Старый английский барон

Клара Рив

(1729—1807)

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН

Готическая повесть

Посвящение миссис Бриджен

СУДАРЫНЯ,

«Английский барон» в своем новом издании просит позволения выразить вам признательность за помощь и покровительство, коим он обязан весьма многим.

Вы встретили его появление на свет благосклонным взором, вопреки множеству опечаток и искажений первого издания. Вы освободили его от этих недостойных одежд и помогли облачиться в изящный и красивый наряд.

Вы сделали для него еще больше. Вы обременили себя исправлением ошибок первого издания; одним словом, вы придали произведению все те достоинства, кои позволили ему снискать благосклонность и одобрение читателей.

Автор не может вполне насладиться своим успехом, не указав, кому в значительной мере обязан им.

Вы, сударыня, как и подобает дочери Ричардсона{1}, более стремитесь заслужить признательность благодарного сердца, нежели принимать ее выражения. Вам нет причины подозревать меня в лести, разве что в тщеславии, каковое можно усмотреть в суетном желании перед всем светом назвать вас покровительницею и другом

весьма обязанной и преданной вам,

СУДАРЫНЯ,

Клары Рив.

1 сентября 1780 года

Титульный лист «Поборника добродетели» — первого издания «Старого английского барона» (1777)

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Поскольку эта история, хотя и не нова, не следует торным путем, необходимо указать на некоторые обстоятельства, которые прояснят ее замысел и, стоит надеяться, побудят читателя к столь же благоприятному, сколь и справедливому отклику на настоящее произведение.

Эта повесть — литературный отпрыск «Замка Отранто», она написана на тот же сюжет в стремлении соединить всё наиболее притягательное и интересное, что свойственно старинному рыцарскому сказанию и современному роману{2}, однако она обладает собственными особенностями и манерой изложения, отличающими ее от того и от другого: она названа «готической повестью», поскольку рисует картину готических времен и нравов{3}. Все страны и эпохи услаждались вымышленными историями: варварские — устными, более цивилизованные — написанными; и хотя иные весьма умные и ученые особы отвергают их без разбору{4}, я осмелюсь утверждать, что даже те, кто, зная их в одном виде, всегда подчеркивал свое к ним пренебрежение, примут и одобрят их в другом виде.

Так, например, человек может восхвалять и просто обожать эпические поэмы древних и вместе с тем презирать и клясть старинные романы, которые есть не что иное, как эпос в прозе{5}.

История представляет нам человеческую природу, какова она есть в жизни — увы, сколь часто она являет грустное зрелище! — тогда как роман показывает только приятную сторону картины, открывая одни лишь привлекательные черты и набрасывая вуаль на несовершенства. Что ж, людей манит всё лестное для их тщеславия, и это естественно, однако тщеславие, подобно другим слабостям человеческого сердца, можно обратить на благие и полезные цели.

Не отрицаю, свойствами этого жанра можно злоупотребить, и тогда он послужит к развращению нравов и обычаев общество. Но то же можно сказать и о поэзии, и о драме, и о любом произведении искусства, и это ничего не доказывает, кроме справедливости старой поговорки, недавно снова введенной в оборот модными ныне мыслителями: «Всякая палка о двух концах»{6}.

Задача романа состоит в том, чтобы, во-первых, вызвать интерес, а во-вторых, направить его на полезные или хотя бы безобидные цели. Счастлив писатель, добившийся, подобно Ричардсону, того и другого, однако вполне удачлив и достоин похвалы тот, кто достиг лишь первого, доставив развлечение читателю!{7}

Теперь, приоткрыв свой замысел, я прошу читателя вернуться к «Замку Отранто» — сочинению, которое, как уже было отмечено, являет собою попытку соединить разнообразные свойства и достоинства старинного рыцарского эпоса и современного романа. Для достижения этой цели необходима известная мера чудесного, чтобы пробудить заинтересованность, некоторое количество картин подлинной жизни, чтобы придать произведению правдоподобие, и определенная доля трогательного, чтобы завладеть сердцем читателя.

Упомянутая нами книга превосходно отвечает двум последним условиям, но в том, что касается чудесного, обнаруживает излишества. Ее начало очень сильно волнует воображение, повествование ведется искусно и продуманно, характеры великолепно очерчены, а поступки персонажей обоснованы, слог отточен и изящен, — и тем не менее, несмотря на все эти бесспорные достоинства произведения, ум быстро пресыщается (хотя и не пресыщается слух), и причина тому очевидна: избыток средств губит эффект, для создания коего эти средства предназначены. Если бы автор удержал повествование хотя бы на грани правдоподобия, необходимый эффект был бы сохранен и при этом нисколько не пострадала бы ни одна из мелких подробностей, призванных вновь и вновь возбуждать читательское любопытство.

Например, мы можем помыслить и допустить явление призрака, мы даже готовы смириться с заколдованным мечом и шлемом, но при всем том необходимо, однако же, держаться в известных пределах вероятного. А тут меч такой величины, что нужна сотня человек, чтобы поднять его;{8} шлем своей тяжестью проламывает настил во дворе замка, образуя проход в сводчатую подземную галерею, достаточно широкий, чтобы по нему мог пробраться человек;{9} портрет выступает из рамы;{10} призрак-скелет является в одеянии отшельника{11}, — словом, когда ваши ожидания достигают наивысшей точки, эти подробности своим явным несоответствием действительности убивают игру воображения и вызывают смех вместо интереса. Я с удивлением и досадою замечала, как развеивается очарование, которое так хотелось сохранить до последней страницы. В сходных чувствах признались мне также некоторые читатели книги, красоты коей столь многочисленны, что мы не в силах смириться с изъянами, желая видеть ее совершенной во всех отношениях.

Размышляя над этой необычной книгой, я пришла к заключению, что в ее духе можно было бы создать произведение, которое избежало бы означенных недостатков и, подобно живописному изображению, гармонично передало предмет.

Однако затем у меня возникло опасение, что со мною произойдет то же, что с иными переводчиками и подражателями Шекспира: форму удастся сохранить, а дух улетучится{12}. И тем не менее я решила предпринять такую попытку, прочла начало в кругу взыскательных друзей, и их одобрение поощрило меня продолжить и завершить сей труд.

По совету тех же друзей я напечатала первое издание книги в провинции{13}, где оно преимущественно и разошлось, так как в Лондон было отправлено лишь несколько экземпляров; и, воодушевленная этим успехом, я решилась предложить публике, столь часто вознаграждающей усилия тех, кто способствует ее развлечению, второе издание.

Книга подверглась переработке и исправлениям, так как прежнее издание содержало слишком много ошибок. К тому же, уступив настойчивым просьбам некоторых друзей, чьи суждения для меня особенно ценны, я согласилась переменить название «Поборник добродетели» на «Старый английский барон» — поскольку именно в этом персонаже многие видят главного героя повести.

С величайшей неохотой я также дала согласие на то, чтобы мое имя было помещено на титульном листе, — и теперь с почтением и робостью отдаю свой труд на беспристрастный суд читателей.

Титульный лист второго издания «Старого английского барона» (1778)

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН

Готическая повесть

Когда английский король Генрих Шестой еще не достиг совершеннолетия{14} и регентом Франции был прославленный Джон, герцог Бедфордский, а Хамфри, добрый герцог Глостерский, — лордом-протектором Англии{15}, в свое отечество из дальних странствий вернулся достойный рыцарь сэр Филип Харкли. Доблестно служа великому королю Генриху Пятому{16}, он стяжал почет, славу и уважение как за христианские добродетели, так и за рыцарские подвиги. После смерти своего государя он поступил на службу к греческому императору{17} и проявил мужество, отражая набеги сарацинов{18}. В одной из битв он захватил пленника знатного происхождения, грека, воспитанного воином-сарацином, звали его М. Задиски. Обратив пленника в христианскую веру, рыцарь привязал его к себе такими узами дружбы и признательности, что тот решил никогда не расставаться со своим благодетелем. И вот после тридцати лет странствий и ратной службы сэр Филип почел за лучшее вернуться в родные края, дабы спокойно провести остаток дней и, посвятив себя богоугодным и милосердным делам, приготовиться отойти в лучший мир.

С ранней юности этого благородного рыцаря связывала тесная дружба с единственным сыном лорда Ловела, весьма достойным и образованным молодым человеком. Пребывая на чужбине, сэр Филип часто писал своему другу и первое время получал от него ответные послания. Из последнего письма он узнал, что старый лорд Ловел скончался, а сын, унаследовав отцовский титул, вступил в брак. С тех пор, однако же, от него не поступало более никаких известий. Сэр Филип приписывал это не забвению или небрежению, а лишь трудностям сообщения, знакомым в те века всем странникам и искателям приключений. Возвращаясь на родину, он положил себе привести в порядок домашние дела и тотчас поспешить в замок Ловел, чтобы узнать, как обстоят дела его друга. Он сошел с корабля в Кенте{19} в сопровождении Задиски и двух верных слуг, один из которых получил увечье, спасая жизнь своему господину.

Сэр Филип прибыл в родовое имение в Йоркшире{20} и узнал, что его мать и сестра скончались, а землями управляет комиссия, назначенная лордом-протектором. Ему пришлось доказывать обоснованность своих притязаний, и, когда несколько старых слуг удостоверили его личность, всё имущество было полностью передано ему как законному наследнику. Лорд Филип вступил во владение поместьем, привел в порядок хозяйство, вернул старых слуг на прежние места, а тем, что привез с собою, поручил самые важные обязанности. Наконец, оставив своего друга управлять имением, он в сопровождении всего лишь одного давнего слуги отправился на запад Англии, где находился замок Ловел{21}. Хотя ехали они не торопясь, к вечеру второго дня слуга устал и занемог, так что не в силах был продолжать путь. На постоялом дворе, где им пришлось остановиться, несчастный с каждым часом слабел и на следующий день скончался. Сэр Филип был весьма удручен потерей и обеспокоен тем, что оказался один в незнакомом месте, но скрепя сердце похоронил слугу как подобает и, пролив слезу скорби над его могилою, продолжил путь в одиночестве.

По мере приближения к поместью своего друга он начал расспрашивать встречных, живет ли лорд Ловел по-прежнему в замке своих предков. Он задал вопрос одному — тот не знал, другому — этот не мог сказать ничего определенного, третий ответил, что никогда не слышал ни о каком лорде Ловеле. Сэру Филипу показалось странным, что никто не знает о столь знатной особе в родных краях, где издавна жили предки лорда. Он подумал о переменчивости людского счастья. «Человеку разумному, — сказал он себе, — не на что полагаться в этом мире. Я потерял всех своих родных и многих друзей, а возможно, и всех до единого, однако буду благодарен за те радости, что мне остались, и постараюсь найти замену утраченным. Если мой друг жив, он разделит со мною мое достояние, его дети станут моими наследниками, а я буду пользоваться доступными ему благами. Но, возможно, моему другу выпали испытания, отвратившие его от мира: уж не похоронил ли он свою любезную супругу или милых сердцу детей и, устав от жизненных забот и треволнений, не удалился ли в монастырь. Что ж, по крайней мере, я узнаю, что означает эта безвестность».

Когда до замка Ловел оставалось не больше мили, он постучался в хижину у дороги и попросил глоток воды. Живший в доме крестьянин принес воды и осведомился, не желает ли его милость спешиться и немного подкрепиться. Сэр Филип изъявил согласие, ибо намеревался всё как следует разузнать, а уж потом направляться в замок. И он задал хозяину хижины те же вопросы, что и другим.

— О каком лорде Ловеле ведет речь ваша милость? — осведомился крестьянин.

— Тот, кого я знал, звался Артуром, — ответил сэр Филип.

— А! — сказал крестьянин. — Единственный сын, что оставался у лорда Ричарда Ловела, не так ли?

— Ты прав, друг мой, я говорю о нем.

— К несчастью, сэр, — промолвил крестьянин, — его нет в живых. Ненадолго пережил он своего отца.

— Что я слышу — нет в живых! Давно ли?

— Да, помнится, лет пятнадцать уже.

— Увы, — глубоко вздохнув, произнес сэр Филип, — прожить долгую жизнь означает лишь пережить всех своих друзей! Но, прошу, поведай мне, как он умер!

— Что знаю, то расскажу, сэр. С позволения вашей милости, слышал я, что он, оставив госпожу с ребенком под сердцем, последовал за королем в поход против мятежного Уэльса, и когда король разбил мятежников{22}, в первом донесении сообщалось, что ни один офицер не убит. Но вскоре прискакал гонец с иным известием: он передал, что несколько знатных особ получили тяжелые ранения, а лорд Ловел пал на поле брани. Столь печальная весть повергла нас всех в горе, ибо он был прекрасным джентльменом, добрым господином для своих слуг и отрадой для соседей.

— Да, это верно, — сказал сэр Филип. — Он был лучшим и благороднейшим из людей, моим дорогим другом, и для меня это великая утрата. Но что же несчастная леди Ловел, что с нею стало?

— С позволения вашей милости, говорили, будто она умерла от горя, только ее смерть поначалу скрывали, и мы узнали о ней достоверно лишь несколько недель спустя.

— На всё воля Божья! — промолвил сэр Филип. — Кто же унаследовал титул и поместье?

— Ближайший из родственников покойного, его имя сэр Уолтер Ловел, — ответил крестьянин.

— Я знал его когда-то, — заметил сэр Филип. — Но где же он был, когда произошли все эти события?

— В замке Ловел, сэр. Он приехал навестить госпожу и решил дождаться возвращения милорда из Уэльса. Когда же пришло известие о смерти лорда Ловела, сэр Уолтер сделал все возможное, дабы утешить ее, — поговаривали даже, что он собирался на ней жениться, но госпожа была безутешна, и горе свело ее в могилу.

— Значит, сейчас в замке живет новый лорд Ловел?

— Нет, сэр.

— Так кто же?

— Его милость барон Фиц-Оуэн{23}.

— Как же вышло, что сэр Уолтер покинул родовое имение?

