он в своем детстве? (А. И. Тургенев, 2)

Что может быть приятнее, как слышать, что беспристрастный иностранец упоминает о предке твоем, рассказывая историю государства, твоего Отечества, и с такой выгодной стороны… (А. И. Тургенев, 5, 11 марта 1803 г.)

И любовь к русскому в нем – одна любовь к русскому варварству. (А. И. Тургенев, 10)

Кто бы ни указал нам на пятна – очистим их, воспользуемся.

Дурно судит о народе, не проник во все тайны рабского его положения, – может быть; но кто в этом положении, тот не вправе требовать и справедливости; тот виноват, кто терпит то, что с ним делается.
(А. И. Тургенев, 10)
Люблю Россию, люблю поэзию; но люблю и человечество, люблю истину выше всего – скорее соглашусь других обманывать , нежели самого себя, а вы не хотите других обманывать и позволяете себе самих себя обманывать, ко вреду любящих вас. (А. И. Тургенев, 20)

…Не позволено о России писать почти не по-русски и, говоря об элементах политических, коими уставилась, определилась судьба великого или, по крайней мере, огромного государства-отечества, употреблять выражения площадные, сравнения, недостойные возвышенности предмета… (А. И. Тургенев, 22)

Тайна, на которой основывается любовь к родине, еще не объяснена… Не смею утверждать, но предложу догадку. Не основывается ли привязанность на воспоминании детских лет, того счастливого, очаровательного времени бытия нашего, которое ни для кого уже в другой раз жизни не возвращается. Ничто не сильно заменить сердцу потерю того состояния невинности, в котором находится оно в безмятежном утре дней своих! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Обратный путь из Силезии в Россию, 10 сентября)

Правители народов убедились опытом, что при защите престолов и прав народных наиболее отличались те состояния людей, которые менее прочих пользовались выгодами и преимуществами жизни, ибо, между тем как сыны счастия помышляли только о спасении своих сокровищ и личных выгод, люди бедные толпами бежали спасать Отечество или умирать за него на поле чести. От сего произошло всеобщее внимание и некоторое уважение к бедности. Уверились, что рубище сокрывает часто лучшие добродетели и полезнейшие для государства дарования. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 1)

Пусть и в наш век перо, резец, кисть и смычок обратятся единственно к прославлению добродетелей и подвигов отечественных; тогда кто не пленится приятностию сих искусств и кто не благословит цели, к которой они клониться будут?.. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 2)

Народные басни всегда имеют основанием истину. (К. Н. Батюшков, 2)

Тот, кто стоя в Кремле и холодными глазами смотрев на исполинские башни, на древние монастыри, на величественное Замоскворечье, не гордился своим отечеством и не благословлял России, для того (и я скажу это смело) чуждо все великое, ибо он жалостно ограблен природою при самом его рождении; тот поезжай в Германию и живи и умирай в маленьком городке, под тенью приходской колокольни… (К. Н. Батюшков, 5)

…Язык идет всегда наравне с успехами оружия и славы народной, с просвещением, с нуждами общества, с гражданскою образованностию и людскостию. (К. Н. Батюшков, 16)

Боже мой, до каких гнусностей может довести патриотизм, то есть патриотизм, который зарождается в некоторых головах, совершенно особенно устроенных… Национальность есть чувство свободное, врожденное: мы любим родину свою, народ, которому принадлежим, который наш и нас считает своими, по тому же закону природы, по которому любим себя, а в себе любим и семью свою, родителей, братьев, сестер. Захотеть же вложить это чувство в систему, в учение, в закон, это то же, что задушить его. (П. А. Вяземский, 32)

Как уст румяных без улыбки,

Без грамматической ошибки

Я русской речи не люблю.

(А. С. Пушкин, 5, 3, 28)

Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей. Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ! (А. С. Пушкин, 7, 8)

Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества… (А. С. Пушкин, 23, Русская изба)

…Напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек насчет всего церковного. Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер. (А. С. Пушкин, 25)

Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше . (А. С. Пушкин, 29)

…Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! (А. С. Пушкин, 42)

Хотя лично я сердечно привязан к Государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человека с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал. (А. С. Пушкин, 43)

После долгого странствия в чужих краях привычка возбуждать внимание и некоторый род значительности, придаваемый толпою особе и поступкам путешественника, делаются, наконец, удовольствием, и, потеряв это звание или возвратясь на родину, вам очень прискорбно видеть себя опять в разряде людей обыкновенных. (О. И. Сенковский, 8)

Но спрашиваю, где и как найти у нас такие ощущения – у нас под 60-м градусом широты – у нас, где точка замерзания воды есть в то же время точка теплоты всех чувствований, где они как стали на нуле, так и стоят зимою и летом?.. (О. И. Сенковский, 12, 2)

О! долго цепи вековые

С рамен отчизны не спадут,

Столетья грозно протекут, —

И не пробудится Россия!

(Н. М. Языков, 7)

Жестоки наши мятежи,

Кровавы, долги наши брани,

Но в них является везде

Народ и смелый и могучий,

Неукротимый во вражде,

В любви и твердый и кипучий.

(Н. М. Языков, 15)

Прими ж привет, страна родная,

Моя прекрасная, святая,

Глубокий, полный мой привет!

Отныне вся моя судьбина

Тебе! Люби же и ласкай

И береги меня, как сына,

А как раба, не угнетай!

(Н. М. Языков, 22)

…Один из сквернейших элементов нашего народного характера: непреодолимое желание посшибить спеси, у кого бы то ни было, хоть у мертвого, – без всякой особой причины, а только потому – чтобы он (мертвый) не слишком зазнался. (В. Ф. Одоевский, 8, 2)

Удушливая пустота и немота русской жизни, странным образом соединенная с живостью и даже бурностью характера, особенно развивает в нас всякие юродства. (А. И. Герцен, 9, 2, 14)

Помещичья распущенность, признаться сказать, нам по душе: в ней есть своя ширь, которую мы не находим в мещанской жизни Запада. (А. И. Герцен, 9, 4, 30, 2)

Песня для народа – его светская молитва, его другой выход из голодной, холодной жизни, душной тоски и тяжелой работы. (А. И. Герцен, 9, 5, 41, Раздумье по поводу затронутых вопросов, 2)

Но не надобно забывать, что и клиентизм наш перед западными авторитетами шел из той же казармы, из той же канцелярии, из той же передней – только в другие двери, а именно обращенные к барину, начальнику и командиру. В нашей бедности поклонения чему б то ни было, кроме грубой силы и ее знамений – звезд и чинов, потребность иметь нравственную табель о рангах очень понятна, но зато перед кем и кем не стояли в умилении лучшие из наших соотечественников? (А. И. Герцен, 9, Русские тени, 1)

Мне кажется, что в русской жизни есть нечто более высокое, чем община, и более сильное, чем власть; это «нечто» трудно выразить словами и еще труднее указать на него пальцем. Я говорю о той внутренней, не вполне сознающей себя силе, которая так чудодейственно поддерживала русский народ под игом монгольских орд и немецкой бюрократии… я говорю о той вере в себя, которая волнует нашу грудь. Эта сила, независимо от внешних событий и вопреки им, сохранила русский народ и поддержала его несокрушимую веру в себя. Для какой цели?.. Это-то нам и покажет время. (А. И. Герцен, 13, 2)

То народ поднимают до небес, то топчут его в грязь. К несчастью, ни благородное негодование, ни восторженная декламация не в состоянии выразить верно и точно понятие, обозначаемое словом «народ»; народ – это мощная гранитная основа, скрепленная цементом вековых традиций, это обширный первый этаж, над которым надстроен шаткий балаган современного политического устройства. (А. И. Герцен, 14, 1)

Нет воспитания менее религиозного, чем наше, и более многоязычного, особенно по части новых языков. (А. И. Герцен, 18, 3)

Смерть в краю родном

Милей, чем слава на чужбине!

(А. Н. Майков, 2)

О Боже! Ты даешь для родины моей

Тепло и урожай, дары святые неба,

Но, хлебом золотя простор ее полей,

Ей также, Господи, духовного дай хлеба!

(А. Н. Майков, 3)

ОБЩЕСТВО, ГОСУДАРСТВО, ЗАКОН

…Хотя и все мы обязаны знать законы, но, не учась приложениям их и нужным обрядам, никто исполнителем их быть не может.

(М. М. Щербатов, 1, 1, 10)

…Тщетно будет стараться начертить верный круг, когда центр неверен и колеблющ, никогда черта круга верно не сойдется. (М. М. Щербатов, 4)

Знаю, что разумный и просвещенный законодатель должен наблюдать и выжидать время и обстоятельства, чтобы дать своему предприятию почву твердую и наименее сомнительную. Знаю, что истинная мудрость состоит не в изобретении, а в предвидении опасностей как от неумеренной поспешности, так и от излишней медлительности; одним словом, в предчувствии своевременности, в умении подготовить и вести дело. (Д. А. Голицын, 3)

Мы почитаем, что лишать человека владения или препятствовать ему в употреблении своей вещи есть явное беззаконие и что владеющий оною имеет полное право употреблять ее по своему произволению и исключать прочих всех от владения и употребления своей вещи. (С. Е. Десницкий, 3, 1)

Грешно украсть из кармана у своего брата, а это дело особое; у кого же и украсть, как не у царя; благодаря Бога, дом у него как полная чаша, то хотя и украдешь, так не убудет. (Н. И. Новиков, 2, 1773 г., 5)

…Мы также теряем от страха все свое рачение, дарования и горячность. В рабском состоянии и добродетель и знание навлекают на себя подозрение. (Н. И. Новиков, 8)

А это и с людьми бывает,

Что маленьким, куда

Ни обернись, беда.

Вор, например, большой, хоть в краже попадется,

Выходит прав из-под суда,

А маленький наказан остается.

(И. И. Хемницер, 1)

Верховная власть вверяется государю для единого блага его подданных. (Д. И. Фонвизин, 3)

Где же произвол одного есть закон верховный, там прочная общая связь и существовать не может; там есть государство, но нет отечества, есть подданные, но нет граждан, нет того политического тела, которого члены соединялись бы узлом взаимных прав и должностей. Одно пристрастие бывает подвигом всякого узаконения, ибо не нрав государя приноравливается к законам, но законы к его нраву. Какая же доверенность, какое почтение может быть к законам, не имеющим своего естественного свойства, то есть соображения с общею пользою? Кто может дела свои располагать там, где без всякой справедливой причины завтра вменится в преступление то, что сегодня не запрещается? (Д. И. Фонвизин, 3)

Деспотичество, рождающееся обыкновенно от анархии, весьма редко в нее опять не возвращается. (Д. И. Фонвизин, 3)

…Всякая власть, не ознаменованная божественными качествами правоты и кротости, но производящая обиды, насильства, тиранства, есть власть не от Бога, но от людей, коих несчастия времен попустили, уступая силе, унизить человеческое свое достоинство. (Д. И. Фонвизин, 3)

Кто не знает, что все человеческие общества основаны на взаимных добровольных обязательствах, кои разрушаются так скоро, как их наблюдать перестают. Обязательства между государем и подданными суть равным образом добровольные, ибо не было еще в свете нации, которая насильно принудила бы кого стать ее государем… (Д. И. Фонвизин, 3)

К несчастью подданных, приходит иногда на государя такая полоса, что он ни о чем больше не думает, как о том, что он государь; иногда ни о чем больше, как о том, что он человек. В первом случае обыкновенно походит он в делах своих на худого человека, во втором бывает неминуемо худым государем. Чтобы избегнуть сих обеих крайностей, государь ни на один миг не должен забывать ни того, что он человек, ни того, что он государь. (Д. И. Фонвизин, 3)

Сила принуждает, а право обязывает… Где же нет обязательства, там нет и права. (Д. И. Фонвизин, 3)

Сила и право совершенно различны как в существе своем, так и в образе действования. Праву потребны достоинства, дарования, добродетели. Силе надобны тюрьмы, железа, топоры… Тиран, где б он ни был, есть тиран, и право народа спасать бытие свое пребывает вечно и везде непоколебимо. (Д. И. Фонвизин, 3)

Здравый рассудок и опыты всех веков показывают, что одно благонравие государя образует благонравие народа. В его руках пружина, куда повернуть людей: к добродетели или пороку… Он судит народ, а народ судит его правосудие. (Д. И. Фонвизин, 3)

Ревность государей к распространению своего закона не менее причинила вреда людям, как и другие их пристрастия. (И. А. Крылов, 1, 20)

Отчего неправодушие для иных частных людей бывает средством обогащения и не может никогда обогатить правительство? Оттого, что частный человек, завладев чужим, может остановить дела, не иметь нужды в кредите и, таким образом, скрыться от естественных последствий нажитой им худой славы; а правительство должно непременно и вечно быть в торговых отношениях и с теми именно, которых оно обидело; оттого еще, что с частным, даже известным, плутом не так боятся иметь дело: его можно принудить к исполнению обязанностей, а на правительство – нет суда; наконец, оттого, что частный человек и беззаконными средствами может увеличить свое капитальное имущество, а капитал правительства, единственный источник его доходов, весь в людях, которых оно разоряет. (Н. И. Новиков, 5, 1823–1824 гг.)

Но как же поставить христианский эпиграф к кодексу, в коем глава о собственности совершенно противна евангельскому правилу: отдай все нищим; или как согласить в уголовном уложении степени наказаний с другою христианскою заповедию: подставлять правую щеку тому, кто тебя ударит в левую? Если законы должны быть согласны с текстами нашего христианского учения, то и администрация финансов потребует того же. Куда это заведет нас? Нет, законы гражданские – для граждан, закон Христа – для людей. Он действует свыше, все проникая, всех располагая к высшему гражданству; но в земский суд его вносить не должно, ибо он дар Неба и должен жить и действовать в сердцах, и чрез них – на судей и на правителей. (А. И. Тургенев, 18)

Порядок в государстве то, что маятник в часах. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание войны 1813 года, 2 апреля)

Люблю видеть людей, хранящих закон, нравы и обычаи праотцов своих… Согласись, друг мой, что Моисей был великий законодатель! Он так умел скрепить израильтян узами уставов, обрядов и обычаев, что без государя, Отечества и прав, рассыпанные по лицу земли, они все еще составляют народ.

Они заблуждаются… согласен! Но для чего мы, просвещенные, не столь постоянные в законе, основанном на истинах непреложных, как они в своем заблуждении? Вот что должно нас устыжать! Чем богаче еврей, тем строже и ненарушимее исполняет он даже малейшие обряды свои. У нас, напротив, богатство, смеясь, попирает златою стопою уставы веры и обычаи праотцов.
(Ф. Н. Глинка, 5, 1, Письма из Польши, 27 марта)
Государи живут лета , а народы столетия . – Все государственные постановления, однажды утвержденные, должны уподобляться древам, которые всякий может поливать и должен беречь, но которых никто не смеет рубить. Тогда под верной сению сих насажденных мудрыми правителями древ спокойно опочивать будет благоденствие народов. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Что есть конституция? – Неизменное государственное постановление, руководствующее правительство и сохраняющее права народа. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Закон есть посредник между Богом и Государем так, как Государь между законом и народом. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Даровать самое лучшее законодательство народу , не исправя прежде нравов его , все равно, что налить драгоценный напиток в нечистый сосуд. – Чем же исправляются нравы? – В детстве воспитанием ; а в прочих возрастах благоразумным порицанием. Первое не допускает до пороков, другое преследует, разит и гонит их из обществ. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Истинный друг человечества не кричит, не вопиет против законов и учрежденного порядка; но, сообразуясь с оными, делает столько добра, сколько может, а добра всегда и везде можно много сделать, была бы охота! (Ф. В. Булгарин, 1, 20)

Зачем Фемиды лик ваятели, пииты

С весами и мечом привыкли представлять?

Дан меч ей, чтоб разить невинность без защиты,

Весы, чтоб точный вес червонцев узнавать.

(П. А. Вяземский, 10)

Так должно быть и во всем: правительство открывает дорогу, частные люди находят удобнейшие способы ею пользоваться.

Не могу не заметить, что со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно.
(А. С. Пушкин, 23, Шоссе)
Куда не досягает меч законов, туда достает бич сатиры. (А. С. Пушкин, 27)

Мы пытались управлять людьми по всем возможным методам, и никак не могли их удовольствовать. Мы управляли ими с кротостью – они предались бесчинству. Мы употребили с ними великодушие – они воздали нам неблагодарностью. Мы прибегнули к мудрости – они нас надули. Мы постановили законы – они разнесли их на крючках. Мы принялись за строгость – они начали роптать и грозить бунтом. (О. И. Сенковский, 7)

Человечество, видно, так уж создано, что, как ни обороти его, все-таки законы не будут исполняться в точности. (О. И. Сенковский, 12, 4)

Самое то обстоятельство, что закон нарушен, ясно доказывает, что он приводится в исполнение, что он еще действует и имеется в виду. (О. И. Сенковский, 12, 4)

Сомнительно, чтоб внешние меры исправили кого-нибудь, но они держат в страхе – и цель достигнута. Уголовные законы составляются в пользу общества, а не в пользу преступника. (А. И. Герцен, 7, 3, 2)

Человек, вступающий в борьбу с обществом, – или правее его, и тогда он революционер, или общество правее его, и тогда он преступник и общество берет все меры, чтобы оградиться от него. (А. И. Герцен, 7, 3, 2)

Ничем люди не оскорбляются так, как неотысканием виновных; какой бы случай ни представился, люди считают себя обиженными, если некого обвинить – и, следственно, бранить, наказать. Обвинять гораздо легче, чем понять. Понять событие, преступление, несчастие чрезвычайно важно и совершенно противоположно решительным сентенциям строгих судей, понять – значит, в широком смысле слова, оправдать, восстановить: дело глубоко человеческое, но трудное и неказистое. (А. И. Герцен, 10)

К этой страсти искать виновных для того, чтоб их ругать и клеймить позором, присовокупляется у добрых людей наивное требование, чтоб каждый человек был мелодрамным, романически безукоризненным героем, исполнял бы с полным самоотвержением свои обязанности или, лучше, не свои, а те, которые заставляют его исполнять. (А. И. Герцен, 10)

Замечено, что у оппозиции, которая открыто борется с правительством, всегда есть что-то от его характера, но в обратном смысле. (А. И. Герцен, 16, Эпилог)

ГОСУДАРСТВО: МОНАРХИЯ ИЛИ РЕСПУБЛИКА?

…Подлинно не от воли государя или правительства зависит соделать город, но надлежит для сего удобность места, стечение народа и самый достаток жителей.

(М. М. Щербатов, 1, 1, 10)

…Государь должен быть храним не вооруженными, обретающимися вокруг его людьми, но любовию народною; если же сего не будет, то никакая стража спасти государя не может, но будет и сама способствующая гибели его. Да даже от сего могут произойти следующие: государь, быв окружен стражею, почтет не толь нужну себе любовь народную, и не имея опасности, может ввергнуться в таковые поступки, которые ему самому и государству вред нанесут; вместо что не имея стражи, он всегда старается в любови народной ее себе сыскать. Но кого определить в стражи для хранения государя, единых ли непременных, или чтобы все воинство переменялось? Если учинить непременных, то сии благодеяниями государя склонены не будут граждане, но робкие рабы и исполнители воли государевой: власть его, не основанная на любви и на правосудии, но самовластии и мучительстве, возвеличится, он будет страшиться своей стражи, а силою ее страшен всем другим учинится; и твердость духа, добродетель и законная свобода истребятся. (М. М. Щербатов, 1, 1, 11)

Художества и науки столь медлительно шествуют, что государство, в котором оные начинают произрастать или которое их принимает, необходимо должно пребыть долгое время без всякой перемены в управлении. Колико стараний должно употребить без успеху; колико трудов предприять с самого первого заведения наук до приведения оных в совершенство; из самого простого рисунка, сделанного наудачу, довести до совершенного искусства Апеллеса!.. Все сие можно надеяться получить в таком только государстве, которое непоколебимо стоит чрез многие веки. Науки в короткое время правления возрастают купно с политическим учреждением. Они одинакую имеют судьбу и вместе разрушаются. (Н. И. Новиков, 8)

…От глупого человека можно взять дело и поручить его разумному; но гибельная ошибка для государя бывает тогда, когда клеветника считает он праводушным; когда любит он того, кого все ненавидят; когда вверяется тому, кто наглым и бесстыдным образом государскую доверенность во зло употребляет; когда считает другом того, кто вероломно завладел его душою. (Д. И. Фонвизин, 2)

…Царь им дал большое содержанье:

Так в голосах между собой разлад

Для них был настоящий клад;

И если бы им волю дали,

Они б доныне толковали

Да жалованье брали.

(И. А. Крылов, 28)

…Терпеть гонения от всего непостоянного народа гораздо сноснее, нежели от одного человека… (А. И. Тургенев, 4)

…Народ не есть судья царей: но он их критик и, подобно прочим, может исправить только людей с дарованием. Продолжая сравнение, мы скажем царям и авторам: не сердитесь за критику и не всегда ей верьте; но умейте слушать и понимать ее. Скажем рецензентам и народам, первым: критикуя автора, не оскорбляйте человека; другим, напротив: критикуя человека, не забывайте прав государя и престола. (А. И. Тургенев, 5, 1823–1824 гг.)

Давно сравнивают монархическое правление с отеческим, и это сравнение прилично всем монархиям, сколько бы, впрочем, между ними ни было различия в образе действий правительства или в средствах обеспечения прав народа. Отец есть глава семейства, из младенцев ли оно составлено, из юношей или из людей, зрелых летами и опытностию. Но в попечении о младенцах отец обязан сам все предвидеть, принимать все предосторожности, одним словом, за них и мыслить и действовать. Руководствуя юношами, уже не довольно одного сведения о их главных нуждах и пользах; должно уметь, скрывая свое искусство, направлять и занимать их умы, узнавать их склонности, желания, составляющие особый род потребностей, должно бы с оными соображать свои действия. Когда же дети в зрелом возрасте, то самые их мнения имеют необходимое влияние на поступки отца, и зависимость таких детей можно назвать только зависимостью почтения. (А. И. Тургенев, 5, 1823–1824 гг.)

…Коль нами право ты имеешь управлять,

То мы имеем тож все право спотыкаться;

И можем иногда, споткнувшись, – как же быть? —

Твое могущество об камень расшибить!

(Д. В. Давыдов, 2)

Но милосердному Провидению угодно было устроить сердце человеческое так, что ему всегда приятно внимание, приятно слово благоволения от того, кто правит судьбою общества или только собственной его. В младенчестве тешит нас лишняя улыбка отца или матери; в юношестве одно ласковое слово учителя доставляет целый день удовольствия; в зрелых летах внимание благоразумного начальника крепит на трудном поприще военном; а внимание Государя заставляет жертвовать всею своею кровью, всеми радостями жизни и бросаться в объятия смерти с жаром юного жениха, летящего к невесте своей. – На сей тайне сердца человеческого основывается власть управляющих народами и сим единственно поддерживается правление самодержавное. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 3)

Непростительно и даже низко льстить государям; но несправедливо и сокрывать добродетели их от народа. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 4)

Послушать: век наш – век свободы,

А в сущность глубже загляни —

Свободных мыслей коневоды

Восточным деспотам сродни.

(П. А. Вяземский, 30)

…Не вижу разницы большой

Между холопством либеральным

И всякой барщиной другой.

(П. А. Вяземский, 30)

Лоб не краснеющий, хоть есть с чего краснеть,

Нахальство языка и зычность медной груди,

Вот часто все, что надобно иметь

Чтобы попасть в передовые люди.

(П. А. Вяземский, 42)

Либерал, чинов поклонник,

Чресполосная душа,

С правыми он их сторонник,

С левым – он и сам левша.

(П. А. Вяземский, 43)

…Множество нулей с одним искусным шарлатаном впереди составляет огромную сумму. (О. И. Сенковский, 3)

Но что же делать? У судьбы

Нет либералов: все рабы.

(Н. М. Языков, 4, 1)

Жестоки наши времена,

На троне глупость боевая!

Прощай, поэзия святая,

И здравствуй, рабства тишина!.

(Н. М. Языков, 12)

Примирившихся и непримиримых бездна, но примирителей нет. Примирившиеся резонеры всего хуже – что они примутся объяснять, то остается навеки мутным и безжизненным, как замерзнувшая лужа… Журнализм, парламентаризм, неудавшиеся революции и революционное похмелье вырастили в наше время слой умников , заговаривающих всякое дело до бессмыслия. Они все объясняют, все понимают; но всякий жизненный вопрос выходит из их мозговой реторты, как зеленый лист, опущенный в хлор, – бледным и увядшим… Их задача состоит в том, чтоб одержать верх в прении – выиграть дело, а в чем оно – им все равно. (А. И. Герцен, 5, 4)

Мундир и однообразие – страсть деспотизма. (А. И. Герцен, 9, 4, 26)

Только в самовластных правлениях запрещают говорить о неурожаях, заразах и о числе побитых на войне. (А. И. Герцен, 9, 5, 41)

Неразвитость масс, не умеющих понимать, с одной стороны, и корыстный страх – с другой, мешающий понимать меньшинству, долго продержат на ногах старый порядок. Образованные сословия, противно своим убеждениям, готовы сами ходить на веревке, лишь бы не спускали с нее толпу. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

Эмиграция – первый признак приближающегося переворота. (А. И. Герцен, 12, Предисловие)

Роковая ошибка их в том, что увлеченные благородной любовью к ближнему, к свободе, увлеченные нетерпением и негодованием, они бросились освобождать людей прежде, нежели сами освободились; они нашли в себе силу порвать железные, грубые цепи, не замечая того, что стены тюрьмы остались. Они хотят, не меняя стен, дать им новое назначение, как будто план острога может годиться для свободной жизни. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

Таково положение реформаторов вообще, они, собственно, наводят только понтоны, по которым увлеченные ими народы переходят с одного берега на другой. Для них нет среды лучше, как конституционное сумрачное ни то ни се. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

…Представительная система – хитро придуманное средство перегонять в слова и бесконечные споры общественные потребности и энергическую готовность действовать.

(А. И. Герцен, 12, Vixerunt!)

Я нисколько не боюсь слова «постепенность», опошленного шаткостью и неверным шагом разных реформирующих властей. Постепенность так, как непрерывность, неотъемлема всякому процессу разуменья. Математика передается постепенно, отчего же конечные выводы мысли и социологии могут прививаться, как оспа, или вливаться в мозг так, как вливают лошадям сразу лекарства в рот?
(А. И. Герцен, 17, 2)
Всеобщая подача голосов, навязанная неприготовленному народу, послужила для него бритвой, которой он чуть не зарезался. (А. И. Герцен, 17, 2)

С консерватизмом народа труднее бороться, чем с консерватизмом трона и амвона…

Народ – консерватор по инстинкту, и потому, что он не знает ничего другого, у него нет идеалов вне существующих условий… Чем народ дальше от движения истории, тем он упорнее держится за усвоенное, за знакомое. Он даже новое принимает в старых одеждах.
(А. И. Герцен, 17, 3)
Государство везде начинается с полного порабощения лица – и везде стремится, пройдя известное развитие, к полному освобождению его. (А. И. Герцен, 17, 3)

Вы «свобода» нам кричите,

Я одной себе ищу —

Думать так, как я хочу,

А не так, как вы хотите.

(А. Н. Майков, 6)

РОССИЯ И ЕВРОПА

…Живали мы преж сего, не зная латыне,

Гораздо обильнее, чем мы живем ныне;

Гораздо в невежестве больше хлеба жали;

Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.

(А. Д. Кантемир, 1, 1)

В истину могу я сказать, что если, вступя позже других народов на путь просвещения, нам ничего не оставалось более, как благоразумно последовать стезям прежде просвещенных народов, – мы подлинно в людскости и в некоторых других вещах, можно сказать, удивительные имели успехи и исполинскими шагами шествовали к поправлению наших внешностей. Но тогда же с гораздо вящей скоростью бежали к повреждению наших нравов, и достигли даже до того, что Вера и Божественный закон в сердцах наших истребились, тайны божественные в презрение впали, гражданские узаконения презираемы стали… (М. М. Щербатов, 4)

И если кто желает из прошедшего и настоящего узнать, каким путем и до коликого величества доходил и возвышается ныне росс, тот может из истории уверен быть, что и он к достижению своего благополучия имел подобные греку и римлянину желания, которые дабы счастливо совершить, призывал Бога и человеков на помощь. (С. Е. Десницкий, 1)

Не взирай на молодых кощунов, ненавидящих свое отечество; они и самые добродетели предков своих пересмехают и презирают. (Н. И. Новиков, 3)

…Или я скот, чтоб не следовать тому, что хотя один раз случилось в Париже? (Д. И. Фонвизин, 4, 2, 6)

Всякий, кто был в Париже, имеет уже право, говоря про русских, не включать себя в число тех, затем что он уже стал больше француз, нежели русский. (Д. И. Фонвизин, 4, 3, 3)

Ах! отдайте нам наши бороды и сарафаны и отнимите от нас то, что более всего разделяет нас от Европы, от просвещения и христианской религии, чем все костюмы в мире! (А. И. Тургенев, 5, 31 ноября 1826 г.)

Больно будет русскому, если уже и Платон его будет думать, что древние греки были умнее древних русских. Они были просвещеннее и ученее нас; но это еще не есть тот здравый смысл, который более или менее имеет всякий народ… (А. И. Тургенев, 7)

Просвещение европейское, которое каким-то чутьем у нас ненавидят, – великое, важнейшее дело… (А. И. Тургенев, 9)

Во Франции история делается еще, в Англии она уже давно сделана и даже написана; остается только читать ее и прислушиваться к тем отголоскам, которые приносятся туда из шумной Франции. (А. И. Тургенев, 12)

В Англии, где судьи так хороши, законодательство так дурно оттого, что всегда… держались коренного государственного обычая не переменять законов, не делать кодификаций и не вводить новых элементов в старый хаос, а продолжали хаос порядком. (А. И. Тургенев, 19)

Французы-учителя не менее опасны и вредны французов-завоевателей: последние разрушают царства; первые – добрые нравы, которые, неоспоримо, суть первейшим основанием всех обществ и царств. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 26 сентября)

Признаюсь тебе, что сколько я ни люблю прежних французских, а особливо драматических писателей, однако желал бы, чтоб язык их менее употребителен был у нас. Он такой же вред делает нашему, как ничтожный червь прекрасному величественному древу, которого корни подтачивает. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 26 сентября)

О, Россия! Отечество мое, тысячекратно пространнейшее и могущественнейшее Саксонии, когда придет время… ты будешь столь же многолюдна, цветуща и просвещенна, как сей прелестный уголок Европы? (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание войны 1813 года, 30 мая)

Одни только наставники наши, иноплеменцы, Бог знает откуда, а по словам их, из стран благоденствия, бегут опрометью к нам, в царство холода, а зачем? Чтобы продавать нам ум свой, который, как дым, ест глаза и улетает на ветер, а через то выцеживать русское серебро из карманов наших богачей. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Рыбная ловля с острогою)

Стыдно нам, победя французов, быть невольниками их мод и терпеть в словесности нашей господство иностранных слов и выражений! (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 3)

Иностранцы, принося к нам искусства, наносят и пороки своих земель. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 2)

Налейте мне еще шампанского стакан,

Я сердцем славянин – желудком галломан!

(К. Н. Батюшков, 5)

Но исключительная страсть к какой-либо словесности может быть вредна успехам просвещения. (К. Н. Батюшков, 6)

…Ум господа иностранцы привозят к нам не на продажу, а для собственного обиходу… (Ф. В. Булгарин, 1, 16)

Ибо тот только приносит существенную пользу отечественной торговле, кто имеет дела за границею и споспешествует сбыту наших произведений в чужих краях. (Ф. В. Булгарин, 1, 19)

Географический вопрос решите ж, братцы!

Наука ждет – куда себя определим:

Мы сердимся, когда нам скажут: «Азиатцы!»,

Быть европейцами мы сами не хотим.

(П. А. Вяземский, 7)

…Но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна. (А. С. Пушкин, 24)

…Высшее общество, как справедливо заметил один из новейших писателей, составляет во всей Европе одно семейство. (А. С. Пушкин, 24)

Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда… Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. (А. С. Пушкин, 35)

Пора мне дома отдохнуть;

Я перекочкал трудный путь,

Перетерпел тоску и скуку

Тяжелых лет в краю чужом!

(Н. М. Языков, 25)

Пока другие народы систематически, с немецкою точностию перекладывали золотой век серебряным, серебряный железным, русский дух нашел средство не послушаться этого рассудительного распределения… Кто знает? может быть, для того, чтобы понять русскую историю, надобно выворотить наизнанку историю других народов. (В. Ф. Одоевский, 11)

…Исключительное чувство национальности никогда до добра не доводит…

(А. И. Герцен, 9, 1, 1)

Механическая слепка немецкого церковно-ученого диалекта была тем непростительнее, что главный характер нашего языка состоит в чрезвычайной легости, с которой все выражается на нем – отвлеченные мысли, внутренние лирические чувствования, «жизни мышья беготня», крик негодования, искрящаяся шалость и потрясающая страсть.
(А. И. Герцен, 9, 4, 25)
Народность, как знамя, как боевой крик, только тогда окружается революционной ореол ой, когда народ борется за независимость, когда свергает иноземное иго. (А. И. Герцен, 9, 4, 30, 1)

Восприимчивый характер славян, их женственность , недостаток самодеятельности и большая способность усвоения и пластицизма делают их по преимуществу народом, нуждающимся в других народах, они не вполне довлеют себе. Оставленные на себя, славяне легко «убаюкиваются своими песнями», как заметил один византийский летописец, «и дремлют». Возбужденные другими, они идут до крайних следствий; нет народа, который глубже и вполне усвоивал бы себе мысль других народов, оставаясь самим собою. (А. И. Герцен, 9, 4, 30, 1)

Не разум, не логика ведет народы, а вера, любовь и ненависть. (А. И. Герцен, 9, 5, 37)

Не рано ли так опрометчиво толковать о солидарности народов, о братстве и не будет ли всякое насильственное прикрытие вражды одним лицемерным перемирием? Я верю, что национальные особенности настолько потеряют свой оскорбительный характер, насколько он теперь потерян в образованном обществе; но ведь для того, чтоб это воспитание проникло во всю глубину народных масс, надобно много времени. (А. И. Герцен, 9, 5, 37)

В сущности, все народы занимаются только своими делами, остальное составляет или дальнее желание, или просто риторическое упражнение, иногда откровенное, но и тогда редко дельное. (А. И. Герцен, 9, 5, 38)

Европа нам нужна как идеал, как упрек, как благой пример; если она не такая, ее надобно выдумать. (А. И. Герцен, 9, 6, 3, Прибавление)

Чем развитее народ, тем развитее его религия, но с тем вместе, чем религия дальше от фетишизма, тем она глубже и тоньше проникает в душу людей. Грубый католицизм и позолоченный византизм не так суживают ум, как тощий протестантизм; а религия без откровения, без Церкви и с притязанием на логику почти неискоренима из головы поверхностных умов, равно не имеющих ни довольно сердца, чтоб верить, ни довольно мозга, чтоб рассуждать. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

Кто в мире осмелится сказать, что есть какое-нибудь устройство, которое удовлетворило бы одинаким образом ирокезов и ирландцев, арабов и мадьяр, кафров и славян? Мы можем сказать одно – что некоторым народам мещанское устройство противно, а другие в нем как рыба в воде. Испанцы, поляки, отчасти итальянцы и русские имеют в себе очень мало мещанских элементов, общественное устройство, в котором им было бы привольно, выше того, которое может им дать мещанство. Но из этого никак не следует, что они достигнут этого высшего состояния или что они не свернут на буржуазную дорогу. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 5)

Народы живучи, века могут они лежать под паром и снова при благоприятных обстоятельствах оказываются исполненными сил и соков. (А. И. Герцен, 9, 8, 2)

Народы, искупающие свою независимость, никогда не знают, и это превосходно, что независимость сама по себе ничего не дает, кроме прав совершеннолетия, кроме места между пэрами, кроме признания гражданской способности совершать акты — и только. (А. И. Герцен, 9, 8, 2)

У народов слишком много дел дома, чтоб они могли думать о захвате других стран. (А. И. Герцен, 18, 2)

ЧТО НИ НАРОД, ТО НОРОВ

Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с Богом, французским – с друзьями, немецким – с неприятельми, италиянским – с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка.