— Да так, сэр, что он выдал свою сестру за господина барона и продал ему замок, а сам уехал и построил себе дом на севере, в Нортумберленде{24}, так, кажется, зовется тот край.

— Всё это очень странно! — воскликнул сэр Филип.

— Оно так, с позволения вашей милости, только больше я ничего про это не знаю.

— Премного тебе благодарен, друг мой, за эти сведения, но, видно, понапрасну отправился я в столь дальний путь, так и не встретив ничего, кроме несчастий. Истинно, вся наша жизнь — вечное паломничество!{25} Прошу тебя, укажи мне дорогу к ближайшему монастырю.

— Благородный сэр, — возразил крестьянин, — до него целых пять миль, а уже смеркается, и дорога туда скверная. Хоть я и бедный человек и не могу оказать вашей милости такой прием, к какому вы привыкли, но моя скромная хижина и всё, что в ней, — к вашим услугам.

— Благодарю тебя от всего сердца, мой честный друг, — ответил сэр Филип, — твоя доброта и гостеприимство могли бы служить примером для иных высокородных и благовоспитанных особ. Я принимаю твое любезное приглашение, но прошу, назови мне имя моего радушного хозяина.

— Джон Уайет, сэр, честный человек, хоть и бедняк, христианин, хоть и грешник.

— Чья эта хижина?

— Она принадлежит милорду Фиц-Оуэну.

— Велика ли твоя семья?

— Жена, два сына и дочь, и все они почтут за честь услужить вашей милости. Позвольте подержать вам стремя, пока вы спешитесь.

Перейдя от слов к делу, он помог рыцарю спуститься с коня, проводил его в дом, окликнув жену, чтобы предупредить ее о госте, а уже затем отвел лошадь под убогий навес, заменявший конюшню. Сэр Филип, уставший телом и духом, был рад и такому приюту. А учтивость услужливого хозяина расположила к нему рыцаря. Вскоре Уайет вернулся в сопровождении юноши лет восемнадцати.

— Поторопись, Джон, — сказал ему отец, — да смотри, говори ни больше ни меньше, чем я велел.

— Хорошо, батюшка, — ответил юноша и, стремглав пустившись через поле, словно быстроногий олень, в одно мгновение скрылся из виду.

— Надеюсь, друг мой, ты послал сына не затем, чтобы угостить меня получше. Я солдат и привык к жесткой постели и грубой пище, и даже если бы это было не так, твои доброта и учтивость — лучшая приправа к самой простой еде.

— Сожалею, что не могу принять вашу милость так, как подобает! — воскликнул Уайет. — Но раз это не в моей власти, подождем моего сына, когда он вернется, я открою вам, какое поручение ему дал.

И они продолжили беседу, как собратья, от природы наделенные одними и теми же свойствами и дарованиями. Они без труда находили общие темы, хотя разница в образовании и сообщала одному естественное превосходство, а в другом порождала естественную почтительность к собеседнику, которой тот, впрочем, вовсе от него не требовал. Прошло полчаса, и юный Джон вернулся.

— Быстро же ты прибежал! — сказал отец.

— Не быстрей, чем всегда, — ответил сын.

— Ну так поведай нам, насколько ты преуспел.

— Рассказывать всё, как было? — переспросил Джон.

— Всё, — подтвердил отец. — Мне нечего скрывать.

И Джон, сняв шапку, начал свой рассказ:

— Я поскорее побежал прямо в замок и как раз смотрю, мне навстречу идет молодой мастер{26} Эдмунд, ну, я и доложил ему, как вы велели, что благородный джентльмен приехал издалека повидать лорда Ловела, своего друга. А так как он много лет провел в чужих краях, то не знал, что его друга нет в живых и у замка другой хозяин, когда же услышал безрадостные известия, то весьма опечалился и расстроился, и теперь нуждается в ночлеге, дабы отдохнуть перед возвращением домой. Ему пришлось остановиться в нашей хижине, но мой отец подумал, что наш господин разгневается, коли ему не доложат про заезжего джентльмена, а еще пуще, ежели узнает, что человек с положением вынужден ночевать в нашем доме, где ему не найти подобающего приема и угощения.

Тут Джон умолк, переводя дух, а его отец воскликнул:

— Молодец! Исполнил поручение как надо, теперь расскажи, каков был ответ.

Джон продолжил:

— Мастер Эдмунд распорядился дать мне пива, сам же отправился доложить о том, что узнал от меня, нашему господину. Он пропадал недолго, а когда вернулся, то произнес: «Джон, скажи благородному страннику, что барон Фиц-Оуэн приветствует его и заверяет, что, хотя лорда Ловела нет в живых, а у замка другой хозяин, друзья покойного всегда будут здесь желанными гостями. Милорд также надеется принять его в своем жилище на всё время, что достойный джентльмен пробудет в наших краях». Ну, я и побежал прямиком домой, чтобы поскорее исполнить поручение.

Сэр Филип упрекнул старого Уайета за подобный знак уважения.

— Тебе следовало, — сказал он, — предупредить меня о своем намерении, прежде чем сообщать барону о моем приезде. Я предпочитаю остаться у тебя и собираюсь наградить тебя за доставленные хлопоты.

— Прошу вас, сэр, не говорите так, — ответил крестьянин. — Для меня нет гостя желаннее. Я не хотел обидеть вас и послал в замок лишь потому, что не сумею принять вашу милость как подобает, да и недостоин такой чести.

— Жаль, что ты считаешь меня столь изнеженным, — сказал сэр Филип, — я воин и христианин, а Тот, Кого я признаю Господом своим, посещал дома бедняков и умывал ноги своим ученикам{27}. Но оставим этот разговор. Эту ночь я решил провести в твоей хижине, а завтра отправлюсь к барону и поблагодарю его за радушное приглашение.

— Ну что ж, коли ваша милость соизволит остаться здесь, так тому и быть! Джон, сбегай в замок еще раз и уведоми нашего господина.

— Не стоит, — возразил сэр Филип, — уже почти стемнело.

— Не беда, — ответил Джон, — я и с завязанными глазами не собьюсь с пути.

Тогда сэр Филип поручил передать от своего имени барону, что не преминет засвидетельствовать ему свое почтение завтра утром. Джон умчался во второй раз и вскоре вернулся с известием, что барон также выражает свое почтение и будет ждать сэра Филипа к себе завтра. Сэр Филип дал юноше золотой{28}, похвалив за быстроту и исполнительность.

Он с величайшим удовольствием поужинал с семьею Уайета свежими яйцами и ветчиною. Собравшиеся за столом возблагодарили Создателя за Его дары, смиренно признавая, что недостойны и малейшего из Его благодеяний. Из двух чердачных помещений лучшее отвели сэру Филипу, а вся семья устроилась во втором — хозяйка с дочерью на кровати, а отец с двумя сыновьями на чистой соломе. Постель сэра Филипа была удобнее соломы, но все же заметно уступала его обычному ложу, тем не менее славный рыцарь спал в хижине Уайета столь же крепко, как если бы почивал во дворце.

В ту ночь его посетило много странных и бессвязных видений. Ему приснилось, будто он получил письмо от своего друга лорда Ловела с просьбой навестить его в родовом замке. И вот лорд Ловел встретил его в воротах, хотел обнять гостя, но, как ни старался, ему это не удавалось. Тогда он обратился к сэру Филипу с такою речью: «Хотя я умер пятнадцать лет назад, но по-прежнему распоряжаюсь замком, и никто не войдет в эти ворота без моего дозволения; знай же, это я пригласил тебя и рад здесь приветствовать, на тебя вся надежда нашего рода». Сказав так, он позвал сэра Филипа за собою, проводил его через множество комнат и вдруг исчез, а сэр Филип, полагая, что все еще следует за лордом Ловелом, очутился в страшной темной пещере, где нашел доспехи своего друга, обагренные его кровью, и услышал тяжкие стоны, словно исходящие из-под земли. И тут будто невидимая рука поспешно вывела его наружу, на пустырь, где люди огораживали арену для поединка двух бойцов. Протрубила труба, но ее заглушил голос, возвестивший: «Остановись! Нельзя открывать это раньше времени. Терпеливо жди исполнения воли Небес». Затем он очутился в собственном доме, где в самой дальней комнате вновь увидел своего друга живым, во всем блеске юности, таким, каким знал его когда-то. Он бросился к нему — и проснулся.

За занавесками сияло солнце, и сэр Филип, видя, что уже наступил день, сел на постели, припоминая, где он находится. Образы, явившиеся ему во сне, отчетливо сохранились в его памяти, но рассудок старался их развеять. Нет ничего удивительного, думал он, ни в том, что история, которую он услышал, породила видения, потревожившие его в забытьи, ни в том, что все они так или иначе касались его несчастного друга. Солнце слепило глаза, птицы услаждали слух своим пением, побеги жимолости перевешивались через окно, лаская чувства сладким ароматом. Сэр Филип оделся, помолился, спустился вниз по узкой лестнице и вышел на порог хижины. Во дворе он увидел жену и дочь хозяина, усердно занимавшихся ежеутренними делами: одна доила корову, другая кормила домашнюю птицу. Он попросил молока, которым, вместе с ломтем ржаного хлеба, утолил свой голод. Потом сэр Филип решил прогуляться по лугу, ибо Уайет с сыновьями уже отправились в поле. Но вскоре его окликнула добрая женщина и сообщила, что слуга барона пришел проводить его в замок. Он простился с женой Уайета, пообещав заглянуть к ним еще раз на обратном пути. Дочь крестьянина привела его лошадь, он вскочил в седло и поехал рядом со слугою, доро́гой расспрашивая того о семье господина.

— Давно ли ты живешь у барона?

— Десять лет.

— А что, добрый он господин?

— Да, сэр, а также добрый супруг и отец.

— Есть ли у него дети?

— Три сына и дочь.

— Сколько им лет?

— Старшему сыну пошел семнадцатый год, второму шестнадцатый, третий много моложе, да еще милорд воспитывает вместе с сыновьями нескольких юных джентльменов, двое из которых его племянники. Он держит в доме учителя, который занимается с ними разными языками, а что до физических упражнений — здесь им нет равных: стрелок учит их обращаться с арбалетом{29}, особый человек обучает верховой езде, другой — владению мечом, третий — танцам. Ко всему прочему они состязаются в борьбе и беге, такие сильные, просто не налюбуешься, и ловкие на загляденье, — наш господин ничего не жалеет для их образования.

— Поистине, — сказал сэр Филип, — он делает все, что подобает доброму родителю, и это внушает мне величайшее уважение к нему. А что юные джентльмены, выказывают они способности к учению?

— О да, сэр, — ответил слуга, — юные джентльмены, сыновья милорда, блестящие юноши, но, говорят, есть один юноша, который всех их превосходит, хотя он всего лишь сын бедного крестьянина.

— Кто же это? — спросил рыцарь.

— Некий Эдмунд Туайфорд, сын жителя нашей деревни, превосходнейший юноша, лучше не найти, и столь приятного нрава, что никто не завидует его счастью.

— Какому счастью?

— Ну как же, сэр, года два тому назад наш господин по просьбе сыновей принял его в свою семью и учит его всему наравне с родными детьми. Молодые господа любят его без памяти, особенно мастер Уильям, его ровесник. Говорят, он будет сопровождать молодых господ в военных походах, для которых милорд их потихоньку готовит.

— Чем долее я тебя слушаю, тем более растет мое уважение к барону, — сказал сэр Филип. — Он замечательный отец и превосходный господин, умеет находить достоинства в безвестности, отличать их и вознаграждать. Спешу воздать ему должное.

Беседуя таким образом, они приблизились к замку. На лугу перед ним их взорам предстала компания юношей с арбалетами, упражнявшихся в стрельбе по мишени.

— Вот, — заметил слуга, — это, как изволите видеть, наши молодые джентльмены.

Сэр Филип остановил коня, желая полюбоваться на них, и услышал возгласы:

— Эдмунд — победитель! Приз — Эдмунду!

— Надо взглянуть на этого Эдмунда! — сказал сэр Филип.

Он спрыгнул с лошади, отдал поводья слуге и направился на луг. Юные джентльмены подошли к рыцарю засвидетельствовать свое почтение. Извинившись, что помешал им, он осведомился, кто победитель. В ответ юноша, к которому он обратился, сделал знак другому, и тот с поклоном выступил вперед. Сэр Филип смотрел на него столь долго и внимательно, словно забыл о всякой учтивости. Наконец он опомнился и спросил:

— Как ваше имя, молодой человек?

— Эдмунд Туайфорд, — ответил юноша. — Я имею честь служить сыновьям его милости барона Фиц-Оуэна.

— Не вы ли, благородный сэр, — спросил юноша, к которому поначалу обратился сэр Филип, — тот чужестранец, которого ожидает наш отец?

— Да, сэр, это я, — последовал ответ, — и как раз собираюсь засвидетельствовать ему свое почтение.

— Простите, сэр, что не проводим вас, — мы еще не закончили свои упражнения.

— Милый юноша, — произнес сэр Филип, — не нужно никаких извинений, соблаговолите лишь назвать свое имя, чтобы я знал, кто был со мною столь любезен.

— Меня зовут Уильям Фиц-Оуэн, этот джентльмен — мой старший брат, мастер Роберт, а другой — мой родственник, мастер Ричард Уэнлок.

— Прекрасно, сэр, благодарю вас. Прошу, ни шагу далее, ваш слуга держит мою лошадь.

— До свиданья, сэр, — сказал мастер Уильям. — Надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас за обедом.