(М. В. Ломоносов, 9, Посвящение)

Щедрость, великодушие, мужество и бесстрашие англичанина помрачаются его гордостию, высокомерием, самолюбием и хорошим о себе мнением… Я лучше бы согласился попасть в руки жестокому инквизитору, нежели англичанину, который непрестанно будет давать мне чувствовать, сколько он почитает себя во всем лучшим предо мною, и который, если удостоит меня своими разговорами, то не о другом чем будет со мною говорить, как бранить всех других народов и скучать рассказыванием о великих добродетелях своих соотечественников. (И. А. Крылов, 1, 28)

…Французы хотя не так грубо изъясняются, однако ж дают ясно разуметь, что всякий человек тогда только может что-нибудь значить, когда бывает им подобен. (И. А. Крылов, 1, 28)

Мне кажется, что не все имеют право обвинять русский простой народ в чрезвычайной склонности к пьянству… Если немецкий мужик не пьяница, то более экономия его, нежели воздержание, тому причиною. По большей части немецкий крестьянин имеет нужду тогда только в вине, когда он хочет быть веселее обыкновенного; русский (по большей же части) пьет с горя. Кабак есть для него единственный волшебный замок, который переселяет его из горькой существенности в ту страну радости, где он не видит над собою ни барина, ни капитана-исправника. Он пьет из реки забвения. (А. И. Тургенев, 1)

Русский мужик с молоком матерним всасывает в себя чувство своего рабства, мысль, что все, что он ни выработает, все, что он ни приобретет кровию и потом своим, – все не только может, но и имеет право отнять у него его барин. Он часто боится казаться богатым, чтоб не навлечь на себя новых податей… (А. И. Тургенев, 1)

Немцы по своему характеру флегматики… Немцы ученее нас; но мы умнее их; мы умеем радоваться и пользуемся сим драгоценным даром, когда только находим к сему хоть малейшую причину; но немец сперва подумает – и прозевает эти невозвратимые минуты радости, которыми бы он для истинной своей душевной и телесной пользы должен пользоваться. (А. И. Тургенев, 6)

Ты знаешь, что у французов почти все умники суть фразеры, которые умны чужим умом. Память их испещряется выражениями разных писателей, и они беспрестанно повторяют то в разговорах, что затвердили в книгах. Множество каламбуров, пословиц и памятных стихов придают разговорам их какую-то пестроту и приятность… на первый только раз! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 26 сентября)

Любопытно смотреть, как немцы и русские играют в банк. Первые ставят гроши, другие червонцы. Те при проигрыше морщатся, а эти – ничего! Ведь и по этаким мелочам можно узнавать характер народов. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 4 мая)

Нет ничего противоположнее, как француз, женатый на немке: это буря с тишиною. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 23 мая)

Яркая черта ума русского есть насмешливость лукавая; но наша острота, не заключающаяся, как острота французская, в игре слов или тонком выражении мысли, есть более живописная… Всякая французская насмешка годится на острие эпиграммы или сатирического куплета; лучшие русские шутки могут служить основою забавных карикатур. (П. А. Вяземский, 31)

Некто справедливо заметил, что простодушие… есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться… (А. С. Пушкин, 8)

…Сердцу легче, когда выбранишь немца. (О.И. Сенковский, 2)

…Самые пустые французские романы больше развивают женщину, нежели очень важные занятия развивают их мужей, и это отчасти оттого, что судьба так устроила француза: что б он ни делал, он все учит. (А. И. Герцен, 2)

Французы забрасывают нас словами – мы за ними не поспеваем, думаем об ответе, а им и дела нет до него; нам совестно показать, что мы замечаем их ошибки, их невежество, – они пользуются всем этим с безнадежным довольством собой…

Не должно, сверх того, забывать, что нет людей, с которыми было бы легче завести шапочное знакомство, как с французами, и нет людей, с которыми было бы труднее в самом деле сойтиться.
(А. И. Герцен, 9, 5, 36)
Англо-германская порода гораздо грубее франко-романской. С этим делать нечего, это ее физиологический признак, сердиться на него смешно. Пора понять раз навсегда, что разные породы людей, как разные породы зверей, имеют разные характеры и не виноваты в этом… В природе все достигает посильно, чего может, складывается, как случится… воспитание идет до известной степени, исправляет одно, прививает другое, но требовать от лошади бифштекса и от быков иноходи – все же нелепо. (А. И. Герцен, 9, 5, 37)

Эта прочность сил и страстная привычка работы – тайна английского организма, воспитанья, климата. Англичанин учится медленно, мало и поздно, с ранних лет пьет порт и шери, объедается и приобретает каменное здоровье; не делая школьной гимнастики… он скачет верхом через плетни и загородки, правит всякой лошадью, гребет во всякой лодке и умеет в кулачном бою поставить самый разноцветный фонарь… Англичанин теряет свое состояние с меньшим шумом, чем француз приобретает свое; он проще застреливается, чем француз переезжает в Женеву или Брюссель. (А. И. Герцен, 9, 6, 5)

Англичанин ест много и жирно, немец много и скверно, француз немного, но с энтузиазмом; англичанин сильно пьет пиво и все прочее, немец тоже пьет пиво, да еще пиво за все прочее; но ни англичанин, ни француз, ни немец не находятся в такой полной зависимости от желудочных привычек, как русский. Это связывает их по рукам и ногам. Остаться без обеда… как можно… лучше днем опоздать, лучше того-то совсем не видать. (А. И. Герцен, 9, 6, 5)

ВЛАСТИТЕЛИ И ХОЛОПЫ

Но та беда: многие в царе похваляют

За страх то, что в подданном дерзко осуждают.

(А. Д. Кантемир, 1, 1)

Та же и в свободных

И в холопах течет кровь, та же плоть, те ж кости.

(А. Д. Кантемир, 1, 2)

Адам дворянин не родил…

(А. Д. Кантемир, 1, 2)

Кажется, властолюбие в сердцах прежде всего родится, а паче в сердцах монарших… (М. М. Щербатов, 4)

…Несомненно, что все истинно полезное укореняется прочнее, когда его принимает сам народ, а не тогда, когда его вводят путем приказания. (Д. А. Голицын, 1)

…Непросвещенные народы отдаются под власть человеку превосходных качеств телесных не только с ослепленного своего удивления таковым его качествам, но також и с намерения для того, чтоб в таком подданстве сыскать себе выгоду и покровительство в житии… Так, например, и в школах между юношеством мы видим, что если случится один, который бывает несравненно проворнее и сильнее всех своих соучеников, такого все за богатыря и предводителя во всех своих играх и забавах признают… (С. Е. Десницкий, 1)

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

(Г. Р. Державин, 3)

Да и нигде, где только рабство, хотя бы оно было и законно, связывает душу как бы оковами, не должно ожидать, чтоб оно могло произвесть что-нибудь великое. (Н. И. Новиков, 8)

От двора, мой друг, выживают двумя манерами. Либо на тебя рассердятся, либо тебя рассердят. (Д. И. Фонвизин, 5, 3, 1)

И какая разница между бесстрашием солдата, который на приступе отваживает жизнь свою наряду с прочими, и между неустрашимостью человека государственного, который говорит правду государю, отваживаясь его прогневить. Судья, который, не убояся ни мщения, ни угроз сильного, отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой. (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 6)

И да познают все владыки,

Что те лишь их дела велики,

Хвале которых правда щит!

(В. В. Капнист, 2)

Покорность иногда достоинствам замена.

Чтоб людям угодить, один ли нужен труд?

Умей и подгибать колена.

(И. И. Дмитриев, 12)

Одним словом, как можно смеяся говорить истину властителям или рабам? Первым – опасно; другим – бесполезно. (К. Н. Батюшков, 17)

Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ – свободен.

Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству сроден.

Свобода в нас самих: небес святой залог,

Как собственность души, ее нам вверил Бог!.

(П. А. Вяземский, 15)

Что значит аристокрация породы и богатства в сравнении с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографского снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно. (А. С. Пушкин, 23, О цензуре)

Рука свободного сильнее

Руки, измученной ярмом, —

Так с неба падающий гром

Подземных грохотов звучнее,

Так песнь победная громчей

Глухого скрежета цепей!

(Н. М. Языков, 2)

Прошли те времена, как верила Россия,

Что головы царей не могут быть пустые

И будто создала благая длань Творца

Народа тысячи – для одного глупца…

(Н. М. Языков, 3)

Пред адской силой самовластья,

Покорны вечному ярму,

Сердца не чувствуют несчастья

И ум не верует уму.

(Н. М. Языков, 6)

Поэт свободен, что награда

Его торжественных трудов?

Не милость царственного взгляда,

Не восхищение рабов!

Служа не созданному богу,

Он даст ли нашим божествам

Назначить мету и дорогу

Своей душе, своим стихам?

(Н. М. Языков, 8)

Царь был велик: так нечему дивиться,

Что многие не поняли его

И вздумали за старое вступиться,

За глушь непросвещенья своего,

И заговор составили кровавый

Против царя…

(Н. М. Языков, 30, 14)

Лень и привычка – два несокрушимые столба, на которых покоится авторитет. Авторитет представляет, собственно, опеку над недорослем; лень у людей так велика, что они охотно сознают себя несовершеннолетними или безумными, лишь бы их взяли под опеку и дали бы им досуг есть или умирать с голоду, а главное – не думать и заниматься вздором. (А. И. Герцен, 7, 3, 1)

Внешний авторитет несравненно удобнее: человек сделал скверный поступок – его пожурили, наказали, и он квит, будто и не делал своего поступка; он бросился на колени, он попросил прощения – его, может, и простят. Совсем другое дело, когда человек оставлен на самого себя: его мучит унижение, что он отрекся от разума, что он стал ниже своего сознания, ему предстоит труд примириться с собою не слезливым раскаянием, а мужественною победою над слабостью. (А. И. Герцен, 7, 3, 1)

Первое дело, за которое принимаются люди, отбросив один умственный авторитет, – принятие другого, положим лучшего, но столь же притеснительного… (А. И. Герцен, 7, 3, 1)

Они лучше хотели выдумать искусственный авторитет, нежели оставить людей неподвластными… Тот, кто без веры хочет поработить другого чему-нибудь, тот сам порабощен, раб и плантатор вместе. (А. И. Герцен, 7, 3, 1)

Моралисты часто умилительно говорят о гибельном пороке властолюбия; властолюбие, как и все прочие страсти, доведенные до крайности, может быть смешным, печальным, вредным, смотря по кругу действий; но властолюбие само по себе вытекает из хорошего источника – из сознания своего личного достоинства; основываясь на нем, человек так бодро, так смело вступал везде в борьбу с природой… Совсем иное дело – умалчиваемая моралистами любовь к подвластности, к авторитетам, основанная на самопрезрении, на уничтожении своего достоинства, – она так обща, так эпидемически поражает целые поколения и целые народы, что о ней бы стоило поговорить; но они молчат! Считать себя глупым, неспособным понять истины, слабым, презренным, наконец, и получающим все свое значение от чего-нибудь внешнего – неужели это добродетель? (А. И. Герцен, 7, 3, 1)

Нет той всеобщей истинной мысли, из которой бы вместо расширения круга действий человек не сплел веревку для того, чтобы ею же потом перевязать себе ноги, а если можно, то и другим, так что свободное произведение его творчества делается карательною властью над ним самим; нет того истинного, простого отношения между людьми, которого бы они не превратили во взаимное порабощение: любовь, дружба, братство, соплеменность, наконец, самая любовь к воле послужили неиссякаемыми источниками нравственных притеснений и неволи. (А. И. Герцен, 7, 3, 2)

Но если все власти от Бога и если существующий общественный порядок оправдывается разумом, то и борьба против него, если только существует, оправдана. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

Как эти люди бесчеловечны, когда на них находит каприз быть человечными! (А. И. Герцен, 9, 4, 26)

Все преступления, могущие случиться на этом клочке земли со стороны народа против палачей, оправданы вперед! (А. И. Герцен, 9, 4, 27)

Общественное неравенство нигде не является с таким унижающим, оскорбительным характером, как в отношениях между барином и слугой. Ротшильд на улице гораздо ровнее с нищим, который стоит с метлой и разметает перед ним грязь, чем с своим камердинером в шелковых чулках и белых перчатках. (А. И. Герцен, 9, 4, 28)

Как же после этого не теснить и не угнетать людей, когда это приобретает столько любви! (А. И. Герцен, 9, 5, 36)

Повиноваться противно своему убеждению, когда есть возможность не повиноваться – безнравственно. (А. И. Герцен, 12, Предисловие)

Свобода лица – величайшее дело; на ней, и только на ней может вырасти действительная воля народа. В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, как в ближнем, как в целом народе. (А. И. Герцен, 12, Предисловие)

…Человек родится зверем – не больше. Возьмите табун диких лошадей, совершенная свобода и равное участие в правах, полнейший коммунизм. Зато развитие невозможно. Рабство – первый шаг к цивилизации… Не забывайте, что человек любит подчиняться, он ищет всегда к чему-нибудь прислониться, за что-нибудь спрятаться, в нем нет гордой самобытности хищного зверя. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

…Всякое уничтожение авторитета есть революционный акт… человек, сумевший освободиться от гнета великих имен и схоластических авторитетов, уже не может быть полностью ни рабом в религии, ни рабом в обществе. (А. И. Герцен, 16, 5)

Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри . Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы. (А. И. Герцен, 17, 3)

Бездарных несколько семей

Путем богатства и поклонов

Владеют родиной моей,

Стоят превыше всех законов.

Стеной стоят вокруг царя,

Как мопсы жадные и злые,

И простодушно говоря:

«Ведь только мы и есть Россия!»

(А. Н. Майков, 6)

ТРУД И КАПИТАЛ

Кто не любит хлопот, должен научиться просто и убого жить.

(Г. С. Сковорода, 2, 5)

Чем лучшее добро, тем большим трудом окопалось, как рвом. Кто труда не перейдет, и к добру тот не придет. (Г. С. Сковорода, 2, 15)

Ибо более достоин поношения и посмеяния тот, кто тучную и плодоносную от природы землю оставляет в пренебрежении, нежели тот, коего поле едва токмо за приложенные труды может заплатить своему делателю. (Д. С. Аничков, 2)

Человек от природы за то больше стоит и с тем удобно расстаться не желает, что он с большею трудностию снискивает. (С. Е. Десницкий, 1)

…В рассуждении своих доходов арифметику учил только до умножения… (Н. И. Новиков, 1, 2 июня 1769 г.)

Коли есть деньги, так честь нажить не трудно, а с честью, право, немного наживешь денег. (Н. И. Новиков, 2, 1773 г., 5)

Деньги – лакомая приманка! Пословица гласит, что деньга камень долбит, а на деле выходит, что для денег долбят камни, разрушают здания и раскапывают землю.

Судя по нынешнему пристрастию к золоту, кажется, что люди не устрашились бы прокопать землю до самого ее сердца, если б надеялись найти там золотое дно…
(Ф. Н. Глинка, 5, 2, Клад)
Плуг есть основание общества, истинный узел гражданства, опора законов… (К. Н. Батюшков, 17)

Нужда научит скорее, чем учитель за деньги… нужда камень долбит. (Ф. В. Булгарин, 1, 13)

…С некоторого времени коммерческие выгоды и расчеты занимают иных словесников более, нежели польза словесности и удовольствие читателей. (Ф. В. Булгарин, 7)

…У людей нет рассудка, ни сердца, когда они не умеют любить и беречь такой драгоценной вещи, как копейка… (О. И. Сенковский, 2)

Деньги никогда не возвращаются с удовольствием, даже чужие. (О. И. Сенковский, 3)

…Господа экономисты-утилитарии, возясь единственно над вещественными рычагами, также роются лишь в том соре, который застилает для них настоящую цель и природу человечества, и ради своих смрадных подвигов, вместе с банкирами, откупщиками, ажиотерами, торговцами и проч., почитают себя вправе занимать первое место в человеческом роде, предписывать ему законы и указывать цель его. (В. Ф. Одоевский, 3, 5)

Жить сложа руки, конечно, безопаснее, но я полагаю, что на бездействие надобно так же иметь право, как и на деятельность. Не всякий, кто захочет, может ничего не делать. (А. И. Герцен, 1, 1, 7)

В каждой стране, в каждой эпохе, в каждой области борьба монополии и масс выражается иначе, но цехи и касты беспрерывно образуются, массы беспрерывно их подрывают, и, что всего страннее, масса, судившая вчера цех, сегодня сама оказывается цехом, и завтра масса степенью общее поглотит и побьет ее в свою очередь. Эта полярность – одно из явлений жизненного развития человечества, явление вроде пульса, с той разницей, что с каждым биением пульса человечество делает шаг вперед. (А. И. Герцен, 6, 3)

Мне кажется, награда всякому труду в самом труде, в деятельности. (А. И. Герцен, 6, 3)

Неработнику начать работу не так легко, как кажется; многие думают, пришла нужда, есть работа, есть молот и долот и работник готов. Работа требует не только своего рода воспитания, навыка, но и самоотвержения. (А. И. Герцен, 9, 6, 8)

Стоит тронуть наукой скалу, чтоб из нее текла вода, да что вода, подумайте о том, что сделал сгнетенный пар, что делает электричество с тех пор, как человек, а не Юпитер взял их в руки… Стихиям, веществу все равно, они могут дремать тысячелетия и вовсе не просыпаться, но человек шлет их на свою работу, и они идут. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 5)

Только в одиночестве человек может работать во всю силу своей могуты. Воля располагать временем и отсутствие неминуемых перерывов – великое дело. Сделалось скучно, устал человек – он берет шляпу и сам ищет людей и отдыхает с ними. (А. И. Герцен, 9, 8, 1, 1)

…Конец исключительному царству капитала и безусловному праву собственности так же пришел, как некогда пришел конец царству феодальному и аристократическому. (А. И. Герцен, 17, 1)

В социальных нелепостях современного быта никто не виноват и никто не может быть казнен – с большей справедливостью, чем море, которое сек персидский царь или вечевой колокол, наказанный Иоанном Грозным. (А. И. Герцен, 17, 1)

Самый отчаянный скряга не предпочтет утонуть со всем товаром, если можно спасти часть его и самого себя, бросая другую за борт. Для этого необходимо только, чтоб опасность была так же очевидна для него, как возможность спасения. (А. И. Герцен, 17, 1)

Но если понятия государства, суда сильны и крепки, то еще крепче укоренены понятия о семье, о собственности, о наследстве. Отрицание собственности – само по себе бессмыслица. «Собственность не погибнет»… видоизменение ее, вроде перехода из личной в коллективную , неясно и неопределенно. (А. И. Герцен, 17, 2)

НАУКА И ПРАКТИКА

Науки юношей питают,

Отраду старым подают,

В счастливый случай украшают,

В несчастный случай берегут;

В домашних трудностях утеха

И в дальних странствах не помеха.

Науки пользуют везде,

Среди народов и в пустыне,

В градском шуму и наедине,

В покое сладки и в труде.

(М. В. Ломоносов, 1)

Что же касается журналов, то их обязанность состоит в том, чтобы давать ясные и верные краткие изложения содержания появляющихся сочинений… Цель и польза извлечений состоит в том, чтобы быстрее распространять в республике наук сведения о книгах. (М. В. Ломоносов, 7)

Главным образом пусть журналист усвоит, что для него нет ничего более позорного, чем красть у кого-либо из собратьев высказанные последним мысли и суждения и присваивать их себе, как будто он высказывает их от себя, тогда как ему едва известны заглавия тех книг, которые он терзает. (М. В. Ломоносов, 7)

…Высшая алгебра – жалкое орудие в делах моральных… (М. В. Ломоносов, 13)

Что пользы знать, каким образом делается дело, если ты к тому не приобык? Узнать не трудно, а трудно привыкнуть. Наука и привычка есть то же. Она не в знании живет, но в делании. (Г. С. Сковорода, 2, 10)

…Общим образом нигде народ не может быть довольно просвещен. (М. М. Щербатов, 1, 1, 11)

…Науки не составляют разум, а его вычищают… (М. М. Щербатов, 2)

И поистине, ничто так большего вреда не причиняет познанию человеческому, как такая неограниченная вольность вымышлять что-нибудь по своему произволению, полагаясь на одни токмо чувства, с составлением же и видами самих вещей не сообразуясь… Мы обыкновенно стараемся в самых вещах найти то, что в одном токмо чувстве находится. Итак, не разбирая, что добро и худо, что полезно или вредно, по одному токмо чувству о том так и заключаем, хотя б то и с великим нашим соединено было вредом, а того и не понимаем, что чувства наши в рассуждении души одно токмо делают вспоможение, как микроскопы или телескопы в рассуждении глаз. (Д. С. Аничков, 2)

Причина всех заблуждений человеческих есть невежество, а совершенства – знание. (Н. И. Новиков, 7)

Народ есть первый собиратель плодов, науками приносимых; к знатным же они приходят весьма поздно. (Н. И. Новиков, 8)

Верь мне, что наука в развращенном человеке есть лютое оружие делать зло. Просвещение возвышает одну добродетельную душу. (Д. И. Фонвизин, 5, 5, 1)

…Геометр или физик… ежели бы они проникли во внутренность сердец своих, то сами бы усмотрели, что побуждает их изыскивать с толикою прилежностию сии новые истины более надежда прославить свое имя, нежели то удовольствие, что трудами своими извлекли они их из той мрачной неизвестности, в коей они до того времени оставались погруженными. Если бы они совершенно были уверены, что только им одним оные их изыскания будут известны и что никогда не будет им позволено никому открыть сию тайну, то сомневаюсь, чтоб пожелали купить сие познание несносными своими трудами, продолжающимися несколько лет сряду. (И. А. Крылов, 1, 33)

Итак, не наука делает людей благополучными, а честность и добрая совесть. Физика, метафизика, риторика – все сии науки не рождают истинной мудрости, ибо оная иногда встречается и у низкого ремесленника, и у хлебопашца… лучше чтить спокойное и кроткое невежество бедного художника, нежели тщетные и бесполезные познания тщеславного любомудра и высокопарного витии. (И. А. Крылов, 1, 33)

Хотя в ученье зрим мы многих благ причину,

Но дерзкий ум находит в нем пучину

И свой погибельный конец,

Лишь с разницею тою,

Что часто в гибель он других влечет с собою.

(И. А. Крылов, 28)

…Как же философия – наука наук – может быть национальной ? Таким образом, и математика захочет быть национальною! Довольно бед было и от национальных религий, от римской Церкви, от англиканской , от русского Бога… разве философия не так же универсальна , как и религия? Истины ее должны принадлежать всем и каждому; космополитизм должен быть неотъемлемым ее характером. (А. И. Тургенев, 18)

Истинный любитель наук видит препятствия и не страшится оных. Усыпьте путь его горящими углями, он готов идти и по ним обнаженными стопами, чтоб только достигнуть цели своей!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Не на гладких долинах родятся цветы познаний ; должно продираться сквозь колкие терны и ступать по острым камням, чтоб достигнуть до них. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Науки гораздо старее книг и даже, может быть, самых письмен. Тогда менее читали, но не менее учились и умствовали. (Ф. Н. Глинка, 7)

Вообще судьба наук имеет большое сходство с судьбою народов. Те и другие происходят почти из ничего. Великий народ от одного семейства, важная наука от одной счастливой мысли. Нет строжайшей постепенности, нет вернейшей логики, как в ходе и действиях природы. (Ф. Н. Глинка, 7)

…Посредник между талантом и предметом – наука. (Ф. В. Булгарин, 5)

О сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель…

(А. С. Пушкин, 3)

Ученый человек, занятый своим делом, погруженный в свои размышления, не имеет времени являться в общество и приобретать навык к суетной образованности, подобно праздному жителю большого света. Мы должны быть снисходительны к его простодушной грубости, залогу добросовестности и любви к истине. Педантизм имеет свою хорошую сторону. Он только тогда смешон и отвратителен, когда Мелкомыслие и Невежество выражаются его языком. (А. С. Пушкин, 26)

Мудрецы древних времен говорят, что машины всегда действуют ловчее и правильнее, чем люди. (О. И. Сенковский, 7)

Диавол готов нам придать в десятеро здравого смысла и умножить тысячекратно наши практические сведения, лишь бы украсть у нас знание крестное, при коем можем стать одесную Бога. (Игнатий, 7, 57)

…Самая возбужденность мысли есть своего рода образование. (А. И. Герцен, 2)

Массы не вне истины, они знают ее божественным откровением. В несчастном и безотрадном положении находятся люди, попавшие в промежуток между естественною простотою масс и разумной простотою науки. (А. И. Герцен, 6, 1)

Мы сердимся на науку в совершенных годах, так, как сердились на грамматику будучи восьми лет… Вообще ссылаться вечно на трудность – это что-то неблагопристойное, ленивое и не заслуживающее возражения. (А. И. Герцен, 6, 1)

Темное предчувствие говорит, что философия должна разрешить все, примирить, успокоить; в силу этого от нее требуют доказательств на свои убеждения, на всякие гипотезы, утешения в неудачах и бог весть чего не требуют. Строгий, удаленный от пафоса и личностей характер науки поражает их; они удивлены, обмануты в ожиданиях, их заставляют трудиться там, где они искали отдыха, и трудиться в самом деле… Заметьте, каждый считает себя самостоятельным судьею, потому что каждый уверен в своем уме и в превосходстве его над наукою, хотя бы он прочел одно введение. (А. И. Герцен, 6, 1)

Все дело философии и гражданственности – раскрыть во всех головах один ум. На единении умов зиждется все здание человечества; только в низших, мелких и чисто животных желаниях люди распадаются… У всякого свои философии, свой вкус. Добрым людям в голову не приходит, что это значит самым положительным образом отрицать философию и эстетику. Ибо что же за существование их, если они зависят от каждого встречного и поперечного? (А. И. Герцен, 6, 1)

Наука – открытый стол для всех и каждого, лишь бы был голод, лишь бы потребность манны небесной развилась. Стремление к истине, к знанию не исключает никаким образом частного употребления жизни; можно равно быть при этом химиком, медиком, артистом, купцом. Никак не можно думать, чтоб специально ученый имел большие права на истину; он имеет только большие притязания на нее. (А. И. Герцен, 6, 3)

Нет мысли, которую нельзя было бы высказать просто и ясно, особенно в ее диалектическом развитии. (А. И. Герцен, 6, 3)

…Для человека наука – момент, по обеим сторонам которого жизнь: с одной стороны – стремящаяся к нему – естественно-непосредственная, с другой – вытекающая из него – сознательно-свободная… (А. И. Герцен, 6, 4)

Они строго держатся текста – и оттого не могут усвоить его. Мало понимать то, что сказано, что написано; надобно понимать то, что светится в глазах, что веет между строк, надобно так усвоить себе книгу, чтоб выйти из нее. (А. И. Герцен, 6, 4)

Не истины науки трудны, а расчистка человеческого сознания от всего наследственного хлама, от всего осевшего ила, от принимания неестественного за естественное, непонятного за понятное. (А. И. Герцен, 7, 2, 1)

Наука кажется трудною не потому, чтоб она была в самом деле трудна, а потому, что иначе не дойдешь до ее простоты, как пробившись сквозь тьму тем готовых понятий, мешающих прямо видеть. (А. И. Герцен, 8, 1)

Наука, – если только человек вверится ей без якоря, – непременно прибьет его своими волнами к седым утесам, о которые бились – от семи греческих мудрецов до Канта и Гегеля – все дерзавшие думать. (А. И. Герцен, 9, 4, 32)

Трудных наук нет, есть только трудные изложения, то есть непереваримые. (А. И. Герцен, 9, 5, 40)

Наука, имеющая какую-нибудь цель вместо истинного знания, – не наука. (А. И. Герцен, 9, 5, 40)

…Нет такой нелепости, которую не удалось бы втиснуть в форму пустой диалектики, придав ей глубоко метафизический вид. (А. И. Герцен, 16, 6)

ВЕРА И СОМНЕНИЕ

Расколы и ереси науки есть дети;

Больше врет, кому далось больше разумети.

(А. Д. Кантемир, 1, 1)

Чтобы быть в состоянии произносить искренние и справедливые суждения, нужно изгнать из своего ума всякое предубеждение, всякую предвзятость и не требовать, чтобы авторы, о которых мы беремся судить, рабски подчинялись мыслям, которые властвуют над нами, а в противном случае не смотреть на них как на настоящих врагов, с которыми мы призваны вести открытую войну (М. В. Ломоносов, 7)

Ибо невежды и непросвещенные действительно услаждаются заблуждениями и, придумывая привидение на привидение, умножают и увеличивают многобожие и свое богонеистовство. (Д. С. Аничков, 1, 2)

…Для невежд всякая необыкновенная вещь кажется божественною. (Д. С. Аничков, 1, 3)

Все приписываемые Богу совершенства происходят от человеческих мыслей, и потому они не сообразны Его существу и не могут быть доказательствами Его совершенств. (Д. С. Аничков, 1, Положения)

Философы и нравоучители исписали многие стопы бумаги о науке жить счастливо; но видно, что они прямого пути к счастию не знали, ибо сами жили почти в бедности, то есть несчастно. Правда, что некоторые из них нажили великие богатства, но они в жизни своей поступали совсем иначе, чем писали. И кто знает, не с умыслу ли они преподавали людям ложные правила к счастию, дабы одним им пользоваться философским камнем. (Д. И. Фонвизин, 6, Наставление дяди своему племяннику)

…Я бы желал, чтобы в университетах обращали более внимания на полезное, на существенное, необходимое и отбросили то, что отжило век свой… Профессорам не хочется расстаться с тем, что они знают и приобретение чего им так дорого стоило. (А. И. Тургенев, 8)

Он не колдун по учености, но отгадчик… (А. И. Тургенев, 18)

Гораздо легче неученого выучить, нежели ученого переучить. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

…Теории прилипчивы, как гнилая горячка, и таково действие остроумных или благовидных учений на слабый ум человеческий, что те именно головы, которые сперва хвастают недоверчивостью, мало-помалу напитавшись летучим их началом, делаются отчаянными их последователями и готовы защищать их с мусульманским фанатизмом. (О. И. Сенковский, 12, 3)

Внимательная молитва требует самоотвержения, а на самоотвержение решаются редкие. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Свойства нового человека должны быть все новые; никакое ветхое свойство нейдет к нему. (Игнатий, 1, О любви к ближнему)

Очень недостаточно только с удовольствием прочесть веления Евангелия и подивиться высокой нравственности, которую они в себе содержат. К сожалению, многие этим удовлетворяются. (Игнатий, 1, О любви к ближнему)

Если нет падших духов, то вочеловечение Бога не имеет ни причины, ни цели. (Игнатий, 5, Введение)

Учение по букве, будучи предоставлено самому себе, немедленно рождает самомнение и гордость, отчуждает посредством их человека от Бога. Представляясь по наружности познанием Бога, оно в сущности может быть совершенным незнанием, отвержением Его. Проповедуя веру, можно утопать в неверии! (Игнатий, 5, Введение)

Свойство всех видений, посылаемых Богом… заключается в том, что они приносят душе смирение и умиление, исполняют ее страха Божия, сознания своих греховности и ничтожества. Напротив того, видения, в которые мы вторгаемся произвольно, в противность воле Божией, вводят нас в высокомерие, в самомнение, доставляют радость, которая не что иное, как непонимаемое нами удовлетворение наших тщеславия и самомнения. (Игнатий, 5, 1)

Власы глав наших изочтены у Бога; ни одна из птиц бессловесных не падает без воли Творца своего: неужели без этой воли могло приблизиться к вам искушение? (Игнатий, 7, 1)

На крест возводит вера; – низводит с него лжеименный разум, исполненный неверия. (Игнатий, 7, 2)

Будьте свободны, зная, что правило для человека, а не человек для правила. (Игнатий, 7, 7)

Неверующий не видит Божественного Промысла; – думает, что судьба его зависит от ухищрений его разума; – заключая все блага в одних благах земных, стремясь исключительно к ним, он лукавствует мыслию, словом, делом! (Игнатий, 7, 10)

Подвиг телесный слаб против греха, подвиг размышления ничтожен; силен подвиг веры! он наперсник победы! (Игнатий, 7, 60)

Душа, где бы она ни была поставлена, если не убита нечувствием, везде ощущает нужду в слове Божием, везде падение гнетет ее, давит. (Игнатий, 7, 90)

Прострадать феноменологию духа, исходить горячею кровью сердца, горькими слезами очей, худеть от скептицизма, жалеть, любить многое, много любить и все отдать истине – такова лирическая поэма воспитания в науку. (А. И. Герцен, 6, 4)

Вам досталась завидная доля священников – утешение скорбящих вечными истинами вашей науки и верой в них. Все эти выгоды вам дает доктрина, потому что доктрина исключает сомнение. Сомнение – открытый вопрос, доктрина – вопрос закрытый, решенный. Оттого всякая доктрина исключительна и неуступчива, а сомнение никогда не достигает такой резкой законченности; оно потому и сомнение, что готово согласиться с говорящим или добросовестно искать смысл в его словах, теряя драгоценное время, необходимое на приискивание возражений. (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

Людям деятельности, агитаторам, двигателям масс непонятны эти ядовитые раздумья, эти сокрушительные сомнения. Они в них видят одну бесплодную жалобу, одно слабое уныние. (А. И. Герцен, 9, 5, 37)

За свободу личности, за самобытность действия, за независимость можно пожертвовать религиозным убаюкиванием, но пожертвовать всем для воплощения идеи справедливости – что это за вздор! (А. И. Герцен, 9, 5, 41)

Пропасть лежит между теоретическим отрицанием и сомнением, переходящим в поведение: мысль смела, язык дерзок, он легко произносит слова, которых сердце боится; в груди еще тлеют верования и надежды, тогда когда забежавший ум качает головой. Сердце отстает, потому что любит, и когда ум приговаривает и казнит, оно еще прощается. (А. И. Герцен, 9, Рассказ о семейной драме, 1)

Мы или глупее верим, или умнее сомневаемся. (А. И. Герцен, 9, 6, 6)

Казнить верования не так легко, как кажется; трудно расставаться с мыслями, с которыми мы выросли, сжились, которые нас лелеяли, утешали, – пожертвовать ими кажется неблагодарностью. (А. И. Герцен, 12, После грозы)

В том-то и дело, чтоб отдать дорогое, если мы убедимся, что оно не истинно. (А. И. Герцен, 12, После грозы)

В наше время можно или верить не думая, или думать не веривши. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

Объясните мне, пожалуйста, отчего верить в Бога смешно, а верить в человечество не смешно; верить в Царство Небесное – глупо, а верить в земные утопии – умно? (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

БОГАТСТВО – БЕДНОСТЬ

Если в богатстве есть, чего в нищете нет, справься – и сыщешь в нищете, чего в богатстве нет. В которой земле менее родится плодов, там в награду здоровость воздуха. Где менее клюквы и черники, там менее скорбутной болезни; менее врачей – менее больных; менее золота – менее надобностей; менее ремесел – менее мотов; менее наук – менее дураков; менее прав – менее беззаконников; менее оружия – менее войны; менее поваров – менее испорченного вкуса; менее чести – менее страха; менее сластей – менее грусти; менее славы – менее бесславия; менее другов – менее врагов; менее здоровья – менее страстей.

(Г. С. Сковорода, 2, 24)

Итак, превосходное богатство есть первый источник всех достоинств, чинов и преимущества над другими. Превосходное також богатство действительное есть начало и освоение всех чиноположений и оного разделения властей, которые столько ныне взошли в употребление во всех государствах. (С. Е. Десницкий, 1)

…Не всякое богатство не всяких людей уловляет сердца. (С. Е. Десницкий, 1)

Богатство и знатность рода не точно проистекают из человеческой природы, следовательно, высокомерие богача или дворянина есть смешная гордость. Но кто хочет мыслить о себе возвышенно и гордиться человеческим достоинством, тот должен рассматривать себя совсем в других видах. (Н. И. Новиков, 5)

…О людях многие по виду заключают:

Кто наряжен богато и пригож,

Того и умным почитают.

(И. И.Хемницер, 2)

Да ведаешь ли ты, что для прихотей одного человека всей Сибири мало!.. Последуй природе, никогда не будешь беден. Последуй людским мнениям, никогда богат не будешь. (Д. И. Фонвизин, 5, 3, 2)

Наличные деньги – не наличные достоинства. Золотой болван – все болван. (Д. И. Фонвизин, 5, 3, 2)

…Сердце богатого человека скоро каменеет. (Д. И. Фонвизин, 6, Наставление дяди своему племяннику)

Умеренность, о друг небесный,

Будь вечной спутницей моей!

Ты к счастию ведешь людей;

Но твой алтарь, не всем известный,

Сокрыт от черни богачей.

(В. В. Капнист, 3)

Бедность есть такая вещь, которая всего способнее может произвести философов. Человек, обладающий богатым имением, редко захочет преподавать другим нравственные наставления. (И. А. Крылов, 1, 2)

Я, правда, денег не имею;

Так что же? Я занять умею.

(И. А. Крылов, 6)

«Где девал ты свое имение?» – спросил некогда царь Иван Васильевич у боярина своего Шереметева. «Чрез руки бедных отправил к Богу!» – ответил он царю. Вот лучшее употребление богатств, употребление достойное русских вельмож! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 27 сентября)

Богач, имеющий вкус, есть уже человек, но богач-благотворитель – есть ангел! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны, 2 февраля)

Роскошь и богатство запевают прежние песни. «Бедность не порок!» – говорят равнодушно светские умники, лежа на богатых диванах. Согласен с ними, однако ж, можно не стыдиться, но нельзя не чувствовать суровости ее. Точно так, как зимою ходить без шубы не стыдно, да холодно! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Обратный путь из Силезии в Россию, 15 сентября)

Все, что у вас излишнее, принадлежит тем, которые терпят недостаток. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Село N)

…Весьма справедливо: где нет прихотей , там нет бедности; а мы прибавим: где есть взаимная любовь, там нет прихотей. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Благоденствие прибрежных волжских крестьян)

Не подавайте богатству повода гордиться – пустым даром фортуны – своим золотом. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 3)

Довольству надлежало б быть обыкновенным состоянием людей. Бедность есть болезнь общества, одна из лютейших скорбей человека. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Обильное земное преуспеяние и огромные земные предприятия, как очевидные для всех, выставлены Словом Божиим в признак последнего времени и созревшей греховности человечества, большею частию неявной и непонятной при поверхностном и неопытном взгляде на человечество. (Игнатий, 3)

Человек не дает должной цены тому, что достается ему ценою слишком дешевою. (Игнатий, 7, 88)

Евангелие лишает человека того, чем он владеет неправильно. (Игнатий, 8, 150)

…Старыми руками ужасно трудно развязывать кошелек. (А. И. Герцен, 1, 1, 3)

Болезни от сытости не так скоро лечатся. (А. И. Герцен, 2)

Деньги и богатство – страшный оселок для людей: кто на нем попробовал себя и выдержал испытание, тот смело может сказать, что он человек. (А. И. Герцен, 7, 2, 2)

…Уважать вещь – вообще бессмыслица, но уважать деньги – двойная бессмыслица: в вещи я уважаю иногда ее красоту, воспоминания, сопряженные с нею; но деньги – алгебраическая формула всякой вещи, не вещь, а представительница вещей. (А. И. Герцен, 7, 2, 2)

Для хороших натур богатое и даже аристократическое воспитание очень хорошо. Довольство дает развязную волю и ширь всякому развитию и всякому росту, не стягивает молодой ум преждевременной заботой, боязнью перед будущим, наконец оставляет полную волю заниматься теми предметами, к которым влечет. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

ПОРОКИ И ДОБРОДЕТЕЛИ

Аристотель учит, что себе хвалити

Есть суетство, глупость же есть себе хулити.

(Симеон, 4)

…Кто хотел вредить другим, да повредится сам первый теми самыми вещами. (М. М. Щербатов, 1, 1, 4)

Тако узри из истории разные примеры удовольствий, которые приобретает добродетель, и беспокойств, навлекаемых пороками, и соразмерив начало и следствия единых и других, не будет ли тот, который со вниманием сие читал и делал размышления, гораздо более привязан к добродетели и отдален от пороку, нежели тот, который единым своим умствованием желает до всего достигнуть. (М. М. Щербатов, 3)

…Часто мы, отчаявшись собственными своими силами защитить высокое о себе мнение, чужую славу и честь стараемся себе похитить и на оных воздвигнуть храм своему высокомерию. (Д. С. Аничков, 2)

Умей презреть и ты златую,

Злословну, площадную чернь.

(Г. Р. Державин, 18)

Я сам того мнения, что слабости человеческие сожаления достойны, однако ж не похвал… Многие слабой совести люди никогда не упоминают имя порока, не прибавив к оному человеколюбия. Они говорят, что слабости человеческие обыкновенны и что должно оные прикрывать человеколюбием; следовательно, они порокам сшили из человеколюбия кафтан; но таких людей человеколюбие приличнее назвать пороколюбием. (Н. И. Новиков, 1, 26 мая 1769 г.)

Весьма униженную на свете добродетель возвести паки на ее величественный престол, а порок яко гнусное и человеческой природе противоречащее вещество представить свету во всей его наготе, таковых трудов и одно намерение уже достойно похвалы, хотя б душевные силы и не в состоянии оных поддерживать. (Н. И. Новиков, 4)

Гордый все окрест себя презирает и хочет единый имети все, что имя чести носит. Но благородная гордость думает о себе возвышенно, присвояет себе честь, соразмерную своему существу, а притом и о других думает высоко и от всего сердца готова им такую же честь, или еще и большую, приписывать, когда того истина требует. (Н. И. Новиков, 5)

Бедное достоинство, которое людей равняло б со свиньями, проедающими все время жизни своей и в сластолюбии валяющимися в грязи и которые уже после смерти становятся средством. Истинные человеки не должны тако проводити жизнь. Если они хотят быть властителями мира и достойными почтения, то да будут подобны достопочтенным монархам, которые себя отцами отечества своим сочеловекам оказывают и которые то думают, что чем важнее и достойнее почтения сан в общежитии, тем более особа, облеченная в оный, долженствует отечеству служить и быть полезною. (Н. И. Новиков, 5)

…Как люди порочны ни были б, но умы их никогда столько не испорчены, сколько их сердца, и мы видим, что те самые, кои меньше всего привязаны к добродетели, бывают часто величайшие знатоки в добродетелях… Быть узнану есть наказание лицемера и истинная награда честного человека. (Д. И. Фонвизин, 3)

В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, чего не знаешь. (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 8)

Льстец есть тварь, которая не только о других, ниже о себе хорошего мнения не имеет. Все его стремления к тому, чтоб сперва ослепить ум у человека, а потом делать из него, что ему надобно. Он ночной вор, который сперва свечу погасит, а потом красть станет. (Д. И. Фонвизин, 5, 5, 1)

Пороков строгою ты казнью не исправишь, —

Надзором их убавишь.

Но легче во сто раз

Сыскать хорошую дубину,

Французску даже гильотину,

Чем пару беспристрастных глаз.

(В. В. Капнист, 6)

«…Ты каялся в грехах и плакал, как ребенок,

Но видно, что в тебе глас совести умолк!» —

«Так что ж? – вскричал злодей. – В болезни я ягненок;

Когда здоров, я волк».

(В. Л. Пушкин, 8)

И самый низкий хлебопашец, исполняющий рачительно должности своего состояния, более заслуживает быть назван честным человеком, нежели гордый вельможа и несмысленный судья. (И. А. Крылов, 1, 24)

…Чтоб сделаться мудрым и добродетельным, наилучший способ есть тот, чтоб размышлять о глупостях и о странных нравах людей. Рассматривая прилежно непостоянство разума человеческого, непременно будешь остерегаться, чтоб самому не впасть в такие же пороки, какие в других осуждаешь. (И. А. Крылов, 1, 28)

Во всех народах можно видеть одинакие пороки, совсем противные хорошим чувствам и здравому рассудку. (И. А. Крылов, 1, 28)

Желательно бы было, чтоб все народы подражали англичанам в оказании почтения и уважения великим людям, родившимся у них, которых природа одарила отличными дарованиями. (И. А. Крылов, 1, 28)

…Всякий обыкновенно гораздо строже судит поступки других, нежели свои собственные, и часто случается, что в тех же самых пороках, которые в других осуждает и почитает нимало неизвинительными, себя самого прощает и для оправдания своего находит разные извинения. (И. А. Крылов, 1, 28)

…Время, употребляемое на примечание различных склонностей человеческих, сколь ни были бы оные порочны, всегда употребляется с пользою; ибо чрез то можно научить ненавидеть порок, рассматривая всю его гнусность. (И. А. Крылов, 1, 37)

И в нынешний так называемый просвещенный век люди так же безумны, ветрены, непостоянны, сварливы, скупы, горды и тщеславны; каким бы высоким разумом они одарены ни были, никогда не могут себя защитить от многих пороков. (И. А. Крылов, 1, 40)

Чем нравом кто дурней,

Тем более кричит и ропщет на людей:

Не видит добрых он, куда ни обернется,

А первый сам ни с кем не уживется.

(И. А. Крылов, 17)

Ты смерть и гибель пьешь, народ,

Из чаши золотой порока!

Замолкнет скоро глас Пророка,

Падет на битвах твой оплот!

(Ф. Н. Глинка, 4)

Но торжество порока при всех превратностях мнений людских никогда не сравнится с торжеством добродетели, никакой блеск, никакое могущество не могут защитить первого от тайной ненависти людей, никакое злополучие не может лишить последней ее достоинства и уважения благородных душ. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 13 мая)

Порок увертлив и гибок, как змей, его должно преследовать до самой глубины его нор. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, К другу моему)

Когда есть светлые знаки отличий, почему ж не быть и черным пятнам позора ? Первые возвышают добродетель, а другие должны уничижать порок. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 4)

Зависть и благородное соревнование , как два человека, сходные лицом, голосом, поступью – словом, всеми наружными приметами; но совершенно различные свойствами сердца. В шуму светском и во мраке страстей часто принимают одну за другое . Что ж открывает между ними разницу? – Действие их. Соревнование , видя достоинство , восходящее по лестнице , им самим сооруженной, старается устроить подобную и себе, чтоб достигнуть той же высоты. Зависть , напротив, ползет и подгрызает ступени, по которым всходит достоинство. «Пусть я и никогда не возвышусь, – говорит всегда зависть , – да лишь бы оно упало!» (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Пороки имеют какую-то клейкость; оттого порочные вечно один к другому липнут. Они всегда вместе, заодно. Подойди близко к толпе их, пристанет, и не скоро отклеишься. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Вздорный человек, как колючий репейник при дороге: идешь мимо и не увидишь, как прицепится!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Насмешник похож на ежа: он колет даже и тогда, когда его ласкают. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Чем больше на кого ополчается зависть и клевета, тем больше должно предполагать в нем достоинства. Это такая неоспоримая истина, что вместо того, чтоб спрашивать: имеет ли он истинные дарования, – довольно спросить: имеет ли он завистников? (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Есть добродетели, уму принадлежащие, другие – сердцу; благодарность, лучшая из наших добродетелей, или, вернее, отголосок многих душевных качеств, принадлежит сердцу. (К. Н. Батюшков, 14)

…Начнем искать погрешностей и в нашем поэте, хотя для того, чтобы потешить людей, которые дорожат чужою ошибкою, думая, что мгновенное затмение дарования придает блеск их постоянной ничтожности. Стараться угождать всем – есть правило, которое в нравственном последствии может завести далеко; но зачем отказывать в угождении невинном, когда оно предписывается нам и общежитием и вежливостью? (П. А. Вяземский, 31)

Есть кой-какие очень приятные грехи, для которых стоит потаскать тело на своих костях известное число годов… (О. И. Сенковский, 5)

…Лучше смотреть на траур добродетели, чем на веселие порока. (О. И. Сенковский, 6)

Он был человек добрый и честный, но его ум был дурак. Если б ум его был умен, то сидел бы смирно, не вмешиваясь ни во что, не обнаруживая даже того, что он живет на свете, и отвечая на все: «Мое дело сторона!». (О. И. Сенковский, 7)

Если святые обличали согрешающих и нечестивых, то обличали по велению Божию, по обязанности своей, по внушению Святаго Духа, а не по внушению страстей своих и демонов. Кто же решится самопроизвольно обличать брата или сделать ему замечание, тот ясно обнаруживает и доказывает, что он счел себя благоразумнее и добродетельнее обличаемого им, что он действует по увлечению страсти и по обольщению демонскими помыслами. (Игнатий, 1, О ревности душевной и духовной)

Лучше сознаться в неведении, нежели выказать ведение душевредное. (Игнатий, 1, О жительстве по совету)

Добродетельный и благонамеренный не нуждается представляться таковым; напротив того, кто любит грех, чья воля в грехе, тому нужна личина. Простоту рождает вера… приблизиться к Богу невозможно иначе, как простотою. (Игнатий, 7, 10)

…Добродетель без скорби не есть добродетель. (Игнатий, 7, 15)

Добродетели наши должны непременно иметь примесь нечистоты, происходящей от немощей наших. Не должно с души своей, с своего сердца требовать больше, нежели сколько они могут дать. (Игнатий, 7, 21)

…Те люди, кои требуют от ближних совершенного устранения недостатков, имеют об этом предмете ложное понятие. (Игнатий, 7, 57)

Без искушений приблизиться к Богу невозможно. Неискушенная добродетель, сказали святые отцы, не добродетель! Если видите кого-нибудь величаемого от людей православных добродетельным, а он живет без всяких искушений, преуспевает в мирском отношении, – знайте: его добродетель, его православие не приняты Богом. (Игнатий, 8, 171)

…Теперь, за тридцать лет от роду, он, как шестнадцатилетний мальчик, готовился начать свою жизнь, не замечая, что дверь, ближе и ближе открывающаяся, не та, через которую входят гладиаторы, а та, в которую выносят их тела. (А. И. Герцен, 1, 2, 1)

…Есть за людьми вины лучше всякой правоты. (А. И. Герцен, 1, 2, 1)

…У каждого рано или поздно дойдешь до его горизонта, дойдешь до рва, чрез который он пересадить не может… (А. И. Герцен, 1, 2, 6)

Конечно, и Робинзон, когда жил один на острове, был примерным человеком, никогда в карты не играл, не шлялся по трактирам. (А. И. Герцен, 2)

Потребность чтить, уважать так сильна у людей, что они беспрестанно что-нибудь уважают вне себя – отца и мать, поверья своей семьи, нравы своей страны, науку и идеи, перед которыми они совершенно стираются. Все это, допустим, и хорошо и необходимо, но дурно то, что им в голову не приходит, что и внутри их есть достойное уважения, что они, не краснея, вынесут сравнение со всем уважаемым; они не понимают, что человек, презирающий себя, если уважает что-либо, то уж он в прахе перед уважаемым, его раб; что он уже преступил святую заповедь: «Не сотвори себе кумира». (А. И. Герцен, 7, 3, 2)

Гласность и обобщение – злейшие враги безнравственности; порок кроется в мраке, разврат боится света: для него темнота необходима не только для скрытности, но для усиления нечистых упоений, жаждущих запрещенного плода… (А. И. Герцен, 8, 8)

Может быть, для верности суждения о делах, не подлежащих ни полицейскому суду, ни арифметической поверке, пристрастие нужнее справедливости. Страсть может не только ослеплять, но и проникать глубже в предмет, обхватывать его своим огнем. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 1)

Само собою разумеется, что везде, где есть люди, там лгут и притворяются; но не считают откровенности пороком, не смешивают смело высказанное убеждение мыслителя с неблагопристойностью развратной женщины, хвастающей своим падением; но не подымают лицемерия на степень общественной и притом обязательной добродетели. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

Кто бывал искушаем, падал и воскресал, найдя в себе силу хранительную, кто одолел хоть раз истинно распахнувшуюся страсть, тот не будет жесток в приговоре; он помнит, что ему стоила победа, как он, изнеможденный, сломанный, с изорванным и окровавленным сердцем, вышел из борьбы; он знает цену, которой покупаются победы над увлечениями и страстями. Жестоки непадавшие, вечно трезвые, вечно побеждающие, то есть такие, к которым страсть едва притрогивается. (А. И. Герцен, 10)

ГРЕХИ И ПОКАЯНИЕ

Я не люблю ханжей: это грешники, которые хотят надуть черта. Гораздо лучше иметь дело с честными грешниками.

(О. И. Сенковский, 5)

Но вы поверглись бы в беспредельное уныние, если б узнали, что грех и беспорядок водятся тоже и у нас, на небе. (О. И. Сенковский, 7)

Как хотите вы искоренить грех, когда на земле каждый час издается новая книга? (О. И. Сенковский, 7)

…Признающий за собою какое-либо доброе дело находится в состоянии самообольщения. Это состояние самообольщения служит основанием бесовской прелести: падший ангел в ложном, гордом понятии христианина находит пристанище, к этому понятию удобно прививает свое обольщение, а посредством обольщения подчиняет человека своей власти, ввергает его в так называемую бесовскую прелесть. (Игнатий, 1, О отшельнической жизни)

Самый опасный неправильный образ молитвы заключается в том, когда молящийся сочиняет силою воображения своего мечты или картины, заимствуя их по-видимому из Священного Писания, в сущности же из своего собственного состояния, из своего падения, из своей греховности, из своего самообольщения, – этими картинами льстит своему самомнению, своему тщеславию, своему высокоумию, своей гордости, обманывает себя… Мечтатель, с первого шагу на пути молитвенном, исходит из области истины, вступает в область лжи, в область сатаны, подчиняется произвольно влиянию сатаны. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Начало прелести – гордость, и плод ее – преизобильная гордость. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Одно ощущение из всех ощущений сердца, в его состоянии падения, может быть употреблено в невидимом богослужении: печаль о грехах, о греховности, о падении, о погибели своей, называемая плачем, покаянием, сокрушением духа… при ощущении покаяния умолкают все другие ощущения. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Первая заповедь, данная Спасителем мира всему без исключения человечеству, есть заповедь о покаянии… Эта заповедь объемлет, заключает, совмещает в себе все прочие заповеди… Ужасная жестокость к себе – отвержение покаяния! Ужасная холодность, нелюбовь к себе – небрежение о покаянии. Жестокий к себе не может не быть жестоким и к ближним. Умилосердившийся к себе приятием покаяния вместе делается милостивым и к ближним. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Нет спасения без покаяния, а покаяние принимается от Бога только теми, которые, для принятия его, продадут все имущество свое, отрекутся от всего, что ими ложно усваивалось «мнением». (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Зараженные «мнением» о достоинствах своих, особенно о святости своей, способны и готовы на все казни, на всякое лицемерство, лукавство и обман, на все злодеяния. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Давно нечитанные, застоявшиеся в шкафах книги пропитываются пылью, истачиваются молью. Взявший такую книгу встречает большое затруднение в чтении ее. Такова моя совесть. Давно не пересматриваемая, она с трудом может быть открыта. Открыв ее, я не нахожу ожиданного удовлетворения. Только крупные грехи значатся довольно ясно; мелкие письмена, которых множество, почти изгладились, и не разобрать теперь, что было изображено ими. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Я согнал грехом рай из сердца моего. Теперь там – смешение добра со злом, там – лютая борьба добра со злом, там – столкновение бесчисленных страстей, там мука, предвкушение муки адской…

Напрасно бы я стал обвинять праотцев за сообщенный мне грех: я освобожден из плена греховного Искупителем и уже впадаю в грехи не от насилия, а произвольно.
(Игнатий, 1, Зрение греха своего)
Не может увидеть греха своего наслаждающийся грехом, дозволяющий себе вкушение его – хотя бы одним помышлением и сочувствием сердца. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Зрение греха своего и рождаемое им покаяние – суть деланья, не имеющие окончания на земле: зрением греха возбуждается покаяние; покаянием доставляется очищение; постепенно очищаемое око ума начинает усматривать такие недостатки и повреждения во всем существе человеческом, которых оно прежде, в омрачении своем, совсем не примечало. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Господи! Даруй нам зреть согрешения наши, чтоб ум наш, привлеченный всецело ко вниманию собственным погрешностям нашим, престал видеть погрешности ближних, и таким образом увидел бы всех ближних добрыми. Даруй сердцу нашему оставить пагубное попечение о недостатках ближнего, все попечения свои соединить в одно попечение о стяжании заповеданной и уготованной нам Тобою чистоты и святыни. Даруй нам, осквернившим душевные ризы, снова убелить их: они уже были омыты водами крещения, нуждаются теперь, по осквернении, в омовении слезными водами. Даруй нам узреть, при свете благодати Твоей, живущие в нас многообразные недуги, уничтожающие в сердце духовные движения, вводящие в него движения кровяные и плотские, враждебные царствию Божию. Даруй нам великий дар покаяния, предшествуемый и рождаемый великим даром зрения грехов своих. Охрани нас этими великими дарами от пропастей самообольщения, которое открывается в душе от не примечаемой и не понимаемой греховности ее; рождается от действия не примечаемых и не понимаемых ею сладострастия и тщеславия. Соблюди нас этими великими дарами на пути нашем к Тебе и даруй нам достичь Тебя, призывающего сознающихся грешниками и отвергающего признающих себя праведниками, да славословим вечно в вечном блаженстве Тебя, Единого Истинного Бога, Искупителя плененных, Спасителя погибших. Аминь. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Обыкновенно наказания для человеков возникают из самого нарушения ими закона Божия, из самого заблуждения их. (Игнатий, 3)

Постоянная греховная жизнь есть постоянное отречение от Христа, если б оно и не произносилось языком и устами. (Игнатий, 3)

А для меня предовольно, если я познаю, что я грешник. Довольно мне будет этого знания! оно, прикасаясь – как жезл Моисея к камню – к моему ожесточенному сердцу, будет изводить живую струю слез. Плач мой пред Господом моим предпочитаю всей земной мудрости, – и «грех мой предо мною есть выну!» Грех мой – первенствующий предмет моего духовного созерцания!.. (Игнатий, 7, 3)

Мы к тому стремимся, чтобы узреть наши грехи и омыть их слезами покаяния прежде того времени, времени страшного, когда покаяние будет только мучить, а не исцелять. (Игнатий, 7, 4)

В слезных каплях да светится молитва, как в каплях дождя разноцветная радуга, этот образ, или правильнее символ мира между Богом и человеками. (Игнатий, 7, 14)

А всякое попечение о Небе, если оно не одушевлено покаянием, – мертво, не искренно.

(Игнатий, 7, 33)

…Если случится пасть, победиться, увлечься, обмануться, согрешить пред Богом – не предавайся унынию, малодушию… Будь снисходителен к себе, не засуждай себя. При побеждениях прибегай к Богу с раскаянием, – и простится тебе побеждение твое; а ты снова за меч и на сечу.
(Игнатий, 7, 89)
Не советовал бы я вам входить в подробное и тонкое разбирательство греховных качеств ваших. Соберите их все в один сосуд покаяния и ввергните в бездну милосердия Божия. Тонкое разбирательство грехов своих нейдет человеку, ведущему светскую жизнь; оно будет только ввергать его в уныние, недоумение, смущение. (Игнатий, 8, 158)

Покаяние восполняет собою недостаток добродетелей человеческих, присваивает человеку добродетели Искупителя! Бог дал нам покаяние в помощь нашей немощи. (Игнатий, 8, 176)

…Раскаяние выводит все пятна на душе. (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

Но когда человек с глубоким сознанием своей вины, с полным раскаянием и отречением от прошедшего просит, чтоб его избили, казнили, он не возмутится никаким приговором, он вынесет все, смиренно склоняя голову, он надеется, что ему будет легче по ту сторону наказания, жертвы, что казнь примирит, замкнет прошедшее. Только сила карающая должна на том остановиться; если она будет продолжать кару, если она будет поминать старое, человек возмутится и сам начнет реабилитировать себя… Что же в самом деле он может прибавить к своему искреннему раскаянию? Чем ему еще примириться? Дело человеческое состоит в том, чтоб, оплакавши вместе с виновным его падение, указать ему, что он все еще обладает силами восстановления. Человек, которого уверяют, что он сделал смертный грех, должен или зарезаться, или еще глубже пасть, чтоб забыться, – иного выхода ему нет. (А. И. Герцен, 9, 4, 28)

Легко сказать, что он виноват в своей судьбе; но как оценить и взвесить долю, падающую на человека, и ту, которая падает на среду? (А. И. Герцен, 9, Русские тени, 1)

Вглядываясь с участием в их покаяния, в их психические самобичевания, доходившие до клеветы на себя, я наконец убедился потом, что все это – одна из форм того же самолюбия. Стоило вместо возраженья и состраданья согласиться с кающимся, чтоб увидеть, как легко уязвляемы и как беспощадно мстительны эти Магдалины обоих полов. Вы перед ними, как христианский священник перед сильными мира сего, имеете только право торжественно отпускать грехи и молчать. (А. И. Герцен, 9, Русские тени, 2)

…Нам легче себе вообразить кошку, повешенную за мышегубство, и собаку, награжденную почетным ошейником за оказанное усердие при поимке укрывшегося зайца, чем ребенка, не наказанного за детскую шалость, не говоря уже о преступнике. Примириться с тем, что мстить всем обществом преступнику мерзко и глупо, что целым собором делать безопасно и хладнокровно столько же злодейств над преступником, сколько он сделал, подвергаясь опасности и под влиянием страсти, отвратительно и бесполезно, – ужасно трудно, не по нашим жабрам! (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ И НЕБЕСНАЯ

Любися в младости, доколе сердце страстно:

Как младость пролетит, ты будешь уж не ты.

(А. П. Сумароков, 7)

По разным природным склонностям и путь жития разный. Однако всем один конец – честность, мир и любовь. (Г. С. Сковорода, 2, 6)

Лучше у одного разумного и добродушного быть в любви и почтении, нежели у тысячи дураков. (Г. С. Сковорода, 2, 14)

Любил он, так и пел; стал счастлив – замолчал. (И. И. Дмитриев, 8)

Обычай не клетка, не переставишь, а душа с душой слюбится, что склеится. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Благоденствие прибрежных волжских крестьян)

Любовь часто стучится в калитку сердечную, но благоразумие не всегда отпирает ее. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Любовь к ближнему есть стезя, ведущая в любовь к Богу, потому что Христос благоволил таинственно облечься в каждого ближнего нашего, а во Христе – Бог.

Не подумай, возлюбленнейший брат, чтоб заповедь любви к ближнему была так близка к нашему падшему сердцу: заповедь духовна, а нашим сердцем овладели плоть и кровь; заповедь – новая, а сердце наше – ветхое.
(Игнатий, 1, О любви к ближнему)
Естественная любовь доставляет любимому своему одно земное; о небесном она не думает.

Она враждует против Неба и Духа Святого, потому что Дух требует распятия плоти. Она враждует против Неба и Духа Святого потому, что находится под управлением лукавого, духа нечистого и погибшего.
(Игнатий, 1, О любви к ближнему)
Свое Бог дает человеку: и делаются человеку человеки своими, на время по плоти, навеки по духу, когда Бог благоволит дать этот дар человеку. (Игнатий, 1, О любви к ближнему)

Воздавай почтение ближнему как образу Божию, – почтение в душе твоей, невидимое для других, явное лишь для совести твоей. Деятельность твоя да будет сообразна твоему душевному настроению.

Воздавай почтение ближнему, не различая возраста, пола, сословия, – и постепенно будет являться в сердце твоем святая любовь. Причина этой любви – не плоть и кровь, не влечение чувств, – Бог.

Лишенные славы христианства не лишены другой славы, полученной при создании: они – образ Божий.

Если образ Божий будет ввергнут в пламя страшное ада, и там я должен почитать его.
(Игнатий, 1, О любви к ближнему)
Свойственно любящему с точностью исполнять волю любимого. (Игнатий, 1, О любви к Богу)

Иные находят, что уединение – ближайшее средство к духовному успеху; а другие говорят, что приводит в духовный успех – любовь к ближнему. Моему сердцу более нравится последнее; потому что любовь к ближнему – непременный долг каждого; а к безмолвию – способны немногие. (Игнатий, 7, 2)

Заключенные в темницу преступники не могут принимать на себя ходатайства о других преступниках. Господь есть Любовь, и столько желает спасения всех, что мы и постичь не можем. Предоставим этой Любви спасение наше – и всех, а с своей стороны постараемся о том, что зависит от нас – о очищении себя. (Игнатий, 7, 5)

Мое сердце согласно быть милосердым по движению крови; но быть милосердым по заповеди Христовой для него – распятие. (Игнатий, 7, 33)

Умрем для естественной любви к ближнему и оживем новою любовию к нему, любовию в Боге. (Игнатий, 7, 86)

Мы все немощны. Исполнение закона Христова и состоит в том, чтоб сносить великодушно, любовно и смиренно тяготы друг друга. (Игнатий, 7, 88)

Мне сегодня пришло в голову, что самоотверженнейшая любовь – высочайший эгоизм, что высочайшее смирение, что кротость – страшная гордость, скрытая жестокость… (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

Человек, который ничему не может распахнуть груди своей, жалок; ему не одна наука закрывает свою храмину; он не может быть ни глубоко религиозным, ни истинным художником, ни доблестным гражданином; ему не встретить ни глубокой симпатии друга, ни пламенного взгляда взаимной любви. Любовь и дружба – взаимное эхо: они дают столько, сколько берут. (А. И. Герцен, 6, 4)

Слово эгоизм , как слово любовь , слишком общи: может быть гнусная любовь, может быть высокий эгоизм и обратно. Эгоизм развитого, мыслящего человека благороден, он-то и есть его любовь к науке, к искусству, к ближнему, к широкой жизни, к неприкосновенности и проч.; любовь ограниченного дикаря, даже любовь Отелло – высший эгоизм. Вырвать у человека из груди его эгоизм – значит вырвать живое начало его, закваску, соль его личности; по счастию, это невозможно… (А. И. Герцен, 7, 3, 3)

Справедливость в человеке, не увлеченном страстью, ничего не значит, довольно безразличное свойство лица, подтверждающего, что днем день, а ночью ночь. В основе всех отвлеченных, безличных суждений наших (математических, химических, физических) лежит справедливость; но в основе всего личного, любви, дружбы, лежит пристрастие. Брак основан на пристрастном предпочтении одной женщины всем остальным, одного мужчины – всем прочим. Предпочтение, которое мать оказывает своему ребенку, – вопиющее пристрастие; мать, которая была бы только справедлива к детям, могла бы служить образцом сухого и бездушного существа. Семейная любовь – такое же пристрастие, не выдерживающее критики, как любовь к отечеству. Строго справедлив космополит. (А. И. Герцен, 7, 3, 4)

Если я в человеке люблю только его идею, я не люблю человека, я люблю идею. (А. И. Герцен, 7, 3, 4)

Но для кровной связи, для неразрывного родства людей сходства недостаточно. Та любовь только глубока и прочна, которая восполняет друг друга; для деятельной любви различие нужно столько же, сколько сходство; без него чувство вяло, страдательно и обращается в привычку. (А. И. Герцен, 9, 4, 29, 2)

Я отрицаю то царственное место, которое дают любви в жизни, я отрицаю ее самодержавную власть и протестую против слабодушного оправдания увлечением. (А. И. Герцен, 9, 5, 41, Раздумье по поводу затронутых вопросов, 2)

…В душе человека нет доброго чувства, которое бы не изнашивалось. (А. И. Герцен, 9, 6, 6)

Устал я жить, устал любить

И трепетать за все святое!

Любовь – цель жизни, может быть,

Но и ярмо мое земное!..

(А. Н. Майков, 6)

И СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ

Счастлива жизнь моих врагов!

Но те светлее веселятся,

Ни бурь, ни громов не боятся,

Которым Вышний Сам покров.

(М. В. Ломоносов, 2)

Творец! покрытому мне тьмою

Простри премудрости лучи

И что угодно пред Тобою

Всегда творити научи,

И, на Твою взирая тварь,

Хвалить Тебя, бессмертный Царь.

(М. В. Ломоносов, 3)

Свет и тьма, тление и вечность, вера и нечестие – мир весь составляют и одно другому нужное. Кто тьма – будь тьмою, а сын света – да будет свет. (Г. С. Сковорода, 2, 19)

…Какое было бы несчастье, ежели б солнце перестало светить для того, чтоб слабых глаз не ослепить.

(Д. И. Фонвизин, 5, 4, 2)

Жизнь наша есть ночь под звездным небом; наша душа в лучшие минуты бытия открывает сии звезды, которые не дают и не должны давать полного света, но, украшая наше небо, знакомя с ним, служат в то же время и путеводителями на земле.
(В. А. Жуковский, 8, 16 февраля 1821 г.)
Так повсеместен свет иной,

Который ярко позлащает

Железный жребий наш земной!

(Ф. Н. Глинка, 1)

Сердце человеческое подобно светлому ключевому потоку, на дне которого таится густой ил. Не мути ила, поток будет всегда чист; не волнуй страстей – и сердце будет покойно и жизнь тиха и счастлива. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Жизнь и деятельность столь же тесно соединены между собою, как пламя и свет. Что пылает, то, верно, светит, что живет, то, конечно, действует. (Ф. Н. Глинка, 7)

Порок (сын ночи) как прежде, так и ныне был всегда врагом света. Но к счастью человечества, он нередко… засыпал на ложе сладострастия в объятиях утех, под завесою мрака. (Ф. Н. Глинка, 8, 10)

Красноречивый защитник истины (когда истина не противоречила его страстям), пламенный обожатель и жрец добродетели, посреди величайших заблуждений своих, как часто изменял он и добродетели и истине!.. Кто заблуждался более в лабиринте жизни, неся светильник мудрости человеческой в руке своей? Ибо светильник сей недостаточен; один луч веры, слабый луч, но постоянный, показывает нам вернее путь к истинной цели, нежели полное сияние ума и воображения. (К. Н. Батюшков, 11)

Внемлите, как теперь пугливые невежды

Поносят клеветой высоких душ надежды.

На светлом поприще гражданского ума

Для них еще лежит предубеждений тьма.

(П. А. Вяземский, 16)

Пристрастие за или против есть своего рода хмель. Он отемняет или искажает светлый и здравый рассудок и трезвую рассудительность. (П. А. Вяземский, 31)

…Через эти умозрения никакой свет не пробьется. (О. И. Сенковский,!)

Теперь, после изобретения… телескопа, и летучая мышь не укроется в воздухе от астрономов: они всех их произведут в небесные светила. (О. И. Сенковский, 1)

…Солнце на то только и создано, чтобы вертеться мельницею кругом вашего самолюбия и ваших нелепостей. (О. И. Сенковский, 2)

Я уверен, что солнечное сияние создано только для того, чтобы можно было видеть красоту. (О. И. Сенковский, 5)

Поверьте мне, все ученые – дураки, все науки – сущий вздор… на что вам агрономия? она хороша там, где мало земли; на что вам минералогия, зоология? вы знаете лучшую науку – правдологию… (В. Ф. Одоевский, 9)

Демоны, имея доступ к душам нашим во время бодрствования нашего, имеют его и во время сна… Преуспевшим в самомнении демоны начинают являться в виде ангелов света, в виде мучеников и преподобных, даже в виде Божией Матери и Самого Христа, ублажают их жительство, обещают им венцы небесные, этим возводят на высоту самомнения и гордыни. (Игнатий, 1, О сновидениях)

Смирение – жизнь небесная на земле. (Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)

Любовь к Богу вполне духовна: рожденное от Духа дух есть.

Рожденное от плоти плоть есть: плотская любовь, как рождаемая плотию и кровию, имеет свойства вещественные, тленные. Она непостоянна, переменчива; огнь ее вполне в зависимости от вещества.

Слыша от Писания, что Бог наш огнь, что любовь есть огнь, и ощущая в себе огнь любви естественной, не подумай, чтобы этот огнь был один и тот же. Нет! Эти огни враждебны между собою и погашаются один другим.
(Игнатий, 1, О любви к Богу)
Дневной свет мысли мне роднее лунного освещения фантазии. (А. И. Герцен, 9, 2, 16)

Страшные события, всякое горе все же легче кладутся на бумагу, чем воспоминания совершенно светлые и безоблачные… Будто можно рассказывать счастье? (А. И. Герцен, 9, 3, Эпиграф)

…Беззаботность свойственна всему молодому и не лишенному сил, в ней выражается доверие к жизни, к себе. Чувство полного обладания своей судьбой усыпляет нас… а темные силы, а черные люди влекут, не говоря ни слова, на край пропасти. (А. И. Герцен, 9, 3, 23)

Когда люди сочувственно встречаются в исчезающих оттенках, они могут молчать о многом – очевидно, что они согласны в ярких цветах и в густых тенях. (А. И. Герцен, 9, 5, 37)

ПРАВДА И КРИВДА

Лучшую дорогу

Избрал, кто правду всегда говорить принялся,

Но и кто правду молчит – виновен не стался,

Буде ложью утаить правду не посмеет;

Счастлив, кто средины той держаться умеет.

(А. Д. Кантемир, 1, 2)

За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве и против отца своего родного восстать за грех не ставлю. (М. В. Ломоносов, 12)

Коль истиной не можно отвечать,

Всего полезнее молчать.

(А. П. Сумароков, 4)

Ибо во всяком человеке… примечается столько склонности к тщеславию, самовластию и к самолюбию, сколько и ко лжи… (Д. С. Аничков, 1, 3)

Ты сам со временем осудишь

Меня за мглистый фимиам;

За правду ж чтить меня ты будешь,

Она любезна всем векам…

(Г. Р. Державин, 17)

Самый непорядочный человек недолго будет противиться, если о его заблуждениях станут ему доказывать кротким образом. (Н. И. Новиков, 4)

…Последний мужик, ежели только чистое имеет сердце, может лучше истину чувствовать, нежели самый звездочет с развращенным сердцем. (Н. И. Новиков, 7)

…Истина, умным человеком твердо произнесенная, может в один миг сделать смешным самого насмешника. (Д. И. Фонвизин, 2)

Ведай, что совесть всегда, как друг, остерегает прежде, нежели как судья наказывает. (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 2)

Все любят истину, да с разницею той,

Чтоб сказана она была на счет чужой.

(И. И. Хемницер, 6)

Все хвалят искренность; всяк говорит: «Будь прям».

А скажешь правду – по зубам.

(В. В. Капнист, 8)

…В жестокой правде нет отрады никакой —

И благотворну ложь я ей предпочитаю.

(В. Л. Пушкин, 11)

Я зеркало – разбей меня,

Река – твое потомство;

Ты в нем еще найдешь себя!.