Юноши вернулись к своим состязаниям, а сэр Филип сел на лошадь и направился дальше; он вошел в замок с глубоким вздохом, рожденным грустными воспоминаниями. Барон встретил его с величайшим почтением и учтивостью. Он коротко перечислил важнейшие события, случившиеся в семействе Ловел за время отсутствия сэра Филипа, говоря о покойном лорде Ловеле с почтительностью, о нынешнем — с братской любовью. Сэр Филип, в свою очередь, в немногих словах поведал о своих приключениях в дальних краях и горестях, постигших его в отчизне. Сокрушаясь об утрате всех своих друзей, он не забыл и верного слугу, коего лишился в пути, и признался, что готов был отринуть сей мир и укрыться в монастырской обители, но его удержала мысль о людях, полностью зависимых от него, нуждающихся в его присутствии и помощи, а также надежда, что он сможет быть полезен еще многим. Барон согласился с его мнением, что человек, остающийся в миру, приносит несравненно больше пользы ближним, нежели тот, кто удалился от мира, пожертвовав свое достояние Церкви, служители коей не всегда распоряжаются им наилучшим образом{30}. Затем, сменив предмет разговора, сэр Филип поздравил барона, столь счастливого в своих детях, похвалил их наружность и манеры и горячо одобрил заботы об их образовании. Барон, польщенный похвалами, высказанными от чистого сердца, слушал рыцаря, преисполняясь родительской радостью.

Тогда сэр Филип перешел к расспросам об Эдмунде, который всем своим обликом произвел на него весьма благоприятное впечатление.

— Этот мальчик — сын здешнего поселянина, — сказал барон, — необыкновенное достоинство и благородство манер выделяют его среди равных ему по происхождению. Он с самого нежного возраста пользовался всеобщим вниманием и любовью и был желанен повсюду, кроме отчего дома: там, казалось, даже достоинства вменялись ему в вину, ибо крестьянин, его отец, терпеть не мог сына, обращался с ним сурово и наконец стал грозиться выгнать его из дому. Эдмунд же, бывало, выполнял разные поручения моих домочадцев, и благодаря им я в конце концов обратил на мальчика внимание. Мои сыновья настойчиво просили меня принять его в нашу семью. Два года назад я так и поступил, рассчитывая, что со временем он станет их слугою, однако его редкая одаренность и приятный нрав побудили меня определить ему более высокое положение. Возможно, многие осудят меня за то, что я даровал ему столько милостей и держу в доме как товарища своих детей; что же, его достоинства покажут, прав я или нет, покровительствуя ему, но я верю, что нашел в нем преданного слугу моим детям и благодарного друга нашей семьи.

Сэр Филип от всего сердца одобрил великодушие барона и также пожелал принять участие в судьбе этого превосходного юноши, чей облик въяве обнаруживал все достоинства, стяжавшие ему любовь товарищей.

В обеденный час молодые люди предстали перед хозяином замка и гостем. Сэр Филип заговорил с Эдмундом, задал ему множество вопросов и получил разумные, почтительные ответы; его расположение к юноше возрастало с каждою минутой. После обеда молодые люди удалились со своим наставником, чтобы продолжить занятия. Сэр Филип погрузился в раздумья, из которых его через несколько минут вывел барон, осведомившись, не желает ли он поделиться плодами своих размышлений.

— Всенепременно, — был ответ, — ибо вы вправе узнать их. И вот о чем я думал: чем больше наши потери, тем больше мы должны лелеять то, что удалось сохранить, и стараться возместить утраченное. Милорд, мне весьма понравился юноша, которого вы зовете Эдмундом Туайфордом. У меня нет ни детей, ни иных наследников, мне не на кого излить мою любовь. Многие желали бы снискать вашу милость, я же смогу позаботиться об этом многообещающем юноше не в ущерб другим. Отдайте его мне!

— Быстро же ему удалось завоевать вашу благосклонность, — заметил барон.

— Признаюсь вам, — сказал рыцарь, — первое, что в нем тронуло мое сердце, барон, это сильное сходство с человеком, который был моим дорогим другом, — сходство и в облике, и в манерах. Своими достоинствами он заслужил более высокое положение, если вы уступите его мне, я усыновлю его и введу в свет как своего родственника. Что вы скажете на это?

— Сэр, — ответил барон, — ваше желание благородно, а я слишком привязан к молодому человеку, чтобы стать помехою его благополучию. Правда, я намеревался сам обеспечить его будущность, но, вверив его вам, я сделаю для него больше, ибо ваши великодушие и расположение, не ограниченные другими обязательствами, со временем, возможно, позволят Эдмунду достичь наивысшего положения, какого он только заслуживает. У меня лишь одно условие: он должен сам сделать выбор, ибо, если он не захочет оставить мой дом, я не стану принуждать его.

— Вы рассудили верно, — согласился сэр Филип. — Я и сам не взял бы его на других условиях.

— Решено, — сказал барон. — Позовем сюда Эдмунда.

За юношей послали слугу. Он явился без промедления, и барон обратился к нему с такими словами:

— Эдмунд, ты должен быть вовеки благодарен этому джентльмену. Заметив в тебе некоторое сходство со своим другом и видя твое примерное поведение, он настолько проникся к тебе расположением, что пожелал усыновить тебя. Я же не могу позаботиться о тебе лучше, нежели вверив ему твою судьбу, поэтому, если ты не станешь возражать, он возьмет тебя с собою, когда отправится домой.

Эдмунд слушал барона и менялся в лице: выражение нежности и благодарности уступило место глубокой печали. Почтительно поклонившись барону и сэру Филипу, он после некоторого колебания ответил так:

— Я всецело сознаю, сколь обязан этому джентльмену за его благородное и щедрое предложение, и не в силах передать чувства, вызванные его добротою ко мне, крестьянскому сыну, о котором он узнал лишь благодаря незаслуженно лестному отзыву вашей милости. Я буду вечно ему признателен за необычайное великодушие. Но вам, мой досточтимый господин, я обязан всем, даже хорошим мнением этого джентльмена, — вы первый заметили меня в безвестности, а после вас я почитаю ваших сыновей своими добрейшими и дражайшими благодетелями, ибо они обратили на меня ваше внимание. Мое сердце навеки принадлежит этому дому и этой семье, и заветнейшее мое желание состоит в том, чтобы посвятить жизнь служению вам. Но если вы знаете за мною тяжкие провинности, заставляющие вас отлучить меня от вашей семьи, если вы вверяете меня заботам этого джентльмена, дабы избавиться от меня, — я подчинюсь вашей воле, как подчинился бы любому вашему приказу, будь это даже смертный приговор.

В продолжение всей этой речи по щекам Эдмунда текли слезы, и оба его благородных слушателя в конце также прослезились, проникнувшись чувствами юноши.

— Дорогое дитя! — воскликнул барон. — Ты растрогал меня своей преданностью и благодарностью. Я не знаю за тобой никаких провинностей и не желаю избавиться от тебя. Я думал оказать тебе услугу, подвигнув принять предложение сэра Филипа Харкли, который и может, и хочет позаботиться о тебе, но, если ты предпочитаешь служить мне, я не расстанусь с тобою.

При этих словах Эдмунд упал перед бароном на колени и обнял его ноги:

— Милорд, мой господин! Я ваш слуга, всегда им буду и не променяю вас ни на кого из смертных, прошу лишь позволить мне жить и умереть, служа вам.

— Вы сами видите, сэр Филип, сколь трогает сердце этот мальчик, — сказал барон. — Как мне расстаться с ним?

— Не стану вас долее упрашивать, — ответил сэр Филип. — Вижу, что моя просьба неисполнима, но оттого лишь еще более уважаю вас обоих: юношу — за благородное сердце, а вас, барон, — за истинное великодушие. Да хранит Господь вас обоих!

— О сэр! — воскликнул Эдмунд, пожимая рыцарю руку. — Не сочтите меня неблагодарным, я всегда буду помнить вашу доброту и молить Небо, чтобы Оно вознаградило вас за нее. Имя сэра Филипа Харкли навсегда запечатлено в моем сердце рядом с именами моего господина и его родных.

Сэр Филип поднял юношу с колен и обнял его, говоря:

— Если тебе понадобится друг, вспомни обо мне. Ты можешь рассчитывать на мое покровительство до тех пор, пока будешь его достоин.

Эдмунд ответил низким поклоном и удалился. Глаза его были полны слез от избытка чувств и благодарности. По его уходе сэр Филип сказал:

— Я думаю, что, хотя сейчас юный Эдмунд не нуждается в моей помощи, в будущем моя дружба может ему пригодиться. Меня не удивит, если, обладая столь редкими качествами, он однажды столкнется с завистью и наживет себе врагов. Из-за этого он может лишиться вашего благоволения, и в том не будет ни вашей, ни его вины.

— Весьма признателен вам за предостережение, — отозвался барон, — однако, надеюсь, этого не случится. Но если я когда-нибудь расстанусь с Эдмундом, то отправлю его к вам.

— Благодарю вас, барон, за любезный прием, — ответил рыцарь, — и желаю всего наилучшего вам и вашей прекрасной семье. А теперь позвольте проститься с вами.

— Неужели вы не останетесь в замке на ночь? — осведомился хозяин. — Вы здесь столь же желанный гость, как и в былые времена.

— Ценю вашу доброту и гостеприимство, но этот дом полон печальных для меня воспоминаний. Я вошел под эти своды с тяжелым сердцем, здесь ему не станет легче, но я всегда буду вспоминать вас, милорд, с чувством глубочайшего уважения и молите Бога, чтобы Он хранил вас и множил дарованные вам милости!

Церемонно откланявшись, сэр Филип покинул замок и направился к Уайетам в мыслях о превратности человеческой судьбы и о переменах, которые нашел в замке.

По возвращении в хижину он застал всё семейство в сборе. Сэр Филип сказал, что хотел бы снова остаться на ночлег в их доме, и его слова встретили с радостью, ибо, проведя прошлый вечер за беседой с ним, Уайеты хорошо узнали своего гостя и его общество было им приятно. Сэр Филип поведал крестьянину о том, как лишился в дороге верного слуги, и заметил, что хотел бы найти ему замену для обратного пути. Юный Джон просительно посмотрел на отца, и тот с одобрением взглянул на него в ответ.

— Сдается мне, тут найдется тот, кто почтет за честь служить вашей милости, — произнес Уайет. — Боюсь только, ему недостает хорошего воспитания.

Джон покраснел от волнения и, не удержавшись, вступил в разговор:

— Сэр, я могу поручиться, что вы оцените мою преданность, усердие и быстроту ног, а коли я малость неотесан, так всегда рад подучиться, дабы угодить моему благородному господину, лишь бы он соблаговолил испытать меня.

— Ты хорошо сказал, — одобрил его сэр Филип. — Я уже удостоверился в твоих достоинствах и рад, что ты желаешь служить мне. Если твой отец не возражает, я беру тебя к себе.

— Возражать, сэр! — воскликнул крестьянин. — Да я горжусь, что могу отдать его в услужение столь благородному рыцарю. Я не стану выдвигать никаких условий, а предоставляю вашей милости воздавать ему тем, что он заслужит.

— Превосходно, — сказал сэр Филип, — вы не пожалеете. Я обязуюсь заботиться о молодом человеке.

На том и порешили, после чего сэр Филип приобрел у крестьянина лошадь для Джона.

На следующее утро, щедро вознаградив добрую чету, напутствовавшую его благословениями и молитвами, рыцарь отправился в дорогу вместе с Джоном. Остановившись в месте, где был похоронен его верный слуга, сэр Филип заказал молебен за упокой его души, а затем не торопясь продолжил путь и благополучно прибыл в свое имение. Домочадцы обрадовались его приезду, нового слугу рыцарь оставил при себе. По возвращении он принялся искать в округе тех, кто нуждался в его помощи, видя, как попирается добродетель, сэр Филип был рад утешить и поддержать ее. Он проводил свои дни в служении Создателю и прославлял Его, неся добро Его созданиям. Часто он размышлял обо всем, что приключилось с ним во время его недавнего путешествия на запад, и на досуге записал все в подробностях.

Далее в манускрипте пропущено четыре года:{31} видимо, это входило в замысел автора. Последующий текст написан другой рукою, а начертание букв выглядит более современным.

В это время стало сбываться предсказание сэра Филипа Харкли, что рано или поздно Эдмунд своими достоинствами вызовет зависть и наживет себе врагов. Сыновья и родственники его покровителя стали искать случая уличить юношу в каком-нибудь проступке и представить в невыгодном свете. Старший сын и наследник барона, мастер Роберт, не раз ссорился из-за этого с мастером Уильямом, вторым сыном барона, поскольку тот испытывал привязанность к Эдмунду и не единожды защищал его от злобных наветов брата и других родственников, среди которых были Ричард Уэнлок и Джон Маркхэм, сыновья сестер лорда Фиц-Оуэна, а также некоторые из числа его дальней родни. Тайные завистники старались преуменьшить незаурядные достоинства Эдмунда в глазах барона и его семьи. Мало-помалу они возбудили в мастере Роберте неприязнь к Эдмунду, которая со временем укоренилась в душе юноши и превратилась в открытую враждебность.

Ненависть молодого Уэнлока укрепляло еще одно обстоятельство: он питал всё возраставшую страсть к единственной дочери барона, леди Эмме, а у любви орлиная зоркость, и он замечал (или, возможно, лишь внушал себе), что Эмма смотрит на Эдмунда благосклонно. Случайные услуги, которые тот оказал ей, пробудили в ней благодарность и некоторый интерес к юноше. Она изо дня в день видела его прекрасное лицо и достоинства, что, вероятно, способствовало тому, чтобы ее уважение переросло в более нежное чувство, хотя сама она не сознавала этого, полагая, что лишь платит дань признательности и дружбе.

Однажды на Рождество барон со всем семейством отправился навестить своих знакомых в Уэльсе. Когда они перебирались вброд через реку, лошадь леди Эммы, ехавшей позади своего кузена Уэнлока, оступилась и упала, сбросив всадницу в воду. Эдмунд в мгновение ока спрыгнул с коня, кинулся леди Эмме на помощь и вынес ее на берег столь быстро, что не все даже успели заметить произошедшее. С этого дня Уэнлок всячески старался уронить Эдмунда в ее мнении, леди Эмма же полагала долгом благодарности и справедливости защищать юношу от злобных нападок врагов. Как-то раз она спросила Уэнлока, почему он так старается заслужить ее расположение, наговаривая на Эдмунда, которому она многим обязана. Он не нашелся, что ответить, но обида глубоко укоренилась в его уязвленном сердце, и с тех пор любое слово, сказанное в похвалу Эдмунду, точно отравленная стрела терзало душевную рану Уэнлока, воспалявшуюся с каждым днем всё сильнее. Порою, рассуждая о мнимых прегрешениях Эдмунда, он находил им оправдания, с тем чтобы при другом случае приписать юноше грех неблагодарности. Злоба разрушительнее всего воздействует на сердце, стремящееся утаить ее, искусно скрываемая, она часто является под личиной прямодушия. Так Уэнлок и Маркхэм злоупотребляли доверчивостью мастера Роберта и других родственников барона, один мастер Уильям устоял против всех их наветов.