(Д. В. Давыдов, 1)

Истина не знает тайного, подручного шепота; она любит говорить откровенно и смело. (Ф. Н. Глинка, 7)

Нельзя сказать, чтобы люди вовсе не любили истины, но скучая всем, что представляет вид поучительности, и не имея никакого понятия о высоких наслаждениях уединенной и созерцательной жизни, они охотнее предаются ветреному легкомыслию, увлекательной рассеянности, ловя минуту, забывая вечность. Притом же истина не всегда довольно ощутительна, чтоб могла быть довольно постигнута. (Ф. Н. Глинка, 8)

Ничто не дает такой силы уму, сердцу, душе, как беспрестанная честность. Честность есть прямая линия: она ближе к истине, нежели кривые. (К. Н. Батюшков, 8)

Поклоняться добродетели и изменять ей, быть почитателем истины и не обретать ее, – вот плачевный удел нравственности, которая не опирается на якорь веры. (К. Н. Батюшков, 11)

Что умер он, я тем охотней верю,

Что эту весть узнал не от него.

(П. А. Вяземский, 1)

Владея смехом и слезами,

Приправя горькой правдой ложь,

Он вкус притупленный щекотит

И к славе спесь бояр охотит…

(А. С. Пушкин, 1)

Прелесть есть повреждение естества человеческого ложью… Все мы – в прелести. Знание этого есть величайшее предохранение от прелести. Величайшая прелесть – признавать себя свободным от прелести. Все мы обмануты, все обольщены, все находимся в ложном состоянии, нуждаемся в освобождении истиною. (Игнатий, 1, О прелести, 1 часть)

Очень естественно, что диавол употребляет все усилия удержать человека в прежнем отношении к себе, или даже привести в большее порабощение. Для этого он употребляет прежнее и всегдашнее свое оружие – ложь. (Игнатий, 1, О прелести, 1 часть)

В наш век, гордый своим преуспеянием, большинство человеков, провозглашающее себя и христианами и делателями обильнейшего добра, устремилось к совершению правды падшего естества, отвергнув с презрением правду евангельскую… Делатель правды человеческой исполнен сомнения, высокоумия, самообольщения; он проповедует, трубит о себе, о делах своих, не обращая никакого внимания на воспрещение Господа; ненавистью и мщением платит тем, которые осмелились бы отворить уста для самого основательного и благонамеренного противоречия его правде; признает себя достойным и предостойным наград земных и небесных. (Игнатий, 1, О хранении себя от добра…)

Ложное смирение так ослепляет человека, что вынуждает его не только думать о себе, намекать другим, что он смирен, но открыто говорить это, громко проповедовать.

Жестоко насмехается над нами ложь, когда, обманутые ею, мы признаем ее за истину.
(Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)
Немалого труда потребно, чтоб достигнуть точно истины и соделаться чистым от всего, противного благодати, ибо диавол обыкновенно показывает прелесть свою новоначальным в образе истины, преобразуя свои злохитрости как бы в нечто духовное. (Игнатий, 5, 1)

Люди добрые, рассудительные знают много, очень много истин, но одна истина им недоступна; какой-то оптический обман представляет им истину в уродливом виде, и притом каждому на свой лад. (А. И. Герцен, 6, 1)

Отречение от личных убеждений значит признание истины; доколе моя личность соперничает с нею, она ее ограничивает, она ее гнет, выгибает, подчиняет себе, повинуясь одному своеволию. Сохраняющим личные убеждения дорога не истина, а то, что они называют истиной. (А. И. Герцен, 6, 1)

Заблуждения развиваются сами собою, в основе их лежит всегда что-нибудь истинное, обросшее слоями ошибочного пониманья; какая-нибудь простая житейская правда – она мало-помалу утрачивается, между прочим, потому, что выражена в форме, не свойственной ей; а веками скопившаяся ложь, седая от старости, опираясь на воспоминания, переходит из рода в род. (А. И. Герцен, 7, 3)

Оставлять что-либо недоговоренным – значит оставлять возможность ложного пониманья; надобно, напротив, предупреждать всякое двусмысленное выражение – этого требует честность в науке. (А. И. Герцен, 7, 3)

Предрассудки – великая цепь, удерживающая человека в определенном, ограниченном кружке окостенелых понятий; ухо к ним привыкло, глаз присмотрелся, и нелепость, пользуясь правами давности, становится общепринятою истиной. (А. И. Герцен, 8, 1)

Истина всегда бывает проще нелепости, но ум человека вовсе не одна возможность пониманья, не tabula rasa: он засорен со дня рождения историческими предрассудками, поверьями и проч.; ему трудно восстановить нормальное отношение свое к простому пониманью, особенно в то время, о котором идет речь. (А. И. Герцен, 8, 5)

Кто уважает истину – пойдет ли тот спрашивать мнение встречного, поперечного? Что если б Колумб или Коперник пустили Америку и движение Земли на голоса? (А. И. Герцен, 9, 5, 38, Западные арабески, 2)

Реальная истина должна находиться под влиянием событий, отражать их, оставаясь верною себе, иначе она не была бы живой истиной, а истиной вечной, успокоившейся от треволнений мира сего – в мертвой тишине святого застоя. (А. И. Герцен, 9, 5, 41)

Ничего в мире нет упорнее трупа, его можно убить, разбить на части, но убедить нельзя. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

«Рано или поздно, но истина всегда побеждает». А мы думаем, очень поздно и очень редко . Разум спокон века был недоступен или противен большинству… Действовать на людей можно только грезя их сны яснее, чем они сами грезят, а не доказывать им свои мысли так, как доказывают геометрические теоремы. (А. И. Герцен, 9, 8, 3, 5)

Люди часто принимают предрассудок, привычку за истину, – и тогда она их не теснит; но когда они однажды поняли, что их истина – вздор, дело кончено, тогда только силою можно заставить делать то, что человек считает нелепым. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

Люди вообще в практической жизни меньше лгут, нежели на словах. Лучшее доказательство их простодушия – в искренней готовности, как только поймут, что совершили какое-нибудь преступление, раскаяться. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

Люди думают, что достаточно доказать истину, как математическую теорему, чтоб ее приняли; что достаточно самому верить, чтоб другие поверили. Выходит совсем иное, одни говорят одно, а другие слушают их и понимают другое, оттого что их развитие разное. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

Знать истину нелегко, но все же легче, нежели высказывать ее, когда она не совпадает с общим мнением. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

Человек вообще не любит истины; когда ж она противоречит его желаниям, когда она рассеивает самые дорогие его мечты, когда достигнуть ее он может лишь ценою своих надежд и иллюзий, он проникается тогда ненавистью к ней, словно она – всему причиной. (А. И. Герцен, 13, 1)

Их занимала не истина, а поиски возражений своим противникам. (А. И. Герцен, 16, 6)

ЧИНЫ ЛЮДЬМИ ДАЮТСЯ. ЗАЧЕМ?

Как бы ни были мудры учреждения, распущенность в их действиях не преминет породить злоупотребления… Здесь требуется действовать с особою строгостию; и строгость – единственное, по-моему, средство, чтоб отвратить злоупотребления.

(Д. А. Голицын, 2)

Не внемлют! видят – и не знают!

Покрыты мздою очеса:

Злодействы землю сотрясают,

Неправда зыблет небеса.

(Г. Р. Державин, 3)

…Кто имеет превосходительный чин, тот должен иметь и превосходительный ум, и превосходительные знания, и превосходительное просвещение; следовательно, и преступление такого человека должно быть превосходительное, а превосходительные по своим делам и награждение и наказание должны получать превосходительное. (Н. И. Новиков, 1, 16 июня 1769 г.)

Он берет взятки не яко взятки, но яко подарки. (Н. И. Новиков, 1, 23 июня 1769 г.)

На что бы походило,

Когда б в правлении, в каком бы то ни было,

Не с вышних степеней, а с нижних начинать

Порядок соблюдать?

(И. И.Хемницер, 3)

Где сборы,

Там и воры;

И дело это таково:

Чем больше сборщиков, тем больше воровство.

(И. И. Хемницер, 4)

…Гораздо честнее быть без вины обойдену, нежели без заслуг пожаловану. (Д. И. Фонвизин, 5, 3, 1)

Государь и отец! рассудите сами по чистой совести: буде челобитчик и ответчик ищут своей пользы в законах, то для чего же судье своей пользы не искать в законах? (Д. И Фонвизин, 6, Письмо, найденное…)

Я моим примером открыл ту истину, что чин заслуженный ничем не лучше чина купленного. (Д. И. Фонвизин, 6, Письмо от Стародума)

…И то правда, что запятая, не в своем месте поставленная, иногда переменяет существо самого дела и, следовательно, заставляет судей решать неправильно. (Д. И. Фонвизин, 6, Письмо от Стародума)

Благой душой – ты докажи свой род,

Иной бесчинен – с знатным чином.

(В. В. Капнист, 6)

Чины не возвышают,

Когда их подлости ценою покупают.

(И. И. Дмитриев, 10)

Весьма естественно, что особы, рожденные от таких фамилий, кои с давнего уже времени почтены знаменитейшими чинами, бывают гораздо способнее других исполнять важные должности… будучи, так сказать, во оных воспитаны, нежели такие, которые нимало к тому не обыкновенны и коим сии должности часто бывают совсем неизвестны. (И. А. Крылов, 1, 37)

…Постоянное внимание каждого народа так же трудно удержать, как постоянство ветра, и… народ об том только всегда помнит, чего боится. (Ф. В. Булгарин, 1, 14)

Паренью мысли есть извечная межа,

И, к ней невежество приставя стражей хищной,

Хотят сковать и то, что разрешил Всевышний.

(П. А. Вяземский, 16)

…Как тот в бумагах утопает

И, Геркулес на пустяки,

Слонов сквозь пальцы пропускает,

А на букашке напирает

Всей силой воли и руки.

(П. А. Вяземский, 20)

На взяточников гром все с каждым днем сильней

Теперь гремит со всех журнальных батарей.

Прекрасно! Поделом! К чему спускать пороку?

Хотя и то сказать: в сих залпах мало проку,

И, как ни жарь его картечью общих мест,

Кот Васька слушает да преспокойно ест.

(П. А Вяземский, 41)

Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моем отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной. (А. С. Пушкин, 28)

Кто покупает правосудие, тот никогда не жалуется на недостаток правосудия в свете. (О. И. Сенковский, 11, Аукцион)

Сколько охотников купить то, что положено отпускать даром!.. (О. И. Сенковский, 11, Аукцион)

…Правосудие есть самая прибыльная статья в этом мире. (О. И. Сенковский, 11, Аукцион)

Правда, что судить о людях и вещах весьма трудно: на то требуется много ума, понятий, опытности; но судить людей и вещи совсем другое дело – безделица! Стоит только сесть и судить. (О. И. Сенковский, 12, 1)

Я не знал, что взятки суть только поэтическая выдумка сатирических писателей. (О. И. Сенковский, 12, 4)

У нас все так… кто первый даст острастку, начнет кричать, тот и одержит верх. Если, говоря с начальником, вы ему позволите поднять голос, вы пропали: услышав себя кричащим, он сделается дикий зверь. Если же при первом грубом слове вы закричали, он непременно испугается и уступит, думая, что вы с характером и что таких людей не надобно слишком дразнить. (А. И. Герцен, 9, 2, 13)

Один из самых печальных результатов петровского переворота – это развитие чиновничьего сословия. Класс искусственный, необразованный, голодный, не умеющий ничего делать, кроме «служения», ничего не знающий, кроме канцелярских форм; он составляет какое-то гражданское духовенство, священнодействующее в судах и полициях и сосущее кровь из народа тысячами ртов, жадных и нечистых. (А. И. Герцен, 9, 2, 15)

…Казенное добро, говорят, ни на огне не горит, ни в воде не тонет, – оно только крадется, могли бы мы прибавить. (А. И. Герцен, 9, 2, 16)

Всякий начальник у нас считает высшей обязанностию нет-нет да и представить какой-нибудь проект, изменение, обыкновенно к худшему, но иногда просто безразличное. (А. И. Герцен, 9, 2, 18)

ЛЕГКИ СЛОВА, ДА ТЯЖЕЛЫ ДЕЛА

…Пока точный разум слов не дашь, по тех мест всякая речь темна и непонятна будет.

(М. М. Щербатов, 2)

За слова – меня пусть гложет,

За дела – сатирик чтит.

(Г. Р. Державин, 10)

Слов много затвердить не есть еще ученье;

Нам нужны не слова, нам нужно просвещенье.

(В. Л. Пушкин, 1)

Делать, ничего не делая, говорить, ничего не сказывая, – вот два сильнейшие способа убить время… (И. А. Крылов, 5)

Как хочешь ты трудись,

Но приобресть не льстись

Ни благодарности, ни славы,

Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы.

(И. А. Крылов, 24)

…Чтоб там речей не тратить по-пустому,

Где нужно власть употребить.

(И. А. Крылов, 25)

Остра твоя, конечно, шутка,

Но мне прискорбно видеть в ней

Не счастье твоего рассудка,

А счастье памяти твоей.

(Д. В. Давыдов, 5)

Жомини да Жомини,

А об водке ни пол слова…

(Д. В. Давыдов, 6)

Ничто так не открывает свойства людей, как их занятия. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Веру и любовь должно показывать делами. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Всякий, кто бы он ни был, проходя мимо дому, под углом которого тлеются угли и может вспыхнуть пожар, имеет право и даже должен, обязан закричать: «Берегитесь пожара!» И всякий, увидя течь в корабле, имеет же право воскликнуть: «Корабль начал течь там-то!» Эти простые сравнения можно применить ко многому . – Почему ж не имеет всякий такого же права, заметя беспорядок в обществе, говорить прямо и гласно, что видит его, и указывать на причину оного?.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

…При всех своих беседах помнить, что великое есть различие между словами рассуждать и осуждать и что остроумие совсем еще не то, что благоразумие . (Ф. Н. Глинка, 7)

Я знаю на опыте, что иногда слово кстати от неважного человека значительнее, чем сильная протекция… На этот случай женщины всегда лучше нас, ибо видят то, что мы не видим, ибо если захотят что, то сделают. (К. Н. Батюшков, 18)

У нас многие еще не понимают отвлеченной, тонкой похвалы; давай им похвалу плотную, аляповатую, громоздкую… П. А. Вяземский, 31)

У нас никак в толк не берут, что можно любить одного и не ненавидеть соседа его. Он хвалит Дмитриева: следовательно, он ругает Крылова. Вам нравятся блондинки: следовательно, брюнеток признаете вы уродами. (П. А. Вяземский, 31)

В истории нашей видим мы, как во зло употреблялось выражение слово и дело . Слово часто далеко от дела, а дело от слова. Написать на кого-нибудь эпиграмму, сказать сгоряча или для шутки про ближнего острое слово или повредить и отмстить ему на деле – разница большая. Сатирик и насмешник действуют начистоту: не только не таятся они, а желают, чтобы собственноручная стрела их долетела по надписи и чтобы знали, чья это стрела. Рука недоброжелателя или врага заправского действует во мраке и невидимо. Ей мало щипнуть и оцарапать: она ищет глубоко уязвить и доконать жертву свою. (П. А. Вяземский, 33)

Критик, стараясь быть всегда равно учтивым и важным, без сомнения, погрешает противу приличия. (А. С. Пушкин, 14)

Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному… Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка. (А. С. Пушкин, 14)

Повторенное острое слово становится глупостью. (А. С. Пушкин, 19)

Писать свои Memoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать – можно; быть искренним – невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, – на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать… суд людей нетрудно; презирать суд собственный невозможно. (А. С. Пушкин, 34)

Люди – большие мастера на разные тонкие вежливости… однако ж многие исторические мужи доказывали свою признательность преданием мечу жителей целых городов и опустошением целых областей. (О. И. Сенковский, 4)

Знаю это слово:

«Авось! Авось!» О, сильно это слово!

Оно чудесно! Часто в нем одном

Заключены великие дела

И вечная блистательная слава!

(Н. М. Языков, 30, 3)

Ты знаешь чернь!

Она всегда глупа и легковерна,

Особенно в решительные дни:

Какой-нибудь отважный пустозвон

Расскажет ей бессмысленную сказку,

В набат ударит, кликнет клич: толпа

Взволнуется кровавой суматохой

И, дикая, неистовая, хлынет

Мятежничать.

(Н. М. Языков, 30, 8)

…Я мог бы сверх того

Еще нанять, положим хоть десяток,

Ученых и бессовестных мужей,

Чтобы они особенные книги

Писали и печатали везде

О том, что ты не годен никуда:

Тебя рассмотрят, разберут, обсудят,

Опишут с головы до ног, и все,

Что про тебя узнать и сочинить

Возможно, все узнается и будет

Разглашено от Кяхты до Багдада,

От Колы до Помпеева столба!

Потом из тех газет и книг, мой милый,

Ты перейдешь в пословицу…

(Н. М. Языков, 30, 14)

Слово ложное и лицемерное не может не быть словом злым и зловредным. (Игнатий, 1, О жительстве по совету)

Подумайте, что мы должны воздать ответ за каждое праздное слово, тем тягостнее ответ за Слово Божие, произнесенное с тщеславием и по побуждению тщеславия. (Игнатий, 1, О жительстве по совету)

Совет не заключает в себе условия непременно исполнять его, он может быть исполнен и не исполнен. На советнике не лежит никакой ответственности за совет его, если он подал его со страхом Божиим и смиренномудрием, не самопроизвольно, а будучи спрошен и понужден. Также и получивший совет не связывается им, на произволе и рассуждении его остается исполнить или не исполнить полученный совет. (Игнатий, 1, О жительстве по совету)

Совершенное отсутствие всякой определенной деятельности невыносимо для человека. Животное полагает, что все его дело – жить, а человек жизнь принимает только за возможность что-нибудь делать. (А. И. Герцен, 1, 1, 2)

Ничто в мире не заманчиво так для пламенной натуры, как участие в текущих делах, в этой воочию совершающейся истории; кто допустил в свою грудь мечты о такой деятельности, тот испортил себя для всех других областей; тот, чем бы он ни занимался, во всем будет гостем: его безусловная область не там – он внесет гражданский спор в искусство, он мысль свою нарисует, если будет живописец, пропоет, если будет музыкант. Переходя в другую сферу, он будет себя обманывать, так, как человек, оставляющий свою родину, старается уверить себя, что все равно, что его родина везде, где он полезен… (А. И. Герцен, 1, 1, 7)

Счастлив тот человек, который продолжает начатое, которому преемственно передано дело: он рано приучается к нему, он не тратит полжизни на выбор, он сосредоточивается, ограничивается для того, чтоб не расплыться, – и производит. Мы чаще всего начинаем вновь, мы от отцов своих наследуем только движимое и недвижимое имение, да и то плохо храним; оттого по большей части мы ничего не хотим делать, а если хотим, то выходим на необозримую степь – иди, куда хочешь, во все стороны – воля вольная, только никуда не дойдешь: это наше многостороннее бездействие, наша деятельная лень. (А. И. Герцен, 1, 2, 1)

Говорить языком откровенным может всякий благородный человек, имеющий право говорить; но говорить языком совершенно простым бывает не скажу – невозможно, но трудно при известных обстоятельствах. (А. И. Герцен, 7, 3)

Одна из отличительных характеристик нашего века состоит в том, что мы все знаем и ничего не делаем. (А. И. Герцен, 8, 7)

…Сказать то, о чем другие молчат, несравненно труднее, нежели сказать то, о чем другим в голову не приходило. (А. И. Герцен, 8, 8)

…Люди так поверхностны и невнимательны, что они больше смотрят на слова, чем на действия, и отдельным ошибкам дают больше веса, чем совокупности всего характера. (А. И. Герцен, 9, 2, 8)

Названия – страшная вещь. Ж. П. Рихтер говорит с чрезвычайной верностью: если дитя солжет, испугайте его дурным действием, скажите, что он солгал, но не говорите, что он лгун. Вы разрушаете его нравственное доверие к себе, определяя его как лгуна. «Это – убийца», – говорят нам, и нам тотчас кажется спрятанный кинжал, зверское выражение, черные замыслы, точно будто убивать постоянное занятие, ремесло человека, которому случилось раз в жизни кого-нибудь убить…

Я имею отвращение к людям, которые не умеют, не хотят или не дают себе труда идти далее названия, перешагнуть через преступление, через запутанное, ложное положение, целомудренно отворачиваясь или грубо отталкивая.
(А. И. Герцен, 9, 2, 11)
Самые серьезные люди ужасно легко увлекаются формализмом и уверяют себя, что они делают что-нибудь , имея периодические собрания, кипы бумаг, протоколы, совещания, подавая голоса… Революционная бюрократия точно так же распускает дела и слова в формы, как наша канцелярская. (А. И. Герцен, 9, 5, 40)

…Он ничего не уступит на деле и оттого так легко уступает все на словах. (А. И. Герцен, 9, 7, 4)

Как могут такие преступные мысли приходить в голову… и если могут – то их иногда исполняют , но никогда об этом не говорят. (А. И. Герцен, 9, 7, 5, 2)

Где не погибло слово, там и дело еще не погибло. (А. И. Герцен, 12, Предисловие)

Человек серьезно делает что-нибудь только тогда, когда делает для себя. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

Теория внушает убеждения, пример определяет образ действий. (А. И. Герцен, 16, 4)

…То, о чем не осмеливаешься сказать, существует лишь наполовину. (А. И. Герцен, 16, 5)

«Время слова, – говорят они, – прошло, время дела наступило». Как будто слово не есть дело? Как будто время слова может пройти? Враги наши никогда не отделяли слова и дела и казнили за слова не только одинаким образом, но часто свирепее, чем за дело. (А. И. Герцен, 17, 3)

МЕЖДУ ГЛУПОСТЬЮ И МУДРОСТЬЮ

Осел останется ослом,

Хотя осыпь его звездами;

Где должно действовать умом,

Он только хлопает ушами.

(Г. Р. Державин, 8)

…Куда ни обернусь, везде я вижу глупость. (Д. И. Фонвизин, 1)

Так поэтому у тебя слово дурак прилагательное, потому что оно прилагается к глупому человеку? (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 8)

Природа дала мне ум острый, но не дала мне здравого рассудка. (Д. И. Фонвизин, 7, 2)

Бывало, глупости он попросту болтал,

Теперь ученостью он толковать их стал.

(И. И. Хемницер, 5)

Одним языком нас Владыка,

Двумя ушами одарил.

Зачем? – Догадка невелика:

Чтоб больше слушал ты, а меньше говорил.

(В. В. Капнист, 10)

Ах, часто и в себе я это замечал,

Что глупости бежа, в другую попадал.

(И. И. Дмитриев, 7)

…Лисицы хитрые опаснее волков.

(В. Л. Пушкин, 5)

А кто поехал в путь ослом,

Ослом и возвратится.

(В. Л. Пушкин, 15)

…Для научения мудрости ничего нет лучше, как входить в рассмотрение всех слабостей человеческих. Глупости вертопраха, бесчинства нахала и безумие невежды достойны быть наставлениями философа, желающего употреблять с пользою природные свои дарования. Во все времена истинные мудрецы учинились таковыми единственно от презрения и отвращения к людям, примечая в них нелепые и с разумом несходные поступки. (И. А. Крылов, 1, 28)

Дабы получить успех в изучении мудрости, надлежит лучше быть зрителем, а не действующим лицом в тех комедиях, которые играются на земле. (И. А. Крылов, 1, 28)

…Каждый почитающийся мудрым являл в себе нечто такое, что можно назвать глупостию. (И.А. Крылов, 1, 40)

…Разум человеческий достоин более жалости, нежели удивления. (И. А. Крылов, 1, 40)

Итак, погрешности великих мужей не только могут быть способны дать нам почувствовать недостатки всех людей вообще, но и доказать совершенно слабости и непостоянство человеческого разума. (И. А. Крылов, 1, 40)

Ничто так не блистательно, как молодой человек, когда он шутит над важными вещами, не понимая их; при всей мелкости своего ума, он тогда так мил, как болонская собачка, которая бросается на драгунского рослого капитана и хочет его разорвать… (И. А. Крылов, 4)

Будь насмешлив, сколько можно: молодой человек, умеющий осмеять и подшутить, ищется, как клад, в лучшие общества; злословец не может быть дурак – вот определение модного света. (И. А. Крылов, 4)

…Человек может обойтись без размышления, если только имеет проворный язык… (И. А. Крылов, 5)

…Премудрого человека весьма трудно заметить, прежде нежели пройдет триста лет после его смерти; и потому-то многие благоразумные народы сперва убивали своих мудрецов, а после делали им статуи. (И. А. Крылов, 5)

Случается нередко нам

И труд и мудрость видеть там,

Где стоит только догадаться

За дело просто взяться.

(И. А. Крылов, 7)

…Как ни полезна вещь, – цены не зная ей,

Невежда про нее свой толк все к худу клонит;

А ежели невежда познатней,

Так он ее еще и гонит.

(И. А. Крылов, 11)

Невежи судят точно так:

В чем толку не поймут, то все у них пустяк.

(И. А. Крылов, 18)

Говорит хоть очень тупо,

Но в нем это мудрено,

Что он умничает глупо,

А дурачится умно.

(Д. В. Давыдов, 7)

Случалось и глупцу отыскивать пороки,

Но взвесить труд ума лишь может ум высокий.

(П. А. Вяземский, 16)

…Против меня глупцы! – так что ж?

Да за меня их глупость.

(П. А. Вяземский, 18)

Пусть все идет своим порядком

Иль беспорядком – все равно!

На свете – в этом зданьи шатком —

Жить смирно значит жить умно…

Я не прошу о благе новом,

Мое мне только сохрани,

И от злословья будь покровом,

И от глупца оборони.

(П. А. Вяземский, 19)

Ум человека знает отдых и бездействие; но ум человеческий завсегда в работе и движении наступательном. (П. А. Вяземский, 31)

…Скептицизм, во всяком случае, есть только первый шаг умствования. (А. С. Пушкин, 9)

Время изменяет человека как в физическом, так и в духовном отношении. Муж, со вздохом иль с улыбкою, отвергает мечты, волновавшие юношу. Моложавые мысли, как и моложавое лицо, всегда имеют что-то странное и смешное. Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют. (А. С. Пушкин, 15)

Остроумием называем мы не шуточки, столь любезные нашим веселым критикам, но способность сближать понятия и выводить из них новые и правильные заключения… (А. С. Пушкин, 20, 1)

Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия Провидения. (А. С. Пушкин, 20, 3)

Первый признак умного человека – с первого взгляду знать, с кем имеешь дело и не метать бисера… (А. С. Пушкин, 31)

Ошибаться и усовершенствовать суждения свои сродно мыслящему созданию. Бескорыстное признание в оном требует душевной силы. (А. С. Пушкин, 32)

Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа. (А. С. Пушкин, 33)

Как скучно управлять с благоразумием людскими глупостями!.. (О. И. Сенковский, 1)

…Ум нередко бывал принужден притворяться дураком, чтоб заставить выслушать себя. (О. И. Сенковский, 2)

…Благомыслящей душе гораздо приятнее жить в полене, чем в дураке. (О. И. Сенковский, 7)

Ты, верно, не знала, что чистый, прямой ум есть самый сильный яд в природе!.. Ума никогда не должно употреблять иначе, как в микстуре. Надо развести его пополам или в третьей доле с глупостью или с лицемерством, или с пенником; но всего лучше с эгоизмом; или слегка разлить его подлостью, не то хоть растворить в шутовстве – тогда он весьма приятен, вкусен, мил и дорого ценится. (О. И. Сенковский, 7)

Всякая глупость имеет своих ревностных покровителей. Прошу покорнейше не говорить ни слова об этой странности: она состоит под моею защитою. (О. И. Сенковский, 11, Личности)

…Ежели умрет дурак, вы можете быть совершенно спокойны, ибо через полторы секунды родится на его место другой. Об умных людях еще не сделано исчисления, потому что между ними есть много шарлатанов. (О. И. Сенковский, 11, Арифметика)

Человек… есть то особенное, единственное в природе животное, которого главная забава состоит в том, чтоб тешиться глупостями своего рода. (О. И. Сенковский, 12, 1)

Человек, водимый плотским мудрованием, никак не может правильно судить ни о своем внутреннем состоянии, ни о состоянии ближних. Он судит о себе и о других так, как представляется себе он сам, и как представляются ему ближние по наружности, по его плотскому мудрованию, ошибочно: и потому Слово Божие весьма верно называет его лицемером… Достойно замечания, что по стяжании духовного разума недостатки и погрешности ближнего начинают казаться весьма маловажными, как искупленные Спасителем и удобно врачуемые покаянием – те самые погрешности и недостатки, которые плотскому разуму казались необъятно великими и важными. (Игнатий, 1, О ревности душевной и духовной)

Оградим смирением ум, не позволяя ему стремиться безразборчиво, опрометчиво к приобретению знаний, как бы новость их и важность их заглавий ни приманивали нашей любознательности. (Игнатий, 1, Сети миродержца)

Я утешился, увидевши из письма вашего, что вы уже не так умны, как были прежде. (Игнатий, 7, 13)

Разум, как ни разумен, – ограничен: не годится для дел Божиих. (Игнатий, 7, 39)

У тебя ум не аналитический, который все разбирает по частям, анатомирует и, после этой работы, выводит свое заключение. Большая часть умов человеческих имеют свойства анализа и, по этому свойству, способны хитрить, ловко устраивать дела свои, строить козни. Твой ум без работы видит, обнимает предметы. Этот ум – для духовного видения. – Вот еще заметь в нем: он с свободою, наслаждением может пасть в прах пред величием Божества; но чтоб смириться пред ближним, ему нужен труд над собою. Почему? – Потому что он по естеству своему имеет презрение ко всему подлому, пошлому, мелочному, не способен к изгибам и изворотам. (Игнатий, 7, 88)

Аналитические умы не могут предположить даже существование ума без анализа, смотрящего просто и ясно. Видя силу ума, они приписывают ее высшей степени анализа, – признают глубокую, утонченную, обдуманную хитрость в том, кто никогда не думает, – глядит с проницательною простотою на все, подлежащее взорам человеческим… (Игнатий, 7, 88)

…Он вовсе не был глуп, но принадлежал к числу тех светлых, практических умов, – умов подкожных, так сказать, которые дальше рассудочных категорий и общепринятых мнений не только не идут, но и не могут идти. (А. И. Герцен, 4, 3)

Человек читает книгу, но понимает, собственно, то, что в его голове. (А. И. Герцен, 6, 4)

Вообще хитрость и лицемерие далеко не так умны и дальновидны, как воображают; их диаметр беден и плаванье мелко. (А. И. Герцен, 9, 5, 38, Западные арабески, 2)

Детство человеческого мозга таково, что он не берет простой истины; для сбитых с толку, рассеянных, смутных умов только то и понятно, чего понять нельзя, что невозможно или нелепо. (А. И. Герцен, 9, 5, 40)

…Ум имеет свое оправдание не в большинстве голосов, а в своей логической самозаконности. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

Ум количественно всегда должен будет уступить, он на вес всегда окажется слабейшим; он, как северное сияние, светит далеко, но едва существует. Ум – последнее усилие, вершина, до которой развитие не часто доходит, оттого-то он мощен, но не устоит против кулака. Ум как сознание может вовсе не быть на земном шаре; он едва родился в сравнении с маститыми альпийскими старцами, свидетелями и участниками геологических революций. В дочеловеческой, в околочеловеческой природе нет ни ума, ни глупости, а необходимость условий, отношений и последствий. Ум мутно глядит в первый раз молочным взглядом животного, он медленно мужает, вырастает из своего ребячества, проходя стадной и семейной жизнию рода человеческого. Стремление пробиться к уму из инстинкта постоянно является вслед за сытостью и безопасностью; так что в какую бы минуту мы ни остановили людское сожитие, мы поймаем его на этих усилиях достигнуть ума – из-под власти безумия. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 2)

ДРУЖБА – ВРАЖДА

Меня ж ничто вредить не может,

Я злобу твердостью сотру;

Врагов моих червь кости сгложет,

А я Пиит – и не умру

(Г. Р. Державин, 13)

Враги нам лучшие друзья —

Они премудрости нас учат.

Но больше тех страшуся я,

Ласкательством меня кто мучат.

(Г. Р. Державин, 21)

Не гонясь за теньми скользкою дорогой,

В лестной счастья службе,

Уголок берег я в хижине убогой

Лишь любви и дружбе.

(В. В. Капнист, 4)

Опасен крупный враг,

А мелкий часто вдвое.

(И. И. Дмитриев, 11)

Но без товарища и радость нам не в радость:

Желаешь для себя, а ищешь разделить!

(И. И. Дмитриев, 17)

Известных я врагов всегда предпочитаю

Друзьям, которые царапать мастера.

(В. Л. Пушкин, 12)

Помысли, что нас судят в наших друзьях; выбрать друга значит дать обществу свой образ и открыть свое сердце. Всякий бы трепетал, если бы размыслил, сколь важно признать кого своим другом. Хочешь ли быть почтен? Обращайся с людьми почтенными. (И. А. Крылов, 3)

В дружбе, как в любви, должно щадить чувства и вкус от притупления… Любовь пишется с завязанными глазами; но у дружества снимается сия завязка; дружество рассматривает, прежде нежели избирает, и привязывается к одним достоинствам особы, ибо те одни достойны быть любимы, которые в себе самих заключают причину, побуждающую их любить. (И. А. Крылов, 3)

Мстят сильно иногда бессильные враги:

Так слишком на свою ты силу не надейся!

(И. А. Крылов, 26)

Услужливый дурак опаснее врага.

(И. А. Крылов, 27)

Мы все ошибаемся, считая непринужденностию дружескою многое, чего бы мы себе не позволили с посторонними. В этой непринужденности часто бывает много оскорбительного; иногда позволяешь себе говорить с некоторою беспечною легкостию при всех то, что надобно только сказать наедине: можно ли назвать это откровенностию? Нет! это просто пренебрежение, болтливость, которая вертит языком, не заботясь, оскорбит ли то, что скажешь, или нет! А такова рода забота необходимее с друзьями, нежели с посторонними. (В. А. Жуковский, 10)

В тесных долговременных связях мы иногда страдаем не от несогласия мыслей и чувств, а, так сказать, от неравенства в их возвышенности и силе. Вот два инструмента: оба настроены верно и в том же тоне; но на втором меньше струн. Оттого есть ноты, возможные лишь на лучшей арфе; оттого она часто звучит одна. О досада на безответность, когда сердце стремится выразить себя! О скорбное ощущение какой-то пустоты, неожиданной в круге, где заключен наш мир! Кто, испытывая тебя, не покушался роптать на рок! Но не будем же несправедливы, не будем требовать того, что почти невозможно, и вспомним, что большая часть жизни принадлежит к категории низших тонов. (А. И. Тургенев, 5, 1823–1824 гг.)

Когда человек, нами давно любимый, начинает изменяться или изменять себя, как долго мы спорим с очевидностью, как долго ищем, чего уже нет или не было; как тяжко сказать: призрак друга, прости! И что будет на твоем месте, даже не могила и не ничто, а хуже! (А. И. Тургенев, 5, 1823–1824 гг.)

Мы пережили многое и многих, но не дружбу: она неприкосновенна… выше мнений и отношений враждебных света, недоступна никакому постороннему влиянию. (А. И. Тургенев, 21)

Вы скажете: мало ли людей с одним образом мыслей и с одними чувствованиями; неужели все это друзья? Дело в том, что эти чувствования и мысли не стоят ни гроша. Дружба не принимает чувствований и мыслей на вес, на меру и по тарифу. Истинные друзья могут ссориться между собою, гневаться один на другого, даже бранить друг друга, точно так же, как мы бываем недовольны собою, гневаемся на себя и сознаемся в своих ошибках. Сказать о друге: он не способен ни к чему дурному, а в этом случае поступил неблагоразумно, есть то же, что сказать: сознаюсь, что я поступил неосторожно. Вы будете ссориться, гневаться и будете душевно любить друг друга… Это настоящая дружба, а дружба есть точь-в-точь любовь. Истинной любви нет без дружбы, а дружбы – без любви. (Ф. В. Булгарин, 4)

Людской семьи не зная тайн,

Зовешь ты братьями людей;

Будь так, но затверди верней,

Что первородный брат был Каин.

(П. А. Вяземский, 6)

С мольбой моей печальной и мятежной,

С доверчивой надеждой первых лет,

Друзьям иным душой предался нежной;

Но горек был небратский их привет.

(А. С. Пушкин, 4)

Не делай никогда сам то, что можешь заставить сделать через другого… Не делай никогда для другого то, что можешь сделать для себя. (А. С. Пушкин, 26)

Что восхитительнее, краше

Свободных, дружеских бесед,

Когда за пенистою чашей

С поэтом говорит поэт?

(Н. М. Языков, 16)

…Кричат, бранятся непристойно

Жрецы поэзии святой.

Так точно праздничной порой

Кипит торговля площадная;

Так говорливо вторит ей

Разноголосица живая

Старух, индеек и гусей!

(Н. М. Языков, 18)

Все тлен и миг! Блажен, кому с друзьями

Свою весну пропировать дано,

Кто видит мир туманными глазами

И любит жизнь за песни и вино!