Той же осенью, когда Эдмунду исполнилось восемнадцать лет, барон объявил о своем намерении с наступлением весны послать молодых людей, принадлежавших его дому, во Францию поучиться ратному искусству и показать свою смелость и ловкость.

Недруги Эдмунда столь искусно скрывали свою вражду к нему, что его покровитель ни о чем не догадывался, однако среди слуг, нередко самых внимательных соглядатаев жизни господ, ходили о ней толки. Эдмунд пользовался любовью слуг, и, надо полагать, не без основания, ибо они редко когда доброжелательно относятся к приживалам или вошедшим в доверие челядинцам и обычно питают к ним зависть и неприязнь. Эдмунд был любезен с прислугой без фамильярности, чем и снискал ее расположение, которого особо не добивался. Среди слуг барона был старик по имени Джозеф Хауэлл, который в свое время служил старому лорду Ловелу и его сыну. А когда молодой лорд умер и сэр Уолтер продал замок своему зятю, барону Фиц-Оуэну, Джозефа, единственного из прежних слуг, оставили там, поручив следить за порядком до прибытия нового владельца, последний же взял его к себе на службу. Джозеф был человеком, который мало говорил, но много размышлял, он молча усердно занимался своим делом, более озабоченный исполнением собственного долга, нежели стяжанием милостей, и, казалось, не стремился подняться выше, вполне довольствуясь своим нынешним положением. Этот старик, когда вокруг никого не было, подолгу любовался Эдмундом, а порою глубоко вздыхал, и по его щеке катилась слеза, как ни пытался он ее удержать. Однажды Эдмунд заметил, что слуга растроганно вытирает глаза ладонью, и спросил:

— Мой добрый друг, почему ты смотришь на меня так пристально и с такой нежностью?

Старик ответил:

— Потому что люблю вас, мастер Эдмунд, и желаю вам добра.

— Я от души благодарен тебе, но могу отплатить тебе за любовь лишь ответной любовью, поверь, самой искренней.

— Спасибо, сэр, — молвил старик. — Это всё, чего я желаю, и больше, нежели заслуживаю.

— Не говори так, — возразил Эдмунд. — Если бы я мог лучше отблагодарить тебя, я не произносил бы так много слов, но, увы, кроме слов, у меня ничего нет.

Сказав так, он пожал руку Джозефу, и тот, желая скрыть свои чувства, поспешил уйти, бормоча:

— Да благословит вас Господь, мастер Эдмунд, и да ниспошлет вам судьбу, достойную вас! Ну как не думать, что вы рождены для более высокого положения?!

— Ты же знаешь, что это не так, — произнес Эдмунд, но Джозеф уже удалился и не услышал его.

Внимание и интерес посторонних, любовь отдельных обитателей замка вместе с тем осознанием своих достоинств, которое дано незаурядным натурам, порою разжигали в сердце Эдмунда огонь честолюбия, но юноша не позволял ему разгореться, напоминая себе о своем низком происхождении и зависимом положении. Он был скромен, но отважен, кроток и учтив со всеми, общителен и искренен с любящими его, с ненавидящими — сдержан и любезен, щедр и полон сострадания к несчастьям ближних, почтителен без подобострастия со своим покровителем и знатными особами.

Однажды, когда он мужественно защищался от злокозненных измышлений, мастер Роберт обвинил его в том, что он спесив и высокомерен с родственниками барона. Эдмунд отрицал это обвинение смиренно, но твердо. Тогда мастер Роберт резко спросил:

— Как смеешь ты возражать моим кузенам? Уж не хочешь ли ты уличить их во лжи?

— Я не скажу ни слова, сэр, — ответил Эдмунд, — но буду вести себя так, что вы сами им не поверите.

Мастер Роберт надменно приказал ему молчать и помнить свое место, впредь не вступая в спор с людьми, столь превосходящими его во всех отношениях.

Из-за приготовлений к отъезду во Францию раздоры несколько утихли. Мастер Роберт перед отбытием должен был явиться ко двору, где его, как все надеялись, ожидало посвящение в рыцари. Барон хотел назначить ему в оруженосцы Эдмунда, но давние недруги юноши воспрепятствовали этому, уговорив Роберта остановить свой выбор на человеке из числа его собственных слуг, некоем Томасе Хьюсоне, которого смутьяны неустанно подстрекали к соперничеству с Эдмундом и который не упускал случая задеть юношу. Однако это решение лишь сильно уронило мастера Роберта во мнении всех, кто знал о достоинствах Эдмунда и счел, что молодой человек показал себя весьма недалеким, если не сумел оценить и вознаградить оные.

Эдмунд испросил у своего господина разрешения стать слугою мастера Уильяма.

— А когда его посвятят в рыцари, что, без сомнения, произойдет в один прекрасный день, — добавил Эдмунд, — он обещал сделать меня своим оруженосцем.

Барон исполнил просьбу Эдмунда, и тот, будучи избавлен от необходимости прислуживать остальным членам семьи барона, всецело посвятил себя служению своему дражайшему мастеру Уильяму, который обращался с ним на людях как с доверенным слугою, а наедине как с задушевным другом и братом.

Тогда его враги устроили заговор{32} и, обсудив вместе, как дать выход своей ненависти, решили до отъезда во Францию относиться к Эдмунду с равнодушием и небрежением, а после тем или иным способом заставить всех усомниться в его доблести и, подтолкнув его на какой-нибудь безрассудно-опасный поступок, избавиться от юноши навсегда.

В те дни Англию постигла невосполнимая утрата — скончался великий герцог Бедфордский{33}. Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, стал регентом Франции{34}, многие провинции которой восстали{35} и перешли на сторону дофина Карла{36}. Одно сражение следовало за другим, сдавались и брались города{37}, и молодому поколению обеих стран выпало множество случаев испытать свою доблесть и ратное искусство.

Молодые люди из дома барона Фиц-Оуэна были представлены регенту. Мастера Роберта посвятили в рыцари, а с ним и еще нескольких отпрысков знатных семейств, многократно отличившихся боевым духом и решимостью. Молодые люди, что ни день, участвовали в военных учениях, а нередко и в боевых действиях, и сумели показать себя с наилучшей стороны.

Враги Эдмунда использовали различные ухищрения, чтобы подвергнуть его опасности, но все их усилия оборачивались против них и служили лишь к его вящей чести. Ему довелось проявить мужество столько раз, что сам сэр Роберт стал оказывать ему знаки внимания, к безграничному неудовольствию своих родственников. Они продолжали строить козни против юноши, но всё было тщетно.

Далее многие места манускрипта стерты временем и повреждены сыростью. Сохранились лишь отдельные фразы, которых, впрочем, недостаточно, чтобы продолжить нить повествования. В них упоминаются сражения, в которых участвовали молодые люди, из текста также можно понять, что Эдмунд показал себя неустрашимым в бою, добрым, великодушным и скромным во дни перемирий и что он привлек всеобщее внимание и заслужил личную похвалу регента.

Последующие фрагменты остались почти не поврежденными, и их удалось переписать, за исключением нескольких первых страниц, которые утрачены. Тем не менее мы можем судить об их содержании по сохранившемуся тексту рукописи.

Заговорщики собрались в палатке сэра Роберта, и мистер Уэнлок держал речь:

— Друзья, вы видите, что все наши усилия поставить на место этого выскочку служат к его возвеличению, и его гордыня возносится все выше. Необходимо что-то предпринять, не то нашими стараниями слава о нем достигнет наших краев раньше нас, а мы станем фоном, на котором его достоинства будут казаться лишь заметнее. Чего бы я ни отдал тому, кто отомстил бы ему за нас.

— Остановись, кузен Уэнлок! — воскликнул сэр Роберт. — Хотя я считаю Эдмунда тщеславным и заносчивым и готов участвовать в любом предприятии, чтобы напомнить ему, кто он такой, и поставить его на место, — я никому не позволю использовать для этого столь низменные методы. Эдмунд храбр, и недостойно англичанина прибегать к бесчестным средствам ради мести. Если вы воспользуетесь одним из них, я первый предам виновного в руки правосудия, а услышу еще хоть слово о подобных намерениях — расскажу обо всем моему брату Уильяму, который сообщит Эдмунду о ваших гнусных замыслах.

Эти слова заставили участников заговора умолкнуть, а мистер Уэнлок поспешил заверить сэра Роберта, что имел в виду лишь обуздать гордыню Эдмунда, напомнив тому о его истинном положении. Вскоре сэр Роберт удалился, и остальные тотчас вернулись к своему замыслу. Слово взял Томас Хьюсон:

— Завтра вечером пошлют отряд перехватить обоз с провиантом для осажденных Руана{38}. Я внушу мистеру Эдмунду присоединиться к этому отряду, а, когда завяжется бой, мы отступим и оставим его одного. Уж враги разделаются с ним так, что он не будет более досаждать вам.

— Отлично придумано, — сказал мистер Уэнлок. — Но сохраним это между нами, а от обоих моих кузенов скроем. Если они захотят примкнуть к отряду, я их удержу, ты же, Томас, если преуспеешь в своей затее, можешь рассчитывать на мою вечную благодарность.

— И мою, — добавил Маркхэм, а вслед за ним это повторили и остальные.

На другой день начали собирать отряд, и Хьюсон, как обещал, убедил Эдмунда записаться одним из добровольцев. В отряд пожелали вступить также несколько знатных молодых людей, среди прочих — сэр Роберт и его брат Уильям. Мистер Уэнлок отговорил их, в самых ярких красках описав опасности предприятия. Кончилось тем, что сэр Роберт сослался на зубную боль и уединился в своей палатке. Эдмунд явился к нему туда и, судя о храбрости патрона по своей собственной, так обратился к сэру Роберту:

— Я весьма опечален, дорогой сэр, что нынче вечером мы окажемся лишены вашего общества, и, зная, как вы будете страдать из-за невозможности участвовать в сражении, хотел бы просить вашего позволения взять ваше оружие и девиз, — обещаю не опозорить их.

— Нет, Эдмунд, я не могу согласиться на это. Благодарю тебя за великодушное предложение, никогда его не забуду, но я не способен присвоить честь, заслуженную другим. Ты напомнил мне о моем долге. Я тоже отправлюсь, и мы с тобою поспорим за славу. Уильям пойдет с нами.

Через несколько часов они были готовы выступить. Уэнлоку с Маркхэмом и их приверженцам, чтобы сохранить доброе имя, пришлось вопреки своим намерениям участвовать в предприятии. С тяжелым сердцем они присоединились к отряду. Ехали в молчании, снося ужасы непроглядной ночи и тяготы размытых дорог. Обоз перехватили там, где и ожидали, и тотчас завязалась жестокая схватка. Некоторое время победа казалась сомнительной, но вот за спиною у англичан взошла луна, давая им преимущество. Они увидели расположение сил противника и не замедлили этим воспользоваться. Эдмунд, опередив остальных, вступил в схватку с предводителем французов и сразил его. Мистер Уильям устремился вперед, чтобы помочь своему другу, сэр Роберт — чтобы прикрыть брата, Уэнлок и Маркхэм последовали за ними, подгоняемые стыдом.

Томас Хьюсон и его товарищи дрогнули и отступили, французы, заметив это, перешли к нападению. Эдмунд бросился вперед, все знатные юноши последовали за ним, и, сломив сопротивление, они остановили подводы. Командующий отрядом призвал воинов не сдавать позиций, и вскоре противник был разгромлен, а провиант с триумфом доставлен в английский лагерь.

Эдмунд был представлен регенту как главный герой сражения. Ни у кого не повернулся язык молвить хоть слово против него; умолкли даже зависть и злоба.

— Приблизьтесь, молодой человек, — сказал регент, — дабы я мог пожаловать вам рыцарское звание, которое вы вполне заслужили.

Тут мистер Уэнлок не выдержал.

— Рыцарское звание — награда для джентльмена, — произнес он. — Оно не может быть присвоено крестьянину.

— О чем вы, сударь? — воскликнул регент. — Разве этот юноша — крестьянин?

— Да, — ответил Уэнлок, — и он не посмеет отрицать этого.

Эдмунд, смиренно поклонившись, молвил:

— Это правда, я крестьянин, и такая честь слишком высока для меня, ведь я всего лишь исполнил свой долг.

Герцог Йоркский, как никто гордившийся знатностью своего рода, немедля вложил меч в ножны.

— Хотя я не могу наградить тебя, как хотел, — сказал он, — я позабочусь, чтобы ты получил значительную часть сегодняшней добычи, и объявляю во всеуслышание, что ты первый в числе достойных воинов, отличившихся в этом сражении.

Томас Хьюсон и его товарищи имели жалкий вид, выслушивая со всех сторон порицания за свое бегство. Хьюсон был ранен, но сильнее раны уязвлен исходом своей неудачной затеи. Он не смел поднять глаз на Эдмунда, а тот, не ведая об их злых намерениях, старался всячески утешить провинившихся воинов. Он заступился за них перед командующим, оправдывая их поведение непредвиденными обстоятельствами. Тайно наведавшись к ним, он отдал им часть дарованной ему добычи; доблестью и благородными поступками он надеялся завоевать сердца тех, кто из зависти ненавидел и чернил его. Но когда ненависть порождена завистью к чужим достоинствам, каждое проявление таковых лишь предоставляет для нее новую пищу.

Далее следует еще один пропуск.

Знатные молодые господа, сочувствовавшие Эдмунду, не могли способствовать его возвышению, поскольку Уэнлок и его сообщники не упускали случая напомнить всем о низком происхождении юноши и укорить его за гордыню и заносчивое желание держаться с джентльменами как с ровней.

Несколько страниц рукописи далее невозможно разобрать. В них упоминается о смерти леди Фиц-Оуэн, однако ее причина не названа.

Уэнлок с радостью обнаружил, что его интриги возымели действие и с приближением зимы его вместе с остальными должны отозвать домой. Барон был рад предлогу послать за ними, поскольку отсутствие детей после кончины их матери стало для него невыносимо.

Далее в манускрипте опять много страниц испорчено, затем, однако, письмена становятся более четкими; остальной текст хорошо сохранился.

После того как молодые люди возвратились из Франции, враги Эдмунда приложили все силы к тому, чтобы погубить его во мнении барона и добиться изгнания юноши из замка. Они приписывали ему всевозможные неблаговидные поступки, якобы совершенные им во Франции и потому оставшиеся неизвестными барону; однако, расспросив наедине двух старших сыновей, барон убедился, что в наветах не было ни слова правды. Сэр Роберт, хотя и недолюбливал Эдмунда, считал ниже своего достоинства подтверждать возводимую на него клевету. Мистер Уильям говорил о юноше с теплотою братской любви. Барон понял, что его родственники невзлюбили Эдмунда; но доброе сердце мешало ему разглядеть всю их низость. Недаром говорят, что капля камень точит; так и эти беспрестанные наветы исподволь усиливали холодность покровителя к Эдмунду. Если юноша проявлял силу духа, в этом усматривали гордыню и заносчивость, в его великодушии видели лишь неблагоразумие, скромность истолковывали как лицемерие, за которым притаилось честолюбие. Эдмунд терпеливо сносил все унижения и, хотя душа его страдала, не желал оправдываться, обвиняя других, пусть даже своих врагов. Возможно, его кроткий дух в конце концов не вынес бы подобных испытаний, если бы Провидение не позаботилось об Эдмунде и с помощью случайных, казалось бы, обстоятельств не привело к перелому в его судьбе.

Отец Освальд, наставник молодых людей, как никто знавший прекрасное сердце Эдмунда, питал к юноше сильную привязанность. Он видел насквозь все низменные уловки, направленные на то, чтобы лишить Эдмунда его благоволения, и, наблюдая за ними, стремился расстроить коварные замыслы.

Этот добрый человек частенько прогуливался в обществе Эдмунда; они беседовали о различных предметах, и юноша жаловался ему на свое несчастное положение и странные обстоятельства, преследовавшие его. Святой отец благими советами укреплял в нем силу духа и поддерживал решимость сносить неизбежное зло с кротостью и стойкостью, которые даются сознанием своей правоты и верою в вечную награду в будущем.

Однажды, когда они гуляли в лесу неподалеку от замка, Эдмунд спросил святого отца, что означают приготовления к строительству, которые тут ведутся, зачем рубят деревья и обжигают кирпичи?

— Как, — произнес Освальд, — неужели ты не слышал, что милорд намерен пристроить к замку новое крыло с западной стороны?

— Зачем же милорду входить в расходы, — удивился Эдмунд, — когда есть восточное крыло, которое всегда пустует?

— Эти покои, как ты мог заметить, всегда заперты, — сказал святой отец.

— Я часто об этом думал, — ответил Эдмунд, — но не позволял себе задавать вопросы.

— Стало быть, — промолвил Освальд, — ты менее любопытен и более осмотрителен, нежели свойственно твоему возрасту.

— Вы возбудили во мне любопытство, — признался Эдмунд, — и мне бы хотелось, чтобы вы его удовлетворили, насколько сочтете возможным.

— Мы здесь одни, — начал Освальд, — и, полагаясь на твое благоразумие, я приоткрою тебе сию тайну. Ты должен знать, что эти покои занимал до женитьбы последний лорд Ловел. Он женился, когда еще был жив его отец, и тот хотел уступить сыну собственные покои, а сам переселиться в эти, но сын воспротивился его намерению, предпочитая прежние свои покои всем другим. Через три месяца после свадьбы его отец, старый лорд, скончался от лихорадки. А год спустя после вступления в брак молодой лорд был призван королем Генрихом Четвертым в поход на Уэльс{39}, куда и отправился в сопровождении множества воинов и слуг. Он оставил беременную супругу в беспокойстве и тревоге о его благополучном возвращении.

После того как король покарал мятежников и отпраздновал победу, лорда Ловела со дня на день ожидали домой. Опережая его, в замок пришли разные известия: один гонец доставил сообщение, что его светлость жив и здоров, однако вскоре прискакал другой посланец с ужасной вестью, что молодой лорд пал в бою. Его родственник, сэр Уолтер Ловел, прибыл сюда погостить, желая поддержать госпожу, и остался ждать возвращения лорда. Ему-то и выпало передать леди Ловел горестную новость.

Услышав печальное известие, она упала без чувств, но, придя в себя, собрала все силы и решимость и объявила, что ее долг — снести страшный удар с христианской стойкостью и терпением, прежде всего ради ребенка, которого она носит под сердцем, последней памяти о возлюбленном супруге и наследника благородного рода. В продолжение нескольких дней она являла образец кротости и смирения, но затем, внезапно отбросив их, разразилась потоком гневных и яростных обвинений. Она твердила, что ее дорогой супруг подло убит, что ей явился его дух и поведал о постигшей его участи. Она призывала Небо и землю отомстить за свершенное зло, говоря, что никогда не перестанет молить Бога и короля о правосудии и возмездии.

Тогда сэр Уолтер сказал слугам, что после смерти супруга леди Ловел лишилась рассудка от горя, но он по-прежнему питает к ней сильные чувства и, если только она поправится, будет ей опорою и женится на ней. А пока несчастную миледи заперли в этих самых покоях, и не прошло даже месяца, как ее не стало. Она погребена в семейном склепе в церкви Святого Остина{40}, в деревне. Сэр Уолтер вступил во владение замком, а также всем остальным имуществом и принял титул лорда Ловела.

Вскоре начали поговаривать, что в замке появились привидения: несколько слуг встречали призраки лорда и леди Ловел. Тех, кто оказывался в их покоях, пугали необычные звуки и странные видения, оттого эти комнаты наконец заперли, а слугам запретили входить туда и даже упоминать о них. Однако история на этом не закончилась: шепотом рассказывали, что новый лорд Ловел не может по ночам смежить веки, словно кто-то тревожит его, лишая сна; и, не в силах жить здесь, он в конце концов продал замок и владения предков своему зятю, барону Фиц-Оуэну, которому они принадлежат ныне, сам же покинул наши края.

— Всё это для меня новость, — отозвался Эдмунд. — Но скажите, святой отец, какие причины заставили леди Ловел подозревать, что ее супруг пал жертвою коварства?

— Увы! — ответил Освальд. — Это известно одному Богу. Многим приходили тогда на ум странные мысли; кое-какие подозрения были и у меня, но я не открою их даже тебе. Я не хочу чинить вред тем, кто, возможно, невиновен, и полагаюсь на волю Провидения. Оно, без сомнения, в свой час и по своему усмотрению покарает виновных. Ты же сохрани сказанное мною в глубокой тайне, как будто ничего от меня не слышал.

— Благодарю вас за такой знак расположения и доверия ко мне, — промолвил Эдмунд. — Будьте покойны, я не злоупотреблю им и не буду пытаться проникнуть в тайны, раскрыть которые еще не пришло время. Я всецело одобряю вашу осмотрительность и тоже думаю, что Провидение в назначенный час явит смертным высший смысл произошедшего. Если бы я сам не верил в это, мое положение было бы невыносимо. Я горячо стремлюсь заслужить уважение и благожелательное отношение добрых людей, стараюсь вести себя так, чтобы никому не причинить обиды, но с бесконечной болью вижу, что мне не дано достичь этого.

— Я тоже это вижу, к моему глубокому прискорбию, — произнес Освальд. — Всё, что я пытаюсь сказать или предпринять в твою защиту, истолковывают превратно, и, стараясь оказать тебе услугу, я лишь утрачиваю доверие. Однако я никогда не поддержу неправое дело и не присоединюсь к тем, кто притесняет ни в чем не повинного человека. Мое дорогое дитя, уповай на Господа: Он, отделивший свет от тьмы{41}, сумеет отделить добро от зла.

— Я полагаюсь на Него и не теряю надежды, — ответил Эдмунд, — но если, святой отец, мои враги возьмут верх, если наш господин поверит их наветам и с позором изгонит меня из замка, что тогда со мною будет? Мне не на что положиться, кроме своего доброго имени, и, потеряв его, я лишусь всего, а мои недруги, как я вижу, хотят непременно погубить меня.

— Уповай на благородство и справедливость милорда, — утешил его Освальд. — Ему ведомы твои добродетели и предубежденность твоих врагов.

— Мне известно о справедливости моего господина слишком хорошо, чтобы усомниться в ней, — сказал Эдмунд. — Но не лучше ли избавить его от этой заботы, а его семью от обузы? Я был бы рад найти для себя занятие в ином месте, но не могу ничего предпринять без дозволения моего господина, просить же, чтобы меня отпустили, не решаюсь из опасения, что это сочтут черной неблагодарностью. В довершение, когда я думаю о том, чтобы покинуть дом милорда, сердце мое сжимается от тоски и говорит мне, что вдали отсюда я никогда не буду счастлив. И все-таки лучше вернуться к жизни крестьянина, нежели жить во дворце презренным и униженным.

— Потерпи еще немного, сын мой, — промолвил Освальд. — Я найду способ помочь тебе и открыть твои горести нашему господину, никого не обидев. Быть может, мне удастся покончить с их первопричинами. Продолжай и впредь вести себя так же безупречно и верь, что Небо защитит тебя и разрушит коварные замыслы твоих врагов. А теперь возвратимся домой.

Неделю спустя после этой беседы Эдмунд прогуливался один в поле, размышляя о своем тягостном положении. Забыв о времени, он не замечал, что день уже клонится к вечеру, как вдруг его несколько раз окликнули по имени; оглянувшись, он увидел своего друга мистера Уильяма и громко его приветствовал. Эдмунд подбежал к нему и, перепрыгнув через ограду, остановился, чтобы перевести дух.

— Что случилось, сэр? — спросил Эдмунд. — Какие-нибудь важные известия?

С нежной заботой и любовью во взгляде юноша сжал его руку и произнес:

— Дорогой Эдмунд, ты должен сейчас же вместе со мною вернуться домой: твои давние недруги объединились в желании погубить тебя во мнении моего отца. Мой брат Роберт заявил, что в нашем доме не наступит мир до тех пор, пока в нем остаешься ты, и добавил, что лучше бы отцу прогнать Эдмунда, чем порывать с родственниками.

— В чем же меня обвиняют? — спросил Эдмунд.

— Не возьму в толк, — отозвался Уильям. — Они держат это в большом секрете: хотя и утверждают, будто речь идет о чем-то очень важном, они ничего мне не говорят. Однако отец велел им, чтобы они высказали свои обвинения тебе в лицо, дабы ты во всеуслышание ответил на них. Я искал тебя больше часа, торопясь сообщить о произошедшем, чтобы ты смог подготовиться к защите.

— Господь воздаст вам, сэр, — сказал Эдмунд, — за вашу доброту ко мне! Вижу, они решили сделать все, чтобы уничтожить меня. Мне придется покинуть замок, но, что бы ни случилось со мною, знайте: вам никогда не придется краснеть за те доброту и благосклонность, которые вы оказывали своему Эдмунду.

— Я знаю это и не сомневаюсь в тебе, — произнес Уильям, — на этом месте клянусь тебе, как Ионафан Давиду, и призываю Небо в свидетели, что моя дружба с тобой будет верной и нерушимой{42}.

— Но лишь до тех пор, пока я буду достоин столь высокой милости, — прервал его Эдмунд.

— Мне известны твои честь и благородство, — продолжал Уильям. — И моя вера в твои достоинства столь велика, что я убежден: Небеса назначили тебе необыкновенный жребий; полагаю, что некое непредвиденное важное событие не замедлит высоко вознести тебя и помочь достичь положения, для которого ты словно бы создан. Так обещай же мне, как бы ни повернулась твоя судьба, сохранить ко мне то же расположение, что я питаю к тебе.

Эдмунд был настолько растроган, что не нашел сил для связного ответа.

— О мой друг! Мой господин! Клянусь! Обещаю! Обещаю от всего сердца!

Он упал на колени, молитвенно сложил руки и возвел глаза к небу. Уильям преклонил колени рядом с ним, и они призвали Всевышнего в свидетели своей дружбы, умоляя благословить ее. Поднявшись, они обнялись, и слезы братской любви оросили их щеки.

Когда они вновь обрели дар речи, Эдмунд стал заклинать друга не навлекать на себя неудовольствия близких заступничеством за него.

— Я покоряюсь воле Небес и смиренно ожидаю Их приговора. Если мне суждено покинуть замок, я найду, как сообщить вам о моей дальнейшей судьбе.

— Надеюсь, — сказал Уильям, — все как-нибудь устроится. Повремени с решением, пусть обстоятельства подскажут, как нам поступить.

Так, ведя беседу, юные друзья достигли замка. Барон торжественно, с достоинством, подобающим судье, восседал в большой зале в кресле, находившемся на возвышении; перед ним стоял отец Освальд, пришедший защищать себя и Эдмунда. Старший сын и родственники барона собрались со своими доверенными слугами вокруг его кресла. Немного поодаль старый слуга Джозеф, подавшись вперед, с напряженным вниманием вслушивался в каждое слово. Мистер Уильям приблизился к креслу.

— Милорд, я нашел Эдмунда и привел его сюда, чтобы он мог оправдаться.

— Ты поступил правильно, — сказал барон. — Эдмунд, подойди ближе; тебе вменяют в вину дерзость, ибо я не могу назвать подобный проступок преступлением; я решил рассудить тебя с твоими обвинителями, а посему выслушаю тебя так же, как выслушал их, ибо ни один человек не должен быть признан виновным, пока ему не дали возможности оправдаться.