(Н. М. Языков, 19)

Смиренный неспособен иметь злобы и ненависти: он не имеет врагов. Если кто из человеков причиняет ему обиды, он видит в этом человеке орудие правосудия или промысла Божия. (Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)

Утешителен, отраден для христианина голос его собрата в этой тьме и сени смертной, в которой мы совершаем наше земное странствие, шествуя к небу. (Игнатий, 8, 153)

Мы вносим в наших отношениях с людьми заднюю мысль, которая тотчас убивает самой дрянной прозой поэтическое отношение. Человек в человеке всегда видит неприятеля, с которым надобно драться, лукавить и спешить определить условия перемирия. Какое уж тут наслаждение? (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

Участие людское оскорбительнее людского холода… Дружба считает лучшим правом своим привязывать друга к позорному столбу… потом требовать исполнения советов… как бы они ни были противны тому, которому советуют… (А. И. Герцен, 1, 2, 5)

Справедливость мне обязан дать квартальный, ежели он порядочный человек; от друга я жду не осуждения, не ругательства, не казни, а теплого участия и восстановления меня любовью, от него я жду, что он половину моей ноши возьмет на себя, что он скроет от меня свою чистоту. (А. И. Герцен, 7, 3, 4)

Не только ума недостаточно для сближения, но даже гения: я могу благоговеть перед Гете – но что бы мы с ним стали делать, если бы жизнь свела нас? (А. И. Герцен, 7, 3, 4)

Я не знаю, почему дают какой-то монополь воспоминаниям первой любви над воспоминаниями молодой дружбы. Первая любовь потому так благоуханна, что она забывает различие полов, что она – страстная дружба. С своей стороны, дружба между юношами имеет всю горячность любви и весь ее характер: та же застенчивая боязнь касаться словом своих чувств, то же недоверие к себе, безусловная преданность, та же мучительная тоска разлуки и то же ревнивое желание исключительности. (А. И. Герцен, 9, 1, 4)

Примирения вообще только тогда возможны, когда они не нужны, то есть когда личное озлобление прошло или мнения сблизились и люди сами видят, что не из чего ссориться. Иначе всякое примирение будет взаимное ослабление, обе стороны полиняют, то есть сдадут свою резкую краску. (А. И. Герцен, 9, 4, 30, 2)

…Симпатии людей, как химическое сродство, имеют свой предел насыщения… (А. И. Герцен, 9, 4, 32)

СТРАДАНИЯ ЖИЗНИ И РАДОСТЬ БЫТИЯ

В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати;

И так она недолга – на что коротати,

Крушиться над книгою и повреждать очи?

Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?

(А. Д. Кантемир, 1, 1)

Проживи хоть 300 лет, проживи хоть целый свет,

Что тебе то помогает,

Если сердце внутрь рыдает?

Когда ты невесел, то все ты мертв и гол.

(Г. С. Сковорода, 1, 28)

Лучше мне сухарь с водою,

Чем сахар с бедою.

(Г. С. Сковорода, 2, 5)

Спросите вашу борзую собаку, когда она веселее? – «Тогда, – отвечает вам, – когда гоню зайца». «Когда вкуснее заяц?» – «Тогда, – отвечает охотник, – когда гоняю»… Что горестнее, как плавать в изобилии и смертно мучитись без сродного дела? Нет мучительнее, как болеть мыслями, а болят мысли, лишаясь сродного дела. И нет радостнее, как жить по натуре. (Г. С. Сковорода, 2, 27)

Блажен, кто поутру проснется

Так счастливым, как был вчера!

(Г. Р. Державин, 2)

На свете жить нам время срочно;

Веселье то лишь непорочно,

Раскаянья за коим нет.

(Г. Р. Державин, 2)

…Блаженство не в лучах порфир,

Не в вкусе яств, не в неге слуха;

Но в здравьи и спокойстве духа, —

Умеренность есть лучший пир.

(Г. Р. Державин, 9)

Блажен, кто менее зависит от людей,

Свободен от долгов и от хлопот приказных,

Не ищет при дворе ни злата, ни честей

И чужд сует разнообразных!

(Г. Р. Державин, 11)

Все мы ищем себя во всем: побуждающие нас к тому причины были бы слабы и недействительны, если б мы, предпринимая что-нибудь, самих себя или надежду нашего удовольствия, нашего счастия и благосостояния из виду упускали. И так нет ничего для нас приятнее и прелестнее, как сами себе. (Н. И. Новиков, 4)

А разве тот счастлив, кто счастлив один? (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 2)

Что завтра встретится с тобою,

Не беспокойся узнавать,

Минутной пользуйся чертою

И день, отсроченный судьбою,

Учись подарком почитать.

(В. В. Капнист, 5)

Сколько таких придворных, которые в жизни своей не проводят почти ни одного дня, не будучи терзаемы честолюбием, желанием приумножить свое могущество и страхом лишиться милости своего государя? Можно ли таковую жизнь почесть счастливою, в которой надлежит быть непрестанно в мучительном беспокойстве и в недоверчивости ко всем тем, с коими имеешь обхождение, льстить своим неприятелям, не иметь ни одного истинного друга и во всем поступать по своенравию и по прихотям другого человека? (И. А. Крылов, 1, 2)

Многие разумные люди утверждают, что гораздо сноснее быть умерщвлену, нежели презираему, ибо смерть оканчивает все мучения, а к презрению никогда привыкнуть невозможно, и чувствуемое от оного мучительное оскорбление час от часу непрестанно умножается. (И. А. Крылов, 1, 24)

Не тот счастлив, кто счастьем обладает,

Счастлив лишь тот, кто счастья ожидает.

(И. А. Крылов, 31)

Утешно вспоминать под старость детски леты,

Забавы, резвости, различные предметы,

Которые тогда увеселяли нас!

(И. И. Дмитриев, 18)

Что такое зависть? Несправедливость, самолюбие, которое не терпит в других того, чего в себе не находит, низость, желающая все унизить, чтобы сравнять с собою. Какое от нее лекарство? Уверение, что все прекрасное, даже в самих наших неприятелях, должно быть прекрасно для души благородной; что горестно не радоваться тем, что всех радует… (В. А. Жуковский, 8, 10 июля 1805 г.)

Мы соединены состраданием с другими. Их несчастие общее для нас. Мы менее радуемся, нежели печалимся вместе с другими. Несчастие делает другого нам любезнее, почтеннее – он в наших глазах возвышается; чем более страдает и борется, тем любезнее. (В. А. Жуковский, 8, 28 октября 1817 г.)

Болезнь знакомит с религиею не страхом смерти, но величием жизни; страдание составляет настоящее величие жизни. Это лестница. Наше дело взойти; что испытание, то ступень вверх; радости можно назвать этими площадками, которые отделяют ряд ступеней от другого – они служат только отдохновением и переходом для новых усилий, для новых возвышений. (В. А. Жуковский, 8, 28 октября 1818 г.)

Впоследствии дарил несчастных он чем только мог – слезою. (А. И. Тургенев, 17)

Чего ищет каждый человек, чего ищут все люди? – Счастия!.. Ужли бы Наполеон не остановился на счастии, когда б нашел его где-нибудь прежде? Но он искал счастия совсем не там, где оно было… Небеса правосудны: такими ужасными путями не достигают счастия! (Ф. Н. Глинка, 6, 2, Мысли при чтении…)

Блажен, кто, не служа тщеславью, суетам,

К природе, к дружбе и к мечтам

Бежит от светских бурь в свое уединенье!

(Ф. Н. Глинка, 6, 2, Мысли при чтении…)

Но довольно искреннего, живого чувства утраты, чтоб стремиться уже всеми силами к отысканию утраченного. (Ф. Н. Глинка, 7)

Не знали бы целебной сладости врачевства, когда бы не было огорчительной скорби болезни. (Ф. Н. Глинка, 8, 24)

К несчастию, – или к счастию, может быть, ибо кто изведал все пути Промысла? – мы живем в печальном веке, в котором человеческая мудрость недостаточна для обыкновенного круга деятельности самого простого гражданина, ибо какая мудрость может утешить несчастного в сии плачевные времена и какое благородное сердце, чувствительное и доброе, станет довольствоваться сухими правилами философии?.. Какая мудрость в силах дать постоянные мысли гражданину, когда зло торжествует над невинностию и правотою? Как мудрости не обмануться в своих математических расчетах (ибо всякая мудрость человеческая основана на расчетах), когда все ее замыслы сами себя уничтожают? (К. Н. Батюшков, 11)

Для нас все хорошо вдали,

Вблизи – все скучно и постыло!

(К. Н. Батюшков, 19)

В бедствиях дитя скоро созревает, а муж стареет. Только в довольстве и баловстве юный ум ослабевает и останавливается на посредственности. (Ф. В. Булгарин, 1, 10)

…Всегда он ближнего довольством недоволен

И вольный мученик, чужим здоровьем болен.

(П. А. Вяземский, 16)

Можно охладеть к удовольствию и к наслаждениям честолюбия, но какое сердце возвышенное не забьется с живостию и горячностию молодости при священной мысли о пользе? (П. А. Вяземский, 31)

Нет ни в чем вам благодати;

С счастием у вас разлад:

И прекрасны вы некстати

И умны вы невпопад.

(А. С. Пушкин, 2)

Мы сочувствуем несчастным из своеобразного эгоизма: мы видим, что, в сущности, не мы одни несчастны. Сочувствовать счастью может только весьма благородная и бескорыстная душа. Но счастье… это великое «быть может», как говорил Рабле о рае или о вечности. (А. С. Пушкин, 36)

Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному… (А. С. Пушкин, 37)

…Все его хвалили, все предсказывали ему счастие, успехи, богатство, но никто не тронулся с места, чтоб помочь ему устроить себе приличное на земле существование. (О. И. Сенковский, 7)

…Так редко узнаем мы счастие, пока оно не миновало… (О. И. Сенковский, 8)

Дурак, кто не голоден, не холоден и еще жалуется на счастие – но как назвать того, кто притом, пользуясь изобилием, сильный, чтимый, свободный от всякого труда, чувствует в глубине души морозное дыхание зависти и не произносит вечного проклятия врагу всякого счастия? (О. И. Сенковский, 8)

…Палимый жаждою, он воду пить не стал —

Другой Катон в пустыне! – и сказал,

Поморщившись: «Вода не утоляет жажды».

(Н. М. Языков, 26)

Тебе все чувствовать дано,

Но жизнью ты не насладишься.

(Д. В. Веневитинов, 1)

…И отжени от сердца радость:

Она – неверная жена.

(Д. В. Веневитинов, 6)

Всякий должен с благодарением терпеть то, что по необходимости постигает его. (Игнатий, 1, О отшельнической жизни)

От прикосновений бесовских возбуждаются плотские страсти и порождаются болезни, на которые не действуют обычные человеческие врачевания. (Игнатий, 5, 2)

Тогда окончатся страдания, когда окончится жизнь! (Игнатий, 7, 12)

Уготовьтесь на скорби, и скорби облегчатся; откажитесь от утешения, и оно придет к тому, кто считает себя его недостойным. (Игнатий, 7, 12)

У кого пред очами смерть и вечность, – непременный, неизбежный удел каждого человека, – тот посмеивается и скорбям и сладостям земным. (Игнатий, 7, 38)

Диавол старается развлекать наши взоры, чтоб из взоров наших ускользнула вечность. (Игнатий, 7, 38)

В скорбных помыслах никакого нет толку: от скорби не избавляют, никакой радости не приносят, только расстраивают душу и тело. Значит: они от бесов – и надобно их отгонять от себя. (Игнатий, 7, 39)

Всякому времени даны своего рода страдания: нашему времени даны страдания мелочные. (Игнатий, 7, 40)

…Кто, смотрящий во глубину сердца своего и видящий не ложно, осмелится противустать обличающему? Таковый скажет замахнутому на него мечу: поражай, ибо не всуе ты поднят. Скажет бедствиям: нападите на меня и удручайте меня, ибо я того достоин. (Игнатий, 7, 57)

То, что скорби сменяются утешениями, а утешения скорбями, рождает веру к Богу и мертвость к миру. (Игнатий, 8, 152)

…Скорби то и дело передают нас одна другой, как волна волне, перепродают нас одна другой, как жестокий господин перепродает невольника другому господину, столько же или более жестокому. (Игнатий, 8, 153)

Люди готовы сострадать, но почти никогда не умеют; от их сострадания становится хуже, они бередят раны, они неловки. Сверх того, люди бесят или рассевают; к чему еще беситься, к чему, с другой стороны, бежать от печали, это также робко и слабо, как глупо бежать от наслаждений, когда они еще веселят. (А. И. Герцен, 4, 1)

Всякий может отвернуться от картины страданий, но не всякий перестает стонать от этого. (А. И. Герцен, 6, 4)

Люди, по своему несовершеннолетию, только те несчастия считают великими, где цепи гремят, где есть кровь, синие пятна, как будто хирургические болезни сильнее нравственных. (А. И. Герцен, 7, 2, 1)

Кто дорожит счастием, тот должен искать ранней смерти. Хронического счастья так же нет, как нетающего льда. (А. И. Герцен, 9, 1, 6)

Как человеческая грудь богата на ощущение счастия, на радость, лишь бы люди умели им отдаваться, не развлекаясь пустяками. Настоящему мешает обыкновенно внешняя тревога, пустые заботы, раздражительная строптивость – весь этот сор, который к полудню жизни наносит суета суетств и глупое устройство нашего обихода. Мы тратим, пропускаем сквозь пальцы лучшие минуты, как будто их и невесть сколько в запасе. Мы обыкновенно думаем о завтрашнем дне, о будущем годе, в то время как надобно обеими руками уцепиться за чашу, налитую через край, которую протягивает сама жизнь, непрошенная, с обычной щедростью своей, – и пить, и пить, пока чаша не перешла в другие руки. Природа долго потчевать и предлагать не любит. (А. И. Герцен, 9, 3, 24)

Пир идет к полноте бытия, люди воздержные бывают обыкновенно сухие, эгоистические люди… Вечно угрюмые постники мне всегда подозрительны; если они не притворяются, у них или ум, или желудок расстроен. (А. И. Герцен, 9, 4, 29, 1)

Жизнь только тогда бойко и хорошо идет, когда не чувствуешь, как кровь по жилам течет, и не думаешь, как легкие поднимаются. (А. И. Герцен, 9, 4, 32)

Несчастие – самая плохая школа! Конечно, человек, много испытавший, выносливее, но ведь это оттого, что душа его помята, ослаблена. Человек изнашивается и становится трусливее от перенесенного. Он теряет ту уверенность в завтрашнем дне, без которой ничего делать нельзя; он становится равнодушнее, потому что свыкается с страшными мыслями, наконец, он боится несчастий, то есть боится снова перечувствовать ряд щемящих страданий, ряд замираний сердца, которых память не разносится с тучами. (А. И. Герцен, 9, Рассказ о семейной драме, 1)

Если человек не хвастает своими бедствиями, то он их стыдится, и это чувство стыда всплывает при всякой встрече с прежними знакомыми. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 1)

Тюрьма и ссылка необыкновенно сохраняют сильных людей, если не тотчас их губят; они выходят из нее, как из обморока, продолжая то, на чем они лишились сознания. (А. И. Герцен, 9, 7, 4)

…Возможность понимать, чувствовать, любить, привязываться необходимо влечет за собою противоположную возможность несчастия, страданий, лишений, нравственных оскорблений, горечи. Чем нежнее развивается внутренняя жизнь, тем жестче, губительнее для нее капризная игра случайности, на которой не лежит никакой ответственности за ее удары. (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

Нет почти ни одного из знатных действий человеческих такого, которое бы не имело своей побудительной причины, и нет притом ни одного средства, по которому бы можно было отличать единственные действий человеческих причины от содействующих совокупно с единственными… причины душевных действий иногда случаются столько содействующими в одной, что ни под каким видом не можно бывает узнать, которой из них должно приписывать больше действия; и иные из них нередко бывают и такого непостижимого свойства, что в тот же час, как начинаем примечать оные, перестаем и чувствовать действие их.

(Д. С. Аничков, 1)

…Непросвещенные удивляются вещам и оные от удивления боготворят единственно по незнанию точных причин, производящих странные в вещах действия. Ибо у простолюдинов и ныне самое высочайшее о непонятных им вещах винословие не далее простирается, как токмо до того, что Бог ведает о том , чего они не понимают. (Д. С. Аничков, 1, 3)

…Человек, одаренный неумирающим духом и имеющий случай и способы оного силы просвещать, если в целую жизнь свою упражняется только в том, в чем и все животные, то наука разума не только ему не полезна, но по бесконечному его внутреннему побуждению вредна и пагубна. (Н. И. Новиков, 7)

…И сердцу доброму избыток часто вред.

(В. Л. Пушкин, 9)

Кто знатен и силен,

Да не умен,

Так худо, ежели и с добрым сердцем он.

(И. А. Крылов, 22)

Люби, чтобы быть любимым, и будь совершенно спокоен, ибо ничто не отвратит несчастия, когда любовь его отвратить не в состоянии. (В. А. Жуковский, 8, 9 июля 1805 г.)

Если б евреи не имели Моисея, то, верно, при первом исходе из Египта исчезли бы в толпе прочих, населявших ту часть земли, народов… Если б внезапное бедствие постигло Европу, который из ее народов, среди всех волнений и перемен, сохранил бы надежнее и вернее свое народное или нравственное бытие?.. Тот, который тверд и непоколебим в нравах и вере праотцев. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Цыгане)

Но кто был первым изобретателем почты? – Любовь ! Что же подало ей повод к сему важному изобретению? – Разлука. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Почта)

Честолюбие никогда не дает тех радостей, которые обещает. Это может быть и потому, что оно родит ненасытные желания. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Многие во всю жизнь не делают ничего важного потому только, что готовятся произвести нечто необыкновенное, чрезвычайное, удивительное!!! (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Кратко, мгновенно бытие человека в сем мире, но продолжительны, долговечны следствия оного. Люди приходят и отходят, но содеянное ими остается! (Ф. Н. Глинка, 7)

Примечайте только – и увидите, что блистательнейшая минута торжествующего проступка есть уже начальною минутою его гибели. – Этому были очевидные свидетели деды наши, и то же, вероятно, увидят и внуки: ибо порядок мира всегда одинаков… (Ф. Н. Глинка, 8, 10)

…Человек тогда только истинно несчастлив, когда не может стремиться к благороднейшей цели бытия своего: к цели раскрытия всех нравственных способностей, на свободном поле действия, для пользы ближних, для общего добра! (Ф. Н. Глинка, 8, 10)

Нет ничего скучнее, как жить с человеком, который ничего не любит, ни собак, ни людей, ни лошадей, ни книг. Что в офицере без честолюбия? Ты не любишь крестов? – иди в отставку! и не смейся над теми, которые их покупают кровью… Но отчего есть такие люди на свете? – от самолюбия. Поверьте мне, что эта страсть есть ключ всех страстей. (К. Н. Батюшков, 7)

Ах! если бы вы читали мои творения, заключающиеся в нескольких статейках, и сравнили с сочинениями, вышедшими в свет прежде моих, вы удостоверились бы, что все у меня заимствовано. (Ф. В. Булгарин, 7)

Мы меняем покойное на беспокойное, твердое и крепкое на слабое, красивое на безобразное потому только, что так велит мода. (Ф. В. Булгарин, 7)

Искусство нравиться есть тайна, которая, даруемая ли природою или похищаемая упорным усилием, в обоих случаях достойна уважения и зависти; впрочем, в последней дани ей немногие и отказывают. (П. А. Вяземский, 31)

Вообще, за весьма редкими исключениями, нововведение в правописание признак или тщеславия, гоньбы за пустым отличием или, что почти то же, признак умничанья, чтобы не сказать глупости. Благоразумнее держаться обычая, если он даже и не совершенно правилен. (П. А. Вяземский, 35, 4)

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей…

(А. С. Пушкин, 5, 1, 46)

Однако есть люди, которые любят себя с такою нежностию, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет всю смешную сторону энтузиазма и чувствительности. (А. С. Пушкин, 9)

Главная трудность жизни, поверьте, происходит единственно оттого, что люди одеваются не в свои платья. Если бы каждый из нас нарядился соответственно своим деяниям или писаниям… (О. И. Сенковский, 3)

…Так называемые великие истины вредны тогда только, когда они могут закрадываться в головы… (О. И. Сенковский, 3)

…Души дураков в наказание за свое бездействие или неспособность посылаются на работу и на обучение в головы трудолюбивых ученых, где они приковываются к куску темного старинного текста с обязанностью добиться в нем смысла и объяснить его надлежащим образом. (О. И. Сенковский, 7)

Если всякий человек имеет своего ангела-хранителя – в чем я нисколько не сомневаюсь, – то его самолюбие есть штатный помощник этому благотворному духу, вице-ангел-хранитель. (О. И. Сенковский, 12, 1)

Молод он,

Неосторожен, а беда как тут!

Но это я прощаю. Человек

Всегда таков, покуда сам собой

Не испытал и после не обдумал

Всех случаев опасных и несчастных,

Которые возможны, поколику

Они возможны.

(Н. М. Языков, 30, 16)

Господь велел познавать людей из действий их, из поведения, из последствий, которые вытекают из их действий…

Слепые судьи часто признают смиренным лицемера и низкого человекоугодника: он бездна тщеславия.

Напротив того, для этих невежественных судей представляется гордым не ищущий похвал и наград от человеков, и потому не пресмыкающийся пред человеками, а он истинный слуга Божий…
(Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)
Для слепых разные цвета и предметы чувственного мира как бы не существуют; так и для ослепленных падением мир духовный и духи как бы не существуют. Неведение нами чего-нибудь никак не служит признаком небытия его. (Игнатий, 5, Введение)

Книга Псалтырь – возвышеннейшая духовная книга… Не надо принимать ее буквально: буквальное разумение Писания убивает душу. (Игнатий, 7, 89)

Жизнь даром не проходит для людей, у которых пробудилась хоть какая-нибудь сильная мысль… все ничего, сегодня идет, как вчера, все очень обыкновенно, а вдруг обернешься назад и с изумлением увидишь, что расстояние пройдено страшное, нажито, прожито бездна. (А. И. Герцен, 1, 2, 1)

…Что бы ни было, сделаемте условие не употреблять грубых выражений; они имеют странное свойство надо мной: они меня заставляют забыть все хорошее в том, кто унижается до ругательств. (А. И. Герцен, 1, 2, 6)

То делается нашим, что выстрадано, выработано; что даром свалилось, тому мы цены не знаем. (А. И. Герцен, 6, 4)

Остановиться на юности потому скверно, что на всем останавливаться скверно, – надобно быстро нестись в жизни; оси загорятся – пускай себе, лишь бы не заржавели. (А. И. Герцен, 7, 2, 3)

Чем меньше знает человек, тем больше презрения к обыкновенному, к окружающему его. (А. И. Герцен, 8, 7)

Люди тогда начинают иметь секреты , когда нравственный быт их распадается; они боятся заметить это распадение и судорожной рукою держатся за формы, утратив их сущность; изношенным рубищем прикрывают они раны, как будто раны заживут от того, что их не видать. (А. И. Герцен, 8, 8)

Жесток человек, и одни долгие испытания укрощают его; жесток в своем неведении ребенок, жесток юноша, гордый своей чистотой, жесток поп, гордый своей святостью, и доктринер, гордый своей наукой, – все мы беспощадны и всего беспощаднее, когда мы правы. Сердце обыкновенно растворяется и становится мягким вслед за глубокими рубцами, за обожженными крыльями, за сознанными падениями, вслед за испугом, который обдает человека холодом, когда он один, без свидетелей начинает догадываться – какой он слабый и дрянной человек. Сердце становится кротче; обтирая пот ужаса, стыда, боясь свидетеля, оно ищет себе оправданий – и находит их другому . Роль судьи, палача с той минуты поселяет в нем отвращение. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

Случай всегда находится, особенно когда ни с одной стороны его не избегают. (А. И. Герцен, 9, 4, 28)

Мнимые силы, если люди их принимают за действительные, точно так же мощны, как и действительные, и это потому, что материал, даваемый человеком, тот же – какая бы сила ни была. Человек, который боится духов, и человек, который боится бешеных собак, боится одинаким образом и может умереть от страха. Разница в том, что в одном случае человеку можно доказать, что он боится вздора, а в другом – нельзя. (А. И. Герцен, 9, 5, Раздумье по поводу затронутых вопросов, 2)

Гнет обычая останавливает развитие – развитие, собственно, и состоит из стремления к лучшему от обычного. Вся история состоит из этой борьбы, и если большая часть человечества не имеет истории, то это потому, что жизнь ее совершенно подчинена обычаю…

Я желал бы уяснить этим, что если какой-нибудь народ дойдет до этого состояния соответственности внешнего общественного устройства с своими потребностями, то ему нет никакой внутренней необходимости, до перемены потребностей, идти вперед, воевать, бунтовать, производить эксцентрические личности.

Покойное поглощение в стаде, в улье – одно из первых условий сохранения достигнутого.
(А. И. Герцен, 9, 6, 3, Прибавление)
Неспособность тоже обязывает – как дворянство – кой к чему, а всего более к скромности. (А. И. Герцен, 9, 6, 7)

История развивалась нелепостями; люди постоянно стремились за бреднями, – а достигали очень действительных последствий. (А. И. Герцен, 9, 6, 9, 3)

Забота об одних материальных нуждах подавляет способности. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

ПРЕТЕНЗИИ И РЕЗУЛЬТАТ

Путь к истинной славе всегда бывает весьма труден, но в наш век легко многими дорогами к ней дойти можно, понеже не нужны нам уже добродетели к ее приобретению.

(А. Д. Кантемир, 1, 1)

Славы жадность, знаю я, многим нос разбила… (А. Д. Кантемир, 2, 2)

Кто видел простака из поваров такова,

Который бы вертел очаг кругом жаркова?

(М. В. Ломоносов, 6)

Похвален человек, не ищущий труда,

В котором он успеть не может никогда.

(А. П. Сумароков, 2)

Не то орел, что высоко летает,

Но то, что легко седает…

(Г. С. Сковорода, 2, 3)

Многие, что сами сделать не в силах, в том прочим верить не могут. (Г. С. Сковорода, 2, 10)

…Мы почти никогда не рассуждаем о вещах по их сущности, но большею частию при всяком рассуждении имеем отношение к самим себе… А особливо когда думаем, что все наши помышления и все мнения столько суть ясны и достоверны, что по предложении оных всяк и принужденно может согласиться на оные; тех же, кои инако думают и рассуждают, невеждами и безрассудными людьми обыкновенно почитаем. (Д. С. Аничков, 2)

…Люди в разуме, остроте и замыслах обыкновенно больше превосходными других кажутся, нежели каковы они в самом деле суть. Ибо мы, не имея средства никакого, по которому бы могли измерить такие дарования и поставить им точный предел, ослепленные и пристрастные, часто отдаем почитание таким в человеке дарованиям, которых сами не понимаем, и увеличиваем оные больше, нежели оные в самом деле суть. (С. Е. Десницкий, 1)

Попечительная о блаженстве смертных природа верховное счастие человека, по-видимому, утвердила на всегдашнем его устремлении к высшему состоянию. Одни желания рождают в нем другие; а как первые, так и последние всегда влекут его и возносят к возвышению; того ради низвержение в низшее состояние, равномерно как и закоснение во едином, всеми чувствуется наиужаснейшим злополучием, какому только род человеческий подвержен быть может. (С. Е. Десницкий, 2)

Непостоянство доля смертных,

В пременах вкуса счастье их;

Среди утех своих несметных

Желаем мы утех иных…

(Г. Р. Державин, 2)

…Как бедный часовой тот жалок,

Который вечно на часах!

(Г. Р. Державин, 9)

Но человек, себя за ничто полагающий, не может и к другим иметь никакого почтения и… являет низкость мыслей. (Н. И. Новиков, 5)

Они, правда, искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель. (Д. И. Фонвизин, 5, 4, 2)

Кому не суждено орлом быть или волком,

Тому один совет, чтоб избежать беды:

Держись всегда своей тропинки тихомолком,

Плывя близ воздуха, летая близ воды.

(И. И. Дмитриев, 4)

Как месяц ни свети, а все не солнца свет.

(И. И. Дмитриев, 9)

К чему полезна философия? – Ни к чему более, как только что упражняющихся в оной глупцов претворяет в совершенных дураков. (И. А. Крылов, 1, 8)

Упражнение в бесполезных науках ни к чему более вам не послужит, как похитит у вас настоящее благо, питая вас тщетною надеждою о приобретении будущего мечтательного блаженства. Истинные мудрецы ни в чем нужды не имеют, а тщеславные любомудры за все хватаются и во всем чувствуют недостаток. (И. А. Крылов, 1, 33)

Суетное тщеславие, желание блистать своими дарованиями и быть предпочтенными своим совместникам никогда не возбуждают… бескорыстных чувств, а вместо оных рождают самолюбие и зависть, которые хотя и бывают сокрыты, однако ж не менее жестоки. Сии-то страсти по большей части бывают причиною той малой справедливости, которую ученые обыкновенно отдают один другому, ибо они всегда страшатся того, чтоб слава другого не умалила их славы и не заградила бы пред ними путь к достижению того бессмертия, которого они с толикою алчностию желают. (И. А. Крылов, 1, 33)

…Искусство притворяться ученым – вот одно достоинство, приличное благородному человеку и которое делает его милым в глазах общества. (И. А. Крылов, 4)

…И диво ли, когда жить хочет мещанин,

Как именитый гражданин,

А сошка мелкая, как знатный дворянин.

(И. А. Крылов, 8)

…Да и примечено стократ,

Что кто за ремесло чужое браться любит,

Тот завсегда других упрямей и вздорней:

Он лучше дело все погубит,

И рад скорей

Посмешищем стать света,

Чем у честных и знающих людей

Спросить иль выслушать разумного совета.

(И. А. Крылов, 16)

Достоинство человека – в искреннем желании добра и в постоянном к нему стремлении: достижение не от него зависит. (В. А. Жуковский, 8, 20 января 1821 г.)

Перестань быть эпиграммой, будь поэмой… (В. А. Жуковский, 11)

…Какая дерзость, нашему брошюрному времени свойственная, говорить о том, чего не знаешь; осуждать то, чего не мог исследовать во всех многоразличных оного отношениях; писать приговор тысячелетним установлениям, коих отблеск отражается во всех умах… предлагать перемены, коих существо не определено самим предлагателем… (А. И. Тургенев, 11)

Обыкновение искать клады есть одна из древнейших глупостей человечества… В наше время истинные добродетели сделались кладами. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Клад)

Защитники нынешнего века беспрестанно восклицают, что мы час от часу становимся умнее, просвещеннее. Поверим им и спросим: становимся ли мы счастливее? – Но в чем же состоит нынешнее усовершенствование нашего поколения? Разве похваляться тем, что изобрели бесполезное искусство летать на шарах или другое, приводящее в трепет вселенную, искусство в один день убивать до 100 000 народа, сожигать флоты, приступать к неприступному, проходить путями непроходимыми, изменять образ держав и в глазах наших производить в действие нечто похожее на Овидиевы превращения? Древние лучше нас знали сердце человеческое, знали, что может его утешать и услаждать, и по сему познанию вернее нас угадали, в чем должно состоять истинное счастие общества. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Гостеприимство)

Углубясь в свои рассуждения, мечтали мы, что уже достигли верного способа летать птицами… Но к чему бы послужил этот способ? – Верно, не к добру, не к благополучию общества, равно как и многие открытия нашего времени… Овладев новою стихией, воздухом, люди, конечно, не преминули бы сделать и ее вместилищем своих раздоров и кровавых битв. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Дом купца Волоскова)

…Часто и на золотых ложах видят железные сны! (Ф. Н. Глинка, 8, 10)

Так обыкновенно мы в дурных обстоятельствах составляем мудрые проекты, которые забываются, когда беда или опасность проходит. (Ф. В. Булгарин, 1, 11)

Одно название сочинителя, а особенно поэта, вреднее дурного аттестата в службе. Писатель есть синоним неспособного к делам человека, и у нас еще привыкли ставить писателя на одну точку с комедиантами, скоморохами и другими забавниками. Если писатель плох, он делается посмешищем толпы; если посредствен, предается забвению; если одарен умом и дарованием необыкновенным, то становится предметом зависти, клеветы и преследований, потому именно, что люди все охотно прощают, кроме превосходства в уме, к которому каждый имеет притязание, и чем кто глупее, тем более. Долг писателя – говорить правду, а печатная правда колет глаза больше изустной. (Ф. В. Булгарин, 1, 33)

Теперь все под один чекан: один резец

Всем тот же дал объем и вес; мы променяли

На деньги медные – старинные медали;

Не выжмешь личности из уровня людей.

Отрекшись от своих кумиров и властей,

Таланта и ума клянем аристократство;

Теперь в большом ходу посредственности братство:

За норму общую посредственность берем,

Боясь, чтоб кто-нибудь владычества ярем

Не наложил на нас своим авторитетом;

Мы равенством больны и видим здравье в этом.

(П. А. Вяземский, 27)

Но грустно думать, что напрасно

Была нам молодость дана,

Что изменяли ей всечасно,

Что обманула нас она…

(А. С. Пушкин, 5, 8, 11)

…Я библиотекарь, глупостей не произвожу, а только привожу их в порядок и систематически располагаю. (О. И. Сенковский, 1)

Человек тогда только был бы существом истинно совершенным, если б соединить в нем удовольствие умереть со способностью вытаскивать незаметно в замочные скважины все, что ему понравится: дюжину бутылок силери, хорошенькую чужую жену, английскую лошадь… (О. И. Сенковский, 5)

Когда народ доходит до такой степени умственного совершенства, что может по целым суткам говорить умно ни о чем и ни о ком, тогда только он достоин имени истинно образованного народа. (О. И. Сенковский, 10)

Он думает, что со счастием будет счастлив? – Не на то оно придумано!.. (О. И. Сенковский, 11, Аукцион)

…А быть постоянным моралистом хотя и лестно для самолюбия, но довольно скучно. (В. Ф. Одоевский, 1)

Всю бы вселенную хотел я охватить в мои объятия; всех людей хотел бы прижать к моему сердцу – простираю руки и обнимаю одно облако. (В. Ф. Одоевский, 10)

Истинное смирение несвойственно плотскому мудрованию и невозможно для него; смирение есть принадлежность духовного разума. (Игнатий, 1, О отшельнической жизни)

Мнящий о себе, что он бесстрастен, никогда не очистится от страстей; мнящий о себе, что он исполнен благодати, никогда не получит благодати; мнящий о себе, что он свят, никогда не достигнет святости. (Игнатий, 1, О прелести, 11 часть)

Гордость – верный знак пустого человека, раба страстей, знак души, в которой учение Христово не нашло никакого доступа. (Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)

Желание видеть духов, любопытство узнать что-нибудь о них и от них есть признак величайшего безрассудства и совершенного незнания нравственных и деятельных преданий Православной Церкви. Познание духов приобретается совершенно иначе, нежели как то предполагает неопытный и неосторожный испытатель.

Открытое общение с духами для неопытных есть величайшее бедствие или служит источником величайших бедствий.
(Игнатий, 5, 1)
Самые благодатные дарования были поводом для людей к гордости и плодам ея – падениям! Главные признаки гордости суть охлаждение к ближним и оставление исповеди. (Игнатий, 7, 57)

Сколько видим книг, убранных звучными словами, блестящими мыслями, в стройном систематическом порядке, – а оне заключают в себе яд, убивающий души! (Игнатий, 7, 85)

Ныне книга – лишь о религиозном предмете – уже носит имя «духовной». Ныне – кто в рясе, тот – неоспоримо «духовный», кто ведет себя воздержно и благоговейно, тот «духовный» в высшей степени! Не так научает нас Св. Писание… только те книги в точном смысле могут быть названы «духовными», которые написаны под влиянием Святого Духа. (Игнатий, 7, 89)

Вы знаете человеческую слабость – о чем бы человек ни вспоминал, он начнет всегда с того, что вспомнит самого себя… (А. И. Герцен, 2)

Без внимания все неясно – ни логики не поймешь, ни в вист не выучишься играть. (А. И. Герцен, 8, 3)

…Человек, считающий себя чуждым современности, непрактический, по большей части не высшая натура, а пустой человек, мечтатель, романтик, жертва искусственной цивилизации. (А. И. Герцен, 8, 7)

Жизнь впоследствии отучает от гордой веры, наказывает за нее; оттого-то юность и отважна и полна героизма, а в летах человек осторожен и редко увлекается. (А. И. Герцен, 9, 2, 13)

Разочарование – слово битое, пошлое, дымка, под которой скрывается лень сердца, эгоизм, придающий себе вид любви, звучная пустота самолюбия, имеющего притязание на все, силы – ни на что. (А. И. Герцен, 9, 5, 38, Западные арабески, 1)

Вы думаете, что, помимо вами открытых путей, нет миру спасения; вы хотите, чтоб за вашу преданность мир плясал по вашей дудке, и, как только замечаете, что у него свой шаг и свой такт, вы сердитесь, вы в отчаянии, вы даже не имеете любопытства посмотреть на его собственную пляску. (А. И. Герцен, 12, Vixerunt!)

ЦЕЛИ И СРЕДСТВА

Всякая вещь в мире есть цель всех других и средство ко всем другим… И потому всякий человек может некоторым образом сказать сам в себе: весь мир мне принадлежит.

(Н. И. Новиков, 5)

…Тот счастлив, кто живет на свете осторожно! (В. Л. Пушкин, 10)

Всего полезнее, чтоб счастливо прожить,

Скрывать свой уголок и неприметным быть.

(В. Л. Пушкин, 14)

Коль в доме станут воровать,

А нет прилики вору,

То берегись клепать

Или наказывать всех сплошь и без разбору:

Ты вора этим не уймешь

И не исправишь,

А только добрых слуг с двора бежать заставишь,

И от меньшой беды в большую попадешь.

(И. А. Крылов, 23)

…Бывает то ж с фортуною у нас;

Иной лишь труд и время губит,

Стараяся настичь ее из силы всей;

Другой, как кажется, бежит совсем от ней:

Так нет, за тем она сама гоняться любит.

(И. А. Крылов, 29)

Положить себе за правило: в обществе не искать никакого успеха, думать только о том, чтобы приобретать хорошее от других, а не о том, как бы казаться им хорошим; лучше казаться ничтожным и приобретать, нежели казаться чем-нибудь и быть ничтожным. Истинная заботливость об этой ложной наружности устремляет внимание только на самого себя и лишает возможности видеть, слышать и пользоваться другими. (В. А. Жуковский, 8, 20 января 1821 г.)

Вот недостаток большей части путешественников: они всегда любят в своих сочинениях более заниматься собою, нежели своим предметом; как будто читателю нужно знать, где автор нашел хороший обеденный стол, покойный ночлег, где на него взглянула умильно пастушка… для меня непонятно, как они могут быть так откровенны перед публикою и заниматься или собою, или другими безделицами там, где, кажется, и сама Натура и происшествия, коих она была свидетельницею, требуют полного внимания путешественника. (А. И. Тургенев, 1)

Худые хозяева всегда красят кровли, не заботясь о починке подгнивших стен. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Человек с дарованиями, как полновесный червонец или обделанный алмаз, куда б ни был заброшен, в сор или в грязь, везде должен быть поднят и употреблен. «Так должно быть!» – говорит здравый рассудок. «Но так ли это есть!» – ворчит сквозь зубы опыт. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Какими глазами посмотрел бы на вас путник, поспешающий сквозь все препятствия к цели , где ожидает его лестная награда, когда бы вы пожелали ему, вместо скорого пути , замедления и покоя? (Ф. Н. Глинка, 7)

Счастие… точно нигде, когда его нет в нашем сердце, и повсюду с нами, когда оно там. (Ф. Н. Глинка, 8, 10)

Те моралисты, которые говорят сердцу, одному сердцу; те политики, которые нападают софизмами на все предрассудки без изъятия и поражают зло стрелами или палицею… невзирая ни на лица, ни на условия и законы общества, суть самые опаснейшие. Блеск остроумия исчезает; одно убедительное красноречие страстей, им возбуждающее их, оставляет в сердце сии глубокие следы, часто неизгладимые. (К. Н. Батюшков, 11)

Идти своим путем свободно,

Так жить, как просится душа, —

Все это очень благородно,

Но в этом мало барыша.

(П. А. Вяземский, 8)

Ошибки замечай: ошибки людям сродны;

Но в поучении пусть голос благородный

И благородство чувств показывает нам.

Ты хочешь исправлять, но будь исправен сам.

Уважен будешь ты, когда других уважишь.

Когда ж и правду ты языком злости скажешь,

То правды светлый луч, как в зеркале кривом,

Потускнет под твоим завистливым пером.

(П. А. Вяземский, 16)

Какой неистребимый запас душевных сил должно иметь в себе, чтобы при несовершенстве образования не поддаться губительной силе обстоятельств, всегда стремящихся уравнивать преимущества природные и задерживать в рядах толпы благородных честолюбцев, порывающихся выступить из обыкновенной среды! (П. А. Вяземский, 31)

Ученый без дарования подобен тому бедному мулле, который изрезал и съел Коран, думая исполниться духа Магометова. (А. С. Пушкин, 9)

…Заглавие в книге не более значит, чем у вас титулы. (О. И. Сенковский, 2)

Согласитесь, что история и нравоучение две вещи слишком противоположные, чтоб одну из них можно было превращать в другую: если б люди действовали по нравоучению, истории не было б на свете – было бы только нравоучение; и, обратно, если б они вели себя по истории, нравоучение было бы наукою совершенно излишнею: довольно б было поступать по истории. (О. И. Сенковский, 3)

Удостоверьте меня, что люди будут мне удивляться, – я сейчас позволю вам посадить меня на кол и с кола буду писать мои повести; но вы должны находить их несравненными и приискать для меня историографа, который провозгласил бы меня первым писателем в мире. Даром не стану я делать великих подвигов: никто не делает их даром. (О. И. Сенковский, 6)

Тщеславие и самомнение любят учить и наставлять. Они не заботятся о достоинстве своего совета! Они не помышляют, что могут нанести ближнему неисцельную язву нелепым советом, который принимается неопытным новоначальным с безотчетливой доверенностью, с плотским и кровяным разгорячением! (Игнатий, 1, О жительстве по совету)

Вглядись: пред тобою пресмыкается тщеславие, лесть, подлость! Они, когда достигнут своей цели, над тобой же будут насмехаться, предадут тебя при первом случае. Щедрот своих никогда не изливай на тщеславного: тщеславный сколько низок пред высшими себя, столько нагл, дерзок, бесчеловечен с низшими себя. (Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)

Если имеешь нужду беседовать с самим собой, приноси себе не лесть, а самоукорение. Горькие врачевства полезны нам в нашем состоянии падения. Льстящие себе уже восприяли здесь на земле мзду свою – свое самообольщение, похвалу и любовь враждебного Богу мира: нечего им ожидать в вечности кроме осуждения. (Игнатий, 1, Зрение греха своего)

Притом надо веровать, что Бог не попускает искушения паче силы: почему пред посылаемым искушением надо смирять свою выю. (Игнатий, 7, 53)

…Слепые гонители всегда догадываются на другой день казни, что она вредна. (А. И. Герцен, 8, 3)

Революция развила свой пуританизм, узкий, лишенный всякой терпимости, свои обязательные обороты, и патриоты отвергают написанное не по форме точно так, как русские судьи… Люди веры – они ненавидят анализ и сомнения; люди заговоров – они все делают сообща и из всего делают интерес партии. Независимый ум им ненавистен, как мятежник, они даже в прошедшем не любят самобытных мыслей. (А. И. Герцен, 9, 5, 41)

Поклонники целесообразности, милые фаталисты рационализма все еще дивятся премудрому a propos, с которым являются таланты и деятели, как только на них есть потребность, забывая, сколько зародышей мрет, глохнет, не видавши света, сколько способностей, готовностей вянут, потому что их не нужно. (А. И Герцен, 9, Русские тени, 1)

…Секрет успеха дипломатов состоит в том, что они с нами поступают, как с дипломатами, а мы – с дипломатами , как с людьми. (А. И. Герцен, 9, 6, 10)

Как будто достаточно атеизма, чтоб не иметь религии, как будто достаточно убить Людовика XVI, чтоб не было монархии. (А. И. Герцен, 12, После грозы)

Я не жалею о двадцати поколениях немцев, потраченных на то, чтоб сделать возможным Гете, и радуюсь, что псковский оброк дал возможность воспитать Пушкина. Природа безжалостна: точно как известное дерево, она мать и мачеха вместе; она ничего не имеет против того, что две трети ее произведений идут на питание одной трети, лишь бы они развивались. (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

Для того, чтоб мысль, ясная и разумная для вас, была мыслью другого, – недостаточно, чтоб она была истинна, – для этого нужно, чтоб его мозг был развит так же, как ваш, чтоб он был освобожден от предания. Как вы уговорите работника терпеть голод и нужду, пока исподволь переменится гражданское устройство? (А. И. Герцен, 12, LVII год республики…)

Мы часто за цель принимаем последовательные фазы одного и того же развития, к которому мы приучились; мы думаем, что цель ребенка совершеннолетие, потому что он делается совершеннолетним, а цель ребенка скорее играть, наслаждаться, быть ребенком, (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

А если цели нет, все может быть целью… (А. И. Герцен, 15, 2)

ВЕЛИЧИЕ И НИЧТОЖЕСТВО

У сильного всегда бессильный виноват…

(И. А. Крылов, 9)

В породе и в чинах высокость хороша;

Но что в ней прибыли, когда низка душа!

(И. А. Крылов, 10)

Завистники, на что ни взглянут,

Подымут вечно лай;

А ты себе своей дорогою ступай:

Полают, да отстанут.

(И. А. Крылов, 14)

Над хвастунами хоть смеются,

А часто в дележе им доли достаются.

(И. А. Крылов, 15)

…Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют.

(И. А. Крылов, 21)

Нередко мы, хотя того не примечаем,

Себя в других охотно величаем.

(И. А. Крылов, 30)

Прежде великие поддерживаемы были всеобщим благоговением, теперь убиваются они завистью. (А. И. Тургенев, 4)

Кротость состоит в том, чтобы мы, не чувствуя собственных своих достоинств, не только отдавали каждому должное, но и были бы снисходительны к благим намерениям; или поднять упадающего, или ободрить тех, которые открывают нам ревность и любовь свою к добру, но, будучи отягчены тяжкими оковами… не в силах сбросить их. Под кротостью разумеется и скромность. (А. И. Тургенев, 4)

Этот характер, это чувство в натуре человеческой или, лучше, в натуре раба. Несчастный, он желает, чтобы и другие не были его счастливее, и радуется товариществу в бедствии… (А. И. Тургенев, 5, 31 ноября 1826 г.)

Неблагодарность народов, несправедливость государей, зависть, клевета и происки сопровождают великих от колыбели до гроба. Жизнь их есть беспрестанное борение. Где ж награда? В потомстве, в истории!.. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Отечественной войны…)

Могила знаменитого временщика, любимого сына счастия напоминает людям, что после всех исполинских затей в жизни для смертного ложа довольно трех шагов. Могила властителя пугает властолюбцев. Могила завоевателя, попираемая скотами тех самых народов, на которые возлагал он вериги рабства, есть разительный урок для честолюбцев, а смиренный гроб доброго есть статья, в книге природы поучительнейшая из всех написанных новыми философами о нравственности. (Ф. Н. Глинка, 5, 2, Георгий – добродетельный священник села П.)

Во все времена и у всех почти народов слава языка следовала за славою оружия, гремя и возрастая вместе с нею. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 2)

Спросите у человека, стоящего на самом верху превысокой горы, досадует ли он на собак, которые внизу, под горою, так зло на него лают, и боится ли змей, которые там же шипят? «Совсем нет! – скажет он. – Я не слышу ни лаю, ни шипения сих подножных врагов моих: они слишком ниже меня!» Такой же ответ дает и благородное дарование о тех, которые, пресмыкаясь во прахе, шипят злобою или лают порицанием, видя его стоящим на высоте. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Не ободрять дарований значит то же, что не поливать цветов или не снимать нагар со свечей: первые вянут, другие тускнут, и в комнате становится темнее. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Во время наших праотцев великие люди жили в малых хижинах, а в наше время малые люди живут в превеликих чертогах. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Гордость может быть только достоинством лошадей. Гордая лошадь – очень хороша; гордый человек – никуда не годится. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Только добродетель и мудрость возводят человека по стезе нравственного образования на ту вожделенную высоту, о которой вовсе не ведают души низкие, которая кажется недосягаемою душам обыкновенным и к которой с восторгом стремятся души великие. (Ф. Н. Глинка, 7)

Обстоятельства образуют великих людей, а потом великие люди образуют обстоятельства. (К. Н. Батюшков, 7)

Исполнять свой долг по совести есть обыкновение среднего сословия, которое в большом свете называют дурным обществом. (Ф. В. Булгарин, 1, 10)

Никто не считает доходов взяточника, но всякий удивляется, если писатель не ходит по миру. (Ф. В. Булгарин, 1, 33)

Двуличен он! – Избави боже!

Напрасно поклепал глупца:

На этой откровенной роже

Нет и единого лица.

(П. А. Вяземский, 5)

…Я мстительным стихом

Не объявлю об имени твоем;

Язви меня, на вызов твой не выду,

Не раздражишь молчания певца, —

Хочу скорей я претерпеть обиду,

Чем в честь пустить безвестного глупца.

(П. А. Вяземский, 13)

Льстить любят многие; хвалить умеет редкой.

Не в меру похвала опасней брани едкой.

(П. А. Вяземский, 14)

…Соревнованья жар источник дел высоких,

Но ревность – яд ума и страсть сердец жестоких.

(П. А. Вяземский, 16)

…Поэты не краснеют за собрата, обольщенного приманками власти, но не развращенного ими. (П. А. Вяземский, 31)

…Легче превзойти гениев в забвении всех приличий, нежели в поэтическом достоинстве. (А. С. Пушкин, 17)

Одна из причин жадности, с которой читаем записки великих людей, – наше самолюбие: мы рады, ежели сходствуем с замечательным человеком чем бы то ни было, мнениями, чувствами, привычками – даже слабостями и пороками. Вероятно, больше сходства нашли бы мы с мнениями, привычками и слабостями людей вовсе ничтожных, если б они оставляли нам свои признания. (А. С. Пушкин, 19)

Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслью… (А. С. Пушкин, 19)

Я заметил, что самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано! (А. С. Пушкин, 21)

Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом. (А. С. Пушкин, 23, О цензуре)

Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы, – иначе. (А. С. Пушкин, 34)

Но льстецы не разбирают, а лобызают все, что им ни выставишь!.. (О. И. Сенковский, 7)

…Проныры, верные спутники и подпоры знаменитости, по которой ползают они, как черви на капусте, которую гложут и желали бы видеть всегда покрытою новыми листьями славы, чтоб опять глодать их… (О. И. Сенковский, 7)

Я забыл сказать ему, чтоб он человеческую славу продавал при свечах; при дневном свете на ней приметно множество пятен. (О. И. Сенковский, 11, Аукцион)

Чего-то лучшего душа моя ждала:

Хвалы друзей – еще не слава!

(Н. М. Языков, 1)

Счастливец, кто века судьбой управляет,

В душе неразгаданной думы тая,

Он сеет для жатвы, но жать не сбирает:

Народов признанье ему не хвала,

Народов проклятья ему не упреки:

Векам завещает он замысл глубокий;

По смерти бессмертного зреют дела.

(Д. В. Веневитинов, 7)

Невозможно человеку, находящемуся еще в области плотского мудрования, не получившему духовного воззрения на падшее человеческое естество, не давать некоторой цены делам своим и не признавать за собою некоторого достоинства, сколько бы такой человек ни произносил смиренных слов и как бы он ни казался смиренным по наружности. (Игнатий, 1, О отшельнической жизни)

Смирение надеется на Бога – не на себя и не на человеков, и потому оно в поведении своем просто, прямо, твердо, величественно. Слепотствующие сыны мира называют это гордостью. (Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)

Сколько и ныне поклоняющихся для получения земных преимуществ! Те, которым они поклоняются, похваляют их смирение.

Будь внимателен, наблюдай, поклоняющийся тебе поклоняется ли из уважения к человеку, из чувства любви и смирения? Или же его поклон только потешает твою гордость, выманивает у тебя какую-нибудь выгоду временную.
(Игнатий, 1, О истинном и ложном смиренномудрии)
Нельзя, да и не нужно всем выступать на первый план; делай каждый свое в своем кругу, – дело везде найдется, а после работы спокойно заснешь, когда придет время последнего отдыха. Наша жажда видных и громких общественных положений показывает великое несовершеннолетие наше, отчасти неуважение к самому себе, которые приводят человека в зависимость от внешней обстановки. (А. И. Герцен, 1, 2, 4)

…Интеграл, взятый от тридцати мильонов бесконечно малых бонапартиков, поневоле должен быть Наполеоном. (А. И. Герцен, 5, 1)

Пока – человек готов принять всякое звание, но к званию человека не привык. На слово человек откликаются только наши слуги. (А. И. Герцен, 6, 3)

Чем более влияние лица, тем более вырезывается печать индивидуальности частной, тем труднее разобрать в ней черты родовой индивидуальности, а наука-то и есть родовое мышление; потому она и принадлежит каждому, что она не принадлежит никому. (А. И. Герцен, 8, 4)

Аристократия образованности, знания несравненно оскорбительнее аристократии крови: она не основана на непосредственности, на темной вере, а на сознательном превосходстве, на гордом пренебрежении масс… (А. И. Герцен, 8, 5)

…Честь и хвала тому первому, в котором воплощается дух времени и которым он передается; двойная хвала, если он сознает себя только органом духа времени, а не личностью, стремящейся подавить собою современников! (А. И. Герцен, 8, 7)

Жить своею жизнию в среде неприязненной и пошлой, гнетущей и безвыходной могут очень немногие. Иной раз дух не вынесет, иной раз тело сломится. (А. И. Герцен, 9, 3, 20)

Быть признанным людьми одного образа мнения, иметь на них влияние, видеть их любовь – желает каждый, отдавшийся душою и телом своим убеждениям, живший ими; но наружных знаков симпатии и уважения я не желал бы принимать: они разрушают равенство и, следовательно, свободу; да, сверх того, в этом отношении нам никак не догнать ни архиереев, ни начальников департаментов, ни полковых командиров. (А. И. Герцен, 9, 5, 36)

В мире ничего нет великого, поэтического, что бы могло выдержать не глупый, да и не умный взгляд, взгляд обыденной, жизненной мудрости. Это-то французы и выразили так метко пословицей, что «для камердинера – нет великого человека».

«Попадись нищему лошадь, – как говорит народ… – он на ней и ускачет к черту…»
(А. И. Герцен, 9, 6, 9, 1)
Виноват ли гений, что он выше толпы, виновата ли толпа, что она его не понимает? (А. И. Герцен, 12, Consolatio)

С трудом читая по складам,

Хотят читать между строками

И, что сказать хотели б сами,

То придают чужим строкам.

(А. Н. Майков, 6)

МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

…Прекрасный пол меня лишь бесит,

Амур – без перьев – нетопырь.

(Г. Р. Державин, 14)

Если мужчина не развращен вовсе, то к презрительной женщине долго привязан быть не может. (Д. И. Фонвизин, 6, Ответ Стародума Софье)

Обыкновенно цена здоровья ощущается после болезни; равномерно несогласия любящих делают примирение приятнейшим. (Д. И. Фонвизин, 6, Ответ Стародума Софье)

Природу одолеть превыше наших сил:

Смиримся же пред ней, не умствуя нимало.

«Зачем ты льнешь?» – Магнит Железу говорил.

«Зачем влечешь меня?» – Железо отвечало.

(И. И. Дмитриев, 3)

Ты б лучше быть могла; но лучше так, как есть.

(И. И. Дмитриев, 14)

…В любви разлука нам опаснее всего!

(В. Л. Пушкин, 2)

Я правду говорю: любимой нежно быть

Здесь средство лишь одно – умей сама любить!

(В. Л. Пушкин, 7)

…Пригожая женщина всякую ложь может сделать истиной… (И. А. Крылов, 1, 36)

В нынешнем просвещенном веке вкус во всем доходит до совершенства, и женщина большого света сравнена с голландским сыром, который только тогда хорош, когда он подпорчен. (И. А. Крылов, 4)

Женщине очень приятно видеть, когда мужчина лет под сорок рассуждает так забавно, как пятнадцатилетняя девушка, и такою прекрасною уловкою скрадывает у себя лет двадцать. Скажите мне, друзья мои, не первая ли должность мужчины нравиться женщине? (И. А. Крылов, 4)

…Чтоб женщине любезным быть,

Ты знаешь, нам не книги нужны.

(И. А. Крылов, 6)

Наглость, готовая, как говорится, на нож и огонь, часто цепенеет пред одним взором целомудренной женщины. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Никто не лишал тебя способности усыплять сердце свое посредством сладостных мечтаний. Спи же, любовник, спи от вечера до утра, от утра до вечера, и – к наказанию твоей каменной Лауры – ты, верно, когда-нибудь проснешься с прежним спокойствием, с прежним равнодушием, ибо сон, успокаивая страсти, истребляет даже их вредное начало. (К. Н. Батюшков, 15)

Черт как ни черт, но все едва ли

Хитрей он женской головы.

(П. А. Вяземский, 39)

Любви все возрасты покорны;

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям…

Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мертвой след…

(А. С. Пушкин, 5, 8, 29)

Часто удивлялся я тупости понятия или нечистоте воображения дам, впрочем очень любезных. Часто самую тонкую шутку, самое поэтическое приветствие они принимают или за нахальную эпиграмму или неблагопристойную плоскость. В таком случае холодный вид, ими принимаемый, так убийственно отвратителен, что самая пылкая любовь против него не устоит. (А. С. Пушкин, 7)

Пожилой женщине позволяется многое знать и многого опасаться, но невинность есть лучшее украшение молодости. (А. С. Пушкин, 9)

Браните мужчин вообще, разбирайте все их пороки, ни один не вздумает заступиться. Но дотроньтесь сатирически до прекрасного пола – все женщины восстанут на вас единодушно – они составляют один народ, одну секту. (А. С. Пушкин, 19)

…Поддельная любовь составляет весьма важную статью внутренней торговли, хотя и не показывается в статистических таблицах. (О. И. Сенковский, 5)

Как бы то ни было, я очень сожалею, что не родился девушкою. И, наблюдая со вниманием неземную красоту женской души, я не понимаю даже, как можно в нашем просвещенном веке согласиться быть мужчиною; как все люди давно уже не переродились в женщин; как вся природа не оборотилась, например, молодою, прекрасною, чувствительною графинею?.. Как тогда было бы весело на свете! Мы не знали б ни пушек, ни сражений, ни революций. Вся земля была бы одною огромною модною лавкою, вся наша солнечная планетная система – одним необъятным английским магазином. (О. И. Сенковский, 6)

Ах, клянусь, ежели когда-либо оборочусь я красавицею, ни за какое благо – хоть бы меня повесили на самой высокой мужской шее – не стану целоваться с мужчинами, чтоб только не подвергнуться преследованию со стороны других любительниц поцелуев! (О. И. Сенковский, 6)

Ее жестоко осуждают:

Она проста, она пуста;

Но эти перси и уста, —

Чего ж они не заменяют?

(Н. М. Языков, 11)

…Для тела моего ты велика чрезмерно,

А для души моей ты несколько мала.

(Н. М. Языков, 13)

И что любовь? Одна волна

Большого жизненного моря!
(Н. М. Языков, 14)
Как сон души благочестивой,

Беседа женская тиха,

Когда без чувства, без греха

Язык болтает неленивый;

Но речи смелые летят,

Они решительны и громки,

Когда от сердца говорят

Ребра Адамова потомки.

(Н. М. Языков, 28, 2)

Кто не испытал этого чудного чувства прозелитизма, которое тревожит юную душу, полную жизни и деятельности? всем бы поделился, все бы передал, что есть науме и на сердце; простолюдин дарит своей любезной свою последнюю драгоценность; художник отдает ей познание, которое поразило его вчера, чувство, которое вчера его встревожило, – все то, что вчера загорелось в нем и что потому ему кажется целию человеческой жизни. Холодные или устарелые люди смеются над этим прозелитизмом, не замечая того, что и в них он существовал и претворился в охоту рассказывать новости, давать советы встречному и поперечному, – что в них выпарилось все прекрасное и святое этого побуждения, а остался один его холодный себялюбивый осадок. (В. Ф. Одоевский, 4)

Эгоизм старух-девиц ужасен: он хочет выместить на всем окружающем пробелы, оставшиеся в их вымороженном сердце. (А. И. Герцен, 1, 1, 2)

Он, вероятно, по собственному опыту судил о силе любви: он сказал, что был несколько раз влюблен, и, следственно, имел большую практику, но именно потому-то он и не умел обсудить такой любви, которая бывает один раз в жизни. (А. И. Герцен, 1, 1, 4)

Сильной натуре, не занятой ничем особенно, почти невозможно оборониться от влияния энергичной женщины; надобно быть или очень ограниченным, или… совершенно бесхарактерным, чтоб тупо отстоять свою независимость перед нравственной властью, являющейся в прекрасном образе юной женщины, – правда, что пылкой от природы, увлекающейся от непривычки к самообузданию… (А. И. Герцен, 1, 2, 4)

Неужели из вас никому не случалось отдаваться безотчетно и бесцельно обаятельному влиянию женщины, вовсе не близкой, долго смотреть на нее, долго ее слушать, встречаться взглядом, привыкнуть к ее улыбке и так вжиться в эту летучую симпатию, что вы потом сами удивляетесь ее силе, когда эта женщина исчезает; и вы себя чувствуете как-то оставленным, одиноким; какая-то горечь наполняет душу… (А. И. Герцен, 2)

Много дурного надобно испытать, чтоб уметь вынести женские слезы, чтоб уметь сомневаться, пока они, еще теплые, текут по воспаленной щеке. (А. И. Герцен, 9, 3, 21)

На сколько ладов и как давно люди знают и твердят, что «жизни май цветет один раз и не больше», а все же июнь совершеннолетия, с своей страдной работой, с своим щебнем на дороге берет человека врасплох. Юность невнимательно несется в какой-то алгебре идей, чувств и стремлений, частное мало занимает, мало бьет, а тут – любовь, найдено – неизвестное , все свелось на одно лицо, прошло через него, им становится всеобщее дорого, им изящное красиво; постороннее и тут не бьет, они даны друг другу – кругом хоть трава не расти! А она растет себе с крапивой и репейником и рано или поздно начинает жечь и цепляться. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

Вообще женское развитие – тайна: все ничего, наряды да танцы, шаловливое злословие и чтение романов, глазки и слезы – и вдруг является гигантская воля, зрелая мысль, колоссальный ум. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

У него в доме явилась женщина, или, вернее, у него явился дом, потому что в нем была женщина. (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

Связи, легко, ветрено начатые, редко подымаются выше спальной и кухни. (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

Радикально уничтожить ревность значит уничтожить любовь к лицу , заменяя ее любовью к женщине или к мужчине, вообще – любовью к полу. Но именно только личное, индивидуальное и нравится, оно-то и дает колорит, tonus, страстность всей нашей жизни. Наш лиризм – личный , наше счастье и несчастье – личное счастье и несчастье… Ни слез о потере, ни слез ревности вытереть нельзя и не должно, но можно и должно достигнуть, чтоб они лились человечески… и чтоб в них равно не было ни монашеского яда, ни дикости зверя, ни вопля уязвленного собственника. (А. И. Герцен, 9, 5, 41, Раздумье по поводу затронутых вопросов, 1)

Свести отношения мужчины и женщины на случайную половую встречу так же невозможно, как поднять и свинтить их до гробовой доски в неразрывном браке. И то и другое может встретиться на закраинах половых и брачных отношений как частный случай, как исключение, но не как общее правило. (А. И. Герцен, 9, 5, 41, Раздумье по поводу затронутых вопросов, 2)

Пословицу: «Кто на море не бывал, тот Богу не молился» можно так переделать: женщина, у которой детей не бывало, не знает бескорыстной преданности, и это особенно относится к замужним женщинам; бездетность у них развивает почти всегда грубый эгоизм, разумеется, если по дороге не спасет какой-нибудь общий интерес. Старая дева имеет какие-то поседевшие стремления, мягчащие ее, она все еще ищет и все надеется; но женщина без детей и с мужем – в гавани, она благополучно приехала, сначала инстинктивно погрустила о том, что детей нет, потом успокоилась и живет в свое удовольствие, а если и оно не удается, в свое горе или в чье-нибудь неудовольствие, в чье-нибудь горе – хоть горничной. Рождение ребенка может ее спасти. Ребенок приучает мать к жертве, к подчинению воли, к страстной трате времени не на себя и отучает от всякой внешней награды, признания, спасиба. Мать с ребенком не считается, она ничего не требует от него – кроме здоровья, аппетита, сна и – и его улыбки. Ребенок, не выводя женщины из дому, превращает ее в гражданское лицо.

Совсем не то, когда бездетной женщине в дом попадется почему бы то ни было чужой ребенок, да еще по какой-нибудь необходимости. Она будет, пожалуй, наряжать его, играть с ним, но когда ей хочется; она будет баловать его, но по-своему, во всех других случаях ребенок будет напрасно стучаться в окоченелое или ожиревшее сердце. Словом, ребенок может наверное рассчитывать на все льготы и холенья, которые делают шпицу, канарейке, – но не больше.
(А. И. Герцен, 9, Русские тени, 2)
Быть красавицей – несчастие, красавица – жертва своей наружности, на нее смотрят как на художественное произведение, в ней ничего не ищут далее наружности. (А. И. Герцен, 11, 3)

ТАИНЫ СЕМЕЙНЫЕ

…Жены более имеют склонности к самовластию, нежели мужчины…

(М. М. Щербатов, 4)

Соединяющая в такой союз природа супругов сама предписывает собственные каждому должности и открывает им происходящую от наблюдения оных пользу, приятность и услаждение. На такой конец, когда она мужа сотворила приобретателем и искателем вне дому благ, жену хранительницею оных сделала внутреннею дома. (С. Е. Десницкий, 2)

У нас такое поверье: которая корова умерла, так та и к удою была добра. Как Сидоровна была жива, так отец твой бивал ее, как свинью, а как умерла, так плачет, как будто по любимой лошади. (Н. И Новиков, 2, 1772 г., 24)

Так мне и жаль стало… Тебя, матушка: ты так устала, колотя батюшку. (Д. И. Фонвизин, 5, 1, 4)

Добродетель жены не в том состоит, чтоб быть на страже у своего мужа, а в том, чтоб быть соучастницею судьбы его, и добродетельная жена должна сносить терпеливо безумие мужа своего. (Д. И. Фонвизин, 6, Ответ Стародума Софье)

Кротость, верность, старание о доме, горячность к детям, уважение к друзьям мужа своего – вот уловки честной женщины. (Д. И. Фонвизин, 6, Ответ Стародума Софье)

…Диковинка ль всегда в упряжке быть одной,

А розно жить душой?

(И. И. Дмитриев, 5)

Хранитель ангел мой! Спаси мою жену!

Не дай упасть ей в искушенье!

А ежели уж я… не дай про то мне знать!

А если знаю я, то дай мне не видать!

А если вижу я, даруй ты мне терпенье!

(И. И. Дмитриев, 16)

Счастлив тот, чей дом украшен

Скромной верностью жены!

Жены алчут новизны:

Постоянный мир им страшен.

(В. А. Жуковский, 7)

Посади в мешок девяносто девять змей и одного угря; опусти потом туда руку и – как ты думаешь, кого захватишь – змею или угря? Такова-то и женитьба!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Но сколь благоприятна рождению, столь пагубна воспитанию детей крайняя бедность. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Но любовь полагает часто верх благополучия только в первых минутах брака, а благоразумие всегда смотрит далее: оно заботится об устроении не минутного, но пожизненного потомственного счастия тех, которые верят и следуют советам его. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе; и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства. (А. С. Пушкин, 38)

Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности… невозможно: каторга не в пример лучше. (А. С. Пушкин, 39)

Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. (А. С. Пушкин, 40)

Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. (А. С. Пушкин, 41)

Я хорошо знаю, что красивая внешность, несчастная страсть и двухлетнее постоянство всегда в конце концов производят некоторое впечатление на сердце молодой женщины и что тогда муж, если только он не дурак, совершенно естественно делается поверенным своей жены и господином ее поведения. (А. С. Пушкин, 44)

Она его любила, но любила только мысленно. Прежде любила она его всею душою и всем телом. Но когда тела утратили в туманной атмосфере супружества весь запас того чудесного летучего вещества, которое заставляет даже два куска холодного железа привлекать друг друга и так сильно сплачивать их между собою, тогда одно только воображение связывало супругов, и они принимали за любовь призрак любви, носившийся в их уме. Он имел все формы и весь цвет действительности. Эти призраки любви можно назвать супружескими сновидениями, и они обманчивы, как все сновидения. (О. И. Сенковский, 5)

Теория супружеской жизни основана вся на противоположностях: когда муж вспыльчив, жена должна быть кротка, и обратно; когда муж мот, жена должна быть скупа, и обратно; когда муж проигрывает в карты, жена должна выигрывать, причем позволяется ей даже немножко плутовать, и так далее. В этом состоит домашнее счастие. (О. И. Сенковский, 6)

Во-первых, мы никогда не спорим. Когда я вздумаю спорить, то иду играть в бостон с приятелями; когда она почувствует в себе припадок сварливости, то бежит в Гостиный двор торговаться. (О. И. Сенковский, 11, Моя жена)

То, что прежде именовалось нежною страстью, теперь именуется сметливостью сердца, и супружеское счастье так же подвержено четырем действиям арифметики, как и обороты пенькою и салом. (О. И. Сенковский, 11, Арифметика)

Я принадлежу к партии людей благонамеренных и не люблю революций в спальнях, какие теперь происходят во многих государствах. (О. И. Сенковский, 12, 3)

Муж, от которого жена сбежала с любовником во время падения кометы на Землю, во сто раз несчастнее всех астрономов. (О. И. Сенковский, 12, 3)

Родство по плоти не имеет никаких прав на связи в отношениях духовных, – разве сделается этого достойным, породнившись о Господе духом. (Игнатий, 7, 92)

…Нагляделся я на семейные картины; стыдиться-то тут некого, люди тут нараспашку, без церемонии… зверь, самый дикий, в своей берлоге кроток, а человек в берлоге-то своей и делается хуже зверя. (А. И. Герцен, 1, 1, 4)

Да кроме безумных, кто ж не эгоист? Только одни просто, а другие, знаете, по пословице: та же щука, да под хреном. А на то пошло, так нет уже и ограниченнее эгоизма, как семейный. (А. И. Герцен, 1, 2, 2)

Очень часто людей, живших лет двадцать вместе, в гроб кладут чужими, а иногда они и любят друг друга, да не знают… (А. И. Герцен, 1, 2, 6)

У них от розовых цепей брачных осталась одна, которая обыкновенно бывает крепче прочих, – ревность… (А. И. Герцен, 3, 2)

Частная жизнь, не знающая ничего за порогом своего дома, как бы она ни устроилась, бедна; она похожа на обработанный сад, благоухающий цветами, вычищенный и прибранный… Таким хрупким счастием человек не может быть счастлив; ему надобен бесконечный океан, который волнуется ураганами, но чрез несколько мгновений бывает гладок и светел, как прежде. Судьба всего исключительно личного, не выступающего из себя, незавидна; отрицать личные несчастия нелепо; вся индивидуальная сторона человека погружена в темный лабиринт случайностей, пересекающихся, вплетающихся друг в друга; дикие физические силы, непросветленные влечения, встречи имеют голос, и из них может составиться согласный хор, но могут выйти и раздирающие душу диссонансы. В эту темную кузницу судеб свет никогда не проникает; слепые работники бьют зря молотом налево и направо, не отвечая за последствия. (А. И. Герцен, 7, 1)

Дети вообще проницательнее, нежели думают, они быстро рассеиваются, на время забывают, что их поразило, но упорно возвращаются, особенно ко всему таинственному или страшному, и допытываются с удивительной настойчивостью и ловкостью до истины. (А. И. Герцен, 9, 1, 2)

Толпа чужих на брачном пире мне всегда казалась чем-то грубым, неприличным, почти циническим; к чему это преждевременное снятие покрывала с любви, это посвящение людей посторонних, хладнокровных – в семейную тайну. Как должны оскорблять бедную девушку, выставленную всенародно в качестве невесты , все эти битые приветствия, тертые пошлости, тупые намеки… (А. И. Герцен, 9, 3, 23)

Иметь влияние на симпатический круг гораздо легче, чем иметь влияние на одну женщину. Проповедовать с амвона, увлекать с трибуны, учить с кафедры гораздо легче, чем воспитывать одного ребенка. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

Мы прежде близки, потом знакомимся. У людей, у которых жизнь не подтасована, не приведена к одной мысли, уровень устанавливается легко; у них все случайно, вполовину уступает он, вполовину она; да если и не уступают – беды нет. С ужасом открывает, напротив, человек, преданный своей идее, что она чужда существу, так близко поставленному. Он принимается наскоро будить женщину, по большей части только пугает или путает ее…

Талант воспитания, талант терпеливой любви, полной преданности, преданности хронической, реже встречается, чем все другие. Его не может заменить ни одна страстная любовь матери, ни одна сильная доводами диалектика.