— Милорд, — ответил Эдмунд сколь смиренно, столь и отважно, — я требую суда и, если меня уличат в каком бы то ни было преступлении против моего благодетеля, пусть меня накажут со всей возможной строгостью. Но если, как я уповаю, все обвинения окажутся ложными, ваша справедливость не позволяет мне сомневаться, что вы воздадите по заслугам и мне и другим. Случись же так, что клевета моих недоброжелателей (которые давно искали моей погибели, но лишь теперь выступили против меня открыто) одержит верх и их уловки убедят вашу милость в моей виновности, я молча подчинюсь вашему приговору и буду искать защиты у иного суда.

— Вы видите его дерзкую самонадеянность! — воскликнул мистер Уэнлок. — Он заранее уверен, что наш господин будет неправ, если осудит его, и тогда этот смиренник собирается искать защиты у другого суда! У какого же это? Пусть его заставят объясниться!

— Я сделаю это немедля, — отозвался Эдмунд, — и без принуждения, ибо намеревался лишь воззвать к Небесам, которым лучше, чем кому-либо, известно, что я невиновен.

— Справедливо, — сказал барон, — и ни для кого не оскорбительно, ведь людям дано судить лишь по внешним признакам, Небесам же открыты сердца. И пусть каждый из вас помнит об этом и не дерзает обвинять ложно, равно как и скрывать правду, чтобы оправдаться. Эдмунд, мне сказали, что Освальд и ты в своих беседах позволили себе слишком вольно и непочтительно отзываться обо мне и моей семье. Кое-кто слышал, как ты осудил меня за постройку новых покоев в западной части замка, назвав это глупостью, поскольку в восточной части пустует целое крыло. Освальд же ответил, что это крыло заперли, так как в нем обитают привидения, ибо там было совершено ужасное убийство, и привел множество подробностей о семействе лорда Ловела, которых он не мог знать достоверно, а если бы знал, ему не следовало разглашать их. Далее, ты стал жаловаться на плохое обращение, которое терпишь здесь, и высказал намерение покинуть замок, дабы искать счастья на стороне. Я собираюсь разобрать каждое из этих обвинений по очереди. А сейчас, Эдмунд, изложи всё, что припомнишь из вашего разговора с Освальдом в лесу в минувший понедельник.

— Милосердный Боже! — воскликнул Эдмунд. — Неужели кто-то мог так превратно истолковать невинную беседу?

— Ну так расскажи мне подробно, — приказал барон, — о чем вы беседовали.

— Постараюсь, милорд, насколько мне позволит память.

После чего Эдмунд передал разговор в лесу со всеми подробностями, избегая лишь тех, что касались семейства Ловел. Лицо Освальда просветлело, ибо и он точно так же умолчал о них, когда пересказывал свою беседу с юношей перед его приходом.

Барон обратился к старшему сыну:

— Ты слышал, сэр Роберт, что они оба сказали. Я допросил их по отдельности, ни один не знал, как ответит другой, но все их показания совпадают почти дословно.

— Признаю, что это так, — произнес сэр Роберт. — Но согласитесь, сэр, с их стороны весьма дерзко и неучтиво столь вольно рассуждать о наших семейных делах. Если бы мой дядя, лорд Ловел, слышал это, он бы сурово их покарал. И поскольку на его доброе имя брошена тень, нам следует наказать виновных в этом.

Тут мистер Уэнлок пришел в неистовый гнев и предложил подтвердить присягой правдивость своих обвинений. Но барон сказал:

— Помолчи, Дик{43}. Я решу сам. Призна́юсь, — продолжил он, обращаясь к сэру Роберту, — прежде я не знал о смерти лорда и леди Ловел многого из того, что сейчас услышал от Освальда. По-моему, лучше не ворошить подобные истории, тогда они сотрутся из памяти сами собою. Да, я слышал праздные россказни про привидения в восточных покоях, когда только приехал сюда, и мой шурин посоветовал запереть крыло до тех пор, пока всё не позабудется. Но то, что мы сейчас услышали, подсказало мне, каким образом можно сделать эти покои вновь пригодными для жилья. Я придумал наказание для Эдмунда, которое заставит замолчать его гонителей и, надеюсь, возвысит его в глазах всех. Эдмунд, согласен ли ты подвергнуться опасности ради меня?

— Скажите лишь, о какой опасности идет речь, милорд! — ответил Эдмунд. — Я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы доказать свою благодарность и преданность вам. А что до моей смелости, то я явил бы ее моим злопыхателям, если бы почтение к милорду не связывало мне руки; посему прошу испытать мою отвагу любым способом, какой будет угоден моему господину.

— Хорошо сказано! — воскликнул барон. — Что до твоих недоброжелателей, я уже подумал, как лучше разлучить тебя с ними; но об этом поговорим позже. Пока же я собираюсь проверить смелость Эдмунда: он проведет три ночи в восточном крыле, дабы мы все убедились, есть там призраки или нет; а затем я прикажу благоустроить эти покои и предоставлю их моему старшему сыну. Это избавит меня от лишних расходов и будет не хуже, а возможно, и лучше, чем строить новые. Согласен ли ты, Эдмунд?

— От всей души, милорд, — ответил Эдмунд. — Я ни в чем не провинился ни пред Богом, ни перед людьми, и, стало быть, мне нечего бояться.

— Похвально! — сказал барон. — Я в тебе не обманулся. Не обманешься и ты, доверясь мне. Эту ночь ты проведешь в тех покоях, а завтра я поговорю с тобою наедине. Идемте, Освальд, я хочу кое-что с вами обсудить. Остальные могут вернуться к своим делам и занятиям, мы увидимся за обедом.

Эдмунд удалился в свою комнату, а барон заперся с Освальдом, и тот, защищая себя и юношу, открыл всё, что знал о коварных замыслах и планах его недоброжелателей. Барон выразил глубокие сожаления по поводу безвременной кончины лорда и леди Ловел, но просил Освальда быть осмотрительнее, если речь вновь зайдет о сопутствовавших трагедии обстоятельствах, и добавил при этом, что сам он ни в чем не замешан и ничего не знает о покушении на жизнь прежних владельцев замка. Освальд в свое оправдание заверил барона, что они с Эдмундом случайно затронули этот предмет и были уверены, что их никто не слышит.

Когда настало время обеда, барон послал за молодыми людьми, но они не пожелали садиться за один стол с Эдмундом, и тому пришлось обедать в комнате управляющего. После трапезы барон попытался помирить с Эдмундом своих родных, однако ему это не удалось. Они поняли, что их замыслы раскрыты, и, судя о юноше по себе, полагали, что он никогда их не простит. Барон приказал им разойтись по разным покоям; старшего сына, как самого разумного из недовольных, он оставил подле себя, прочим же родственникам велел никуда не выходить и приставил к каждому слугу для надзора. Освальд разделил уединение мистера Уильяма. Старому Джозефу было приказано прислуживать Эдмунду: подать ему ужин, а в девять часов сопроводить в заброшенные покои. Эдмунд попросил дозволения взять с собою светильник и собственную шпагу, чтобы враги не могли застать его врасплох. Барон счел просьбу разумной и дал свое разрешение.

Ключ от покоев долго не находился. Наконец Эдмунд обнаружил его в связке ржавых ключей в чулане. Барон велел подать молодым людям ужин — каждому в его комнату. Эдмунд отказался от еды и попросил, чтобы его отвели в восточное крыло. До самых дверей его провожала толпа слуг, они не только желали ему успеха, но и молились за юношу, словно он шел на казнь.

Дверь удалось открыть с большим трудом. Джозеф вручил Эдмунду зажженную лампу и пожелал спокойной ночи, тот же, сохраняя бодрость и присутствие духа, поблагодарил всех за добрые слова, вставил ключ в замочную скважину изнутри и отпустил слуг.

Затем он осмотрел помещение. Мебель за долгие годы обветшала, прогнила и разваливалась. Постель, изъеденная молью, служила пристанищем для крыс, не одно поколение которых безнаказанно вило в ней свои гнезда. К тому же она была сырою, так как на нее текло с потолка, и Эдмунд решил лечь одетым. В дальней стене комнаты он заметил две двери, у каждой в замке был ключ, и, поскольку юноше совсем не хотелось спать, он решил осмотреть их. Первая дверь открылась с легкостью, и Эдмунд вошел в большую столовую, мебель которой также была в плачевном состоянии. К столовой примыкала комната поменьше, где стояли книги и висели гербы, а также генеалогическое древо Ловелов и родственных им семей. Некоторое время он с интересом осматривал помещение, а затем вернулся в спальню.

Вспомнив о другой двери, он решил взглянуть, куда она ведет. Ключ в замке заржавел и не поддавался попыткам повернуть его. Юноша поставил лампу на пол и, приложив все силы, открыл дверь, в тот же миг сквозняк задул огонек светильника, оставив Эдмунда в кромешной темноте. Затем он услышал глухой шорох, словно кто-то шел по узкому коридору. До этой минуты Эдмунд и не думал бояться, однако тут ему внезапно открылась вся безрадостность его положения и стало не по себе. Он помедлил, но, опомнившись, громко воскликнул:

— Чего мне бояться? Я не оскорблял умышленно ни Бога, ни человека, стоит ли мне тревожиться за свою безопасность? Однако если я еще не взывал к помощи Всевышнего, то как же мне ее ждать?!

С этими словами он упал на колени и стал горячо молиться, всецело предавая себя воле Небес; к нему тотчас вернулись мужество и привычная уверенность, и он снова приблизился к двери, из-за которой донесся смутивший его звук. Ему почудилось, что он видит мерцающий свет на ступенях{44}. «Если здесь замешаны потусторонние силы, — сказал он себе, — я постараюсь узнать тому причину, а если явится привидение, заговорю с ним»{45}.

Он приготовился спускаться по ступеням, как вдруг услышал легкий стук в ту дверь, через которую вошел в покои. Эдмунд попятился, и внезапно дверь перед ним захлопнулась. Страх снова охватил юношу, но он тотчас поборол его и громко спросил:

— Кто там?

Голос за дверью ответил:

— Это я, ваш друг Джозеф.

— Зачем ты пришел? — осведомился Эдмунд.

— Я принес дров для камина, — сказал Джозеф.

— От души благодарю тебя, — промолвил Эдмунд, — но у меня погасла лампа, и я не вижу, где расположена дверь.

После недолгих поисков он нашел дверь, открыл ее и с радостью узрел своего друга Джозефа со свечою в одной руке, кувшином пива в другой и вязанкою хвороста на плече.

— Я принес кое-что подбодрить вас, — сказал добрый старик. — Вечер сегодня холодный, а комнату, как мне известно, нужно проветрить, к тому же, мой господин, сдается мне, вы нуждаетесь в помощи.

— Мой добрый друг, — произнес Эдмунд, — я не заслужил твоей доброты и никогда не смогу отплатить за нее.

— Дорогой сэр, вы всегда заслуживали большего, нежели я мог для вас сделать, и я уповаю, что доживу до лучших времен и увижу, как вы расстроите все замыслы врагов и отблагодарите друзей за службу.

— Увы, — сказал Эдмунд, — на это мало надежды.

— А я так просто уверен, — возразил Джозеф, — что вы созданы для великих дел, и вижу, всё к тому и идет. Смелее, мой господин, мое сердце исполнено самых лучших предчувствий.

— Ты заставляешь меня улыбаться, — промолвил Эдмунд.

— Вот и хорошо, сэр, если бы вы могли всю жизнь улыбаться!

— Благодарю тебя за бескорыстную любовь, но ты пристрастен ко мне, — ответил Эдмунд. — Как бы то ни было, тебе лучше отправляться спать. Если узнают, что ты наведывался ко мне сюда, нам обоим несдобровать.

— Ухожу, ухожу. Но, Бог даст, я вернусь сюда завтра ночью, когда в замке все лягут, и поведаю вам то, о чем вам не доводилось слышать прежде.

— Будь добр, — произнес Эдмунд, — скажи мне только, куда ведет вон та дверь?

— В коридор, который заканчивается лестницей, спускающейся в нижние помещения. Из него есть еще дверь в столовую.

— А что за комнаты находятся внизу? — спросил Эдмунд.

— Такие же, как наверху, — ответил старик.

— Ну что же, — сказал Эдмунд, — желаю тебе спокойной ночи, об остальном мы поговорим завтра.

— Да, завтра ночью, на этом же месте, мой дорогой господин.

— Почему ты называешь меня своим господином? Я никогда им не был и никогда не стану.

— Это одному Богу известно, — произнес добрый старик. — Спокойной ночи, и храни вас Господь.

— Спокойной ночи, мой почтенный друг.

Джозеф удалился, а Эдмунд вернулся ко второй двери и сделал еще несколько безуспешных попыток отворить ее. Его руки онемели от усталости, и наконец он отступил. Он развел огонь в камине, поставил лампу на стол и открыл ставни на одном окне, чтобы в комнату с наступлением утра мог проникнуть дневной свет, а затем, вручив себя Провидению, бросился на постель. Он сразу же заснул и спал, пока солнце не озарило его своими первыми лучами через распахнутое окно.