Уж не оттого ли люди истязают детей, а иногда и больших, что их так трудно воспитывать – а сечь так легко? Не мстим ли мы наказанием за нашу неспособность?
(А. И. Герцен, 9, 4, 25)
Воспитание делит судьбу медицины и философии: все на свете имеют об них определенные и резкие мнения, кроме тех, которые серьезно и долго ими занимались. (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

В худшем из всех неравенств – в неравенстве развития – одно спасение и есть: воспитание одного лица другим; но для этого надобно два редкие дара: надобно, чтоб один умел воспитывать, а другой умел воспитываться, чтоб один вел, другой шел. Гораздо чаще неразвитая личность, сведенная на мелочь частной жизни, без других захватывающих душу интересов, одолевает; человека возьмет одурь, усталь; он незаметно мельчает, суживается и, чувствуя неловкость, все же успокоивается, запутанный нитками и тесемками. Бывает и то, что ни та, ни другая личность не сдаются, и тогда сожитие превращается в консолидированную войну, в вечное единоборство, в котором лица крепнут и остаются на веки веков в бесплодных усилиях, с одной стороны, поднять и, с другой – стянуть, то есть отстоять свое место. При равных силах этот бой поглощает жизнь, и самые крепкие натуры истощаются и падают обессиленными середь дороги. Падает прежде всего натура развитая; ее эстетическое чувство глубоко оскорблено двойным строем… (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

Сожитие под одной крышей само по себе вещь страшная, на которой рушилась половина браков. Живя тесно вместе, люди слишком близко подходят друг к другу, видят друг друга слишком подробно, слишком нараспашку и незаметно срывают по лепестку все цветы венка, окружающего поэзией и грацией личность. (А. И. Герцен, 9, 4, Н. X. Кетчер)

СВЯЗЬ ПОКОЛЕНИЙ

О родители, чадам не вручайте

Всех богатств ваших, сами обладайте!

(Симеон, 1)

Млад конь безтруднее образовается и всадника приемлет, нежели нерадивый. И малолетен вол свой удобнее ярем на выи носити приучается, нежели в праздности состарившийся. (Симеон, 2)

Знаю, что неправедно забыта бывает

Дедов служба, когда внук в нравах успевает…

(А. Д. Кантемир, 1, 2)

Предки тебе трудами своими расчистили ключ воды чистой, сиречь дорогу к чинам, к богатству, к славе; вольно тебе пользоваться их трудом, но нельзя пользоваться, буде не станешь черпать чистою чашею, то есть буде сам ты не очистишь себя от злонравия, буде не приложишь собственный труд. (А. Д. Кантемир, 1, 2)

Ибо все то, что множеством народа принято и повсеместно наблюдается чрез множество веков, весьма трудно отменить. Народ за то обыкновенно везде негодует на правление и, в противном случае возъярясь и взбесясь, до крайностей великих доходит и стоит за свои заблуждения, не щадя ни души, ни тела. (Д. С. Аничков, 1, 3)

Уважение и покорность, которую отдают великой премудрости, есть началом и источником той тиранской власти, которая у непросвещенных и варварских народов старым над своими детьми попущается… За неимением рукописания и печати и за неимением никакого другого удобного средства к замечанию достопамятных дел собственная всякого человека долговременная жизнь и довольная в свете упражнением есть только источник всей премудрости и всего знания, и те только у таких народов превосходными в знании слывут, которые пожили довольное время в свете. (С. Е. Десницкий, 1)

Полезно знать нравы, обычаи и обряды древних чужеземных народов; но гораздо полезнее иметь сведения о своих предках; похвально любить и отдавать справедливость достоинствам иностранных, но стыдно презирать своих соотечественников, а еще паче и гнушаться оными. (Н. И. Новиков, 3)

Читатель согласится сам,

Что в старости не ум – а сердце нужно нам.

(В. Л. Пушкин, 3)

…Деды твои только для того думали, чтобы доставить твоей голове право ничего не думать. (И. А. Крылов, 4)

Потомство раздает венцы и посрамленья:

Дерзнем свой мавзолей в алтарь преобразить!

О слава, сердца восхищенье!

О жребий сладостный – в любви потомства жить!

(В. А. Жуковский, 3)

Пускай правдивый суд потомством раздается,

Ему внимать наш прах во гробе не проснется,

Не прикоснется он к бесчувственным костям!

Потомство говорит, мой друг, одним гробам;

Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны!

(В. А. Жуковский, 6)

Пусть критик угадает, отыщет в настоящем то, что подтвердит в нем и потомство, и тогда, оказав услугу современникам, получит он право на признательность тех, кои после нас его читать будут… (А. И. Тургенев, 3, 1)

Одна История торжествует над тленностью и разрушением. Поникает величие держав; меркнет блеск славы; молва звучит и затихает. Роды и поколения людей проходят, как тени, по краткому пути жизни. Что ж остается за ними в мире? – Дела! Кто хранит их для позднейших поколений? – История! (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 1)

Деяния современные взвешиваются потомством. Современник, невольно покоренный собственным и чужим страстям, колеблясь между страхом и надеждой, не может быть беспристрастным судиею… Нет человека без слабостей, а слабости, обнаруженные прежде времени, возбуждают слишком громкий ропот страстей и вопли предрассудков. Одному только позднему потомству может вверить историк тайные наблюдения свои над современными ему людьми, и потомство приведет уже в истинную меру достоинства и заслуги тех, которые, окружены будучи блеском богатств и честей и шумом льстивой молвы, никогда не являются в настоящем виде толпе предубежденных. Так ведайте все гордо стоящие на высотах общественных отличий! Ведайте, что прилежный взор невидимого, безвестного вам наблюдателя стережет все малейшие поступки ваши. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 1)

О, если бы благие нравы и добродетели так же верно переходили от отцов к детям, как тяжебные дела и фамильные ссоры!.. (Ф. Н. Глинка, 6, 3, Мысли)

Сердце наше любит принимать живое участие в судьбе мертвых, в поколениях и народах, существовавших задолго прежде нас. Все человечество, бывшее, настоящее и будущее , есть одно великое семейство, для которого обитаемая наша планета была и будет родиною, колыбелью и могилою ! Новое поколение с таким же любопытством наведывается о предшествовавших, как молодой наследник о нравах и обычаях предка своего, завещавшего ему сокровище. (Ф. Н. Глинка, 7)

Воспоминание о знаменитых предках служит укором недостойным потомкам, которые гордятся чужими заслугами. (Ф. В. Булгарин, 3)

…Пусть наша память, светлой тенью

Мерцая на небе живых,

Не будет чуждой поколенью

Грядущих путников земных.

(П. А. Вяземский, 22)

…Любопытно и приятно видеть, как дарование судит себя и, так сказать, начинает быть для самого себя беспристрастным и хладнокровным потомством. (П. А. Вяземский, 31)

Мы так привыкли к чинам, что и в поколениях наших идет служебное производство. Молодежь ставит себя выше отцов, потому что она попала в высший разряд. Нет сомнения, что новое поколение пользуется выгодами и преимуществами, до которых отцы не дослужились. Сии преимущества, сии завоевания и победы времени, конечно, обращаются ему в пользу, но они не могут быть признаны достоинствами каждого лица в отдельности. Благодарите за них Провидение, но не гордитесь ими в унижение предков. (П. А. Вяземский, 36)

…К чему бесплодно спорить с веком?

Обычай деспот меж людей.

(А. С. Пушкин, 5, 1, 25)

Может ли быть пороком в частном человеке то, что почитается добродетелью в целом народе? Предрассудок сей, утвержденный демократической завистию некоторых философов, служит только к распространению низкого эгоизма. Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца? (А. С. Пушкин, 9)

Уважение к именам, освященным славою, не есть подлость (как осмелился кто-то напечатать), но первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется токмо ветреному невежеству, как некогда… одним хиосским жителям дозволено было пакостить всенародно. (А. С. Пушкин, 10)

Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, то есть историей отечества. И это ставите ему в достоинство! Конечно, есть достоинства выше знатности рода, именно: достоинство личное… Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, может быть, все наши старинные родословные. Но неужто потомкам их смешно было бы гордиться сими именами? (А. С. Пушкин, 21)

Если век может идти себе вперед, науки, философия и гражданственность могут усовершенствоваться и изменяться, – то поэзия остается на одном месте, не стареет и не изменяется. Цель ее одна, средства те же… Произведения истинных поэтов остаются свежи и вечно юны. (А. С. Пушкин, 22)

…Не могу представить себе ничего глупее, напыщеннее и невежественнее вашего беспристрастного потомства!.. (О. И. Сенковский, 7)

Друзья, странна мне юность наша:

У ней все было наобум!

(Н. М. Языков, 23)

Надобно пройти долгую, долгую жизнь, мятежную, полную страстей и мечтаний, горьких опытов и долгой думы, чтоб понять это ощущение, которое производит вид старого дома, где каждая комната, стул, зеркало напоминают нам происшествия детства. Это явление объяснить трудно, но оно действительно существует, и всякий испытал его на себе. Может быть, в детстве мы больше мыслим и чувствуем, нежели сколько обыкновенно полагают; только этих мыслей, этих чувств мы не в состоянии обозначить словами, и оттого забываем их. Может быть, эти происшествия внутренней жизни остаются прикованными к вещественным предметам, которые окружали нас в детстве и которые служат для нас такими же знаками мыслей, какими слова в обыкновенной жизни. (В. Ф. Одоевский, 1)

…Новое поколение родилось после старого и… оно в общем счете жизни человечества старее старого, и потому раньше старого стало жить и чувствовать. (В. Ф. Одоевский, 4)

…И слава дедов перешла

В уста правдивые потомков.

(Д. В. Веневитинов, 4)

Два венца ожидают нас: один за наши собственные скорби, другой за детей наших. (Игнатий, 7, 39)

Человек должен целую жизнь воспитываться, но есть эпоха, после которой его не должно воспитывать. (А. И. Герцен, 1, 1, 6)

Кто не знает старинной приметы, что дети, слишком много обещающие, редко много исполняют. Отчего это? Неужели силы у человека развиваются в таком определенном количестве, что если они потребятся в молодости, так к совершеннолетию ничего не останется? (А. И. Герцен, 1, 1, 7)

Старые мозги труднее двигать, чем города и народы, – новый ум на них не действует. Особенно трудно двигать нравственных людей, знающих, что они нравственны и честны. (А. И. Герцен, 5, 1)

Никто не может стать настолько выше своего века, чтобы совершенно выйти из него… (А. И. Герцен, 6, 3)

Человек настоящего времени стоит на горе и разом обнимает обширный вид, но проложившему дорогу на гору вид этот раскрывался мало-помалу… Юное поколение, легко взнесшееся на раменах гениального мыслителя, не имеет уже к горе ни той любви, ни того уважения: для него она прошедшее . (А. И. Герцен, 6, 3)

В истории поздно приходящим – не кости, а сочные плоды. (А. И. Герцен, 6, 4)

Бедные промежуточные поколения – они погибают на полдороге обыкновенно, изнуряясь лихорадочным состоянием; поколения выморочные, не принадлежащие ни к тому, ни к другому миру, они несут всю тягость зла прошедшего и отлучены от всех благ будущего. Новый мир забудет их, как забывает радостный путник, приехавший в свою семью, верблюда, который нес все достояние его и пал на пути. (А. И. Герцен, 8, 4)

…Старость не меньше юности протаптывает свои следы на всем окружающем. (А. И. Герцен, 9, 4, 26)

Наследство имеет в себе сторону глубоко безнравственную: оно искажает законную печаль о потере близкого лица введением во владение его вещами. (А. И. Герцен, 9, 4, 31)

Мне ужасно хотелось бы спасти молодое поколение от исторической неблагодарности и даже от исторической ошибки. Пора отцам Сатурнам не закусывать своими детьми, но пора и детям не брать примера с тех камчадалов, которые убивали стариков. (А. И. Герцен, 9, Русские тени, 1)

…Спасибо тем, которые после нас своим авторитетом утверждают сказанное нами и своим талантом ясно и мощно передают слабо выраженное нами. (А. И. Герцен, 9, 6, 3, Прибавление)

Благовоспитанный человек становится старше, но никогда не стареет!

(А. И. Герцен, 9, 6, 6, Польские выходцы)

Пьянить похвалами поколение измельчавшее, ничтожное, самодовольное и кичливое, падкое на лесть и избалованное, поддерживать гордость пустых и выродившихся сыновей и внучат, покрывая одобрением гения их жалкое, бессмысленное существование, – великий грех. (А. И. Герцен, 9, 8, 3, 3)

Воспитание поступает с нами, как отец Аннибала с своим сыном. Оно берет обет прежде сознания, опутывает нравственной кабалой, которую мы считаем обязательною по ложной деликатности, по трудности отделаться от того, что привито так рано, наконец, от лени разобрать, в чем дело. (А. И. Герцен, 12, Перед грозой)

Цель для каждого поколения – оно само. (А. И. Герцен, 12, Перед грозой)

ПРЕКРАСНОЕ – БЕЗОБРАЗНОЕ

…Лишь невежества его

Печать выходит из печати.

(В. В. Капнист, 7)

Кто мыслит правильно, кто мыслит благородно,

Тот изъясняется приятно и свободно.

(В. Л. Пушкин, 1)

Прекрасное существует, но его нет, ибо оно, так сказать, нам является единственно для того, чтоб нам сказаться, оживить, возвысить душу, но его ни удержать, ни разглядеть, ни постигнуть мы не можем; ему нет ни имени, ни образа; оно ощутимо и непонятно. Оно посещает нас в лучшие минуты жизни. (В. А. Жуковский, 8, 16 февраля 1821 г.)

Строгая истина необходима в истории, в поэзии и живописи нужно только очарование! (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 4 мая)

Картины, как люди, по большей части не на своих местах. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 4 мая)

В невежестве черствеют чувства, все изящное умягчает их. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 13 мая)

Буква заменит ли ноту, а перо смычок ! (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

Спутники Улиссовы роптали, когда им возвратили образ человека; так ропщут и поныне обесчеловеченные невежеством и развратом, когда спасительная десница Мудрости извлекает их из блата земных, чувственных наслаждений; а Вера указывает блистательную цель, достойную того, кто, увенчан будучи честию и славою, малым чем умален от ангелов! (Ф. Н. Глинка, 7)

…Воображение придает вещам прелестный, но обманчивый блеск; простирая на все неизъяснимое очарование, оно превращает безобразие в красоту, гниль в серебро и пыль в золото… истинную цену вещей не иначе можно познать, как смотря на них сквозь стекло здравого рассудка.

(Ф. Н. Глинка, 8, 8)

Что нужно для увлечения толпы? Что нужно для убеждения большей части людей? Страстный и пылкий тон, частые выразительные мановения, слова быстрые и громкие. Но для малого числа образованных, рассудительных слушателей, у которых вкус нежен и чувства верны, которые мало уважают голос, мановения и тщетный звук слов, – для тех нужны мысли и доводы, которые надобно уметь представить, оттенить, расположить. Уметь поражать слух – не довольно, должно уметь действовать над душой, уметь тронуть сердце, говоря с рассудком.
(К. Н. Батюшков, 1)
Вкус можно назвать самым тонким рассудком. (К. Н. Батюшков, 7)

Стихи и хорошее вино все то же. Пей, а не упивайся. (К. Н. Батюшков, 7)

…Он с ребяческим простодушием любит искать красоты в том, что читает; это самый лучший способ с пользою читать, обогащать себя, наслаждаться. Он мало читает, но хорошо… Простодушное снисхождение есть признак головы, образованной для искусств. И впрямь, мало таких произведений пера, живописи, искусств вообще, в которых бы ничего занять было невозможно: иногда погрешности самые наставительны.

Станем наслаждаться прекрасным, более хвалить и менее осуждать!
(К. Н. Батюшков, 8)
Чем более хвалителей, тем более и врагов, это дело обыкновенное! (К. Н. Батюшков, 8)

Или вы думаете, что нужен непременно воздух римский для артиста, для любителя древности; что ему нужно долговременное пребывание в Париже? В Париже… согласен, но сколько дарований погибло в великой столице! Рассеяние, все прелести света не только препятствовали развитию дарования, но губили его навеки (К. Н. Батюшков, 9)

Один маляр гневается на суждение знатока или любителя; истинный талант не страшится критики: напротив того, он любит ее, он уважает ее, как истинную, единственную путеводительницу к совершенству. Знаете ли, что убивает дарование, особливо если оно досталось в удел человеку без твердого характера? Хладнокровие общества: оно ужаснее всего! Какие сокровища могут заменить лестное одобрение людей чувствительных к прелестям искусств! (К. Н. Батюшков, 9)

Есть минуты деятельной чувственности: их испытали люди с истинным дарованием; их-то должно ловить на лету живописцу, музыканту и, более всех, поэту: ибо они редки, преходящи и зависят часто от здоровья, от времени, от влияния внешних предметов, которыми по произволу мы управлять не в силах. (К. Н. Батюшков, 10)

Где сыскать сердце, готовое разделять с нами все чувства и ощущения наши? Нет его с нами – и мы прибегаем к искусству выражать мысли свои, в сладостной надежде, что есть на земле сердца добрые, умы образованные, для которых сильное и благородное чувство, счастливое выражение, прекрасный стих и страница живой, красноречивой прозы – суть сокровища истинные. (К. Н. Батюшков, 10)

…На поприще изящных искусств (подобно как и в нравственном мире) ничто прекрасное не теряется, приносит со временем пользу… (К. Н. Батюшков, 16)

Талант питается хвалою; но истинный, великий талант и без нее не умирает. Поэт может быть суетным – равно как и ученый, – но истинный любитель всего прекрасного не может существовать без деятельности… (К. Н. Батюшков, 17)

…Людей должно убеждать не теориями изящного, а примерами. (Ф. В. Булгарин, 6)

…Можно быть дурным поэтом

И написать хорошие стихи.

(П. А. Вяземский, 2)

В твоих стихах труда не примечаю,

Но их зато читаю я с трудом.

(П. А. Вяземский, 3)

Так истинное дарование сознается в своих ошибках и дорожит советами доброжелателей и благоразумной критики; но с другой стороны, презирает прицепки вздорливого недоброжелательства и приговоры взыскательного невежества. (П. А. Вяземский, 31)

Сама природа, разнообразная в целом, обыкновенно подвержена бывает однообразию в отдельном. Цветок имеет один запах, плод один вкус, красавица одно выражение. Можно даже сказать, что, за исключением редких исключений, чем достоинство превосходнее, чем оно решительнее, тем скорее может быть односторонним, одноличным; посредственности или по крайней мере полусовершенству удобнее быть разнообразным и многоличным… Мысль главная, усилие постоянное, так сказать, душа целого бытия встречается только в характерах великих. Ум стремится к разным целям, гений напирает на одну цель. (П. А. Вяземский, 32)

Уменье употреблять слова в прямом и верном значении их, так, а не иначе, кстати, а не так, как попало, уменье, по-видимому, очень не головоломное, есть тайна, известная одним избранным писателям… (П. А. Вяземский, 35, 4)

Иные хотят, чтобы чрез всю историю протянута была одна мысль, слышен был один лозунг, на который откликались все события. И точно, есть историки, которые сбиваются на водевильных певцов. Все клонится, натягивается на один известный припев. (П. А. Вяземский, 35, 5)

Из наслаждений жизни

Одной любви музыка уступает;

Но и любовь мелодия…

(А. С. Пушкин, 6, 2)

Хорошая эпиграмма лучше плохой трагедии… Что это значит? Можно ли сказать, что хороший завтрак лучше дурной погоды? (А. С. Пушкин, 9)

Неуважение к именам, освященным славою (первый признак невежества и слабомыслия), к несчастию, почитается у нас не только дозволенным, но еще и похвальным удальством. (А. С. Пушкин, 12)

Если все уже сказано, зачем же вы пишете? чтобы сказать красиво то, что было сказано просто? жалкое занятие! нет, не будем клеветать разума человеческого, неистощимого в соображениях понятий, как язык неистощим в соображении слов. (А. С. Пушкин, 19)

Мне было совестно для опровержения критик повторять школьные или пошлые истины, толковать об азбуке и риторике… Ибо критики наши говорят обыкновенно: это хорошо, потому что прекрасно, а это дурно, потому что скверно. Отселе их никак не выманишь. (А. С. Пушкин, 21)

Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием бывает потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое достоинство. Стихотворения, коих цель горячить воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар в воспалительный состав… Но шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрою воображения, может показаться безнравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогическое занятие. (А. С. Пушкин, 21)

Архитектура предписывает нам, заделывая одну дыру, немедленно пробивать другую для симметрии. (О. И. Сенковский, 1)

Кровь есть лимонад модной словесности. (О. И. Сенковский, 9)

…Вы прочитаете меня до конца, хотя бы вам было и очень скучно… Это необходимо для успехов нашей словесности и для поощрения хороших писателей. (О. И. Сенковский, 12, 4)

Сей мир поэзии обычной —

Он тесен славе: мир иной,

Свободный, смелый, безграничный,

Как рай, лежит передо мной!

(Н. М. Языков, 17)

Где жизнь, там и поэзия! Не так ли?

Таков закон природы. Мы найдем

Что петь нам…

(Н. М. Языков, 29)

Почти везде религия породила искусства. Благодарность к помыслу исторгла их из души человека, и он захотел непременно созданием заплатить за создание. (В. Ф. Одоевский, 6)

Смешное есть отрицательная сторона мысли. (В. Ф. Одоевский, 6)

Подражатели подражателей похожи на многократный отголосок, повторяющий звуки с постепенным ослаблением. (В. Ф. Одоевский, 6)

…Кто в душе своей не отыщет отголоска какой-либо добродетели, какой-либо страсти, тот никогда не будет поэтом или – другими словами – никогда не достигнет до глубины души своей. Оттого поэт и философ одно и то же. Они развиты лишь по индивидуальным характерам лица, один стремится извергнуть свою душу, вывести сокровища из их таинственного святилища, философ же боится открыть их взорам простолюдинов и созерцает свои таинства лишь внутри святилища. В религии соединяется и то и другое. Религия выносит на свет некоторые из своих таинств и завесой закрывает другие. (В. Ф. Одоевский, 7)

Кто имеет право сказать готтентоту, что его Венера хуже Медицейской? Ему можно сказать только, что его Венера для нас чудовище, что он равным образом имеет право сказать нам. Но отчего нам нравится Медицейская Венера, ему, готтентотская? (В. Ф. Одоевский, 7)

…Музыка есть высшая наука и искусство. Будет время, когда, может быть, все способы выражения сольются в музыку. (В. Ф. Одоевский, 7)

Блажен, блажен, кто в полдень жизни

И на закате ясных дней,

Как в недрах радостной отчизны,

Еще в фантазиях живет,

Кому небесное – родное,

Кто сочетает с сединой

Воображенье молодое,

И разум с пламенной душой.

В волшебной чаше наслажденья

Он дна пустого не найдет

И вскликнет в чувствах упоенья:

«Прекрасному пределов нет!».

(Д. В. Веневитинов, 2)

Сентенции в философии нравственности безобразны; они унижают человека, выражая верховное недоверие к нему, считая его несовершеннолетним или глупым; сверх того, они бесполезны, потому что всегда слишком общи, никогда не могут обнять всех обстоятельств, видоизменяющихся в данном случае, а вне данных случаев они не нужны; наконец, сентенции – мертвая буква; она не дает выхода из себя для исключительных обстоятельств, и, когда являются эти обстоятельства, сила вещей отбрасывает отвлеченное правило, ломает его, как раму, не имеющую мощи сдержать содержание. Человек нравственный должен носить в себе глубокое сознание, как следует поступить во всяком случае, и вовсе не как ряд сентенций, а как всеобщую идею, из которой всегда можно вывести данный случай; он импровизирует свое поведение. (А. И. Герцен, 8, 4)

Юность, где только она не иссякла от нравственного растления мещанством, везде непрактична, тем больше она должна быть такою в стране молодой, имеющей много стремлений и мало достигнутого. Сверх того, быть непрактическим далеко не значит быть во лжи; все обращенное к будущему имеет непременно долю идеализма. Без непрактических натур все практики остановились бы на скучно повторяющемся одном и том же. (А. И. Герцен, 9, 1, 7)

Нет ни одного искусства, которое было бы роднее мистицизму, как зодчество; отвлеченное, геометрическое, немо-музыкальное, бесстрастное, оно живет символикой, образом, намеком. (А. И. Герцен, 9, 2, 16)

Грандиозные вещи делаются грандиозными средствами. Одна природа делает великое даром. (А. И. Герцен, 9, 2, 16)

Типографский станок тоже без костей! (А. И. Герцен, 9, 2, 18)

Поэт и художник в истинных своих произведениях всегда народен. Что бы он ни делал, какую бы он ни имел цель и мысль в своем творчестве, он выражает, волею или неволею, какие-нибудь стихии народного характера и выражает их глубже и яснее, чем сама история народа. Даже отрешаясь от всего народного, художник не утрачивает главных черт, по которым можно узнать, чьих он… Поэты в самом деле, по римскому выражению, – «пророки»; только они высказывают не то, чего нет и что будет случайно, а то, что неизвестно, что есть в тусклом сознании масс, что еще дремлет в нем. (А. И. Герцен, 9, 4, 25)

…Литература, как осенние цветы, является во всем блеске перед смертью государств. (А. И. Герцен, 9, 7, 6)

Театр – высшая инстанция для решения жизненных вопросов. (А. И. Герцен, 10)

Сцена всегда современна зрителю, она всегда отражает ту сторону жизни, которую хочет видеть партер. (А. И. Герцен, 10)

Есть камень преткновения, который решительно не берет ни смычок, ни кисть, ни резец; искусство, чтоб скрыть свою немоготу, издевается над ним, делает карикатуры. Этот камень преткновения – мещанство… (А. И. Герцен, 15, 1)

ВЕЛЕНЬЮ БОЖИЮ, О МУЗА, БУДЬ ПОСЛУШНА

Уме недозрелый, плод недолгой науки!

Покойся, не понуждай к перу мои руки:

Не писав, летящи дни века проводити

Можно, и славу достать, хоть творцом не слыти.

(А. Д. Кантемир, 1, 1)

…Вру по-русски

То, что по-римски давно уж и по-французски

Сказано красивее.

(А. Д. Кантемир, 2, 2)

…Музы не такие девки, которых всегда изнасильничать можно. Они кого хотят, того и полюбят. (М. В. Ломоносов, 10)

Нельзя, чтоб тот себя письмом своим прославил,

Кто грамматических не знает свойств, ни правил.

(А. П. Сумароков, 1)

Нечаянно стихи из разума не льются,

И мысли ясные невежам не даются.

(А. П. Сумароков, 1)

…Лишь просвещение писатель дай уму:

Прекрасный наш язык способен ко всему.

(А. П. Сумароков, 1)

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой.

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»

(Г. Р. Державин, 6)

Таланты все в родстве; источник их один,

Для них повсюду мир; нет ни войны, ни грани, —

От Вислы до Невы чрез гордый Апеннин

Они взаимно шлют приязни братской дани.

(И. И. Дмитриев, 13)

Врожденное людям самолюбие управляет с самого почти младенчества всеми их деяниями. Нельзя сыскать лучшего средства к исправлению их погрешностей, как изобразя гнусность тех пороков, коим они порабощены, обращать их в насмешку, а чрез то уязвлять сродное каждому человеку тщеславие. (И. А. Крылов, 1, 4)

Люди часто впадают в пороки и заблуждения не оттого, чтоб не знали главнейших правил, по которым должны они располагать свои поступки, но оттого, что они их позабывают; а для того-то и надлежало бы поставлять в число благотворителей рода человеческого того, кто главнейшие правила добродетельных поступков предлагает в коротких выражениях, дабы оные глубже впечатлевались в памяти. (И. А. Крылов, 1, 48)

Оставьте сатириков кричать и будьте уверены, что, нападая на вас, не вашей пользы, но своей славы они ищут, и вы только служите им богатым оселком, около которого острят они свой разум. (И. А. Крылов, 4)

Лишь то, что пишется с трудом, читать легко. (В. А. Жуковский, 1)

Где же иначе начиналась словесность, как не поэзией? (А. И. Тургенев, 5, 4 ноября 1826 г.)

Сердиться должно не на автора! Иначе мы будем походить на детей, разбивающих зеркало, в котором видят они свое безобразие. (А. И. Тургенев, 5, 31 ноября 1826 г.)

Я делаюсь врагом Поэзии, когда она не святое дело, не человечество защищает и превозносит. (А. И. Тургенев, 9)

Легче выражать свои мысли, нежели передавать чужие; оттого подражание никогда не равняется с подлинником. (Ф. Н. Глинка, 5, 1, Описание Силезии, 4 мая)

Одна свеча, на месте поставленная , освещает целую комнату; одна черта , счастливо замеченная и удачно помещенная, проясняет целое происшествие. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 1)

Одно прилежное чтение великих писателей научает слогу, одно искусное подражание древним придает совершенство сочинениям новейших времен. (Ф. Н. Глинка, 6, 1, 1)

Что скорее всего может извлечь сердце из хладного оцепенения, усыпить одни страсти и пробудить другие; вытеснить грусть, поселить удовольствие и вдруг перевести опять из восхищения к задумчивости, наложить на чувства приятное томление, расположить душу к дружбе, любви и всем сладостнейшим ощущениям, – что, кроме музыки?.. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 2)

Поэзия и музыка издревле связаны теснейшими узами родства и дружбы. Искусный поэт переходит от страсти к страсти, от мысли к мысли, как музыкант из звука в звук. (Ф. Н. Глинка, 6, 2, 3)

…Те, которые пишут, как говорят, хотя б и говорили хорошо, пишут дурно. (К. Н. Батюшков, 1)

Поистине, когда авторы не воюют перьями, когда вражда не бросит в их общество золотого яблока, когда личные достоинства других не успели им показаться обидными, – тогда они с радостию, с каким-то невинным чувством чистосердечия подают один другому руку. (К. Н. Батюшков, 3)

Есть писатели, у которых слог темей; у иных мутен. Мутен, когда слова не на месте, темен, когда слова не выражают мысли или мысли неясны от недостатка точности и натуральной логики. Можно быть глубокомысленным и не темным, и должно быть ясным, всегда ясным для людей образованных и для великих душ. (К. Н. Батюшков, 8)

Я желаю – пускай назовут странным мое желание! – желаю, чтобы поэту предписали особенный образ жизни, пиитическую диэтику , одним словом, чтобы сделали науку из жизни стихотворца… Первое правило сей науки должно быть: живи, как пишешь, и пиши, как живешь. (К. Н. Батюшков, 10)

Великие писатели образуют язык; они дают ему некоторое направление, они оставляют на нем неизгладимую печать своего гения – но, обратно, язык имеет влияние на писателей. Трудность выражать свободно некоторые действия природы, все оттенки ее, все изменения останавливает нередко перо искусное и опытное. (К. Н. Батюшков, 12)

Но я желаю оправдать поэта, которого часто критика (отдавая, впрочем, похвалу гармонии стихов его) ставит наравне с обыкновенными писателями по части изобретения и мыслей. В прозе остаются одни мысли. (К. Н. Батюшков, 13)

Красноречие с жадностью ловит все случаи, где может блеснуть своими цветами, но красноречивые упреки не доказательства. (Ф. В. Булгарин, 2)

Кто будет красть стихи твои?

Давно их в Лете утопили;

Иль – их, забывшися, прочли,

Иль – прочитавши, позабыли!

(П. А. Вяземский, 4)

Грустно видеть, воля ваша,

Как, у прозы под замком,

Поэтическая чаша

Высыхает с каждым днем.

(П. А. Вяземский, 24)

В худом писателе и случайные красоты его никому не в пользу; в хорошем и самые погрешности служат предметом наблюдения и учения. (П. А. Вяземский, 31)

…Грустно смотреть на дарование, которое, не довольствуясь улыбкой зрителей образованных, дурачится и ломается, чтобы возбудить громкий хохот райка. Райком не должно пренебрегать ни в каком отношении; но не его вкусу потребно угождать в творениях искусства, а лучше стараться его образовать под лад изящного просвещения, чем развращать вкус образованный – потворством и угождениями невежеству. (П. А. Вяземский, 31)

Сганарель, сытно пообедав, думал, что и семья его сыта; а здесь автор думает, что чего он не знает, того и прочие не знают. (П. А. Вяземский, 32)

Но поэт носит свой мир с собою: мечтами своими населяет он пустыню и, когда говорить ему не с кем, он говорит сам с собою. (П. А. Вяземский, 34)

Писатель везде более или менее, а у нас решительно более, ремесленник или волшебник, наемник или повелитель. Среднего места ему в обществе еще нет. Он стоит или выше или ниже других. На него смотрят или с чувством снисходительного участия, похожего на жалость, или с каким-то слепым суеверием. (П. А. Вяземский, 35, 2)

Писатель, как судья, должен быть бесстрастен и бессострадателен. И что же останется нам в отраду, если не будут произносить у нас хоть над трупами славных окончательного Египетского суда? (П. А Вяземский, 38)

Картины поэта должны быть так написаны, чтобы живописец мог кистью своею перенести их на холстину. (П. А. Вяземский, 38)

Служенье муз не терпит суеты;

Прекрасное должно быть величаво…

(А. С. Пушкин, 4)

Однообразность в писателе доказывает односторонность ума, хоть, может быть, и глубокомысленного. (А. С. Пушкин, 9)

…Истинный талант блестит везде, на всяком направлении, под всяким влиянием. (А. С. Пушкин, 11)

Ежели, паче чаяния, молодой человек еще и поэт и захочет выразить свои чувствования, то как избежать ему подражания? Можно ли за это укорять? Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение – признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения, – или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь. (А. С. Пушкин, 13)

Но поэзия не всегда ли есть наслаждение малого числа избранных, между тем как повести и романы читаются всеми и везде? (А. С. Пушкин, 14)

Подстрочный перевод никогда не может быть верен. Каждый язык имеет свои обороты, свои условленные риторические фигуры, свои усвоенные выражения, которые не могут быть переведены на другой язык соответствующими словами. (А. С. Пушкин, 16)

Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще… Презирать критику значит презирать публику (чего Боже сохрани). (А. С. Пушкин, 21)

В романтизме главное правило, чтобы все было странно и наоборот. (О. И. Сенковский, 1)

Поэт был уже великий, но еще безыменный. (О. И. Сенковский, 3)

Без предисловия теперь никакая глупость не выходит в свет, и добросовестный читатель непременно обязан пожертвовать частицей своего терпения в пользу этих литературных прокламаций: это единственный чистый доход авторского самолюбия. (О. И. Сенковский, 12, 1)

…Автор какой-нибудь книги есть тот необыкновенный человек, который, один на всем земном шаре, прочитал ее трижды, не задремав ни разу. (О. И. Сенковский, 12, 1)

Прошу стихи мои улыбкой,

Их не читая, наградить:

В них музы нет, не может быть,

Они написаны ошибкой.

(Н. М. Языков, 9)

Я виноват; но знаю – вы

Поэта вашего поймете

И шутку вольной головы

Невинной шуткой назовете.

(Н. М. Языков, 10)

О! пусть мои стихотворенья

Из милой памяти людей

Уйдут в несносный мрак забвенья

Все, все!.. Но лучшее, одно

Да не погибнет: вот оно!

(Н. М. Языков, 21)

Так ты, поэт, в годину страха

И колебания земли

Несись душой превыше праха,

И ликам ангельским внемли,

И приноси дрожащим людям

Молитвы с горней вышины, —

Да в сердце примем их и будем

Мы нашей верой спасены.

(Н. М. Языков, 27)

…Кто не читал предисловия, тот знает только половину книги. (В. Ф. Одоевский, 5)

Комик должен усиливать характеры и никогда не изображать портретов: самое забавное происшествие может показаться скучным в рассказе. (В. Ф. Одоевский, 6)

Перевод – пробный камень поэтов-ремесленников. (В. Ф. Одоевский, 6)

Видеть себя в печати – одна из самых сильных искусственных страстей человека, испорченного книжным веком. (А. И. Герцен, 9, 2, 18)

…Появление «Мертвых душ» было важнее назначения двух Паскевичей фельдмаршалами и двух Филаретов митрополитами. (А. И. Герцен, 9, Русские тени, 1)

У народа, лишенного общественной свободы, литература – единственная трибуна, с высоты которой он заставляет услышать крик своего возмущения и своей совести. (А. И. Герцен, 16, 4)

Надо сказать, что цензура чрезвычайно способствует развитию слога и искусства сдерживать свою речь. Человек, раздраженный оскорбляющим его препятствием, хочет победить его и почти всегда преуспевает в этом. (А. И. Герцен, 16, 5)

Гармонии стиха божественные тайны

Не думай разгадать по книгам мудрецов…

(А. Н. Майков, 1)

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И ПРОИЗВЕДЕНИЙ

АНИЧКОВ Дмитрий Сергеевич (1733–1788) – профессор логики, метафизики и математики Московского университета. Его диссертация была якобы сожжена на Лобном месте – легенда не только красивая, но и намекающая на его вольнодумство. Многие его неизданные научные и литературные работы сгорели при пожаре за несколько лет до смерти автора.

1. Рассуждение из натуральной богословии о начале и происшествии натурального богопочитания.

2. Слово о разных причинах, немалое препятствие причиняющих в продолжении познания человеческого.