Пробудившись, он попытался вспомнить свои сновидения. Ему снилось, что он услышал чьи-то шаги на лестнице, ранее им замеченной, потом дверь отворилась и вошел рыцарь, ведя под руку молодую красивую даму, которая, однако, казалась бледной и изможденной. Рыцарь был в доспехах с опущенным забралом; они приблизились к кровати и откинули полог. Рыцарь спросил свою спутницу: «Это наше дитя?», а дама ответила: «Да. И близится час, когда об этом узнают все». Затем они встали по разные стороны кровати и, соединив над его головою руки, торжественно его благословили. Он хотел подняться, чтобы почтительно приветствовать их, но они удержали его, и дама сказала: «Спи спокойно, мой Эдмунд. Тебя хранят те, кому эти покои принадлежат по праву. Спи, надежда рода, который, как считают, утратил все надежды». С этими словами рыцарь и дама удалились через ту же дверь, в которую вошли, и он услышал, как они спускаются по ступеням. Затем он оказался на похоронах в качестве ближайшего родственника усопших; перед ним прошла вся траурная процессия, он слышал заупокойные молитвы. От этой печальной картины его внезапно отвлекла другая, радостная: он сидел во главе стола на пышном пиру, и все поздравляли его — счастливого супруга и отца. Рядом с ним находился его друг Уильям, и радости его не было предела. Одно светлое видение сменялось другим, еще более светлым, до тех пор, пока луч утреннего солнца не разбудил его. Он прекрасно помнил всё, что ему пригрезилось, и задумался над тем, что же предвещают эти сны. «Неужели я не Эдмунд Туайфорд, — подумал он, — а важная особа, чья судьба затрагивает интересы многих? По́лно, то лишь тщеславные мечты, навеянные пристрастными суждениями моих друзей — мистера Уильяма и старого Джозефа!»

Пока он лежал, размышляя таким образом, в дверь постучал слуга и сообщил, что уже пробило шесть и через час барон ожидает его к завтраку. Эдмунд немедленно поднялся и, возблагодарив Небеса за защиту, вышел из спальни, бодрый телом и духом.

Он гулял по саду, пока не настало время трапезы, и затем явился к барону.

— Доброе утро, Эдмунд! — приветствовал его барон. — Как тебе спалось на новом месте?

— Прекрасно, милорд, — ответил Эдмунд.

— Рад это слышать, — сказал барон. — Но я не знал, какое там запустение, пока Джозеф не сообщил мне об этом.

— Не беда, — промолвил Эдмунд. — Даже если бы там было много хуже, я бы легко это мог вынести три ночи.

— Очень хорошо, — произнес барон. — Ты храбрый юноша. Я доволен тобою и освобождаю тебя от необходимости оставаться там следующие две ночи.

— Позвольте, милорд, не воспользоваться вашим благоволением, дабы ни у кого не возникало повода усомниться в моей храбрости. Я твердо намерен провести там еще две ночи, и тому есть множество причин.

— Что ж, будь по-твоему, — согласился барон. — Я высоко ценю тебя, как ты того и заслуживаешь, и потому намерен обсудить с тобою некоторые важные вопросы.

— Я ваш слуга, милорд, и моя жизнь принадлежит вам. Располагайте мною.

— Вели позвать сюда Освальда, — сказал барон. — Его советы нам также понадобятся.

Пришел Освальд, слуг отослали, и тогда барон произнес:

— Эдмунд, когда-то я принял тебя в свой дом по просьбе моих сыновей и родственников. Мне ведомо твое безупречное поведение, а также то, что ты ничем не заслужил их неуважения, однако в последние годы я замечаю, что все, кроме моего сына Уильяма, отвернулись от тебя. От меня не укрылась их низость, и мне ясны их побуждения; тем не менее они мои родственники, и отказаться от них я не могу, пусть лучше повинуются мне из любви, чем из страха. Я не прогоню тебя ради их прихоти, поскольку слишком уважаю и ценю твои добродетели. Мой сын Уильям лишился их расположения из-за того, что защищает тебя, но тем дороже он стал для меня. Позаботиться о тебе — мой долг перед ним и перед тобою, но в этих стенах я не сумею исполнить его так, как бы мне того хотелось. Оставить тебя здесь — значит внести раздор в мою семью, а отослать тебя, словно ты в чем-то провинился, я не могу. Я ищу способ отличить тебя так, чтобы ты покинул этот дом с почетом, и прошу вас обоих быть мне советчиками в этом деле. Если Эдмунд знает, каким образом он мог бы послужить мне к своей чести и моей пользе, я готов дать ему любое поручение, пусть он лишь изложит мне его суть, а Освальд нас рассудит.

Сказав так, он умолк, а Эдмунд, вне себя от горя, бросился к ногам барона и оросил его руку слезами.

— О мой великодушный покровитель! Вы снисходите до того, чтобы советоваться со мною о делах вашей семьи? Неужели из-за меня ваш самый достойный и любимый сын навлек на себя неприязнь братьев и родственников? Кто я, чтобы нарушать покой столь благородного семейства! О мой господин, отошлите меня немедля! Я не заслуживал бы того, чтобы жить, если бы не приложил все усилия, дабы водворить спокойствие в ваш дом. Вы воспитали меня как дворянина, и я уповаю оправдать оказанную мне честь. Если вы поручитесь за меня и дадите рекомендательное письмо, я без страха отправлюсь на поиски счастья.

Барон утер слезы.

— Я охотно сделаю это, дитя мое, но каково твое желание?

— Милорд, — сказал Эдмунд, — я не стану ничего утаивать от вас. Я с честью служил в войсках и хотел бы избрать для себя военное поприще.

— Ты порадовал меня, — сказал барон. — Я пошлю тебя во Францию с письмом к регенту. Он знает тебя и пожалует своей милостью ради меня и из уважения к твоим достоинствам.

— Милорд, ваша доброта не знает границ. Вы создали меня, и я должен посвятить свою жизнь служению вам.

— Но чем занять тебя до весны? — задумался барон.

— Это можно обдумать не спеша, — промолвил Освальд. — Я рад вашему решению и поздравляю вас обоих.

В завершение разговора барон попросил Эдмунда сопроводить его на конюшню, чтобы взглянуть на лошадей. Освальду же он поручил сообщить обо всем, что произошло, своему сыну Уильяму и постараться убедить остальных молодых людей встретиться с Эдмундом и Уильямом за обедом.

Барон привел Эдмунда на конюшню, чтобы показать ему нескольких недавно купленных лошадей. Обсуждая с бароном достоинства и недостатки сих благородных и полезных животных, Эдмунд обмолвился, что предпочитает Карадока{46} — жеребца, которого сам объездил, — всем прочим коням, принадлежащим его господину.

— В таком случае, — решил барон, — я отдам его тебе, и на нем ты отправишься искать счастья.

Эдмунд отдельно поблагодарил барона за этот дар и добавил, что конь будет ему вдвойне дорог как память о том, от кого он получен.

— Но я еще не расстаюсь с тобою, — сказал барон. — Сперва я приструню как следует этих дерзких мальчишек и заставлю их воздать тебе должное.

— Вы уже сделали это, — возразил Эдмунд, — не стоит, чтобы из-за меня родственники вашей милости терпели дальнейшие унижения. Со всем почтением к вам я все же полагаю, что, чем раньше уеду отсюда, тем лучше.

Пока они так беседовали, к ним подошел Освальд и сказал, что молодые люди решительно отказались обедать за одним столом с Эдмундом.

— Раз так, — произнес барон, — я найду способ наказать их за своеволие. Я заставлю их почувствовать, кто здесь хозяин. Эдмунд и вы, Освальд, побудьте сегодня в моих покоях наверху. Уильям один отобедает со мною, и я сообщу ему наше решение. Мой сын Роберт и его приспешники останутся запертыми в большой зале. Эдмунд, как он сам пожелал, проведет нынешнюю и следующую ночь в заброшенных покоях, — это будет и в его, и в моих интересах, ибо, если я отменю свое прежнее распоряжение, мы дадим пишу их дерзкому злословию.

Затем он отозвал Освальда в сторону и велел ему не спускать с Эдмунда глаз, ибо, если бы юноша встретился со своими непримиримыми врагами, никто не поручился бы за последствия. После чего барон вернулся на конюшню, а двое друзей возвратились домой.

Они долго разговаривали о самых разных предметах. Среди прочего Эдмунд поведал, как прошлой ночью к нему приходил Джозеф и раздразнил его любопытство, которое обещал нынче же удовлетворить.

— Мне хотелось бы принять участие в вашей беседе, — сказал Освальд.

— Как можно? — возразил Эдмунд. — Вдруг за нами будут следить и обнаружат вас — чем тогда вы сможете объяснить свое присутствие? К тому же меня заклеймят как труса, а я, хоть и терпеливо сносил многое, не могу обещать, что смирюсь с этим.

— Не беспокойся, — ответил Освальд. — Я предупрежу Джозефа, а после вечерней молитвы, когда в замке все лягут спать, выскользну из своей комнаты и приду к тебе. Я очень тревожусь за тебя и лишусь покоя, если ты не позволишь мне присоединиться к вам. Я дам обещание хранить тайну, любое, какое ты пожелаешь.

— Довольно вашего слова, — сказал Эдмунд. — Я никому не доверяю так, как вам, святой отец, и я проявил бы неблагодарность, если бы отказал вам в том, что в силах предоставить. Но предположим, что в восточном крыле и правда есть привидения, — хватит ли вам решимости довести задуманное до конца?

— Надеюсь, что да, — ответил Освальд. — Однако достаточно ли у тебя оснований думать, что там есть привидения?

— Да, — произнес Эдмунд. — Но я не проронил ни слова об этом никому, кроме вас. Нынче ночью я намерен — если на то будет Божья воля — обойти все комнаты, и, хотя этот замысел всецело принадлежит мне, признаюсь вам, ваше присутствие укрепит мою решимость. Я ничего не стану от вас скрывать, однако должен наложить печать на ваши уста.

Освальд поклялся хранить молчание до тех пор, пока не получит дозволение раскрыть тайну восточных покоев. И оба с глубоким трепетом принялись ждать наступления ночи.

Днем мистер Уильям испросил разрешения навестить своего друга. Его встреча с Эдмундом была трогательна. Мистер Уильям сокрушался о предстоящем отъезде Эдмунда, и они простились так горячо, словно предчувствовали, что не скоро свидятся вновь.

В тот же час, что и накануне, Джозеф пришел проводить Эдмунда в восточные покои.

— Сегодня ваш ночлег устроен много лучше, чем прошлой ночью, — сказал он, — согласно личному распоряжению милорда.

— Что ни час, я получаю новые свидетельства его доброты, — промолвил Эдмунд.

Они вошли в комнату, и Эдмунд увидел, что в камине пылает огонь, а на столе стоит холодный ужин и кувшин крепкого пива.

— Садитесь и отужинайте, дорогой господин, — произнес Джозеф. — Я должен явиться к милорду, но, как только все лягут, вернусь к вам.

— Ступай, — сказал Эдмунд, — но прежде зайди к отцу Освальду, он хотел о чем-то поговорить с тобою. Можешь ему довериться, у меня нет от него секретов.

— Хорошо, сэр, я зайду к нему, раз вы того желаете. Я возвращусь к вам, как только освобожусь.

С этими словами он вышел, а Эдмунд сел ужинать.

После скромной трапезы он преклонил колени и принялся молиться с величайшим пылом, предавая себя воле Небес.

— Я есмь ничто, — говорил он, — и не желаю для себя иной участи, нежели та, что Ты, Господи, назначил мне. Если такова Твоя воля, чтобы я по-прежнему пребывал в безвестности, я приму Ее с радостью; если же Тебе угодно возвысить меня, в Тебе одном да найду я источник чести и достоинства.

Пока он молился, на душе у него стало так легко, как никогда прежде, пустые страхи развеялись, и сердце зажглось божественной любовью и верой. Казалось, он вознесся над этим миром со всей его суетою и треволнениями. И Эдмунд продолжил читать про себя молитву до тех пор, пока стук в дверь не заставил его подняться с колен и впустить двух своих друзей, которые, сняв обувь, на цыпочках прокрались в заброшенные покои.

— Да пребудет с тобою Господь, сын мой, — промолвил священник. — Ты выглядишь бодрым и умиротворенным.

— Да, святой отец, — ответил Эдмунд, — я поручил себя воле Небес, и дух мой несказанно окреп.

— Хвала Небесам! — воскликнул Освальд. — Я верю, что ты предназначен для великих дел, сын мой.

— Как! Вы тоже поощряете мое честолюбие? — удивился Эдмунд. — Какое странное совпадение! Садитесь, друзья, а ты, мой добрый Джозеф, поведай нам то, что обещал сообщить прошлой ночью.

Они придвинули кресла к камину, и Джозеф начал свой рассказ:

— Вы слышали о безвременной кончине покойного лорда Ловела, моего благородного и достойного господина; наверно, вы слышали также, что с тех пор в этих покоях стали являться призраки. Вчера, когда милорд допрашивал вас обоих, мне живо вспомнились те далекие события. Вы сказали, мол, есть подозрения, что со смертью лорда Ловела не всё чисто. Я доверяю вам обоим и поведаю всё, что мне об этом известно. В убийстве подозревали одного человека, как вы думаете, кого?

— Назови его сам, — настоял Освальд.

— Ну что же, — произнес Джозеф, — это нынешний лорд Ловел.

— Я так и думал, — отозвался Освальд. — Но есть ли у тебя доказательства?

— К ним-то я и веду, — продолжил Джозеф. — Едва объявили о смерти моего господина, как начались странные разговоры и перешептывания между новым лордом и некоторыми слугами, в этих покоях происходило нечто, державшееся в строжайшей тайне. Вскоре нам сообщили, что бедная госпожа лишилась рассудка, но в ее решительных речах не было ни тени безумия. Она сказала, что ей явился дух покойного супруга и открыл обстоятельства его убийства. К ней не допускали слуг, за исключением одного-единственного. Тогда же сэр Уолтер, новый лорд, имел бессердечие предложить ей свою любовь и пытался принудить госпожу выйти за него замуж, но одна из прислужниц слышала, как она клялась скорее умереть, чем отдать руку человеку, повинному в смерти ее супруга. Вскоре нам сказали, что госпожа скончалась. Лорд Ловел устроил ей пышные похороны.

— Верно, — промолвил Освальд. — Я был тогда послушником и прислуживал на них.