БАТЮШКОВ Константин Николаевич (1787–1855) – поэт с трагической судьбой. В расцвете творчества, в 1822 г., его постигло тяжкое душевное заболевание, с литературой было покончено. Эту потерю русские писатели ощущали десятилетия спустя. Когда в 1880 г. в Москве открывали памятник Пушкину, И. С. Тургенев в своей речи вспомнил: «Батюшков смутно предчувствовал, что иные его стихи и обороты будут называться пушкинскими, хотя и явились раньше пушкинских». А сам поэт отозвался о своей жизни: «Это сказка о сказке одной сказки».

1. Об искусстве писать.

2. Отрывок из писем русского офицера о Финляндии.

3. Опыты в прозе.

4. Анекдот о свадьбе Ривароля.

5. Прогулка по Москве.

6. Письмо к И. М. Муравьеву-Апостолу.

7. Разные замечания.

8. Чужое: мое сокровище!

9. Прогулка в Академию художеств.

10. Нечто о поэте и поэзии.

11. Нечто о морали, основанной на философии и религии.

12. Ариост и Тасс.

13. Петрарка.

14. О лучших свойствах сердца.

15. Похвальное слово сну.

16. Речь о влиянии легкой поэзии на язык.

17. Вечер у Кантемира.

18. Письмо Н. И. Гнедичу, осень 1809 г.
19. Письмо Н. И. Гнедичу 1 апреля 1810 г.
БУЛГАРИН Фаддей Венедиктович (1789–1859) – по рождению польский шляхтич, воевал то в русской армии, то во французской, где дослужился до чина капитана. Немудрено, что сын товарища Тадеуша Костюшко изменил присяге – многим полякам Наполеон казался освободителем. Загадка, что он делал у французов, потому что при возвращении в Петербург был встречен благосклонно и властями, и друзьями-офицерами. Став издателем и писателем, был «браним многими, но читаем всеми». Он печатал Пушкина и запрещенное «Горе от ума», он общался и сотрудничал с десятками видных деятелей нашей культуры – от Карамзина до Даля. Рылеев посвящал ему свои стихи, Белинский в своих обзорах высоко оценивал его дар. После его смерти Лев Толстой писал Фету: «Теперь долго не родится тот человек, который бы сделал в поэтическом мире то, что сделал Булгарин». А о его гнусностях за два века написано достаточно – но всегда ли справедливо?

1. Иван Иванович Выжигин.

2. Критический взгляд на X и XI тома «Истории государства Российского».

3. Воспоминания о незабвенном Александре Сергеевиче Грибоедове.

4. Как люди дружатся.

5. Литературные призраки.

6. Встреча с Карамзиным.
7. Невероятные небылицы.
ВЕНЕВИТИНОВ Дмитрий Владимирович (1805–1827) – поэт, философ. Весьма короткая жизнь небогата событиями. Домашнее образование, затем в Московском университете – вольнослушатель (по-нашему заочник), зато уже через год по поступлении он сдал выпускные экзамены, далее служба в Московском архиве Коллегии иностранных дел («архивный юноша», по определению Пушкина). Другое дело – жизнь внутренняя, творческая. Необычайная его одаренность была замечена с детства. В юности он переводил Эсхила и Горация, а в зрелые годы стал одним из основателей и руководителей «общества любомудров» – они вошли в историю как основательные переносчики на русскую почву идей классической немецкой философии. Его ранняя смерть стала предметом политических спекуляций: «Рядом с Пушкиным стоит другой Ленский – это Веневитинов, правдивая, поэтическая душа, сломленная в свои двадцать два года грубыми руками русской действительности» (Герцен). Формальные основания для такого суждения были, но несколько дней гауптвахты для молодого организма… Спокойнее в оценке современный нам словарь «Русская философия»: «Будущее России он связывал с развитием своей самобытной культуры, с нравственной свободой, осознать которые должна помочь ей философия».

1. Поэт и друг.

2. К И. Герне.

3. Смерть Байрона.

4. Новгород.

5. К моей богине.

6. Моя молитва.

7. Три участи.

8. Разбор статей о «Евгении Онегине».

9. Письма к графине NN.
10. Анаксагор.
ВЯЗЕМСКИЙ Петр Андреевич (1792–1878) оставил ценное наследие практически во всех областях литературы, которой он занимался около семидесяти лет. Это его укорял Пушкин за слишком умные стихи: дескать, поэзия должна быть глуповата. Современник и отчасти участник великих событий века, он пережил почти всех своих друзей и врагов. И сполна испил чашу непонимания в разночинную эпоху: прежде он язвил эпиграммами, теперь пишут на него, старого вольнодумца: «Судьба весь юмор свой явить решила в нем, / Забавно совместив ничтожество с чинами, / Морщины старика – с младенческим умом / И спесь боярскую с холопскими стихами» (В. С. Курочкин).

1. «Разнесся слух про новую потерю…»

2. Мадригал Гашпару.

3. «Ты говоришь…»

4. «Кто будет красть…»

5. «Двуличен он!»

6. Предостережения.

7. Географический вопрос.

8. «Идти своим путем…»

9. «Предаться хочешь ли…»

10. «Зачем Фемиды лик…»

11. К Батюшкову.

12. Толстому.

13. «Надменный нуль, пигмей…»

14. Жрец и кумир.

15. Сибирякову.

16. Послание к М. Т. Каченовскому.

17. «Василий Львович милый!..»

18. «Пусть остряков…»

19. Мои желания.

20. Коляска.

21. Байрон.

22. Родительский дом.

23. Я пережил.

24. Памяти живописца Орловского.

25. Ночью на железной дороге.

26. Сознание.

27. Дом Ивана Ивановича Дмитриева.

28. Обыкновенная история.

29. «Жизнь наша в старости…»

30. «Послушать: век наш…»

31. Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева.

32. Жуковский. – Пушкин. – О новой пиитике басен.

33. «Цыганы». Поэма Пушкина.

34. Сонеты Мицкевича.

35. Взгляд на литературу нашу в десятилетие после смерти Пушкина.

36. Стихотворения Карамзина.

37. Записные книжки.

38. Старая записная книжка.

39. Святочная шутка.

40. «Наш век нас освещает газом…»

41. «На взяточников гром…»

42. «Лоб не краснеющий…»
43. «Либерал, чинов поклонник…»
ГЕРЦЕН Александр Иванович (1812–1870) сегодня один из самых забытых мыслителей. Еще В. В. Розанов писал: «В нем совершенно не было певческого, музыкального начала. Душа его была совершенно без музыки». Ну понятно, не Чайковский, но у революции своя партитура. Вот И. С. Тургенев умел прочесть ее: «Язык его, до безумия неправильный, приводит меня в восторг». Лев Толстой: «Читаю Герцена и очень восхищаюсь и соболезную тому, что его сочинения запрещены…» Зоркий идеолог Русского Зарубежья Георгий Федотов назвал его «потерянным писателем» и наставлял: «В сущности, только Герцен из всей плеяды XIX века может учить свободе». А Владимир Соловьев особенно ценил его «умственную подвижность», благодаря которой Герцен за свою жизнь проделал такую эволюцию в мировоззрении, до которой русская интеллигенция шла несколько поколений.

1. Кто виноват?

2. Сорока-воровка.

3. Доктор Крупов.

4. Поврежденный.

5. Доктор, умирающий и мертвые.

6. Дилетантизм в науке.

7. Капризы и раздумье.

8. Письма об изучении природы.

9. Былое и думы.

10. По поводу одной драмы.

11. Письма из Франции и Италии.

12. С того берега.

13. Россия.

14. Русское крепостничество.

15. Концы и начала.

16. О развитии революционных идей в России.

17. К старому товарищу.
18. Старый мир и Россия.
ГЛИНКА Федор Николаевич (1786–1880) еще при жизни был назван педагогическим классиком, потому что «его стихотворения и письма русского офицера принадлежат к числу необходимых статей первоначального чтения воспитывающихся поколений» (А. А. Котляревский). Герой войн с Наполеоном (он был похоронен с воинским салютом), горячий патриот, Глинка иронизировал над «разгулявшимися рыцарями», то есть будущими декабристами, но понимал их и состоял одно время в тайных обществах. Был дружен со многими литераторами, а для Карамзина был крестовым братом.

1. Повсеместный свет.

2. К душе.

3. Желание Бога.

4. Картина иудейских нравов.

5. Письма русского офицера.

6. Письма к другу.

7. Рассуждение о необходимости деятельной жизни.
8. Опыты аллегорий.
ГОЛИЦЫН Дмитрий Алексеевич (1734–1803) – представитель знаменитого клана князей Голицыных. Член Петербургской академии наук и иностранный член академий наук в Брюсселе, Берлине, Швеции. Опубликовал многочисленные труды в области политэкономии, электричества, минералогии, биологии. Был послом во Франции, а потом около 30 лет в Нидерландах. В этом сборнике представлены выдержки из его писем вице-канцлеру А. М. Голицыну с расчетом еще на одного читателя – Екатерину II.

1. Письмо 30 октября 1765 г.

2. Письмо 26 мая 1766 г.
3. Письмо 10 декабря 1767 г.
ДАВЫДОВ Денис Васильевич (1784–1839). «К самым ярким светилам второй величины на небосклоне русской поэзии» отнес его Белинский. Видимо, так оно и есть: даже в фильмах «про гусар» звучат песни на стихи Вяземского либо еще кого-нибудь, но редко певца-героя. Впрочем, и писал-то «Анакреон под доломаном» немного, еще менее печатал, довольствуясь рукописной славой. Он считал: «Запрещенный товар – как запрещенный плод: цена его удваивается от запрещения».

1. Быль или басня, как кто хочет назови.

2. Голова и Ноги.

3. Бурцову («В дымном поле, на биваке…»).

4. Генералам, танцующим на бале.

5. «Остра твоя, конечно, шутка…»

6. Песня старого гусара.
7. К портрету NN.
ДЕРЖАВИН Гаврила Романович (1743–1816) в разные годы был и правителем губерний, и секретарем Екатерины II. Младшие современники-либералы уважали в нем великого поэта и презирали царедворца. Между тем выдающийся вклад в развитие отечественной мысли, русской литературы – главная его заслуга. Белинский считал, что его имя «мы с гордостью можем поставить подле великих имен поэтов всех веков и народов».

1. На смерть князя Мещерского.

2. К первому соседу.

3. Властителям и судиям.

4. Бог.

5. На взятие Измаила.

6. На птичку.

7. Мой истукан.

8. Вельможа.

9. Приглашение к обеду.

10. Храповицкому («Храповицкий! дружбы знаки…»).

11. Евгению. Жизнь Званская.

12. «Река времен…»

13. На смерть графини Румянцовой.

14. На счастие.

15. Водопад.

16. На рождение царицы Гремиславы.

17. Храповицкому («Товарищ давний, вновь сосед…»).

18. Капнисту.

19. Лето.

20. Арфа.
21. «Враги нам лучшие друзья…»
ДЕСНИЦКИЙ Семен Ефимович (ок. 1740–1789) родился в Нежине, учился в Москве и Глазго. В Шотландии стал доктором права. Преподавал в Московском университете, первым добился разрешения читать лекции на русском языке. Один из первых действительных членов учрежденной в 1783 г. российской академии.

1. Слово о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции.

2. Юридическое рассуждение о начале и происхождении супружества…
3. Юридическое рассуждение о разных понятиях, какие имеют народы о собственности…
ДМИТРИЕВ Иван Иванович (1760–1837) в житейском плане – баловень судьбы. По рождению провинциальный помещик, он стал обер-прокурором Сената, четыре года прослужил министром юстиции. Но служебная карьера весьма мешала его творчеству. А дарование его было значительно. Гоголь писал: «Дмитриев показал много таланта, вкуса, простоты и приличия во всем, которыми убил напыщенность и высокопарность, нанесенные бездарными подражателями Державина и Ломоносова».

1. Подражания одам Горация.

2. Совесть.

3. Магнит и Железо.

4. Летучая рыба.

5. Каретные лошади.

6. Молитвы.

7. Дон-Кишот.

8. Воробей и Зяблица.

9. Месяц.

10. Две Лисы.

11. Лев и Комар.

12. Верблюд и Носорог.

13. В альбом Шимановской.

14. Мадригал («По чести, от тебя…»).

15. «Видел славный я дворец…»

16. Супружняя молитва.

17. Чижик и Зяблица.
18. Воздушные башни.
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич (1783–1852) – поэт, один из основоположников романтизма в России. Особа, приближенная к императору, он постоянно за кого-то хлопотал – то за ссыльных, то просто за несправедливо обиженных. Он ратовал за разработку русской философской терминологии, разработал своеобразную педагогическую систему. Близкое окружение весьма высоко ценило его душевные качества. А. И. Тургенев, например, писал в одном из писем 1832 г., что Жуковский «ошибается исторически и умом; душа его точно святая». И далее: «Но на деле он свят, и жизнь его вся из благих дел».

1. Послание князю П. А. Вяземскому.

2. Сельское кладбище.

3. К поэзии.

4. К Филалету.

5. Певец.

6. К Вяземскому. Ответ на его послание друзьям.

7. Торжество победителей.

8. Дневники.

9. Письмо М. А. Протасовой 29 марта 1815 г.

10. Письмо П. А. Вяземскому 12 ноября 1818 г.

11. Письмо А. С. Пушкину, сентябрь 1825 г.
12. Письмо П. А. Вяземскому 26 декабря 1826 г.
ИГНАТИЙ Брянчанинов (в миру Брянчанинов Дмитрий Александрович; 1807–1867) – богослов, церковный деятель, в конце жизни был епископом Кавказским и Черноморским. В 1988 г. причислен к лику святых. Выступал за союз богословия с естественными науками, особенно с математикой. Он и составные части Вселенной рассматривал как числа. Георгий Флоровский, выдающийся религиозный и философский деятель Русского Зарубежья, видел особенную заслугу святителя Игнатия в том, что «в короткий срок в русский читательский обиход был введен ряд образцовых книг для духовного чтения и размышлений».

1. О прелести.

2. О Царстве Божием.

3. О причине отступления человеков от Бога.

4. О втором пришествии Христовом.

5. Слово о чувственном и о духовном видении духов.

6. Слово о смерти.

7. Письма к разным лицам (по архиву Сергиевой пустыни).
8. Письма о подвижнической жизни (из собрания игумена Марка Лозинского).
КАНТЕМИР Антиох Дмитриевич (1708–1744) – дипломат, при дворе – камергер и тайный советник, а в нашей памяти – просветитель, родоначальник русского классицизма, зачинатель стихотворной сатиры, вообще – «новой русской поэзии», отметил через столетие Одоевский. Его отец, господарь Молдавии, – весьма заметный на тогдашнем европейском горизонте энциклопедист, просветитель и философ. По линии матери Антиох – потомок византийских императоров. История этой семьи достойна не только научных исследований (их достаточно), но и авантюрных романов. Антиох Кантемир обогатил русский язык новыми научными терминами, среди них – «плотность», «прозрачное» и «непрозрачное», «наблюдение». А. И. Тургенев заметил в одном из писем: «…вчера перелистывал депеши Кантемира. Какой умный и оригинальный слог! Как бы много не только для истории, но и для эпистолярных образцов можно взять из него!»

1. Сатиры.
2. Письма.
КАПНИСТ Василий Васильевич (1758–1823) родился и умер в родовом имении под Миргородом. Между датами рождения и смерти – служба в лейб-гвардии, общение с литераторами круга Державина, общественно-политическая деятельность на Украине (предводитель дворянства Киевской губернии, генеральный судья Полтавской губ. и др.). Грек по деду, он вместе с Пушкиным и Рылеевым приветствовал греческое восстание; в его доме в Обуховке частыми гостями были будущие декабристы Пестель и Муравьев-Апостол, да и два его сына были членами Южного общества. Его «Ода на рабство» – протест против закрепощения крестьян трех губерний Украины в 1783 г., а сатирическая комедия «Ябеда» (поставлена в 1798 г.) оказала на умы влияние, равное влиянию «Недоросля» Фонвизина.

1. Мотылек.

2. Ода на пиитическую лесть.

3. Обуховка.

4. На смерть друга моего.

5. Другу моему.

6. Встречные мысли.

7. Случайные мысли.

8. «Все хвалят искренность…»

9. «К свободе Русь…»
10. «Одним языком…»
КРЫЛОВ Иван Андреевич (1769–1844). Прежде чем найти свой жанр, будущий великий баснописец перепробовал много других. Он писал комические оперы и трагедии, участвовал в сатирических журналах и сам издавал их. Будущему классику не так просто приходилось добиваться признания; даже Вяземский в 1876 г. писал: «Крылов может быть своеобразен, но он не образцовый писатель. Наставником быть он не может».

1. Из журнала «Почта духов».

Из журнала «Зритель»:

2. Речь, говоренная повесою в собрании дураков.

3. Рассуждение о дружестве.

4. Мысли философа по моде…

Из журнала «С.-Петербургский Меркурий»:

5. Похвальная речь науке убивать время.

6. К другу моему А. И. Клушину.

Басни:

7. Ларчик

8. Лягушка и Вол.

9. Волк и Ягненок.

10. Осел.

11. Мартышка и Очки.

12. Мор Зверей.

13. Раздел.

14. Прохожие и Собаки.

15. Заяц на ловле.

16. Щука и Кот.

17. Волк и Кукушка.

18. Петух и жемчужное зерно.

19. Крестьянин и Работник.

20. Обоз.

21. Вороненок.

22. Слон на воеводстве.

23. Хозяин и Мыши.

24. Обезьяна.

25. Кот и Повар.

26. Лев и Комар.

27. Пустынник и Медведь.

28. Водолазы.

29. Тень и Человек.

30. Слон в случае.
31. Письмо о пользе желаний.
ЛОМОНОСОВ Михаил Васильевич (1711–1765) – яркий представитель «правительственной» интеллигенции (оппозиция среди сеятелей разумного, доброго, вечного появилась чуть позже). Густав Шпет писал, что он «поехал в Европу, учился, чему нужно было, вернулся и стал учить тому, что никому не нужно было, и только к 200-летнему юбилею его потомки догадались, кто у нас „собственный Невтон“». Очерк Шпета опубликован в 1922 г., но процесс понимания всегда долог. Ломоносов заложил основы светского философского образования в России. Гоголь писал: «Изумительно то, что начинатель уже явился господином и законодателем языка. Ломоносов стоит впереди наших поэтов, как вступление впереди книги».

1. Ода на день восшествия на престол Елисаветы Петровны.

2. Преложение псалма 143.

3. Утреннее размышление о Божием величестве.

4. Вечернее размышление о Божием величестве…

5. «Лишь только дневной шум замолк…»

6. «Случились вместе два Астронома в пиру…»

7. Рассуждение об обязанностях журналистов…

8. Древняя Российская история.

9. Российская грамматика.

10. Письмо И. И. Шувалову 10 мая 1753 г.

11. Письмо И. И. Шувалову 19 января 1761 г.

12. Письмо Г. Н. Те плову 30 января 1761 г.
13. Письмо Л. Эйлеру 21 февраля 1763 г.
МАЙКОВ Аполлон Николаевич (1821–1897) – «один из главных поэтов послепушкинского периода» (В. С. Соловьев). Стать художником, как отец, помешало слабое зрение. Защитил кандидатскую диссертацию о древнеславянском праве, перевел «Слово о полку Игореве». В стремлении к идеальному началу народной жизни иногда перегибал через край (подобно некоторым нашим современникам). Владимир Соловьев писал, что эта страсть «доводила гуманного поэта до апофеоза Ивана Грозного».

1. Октава.

2. Емшан.

3. Нива.

4. Три смерти.

5. Анопову.
6. Эпиграммы.
НОВИКОВ Николай Иванович (1744–1818) – просветитель, журналист, книгоиздатель. Он «создал у нас любовь к наукам и охоту к чтению» (И. В. Киреевский). Благодаря материальной помощи масонов арендовал типографию Московского университета и издавал множество книг просветительского характера. Среди его периодических изданий «Утренний свет» считается первым в России философским журналом. В сатирических журналах «Трутень», «Живописец» и других полемизировал с журналом Екатерины II «Всякая всячина».

1. Из журнала «Трутень».

2. Из журнала «Живописец».

3. Древняя Российская Вифлиофика. Предисловие.

4. Предуведомление. (Предисловие к первой части журнала «Утренний свет», 1777 г.).

5. О достоинстве человека в отношениях к Богу и миру.

6. Заключение журнала под названием «Утренний свет» (1780 г.).

7. Предисловие. (К первому номеру журнала «Московское ежемесячное издание», 1781 г.).
8. О главных причинах, относящихся к приращению художеств и наук.
ОДОЕВСКИЙ Владимир Федорович (1804–1869) преуспел и в науке, и в теории искусств, а как литератор – в детских сказках и публицистике, в фантастике и сатире. «Князь В. Ф. Одоевский в наше время есть самый многосторонний и самый разнообразный писатель в России, – писал П. А. Плетнев. – Создавши множество своеобразных форм изложения истин, он обнаружил в себе писателя независимого и оригинального».

1. Косморама.

2. Последнее самоубийство.

3. Русские ночи.

4. Катя, или История воспитанницы.

5. Княжна Мими.

6. Парадоксы.

7. Из записной книжки.

8. Две заметки о Гоголе.

9. О вражде к просвещению…

10. Сегелиель.
11. Опыт безымянной поэмы.
ПУШКИН Александр Сергеевич (1799–1837) – литератор, наследие которого «оказало большое воздействие на русскую философскую мысль», сказано в словаре «Русская философия» (М., «Республика», 1995). Солидная, в разворот словаря статья М. А. Маслина убедительно иллюстрирует это суждение.

1. «Блажен в златом кругу вельмож…»

2. «Нет ни в чем вам благодати…»

3. «О сколько нам…»

4. 19 октября.

5. Евгений Онегин.

6. Каменный гость.

7. Роман в письмах.

8. О предисловии г-на Лемонте…

9. Отрывки из писем, мысли и замечания.

10. История русского народа…

11. Денница.

12. Мнение М. И. Лобанова…

13. Фракийские элегии.

14. Письмо к издателю.

15. Александр Радищев.

16. О Мильтоне и переводе…

17. О поэзии классической и романтической.

18. О статьях Кюхельбекера…

19. Материалы к «Отрывкам из писем…».

20. О втором томе «Истории…» Полевого.

21. Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений.

22. Предисловие к «Евгению Онегину».

23. Путешествие из Москвы в Петербург.

24. О ничтожестве литературы русской.

25. О русской истории XVIII века.

26. Table-talk.

27. Письмо П. А. Вяземскому 1 сентября 1822 г.

28. Письмо А. И. Казначееву, начало июня 1824 г.

29. Письмо П. А. Вяземскому 25 июня 1824 г.

30. Письмо В. Л. Давыдову, июль 1824 г.

31. Письмо А. А. Бестужеву, январь 1825 г.

32. Письмо А. А. Бестужеву 24 марта 1825 г.

33. Письмо К. Ф. Рылееву, май 1825 г.

34. Письмо П. А. Вяземскому, ноябрь 1825 г.

35. Письмо П. А. Вяземскому 27 мая 1826 г.

36. Письмо П. А. Осиповой 5 ноября 1830 г.

37. Письмо П. В. Нащокину, конец марта 1834 г.

38. Письмо Н. Н. Пушкиной, конец мая 1834 г.

39. Письмо Н. Н. Пушкиной 3 июня 1834 г.

40. Письмо Н. Н. Пушкиной 8 июня 1834 г.

41. Письмо П. В. Нащокину 10 января 1836 г.

42. Письмо Н. Н. Пушкиной 18 мая 1836 г.

43. Письмо П. Я. Чаадаеву 19 октября 1836 г.
44. Письмо Л. Геккерну 21 ноября 1836 г.
ПУШКИН Василий Львович (1766–1830) как поэт скромнее по значению, чем его друзья Дмитриев и Крылов, но некоторые его басни и стихи интересны и сегодня, а стремление к литературному новаторству поучительно и вызывает уважение. Он бессмертен тем, что «с музами сосватал» своего племянника, о чем гениальный Пушкин всегда помнил: «парнасский мой отец», «вы дядя мой и на Парнасе». Родственные отношения – деликатная сфера, но вряд ли Пушкин при всей его всемирности заявил бы так, как современник наш Борис Чичибабин: «Не дяди и тети, а Данте и Гете со мной в непробудном родстве». Это XX век наштамповал по всему миру Иванов, не помнящих родства, запутавшихся в земном и небесном.

1. К В. А. Жуковскому.

2. Соловей и малиновка.

3. Старый лев и звери.

4. Голубка.

5. Овца, лисица и волк.

6. Лев и его любимец.

7. Голубка и бабочка.

8. Волк и лисица.

9. Сапожник и его сват.

10. Лев больной и лисица.

11. Великодушный царь.

12. Кот и моська.

13. Павлин, зяблик и сорока.

14. Кузнечик.
15. Кабуд-путешественник.
СЕНКОВСКИЙ Осип (Иосиф Юлиан) Иванович (1800–1858) начал карьеру как ученый – историк и ориенталист. Путешествовал по Востоку, стал выдающимся полиглотом. Затем служил в Коллегии иностранных дел, преподавал арабскую, персидскую и турецкую словесность в Петербургском университете, был деканом факультета. Создал (вместе с академиком Френом) отечественную школу востоковедения. Перевел и издал «Эймундову сагу», с которой берет начало научная критика летописной версии убийства Святополком князей Бориса и Глеба. Но с годами увлечение литературой взяло верх над наукой. Его журнал «Библиотека для чтения» составил эпоху в журналистике. Свои весьма остроумные мистификации и сатиры публиковал под многими псевдонимами, среди них закрепился Барон Брамбеус. Для демократов стал объектом полемики и насмешек, да и было за что. «Вольтером толкучего рынка» назвал его С. П. Шевырев. Герцен потом писал, что Сенковский, «подметая у входа в новую эпоху, выметал вместе с пылью и вещи ценные, он расчищал почву для другого времени, которого не понимал. Он и сам это чувствовал…»

1. Большой выход у Сатаны.

2. Незнакомка.

3. Превращение голов в книги и книг в головы.

4. Что такое люди?

5. Записки домового.

6. Вся женская жизнь в нескольких часах.

7. Похождения одной ревижской души.

8. Турецкая цыганка.

9. Висящий гость.

10. Теория образованной беседы.

11. Петербургские нравы.
12. Фантастические путешествия барона Брамбеуса.
СИМЕОН Полоцкий (до пострижения в монашество Самуил Емельянович Петровский-Ситнианович; 1629–1680) – церковный и общественный деятель, «самый первый стихотворец у нас в России» (В. К. Тредиаковский). Он стал и первым драматургом, его пьесы на библейские темы ставились в придворном театре царя Алексея Михайловича. Ратовал за объединение Украины и Белоруссии с Русским государством. Полемизировал со старообрядцами. Был учителем царевны Софьи и малолетнего Петра. Переведенные им стихами псалмы Давида были положены на музыку.

1. Чадам богатства не отдаяти.

2. Слово на день Саввы Звенигородского.

3. Слово на день Ксенофонта.
4. Хвала себе…
СКОВОРОДА Григорий Саввич (1722–1794) – музыкант, поэт и педагог. Исповедуя идеалы нестяжательства, он отказался от успешной карьеры и с 1769 г. скитался по Малороссии, впрочем, подолгу живя у своих учеников и почитателей. В этот период были написаны его основные философские работы. Знаменит и сегодня своей автоэпитафией: «Мир ловил меня, но не поймал».

1. Сад божественных песней.

2. Басни харьковские.

3. Наркисс.
4. Разговор пяти путников.
СУМАРОКОВ Александр Петрович (1717–1777) – драматург и поэт-сатирик. Был первым директором постоянного российского театра в Петербурге; должность не столько административная, сколько творческая: он и режиссер, и составитель репертуара, и преподаватель актерского мастерства. В литературе – предтеча Фонвизина и Крылова.

1. Эпистола о стихотворстве.

2. Сатира о благородстве.

3. Лисица и статуя.

4. Пир у Льва.

5. «Котора лучше жизнь…»

6. Сонет («Когда вступил я в свет…»).
7. Сонет («Не трать, красавица…»).
ТУРГЕНЕВ Александр Иванович (1784–1845) – представитель знаменитой в начале XIX века семьи: отец Иван Петрович – директор Московского университета, известный розенкрейцер; брат Николай Иванович – экономист, идеолог «Союза благоденствия», заочно приговоренный к смертной казни как декабрист «1-го разряда». Сам А. И. Тургенев, по выражению Вяземского, «умел журнальничать»; его сообщения из Европы интересны и сегодня. По всей Европе он собирал исторические документы о России, иногда настолько противные режиму, что даже Николай II спустя век запрещал их публикацию. Еще один его подвиг отметил Вяземский: «Список всех людей, которым помог Тургенев, за которых вступался, которых восстановил во время служения своего, мог бы превзойти длинный список любовных побед, одержанных Дон Жуаном, по свидетельству Лепорелло в опере Моцарта». В частности, его стараниями юный Пушкин помещен в Лицей, он же единственный из друзей Поэта опустил его в могилу.

1. Путешествие русских студентов по Гарцу.

2. Путешествие русского на Брокен.

3. Письма из Дрездена.

4. Речь в Дружеском Литературном Обществе 23 марта 1801 г.

5. Из дневников и записных книжек.

6. Письмо И. П. и Е. С. Тургеневым б июня 1803 г.

7. Письмо И. П. и Е. С. Тургеневым 20 июня 1804 г.

8. Письмо Н. И. Тургеневу 7 сентября 1827 г.

9. Письмо Н. И. Тургеневу 2 октября 1832 г.

10. Письмо В. А. Жуковскому 22 июля 1844 г.

11. Письмо П. А. Вяземскому 11 декабря 1818 г.

12. Письмо П. А. Вяземскому 18 декабря 1818 г.

13. Письмо П. А. Вяземскому 19 ноября 1819 г.

14. Письмо П. А. Вяземскому 11 августа 1820 г.

15. Письмо П. А. Вяземскому 28 сентября 1820 г.

16. Письмо П. А. Вяземскому б октября 1820 г.

17. Письмо П. А. Вяземскому 3 июня 1830 г.

18. Письмо П. А. Вяземскому 2 августа 1833 г.

19. Письмо П. А. Вяземскому 14 августа 1833 г.

20. Письмо П. А. Вяземскому 31 марта 1838 г.

21. Письмо П. А. Вяземскому 17 июня 1839 г.
22. Письмо П. А. Вяземскому 28 марта 1840 г.
ФОНВИЗИН Денис Иванович (1745–1792). В его сочинениях «впервые выявилось демоническое начало сарказма и негодования, которому суждено было с тех пор пронизать всю русскую литературу, став в ней господствующей тенденцией» (А. И. Герцен). Это так, но вот В. В. Розанов видел ситуацию несколько по-другому. Дескать, придворное положение Фонвизина дало ему основание «слишком свысока» глядеть на «дворянскую мелкоту», ее быт и нравы. Именно «недоросли» глубокой провинциальной России несли ранец в Итальянском походе Суворова, напомнил Розанов. И спрашивал: «Верить ли Суворову или Фонвизину?»

1. Послание к слугам моим…

2. Каллисфен.

3. Рассуждение о непременных государственных законах.

4. Бригадир.

5. Недоросль.

6. Друг честных людей, или Стародум.
7. Чистосердечное признание о делах моих и помышлениях.
ХЕМНИЦЕР Иван Иванович (1745–1784) родился в калмыцких степях в семье штаб-лекаря, выходца из Саксонии. Русскому языку стал обучаться в шесть лет. В чине поручика участвовал в войне с Пруссией, после отставки – обер-офицер «при горных делах», в последние годы жизни – генеральный консул в турецкой Смирне. Кроме сатир и од написал 104 басни, многие из которых – перевод или заимствование из немецкого поэта Геллерта.

1. Паук и мухи.

2. Соловей и Чиж.

3. Лестница.

4. Побор Львиный.

5. Метафизический ученик.
6. Эпиграмматические афоризмы.
ЩЕРБАТОВ Михаил Михайлович (1733–1790) после манифеста «О вольности дворянской» (1762 г.) в чине капитана лейб-гвардии вышел в отставку, но заняться всецело творчеством ему не довелось. Президент Камер-коллегии, сенатор, тайный советник – вот его чины и должности в разные годы. Князь родовитый, а не благодаря служебным заслугам, он изучал русскую старину и писал «Историю Российскую с древнейших времен»; было напечатано семь ее томов, охватывающих эпохи до 1610 г. Он написал и издал первый в отечественной литературе социально-утопический роман. Но славу в потомстве принес ему памфлет «О повреждении нравов в России», который был опубликован только в 1858 г. Герценом.

1. Путешествие в землю Офирскую.

2. О способах преподавания разныя науки. Глава «О философских науках».

3. О пользе науки.
4. О повреждении нравов в России.
ЯЗЫКОВ Николай Михайлович (1803–1847) в лучшие свои годы прослыл певцом юности, дружбы, свободы. «Он всех нас, стариков, за пояс заткнет», – писал о нем Пушкин Вяземскому. Но вот более спокойная оценка: «Любовь до брака – стихи Языкова: они эффектны, огненны и с первого раза уже овладевают всеми чувствами». Это мудрый Гоголь, он предпочитал «после брака любовь», которая величава и обширна, как океан, – такова для него поэзия Пушкина. А Мандельштам через столетие: «…разве щелканьем и цоканьем Языкова не был предсказан Пастернак…»

1. В. М. Княжевичу.

2. Баян к русскому воину…

3. Н. Д. Киселеву («В стране, где я забыл…»).

4. Записки А. С. Дириной.

5. Платонизм.

6. Элегия («Свободы гордой вдохновенье!»).

7. Элегия («Еще молчит гроза народа…»).

8. К Г. Д. Е.

9. Эпилог.

10. Мой апокалипсис.

11. К А. Н. Вульфу.

12. Извиненье.

13. «Увы! я убежден…»

14. Элегия («Мечты любви…»).

15. К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву.

16. Тригорское.

17. Сомнение.

18. Барону Дельвигу.

19. Песня («Когдаумру…).

20. Пловец.

21. На смерть бар. А. А. Дельвига.

22. Алексею Николаевичу Вульфу.

23. Малага.

24. Графу Владимиру Алексеевичу Соллогубу.

25. Николаю Васильевичу Гоголю.

26. Изречение Алексея Дмитриевича Маркова.

27. Землетрясенье.

28. 21 апреля.

29. Сказка о пастухе и диком вепре.

30. Жар-Птица.

31. Встреча Нового года.

Content

Носков В. Г. Афоризмы. Русские мыслители. От Ломоносова до Герцена

Владимир Носков Афоризмы. Русские мыслители. От Ломоносова до Герцена

ОТ НЕВЕГЛАСИЯ К ВЕРШИНАМ МЫСЛИ

БОГ И ЧЕЛОВЕК

ЧЕЛОВЕК И ПРИРОДА

ПОЗНАВАЕМОСТЬ МИРА

ЖИЗНЬ ЗЕМНАЯ И ВЕЧНАЯ

ЛИЧНОСТЬ В ОБЩЕСТВЕ

ЖИТЬ ЗНАЧИТ БОРОТЬСЯ

ЧЕРЕСПОЛОСИЦА ДОБРА И ЗЛА

ГДЕ ТАЯТСЯ СТРАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ?

ГЛАГОЛ ВРЕМЕН

ДЫМ ОТЕЧЕСТВА

ОБЩЕСТВО, ГОСУДАРСТВО, ЗАКОН

ГОСУДАРСТВО: МОНАРХИЯ ИЛИ РЕСПУБЛИКА?

РОССИЯ И ЕВРОПА

ЧТО НИ НАРОД, ТО НОРОВ

ВЛАСТИТЕЛИ И ХОЛОПЫ

ТРУД И КАПИТАЛ

НАУКА И ПРАКТИКА

ВЕРА И СОМНЕНИЕ

БОГАТСТВО – БЕДНОСТЬ

ПОРОКИ И ДОБРОДЕТЕЛИ

ГРЕХИ И ПОКАЯНИЕ

ЛЮБОВЬ ЗЕМНАЯ И НЕБЕСНАЯ

И СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ

ПРАВДА И КРИВДА

ЧИНЫ ЛЮДЬМИ ДАЮТСЯ. ЗАЧЕМ?

ЛЕГКИ СЛОВА, ДА ТЯЖЕЛЫ ДЕЛА

МЕЖДУ ГЛУПОСТЬЮ И МУДРОСТЬЮ

ДРУЖБА – ВРАЖДА

СТРАДАНИЯ ЖИЗНИ И РАДОСТЬ БЫТИЯ

ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЯ

ПРЕТЕНЗИИ И РЕЗУЛЬТАТ

ЦЕЛИ И СРЕДСТВА

ВЕЛИЧИЕ И НИЧТОЖЕСТВО

МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

ТАИНЫ СЕМЕЙНЫЕ

СВЯЗЬ ПОКОЛЕНИЙ

ПРЕКРАСНОЕ – БЕЗОБРАЗНОЕ

ВЕЛЕНЬЮ БОЖИЮ, О МУЗА, БУДЬ ПОСЛУШНА

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН И ПРОИЗВЕДЕНИЙ