— Ну, а теперь, — произнес Джозеф, — о том, что известно лишь мне одному. По дороге с похорон я нагнал Роджера, здешнего пахаря. Он спросил меня: «Что ты думаешь об этих похоронах?» — «Да только то, — ответил я, — что мы лишились самых лучших господина и госпожи, других таких не найти». — «Одному Богу ведомо, — заметил Роджер, — живы они или умерли, но, если мне не изменяет рассудок, я точно видел нашу госпожу живой в ту ночь, когда, говорят, она умерла». Я попытался внушить ему, что он обознался, но он готов был поклясться, что в ту самую ночь, когда, как нам сказали, наша госпожа скончалась, он видел, как она вышла через садовую калитку в поле и побрела прочь, часто останавливаясь, словно от приступов боли, пока наконец не скрылась из виду. Все знали, что она дохаживала последние дни и должна была вот-вот разрешиться от бремени, однако нам не говорили, будто она умерла родами. Я призадумался над тем, что услышал, но держал язык за зубами. Роджер рассказал свою историю еще одному слуге, и от него потребовали объяснений, но дело замяли, а недалекому парню без труда внушили, что он видел призрак. И заметьте: с тех самых пор начали поговаривать, что в этих покоях нечисто, а там дошло и до того, что новый лорд лишился сна в своей собственной опочивальне; вот что побудило его продать замок своему зятю и поскорее уехать из наших краев. Он забрал с собою почти всех слуг, в том числе и Роджера. А что до меня, то они думали, будто я ничего не знаю, и потому оставили меня здесь, но я-то не слепой и не глухой, хоть и умею помалкивать о том, что вижу и слышу.

— Темная история, — заметил Освальд.

— Верно, — добавил Эдмунд. — Но почему Джозеф склонен полагать, что она непосредственно меня касается?

— Ах, милостивый сэр, — ответил Джозеф, — я должен сказать вам то, чего еще ни разу никому не говорил: удивительное сходство этого молодого человека с моим дорогим господином, странная неприязнь, испытываемая к нему тем, кто считается его отцом, его благородные манеры, доброе сердце, выдающиеся достоинства, столь необычные для рожденных в смиренной доле, самый звук его голоса… Вы можете посмеяться над моим чудачеством, но у меня из ума нейдет, что он сын моего господина.

При этих словах Эдмунд изменился в лице и затрепетал. Он прижал ладонь к груди и молча возвел глаза к небу: ему вспомнился вчерашний сон и поразил в самое сердце. Эдмунд пересказал его своим внимательным слушателям.

— Пути Провидения неисповедимы, — произнес Освальд. — Если это правда, в положенный час Оно сделает тайное явным.

Несколько минут они провели в молчании, пока их вдруг не пробудил от задумчивости ужасный шум в нижних комнатах. Казалось, там зазвенело оружие и что-то с грохотом упало на пол.

Они вздрогнули, и Эдмунд поднялся с горящим решимостью и отвагою взором.

— Меня зовут! — воскликнул он. — И я повинуюсь призыву!

Взяв светильник, он направился к двери, которую открывал прошлой ночью. Освальд поспешил за ним с четками в руке, а следом неверною походкою шел Джозеф. Дверь легко отворилась, и они в глубоком молчании спустились по ступеням.

Нижние комнаты располагались в точности так же, как и верхние, — две большие и одна поменьше. Они не увидели там ничего примечательного, за исключением двух картин, висевших лицом к стене. Джозеф, собравшись с духом, перевернул их.

— Это портреты моих покойных господина и госпожи, — сказал он. — Святой отец, взгляните на это лицо, оно вам никого не напоминает?

— Я бы сказал, — ответил Освальд, — что портрет писан с Эдмунда!

— Я тоже поражен сходством, — произнес Эдмунд. — Но идемте дальше, я ощущаю прилив необычайного мужества{47}. Откроем третью дверь.

Освальд поспешил остановить его.

— Смотри, как бы порыв ветра не погасил светильник, — заметил он. — Лучше я ее открою.

Его попытка не увенчалась успехом. Вслед за ним Джозеф попробовал свои силы — и тоже тщетно. Тогда Эдмунд передал лампу Джозефу, подошел к двери, вставил ключ, и в его руках он повернулся сразу же.

— Открыть эту дверь предначертано лишь мне, — сказал он, — это очевидно. Подайте светильник.

Освальд принялся читать «Отче наш», Эдмунд с Джозефом присоединились к нему, и, закончив молитву, все вошли в комнату. Первым, что предстало их взорам, были сваленные грудой рыцарские доспехи.

— Смотрите! — воскликнул Эдмунд. — Наверху мы слышали шум от их падения!

Они подняли и осмотрели каждую часть доспехов: нагрудник внутри был запятнан кровью.

— Взгляните! — произнес Эдмунд. — Что вы скажете об этом?

— Это доспехи моего господина, — ответил Джозеф. — Я хорошо их помню. В этой комнате пролилась кровь.

Шагнув вперед, он наступил на что-то ногой: это оказался перстень с гербом рода Ловел.

— Это перстень моего господина, — сказал Джозеф, — я видел его у него на руке. Отдаю его вам, сэр, как законному владельцу, ибо свято верю, что вы сын милорда.

— То ведомо лишь Небесам, — отозвался Эдмунд, — но, если Им будет угодно, и дня не пройдет, как я узнаю, кто был моим отцом.

Говоря это, он сделал шаг-другой и заметил, что половицы у дальней стены приподнялись. При более внимательном осмотре оказалось, что ни одна из досок пола не прибита, но поставленный сверху стол скрывал это обстоятельство от случайного взгляда.

— Чувствую, — сказал Освальд, — что нам вот-вот откроется нечто исключительно важное.

— Храни нас, Боже, — взмолился Эдмунд. — Я твердо уверен, что тот, кому принадлежали эти доспехи, погребен у нас под ногами.

В тот же миг откуда-то снизу донесся тяжкий глухой стон{48}. Воцарилась мрачная тишина, и на лицах всех троих отразился страх: стон повторился трижды. Освальд сделал остальным знак преклонить колени и начал вслух молиться, чтобы Небо указало им, как поступить; помолился он и о душе усопшего, дабы та обрела покой. Затем он поднялся. Эдмунд же сначала торжественно принес обет раскрыть эту тайну и отомстить за того, кто здесь похоронен, и лишь потом поднялся.

— Нам нет смысла продолжать сейчас поиски, — произнес он, — я прикажу вскрыть пол, когда получу на то законные полномочия, и верю — этот час уже недалек.

— Я уверен в этом, — подхватил Освальд. — Небеса избрали тебя своим орудием, дабы пролить свет на это темное дело. Располагай нами; только скажи, что мы должны сделать, мы готовы тебе во всем повиноваться.

— Я прошу вас лишь хранить молчание дотоле, пока не призову вас в свидетели, — сказал Эдмунд. — И тогда вы должны будете рассказать всё, что знаете, и всё, о чем догадываетесь.

— Эх, — вздохнул Джозеф, — дожить бы до того дня, а большего мне и не надо!

— Идемте же, — произнес Эдмунд. — Вернемся наверх и решим, как мне поступить дальше.

С этими словами он покинул комнату, остальные последовали за ним. Эдмунд запер дверь и вынул ключ из замка.

— Дабы никто не попытался проникнуть в тайну этой комнаты, — сказал он, — я спрячу его до тех пор, пока не смогу использовать для благой цели. Я буду всегда хранить его при себе, пусть напоминает мне о том, что я должен исполнить.

И они поднялись в спальню, где всё было спокойно, и ни один звук более не потревожил их.

— Возможно ли, — размышлял вслух Эдмунд, — что я сын лорда Ловела? Хотя положение вещей, кажется, подтверждает эту догадку, смею ли я в нее верить?

— Я весьма озадачен, — сказал Освальд. — Невероятно, чтобы такой добродетельный человек, как лорд Ловел, мог соблазнить жену крестьянина, своего вассала, да еще вскоре после свадьбы с тою, кого он страстно любил.

— Да что вы! — воскликнул Джозеф. — Мой господин был неспособен на такой поступок. Если мастер Эдмунд — сын милорда, то он несомненно сын госпожи.

— Как же всё это могло случиться? — спросил Эдмунд.

— Я не знаю, — промолвил Джозеф. — Но есть кое-кто, кто может об этом поведать, если захочет. Я говорю про Марджери Туайфорд, которая называет себя вашей матерью.

— Вот и я подумал о том же, — согласился Эдмунд. — Я как раз решил навестить ее и расспросить обо всем. Надеюсь милорд позволит мне ненадолго отлучиться сегодня же.

— Превосходно, — сказал Освальд, — но будь благоразумен и осторожен в разговоре с нею.

— Не согласитесь ли вы сопровождать меня? — спросил Эдмунд. — Вам она не откажет в ответе, к тому же вы не столь заинтересованы в исходе дела и будете более осмотрительны в расспросах.

— Я охотно это сделаю, — согласился Освальд, — и сам обращусь к милорду за разрешением отлучиться для нас обоих.

— Хорошо придумано, — одобрил Джозеф. — Мне не терпится увидеть, что из этого выйдет; так и чувствую, ноги сами понесут меня встречать вас.

— Я испытываю не меньшее нетерпение, чем ты, — произнес Освальд, — но мы должны быть немы, как могила, ни словом, ни взглядом не выдавая, что знаем тайну.

Пока они разговаривали, забрезжил рассвет, и Эдмунд попросил друзей тихо удалиться. Они так и поступили, оставив юношу наедине с мыслями, которые переполняли его и отгоняли сон. Он бросился на постель и начал лежа обдумывать, что ему следует предпринять, тысяча планов приходила ему на ум и тут же была отвергнута. Он твердо решил лишь одно: что бы ни случилось, покинуть дом барона Фиц-Оуэна, как только представится возможность.

Барон, как и накануне, позвал его к завтраку; за столом Эдмунд был молчалив и рассеян. Заметив это, барон обратился к нему, осведомившись, как он провел ночь.

— Размышляя о своем положении, милорд, и строя планы, что мне делать в дальнейшем.

Освальд понял намек и испросил дозволения навестить вместе с Эдмундом мать юноши, чтобы сообщить ей о намерении сына в скором времени покинуть родные края. Барон дал им свое разрешение, хотя, казалось, еще сомневался в необходимости отъезда Эдмунда.

Друзья сразу же поспешили к старой хижине Туайфордов. Эдмунд пожаловался святому отцу, что каждая пядь пути кажется ему длиной с милю.

— Тебе следует сдержать свое нетерпение, сын мой, — промолвил Освальд, — успокойся и отдышись, прежде чем приступать к столь важному делу.

Марджери встретила их в дверях и спросила Эдмунда, каким ветром его к ним занесло.

— Что странного в том, что я пришел навестить своих родителей? — возразил он.

— Здесь есть чему удивляться, если вспомнить, как мы с тобой обходились, — ответила она, — но, пока Эндрю нет дома, я могу признаться, что рада тебе. Подумать только, каким прекрасным юношей ты стал! Давненько я тебя не видала, хоть и не по своей вине. Много попреков и тычков доставалось мне из-за тебя, но теперь я могу обнять тебя, мое дорогое дитя.

Эдмунд кинулся к ней и горячо прижал к сердцу, у обоих на глазах навернулись слезы, выдававшие сердечную привязанность.

— Почему отец не дал бы вам обнять свое дитя? — спросил он. — Чем я вызвал его немилость?

— Ничем, мой дорогой мальчик! Ты всегда был добрым и отзывчивым и заслуживал всеобщую любовь.

— Нечасто бывает, чтобы отец невзлюбил своего первенца, да еще и без всякой на то причины, — заметил Эдмунд.

— Истинная правда, — согласился Освальд. — Да что там нечасто, это противоестественно, а на мой взгляд, и просто невозможно. И я настолько в этом убежден, что считаю: человек, который так ненавидит и поносит Эдмунда, не может быть его отцом.

Говоря так, он внимательно следил за Марджери, которая заметно побледнела.

— Давайте присядем, — произнес он, — и ты, Марджери, поведаешь нам обо всем, что тебе есть сказать на это.

— Пресвятая Дева! — воскликнула Марджери. — Да о чем это ваше преподобие толкует? Что за подозрения?

— Я подозреваю, — сказал он, — что Эдмунд не родной сын твоему мужу Эндрю.

— Боже праведный! — возразила она. — Что вы такое говорите?

— Не уклоняйся от ответа, женщина! Я пришел сюда, чтобы допросить тебя об этом деле.

— Господи! — дрожа всем телом, промолвила она. — Хоть бы Эндрю был дома.

— Это к лучшему, что его нет, — сказал Освальд. — Ведь у нас вопросы не к нему, а к тебе.

— О, святой отец, уж не думаете ли вы, что я… что я… во всем виновата? Что же я сделала дурного?

— Не желаете ли, сэр, сами ее расспросить? — обратился Освальд к Эдмунду.

Тогда Эдмунд бросился к ее ногам и обнял ее колени.

— Ах, матушка, — произнес он с мольбою, — ибо в моем сердце вы занимаете место матери! Ответьте же, ради всего святого, кто был моим отцом?

— Боже милостивый! — воскликнула она. — Что со мною будет?

— Женщина! — пригрозил ей Освальд. — Сознайся, или тебя заставят это сделать: от кого ты родила этого юношу?

— Я? — спросила она. — Я его родила? Нет, святой отец, я не совершала страшный грех прелюбодеяния. Бог свидетель, тут нет моей вины. Да и недостойна я быть матерью этого чудесного юноши.

— Так, стало быть, ты ему не мать, а Эндрю не отец?

— О, что же мне делать? — запричитала Марджери. — Эндрю убьет меня!

— Он не посмеет, — заверил ее Эдмунд. — Вас, матушка, защитят и наградят за правду.

— Добрая женщина! — воскликнул Освальд. — Открой нам всё не таясь, и я обещаю, что с тобою не случится ничего дурного, тебя ни в чем не обвинят. Ты можешь способствовать счастью Эдмунда, а уж он позаботится о тебе. И напротив, упорное молчание лишит тебя всех благ, которые сулит правдивый рассказ. К тому же тогда тебя допросят совсем по-другому, заставят сообщить всё, что тебе известно, и уже не поблагодарят за это.

— Ох, — ответила она, — ведь Эндрю прибил меня в прошлый раз, когда я заговорила с Эдмундом, и обещал все кости переломать, коли я когда-нибудь еще хоть словечком с ним перемолвлюсь.

— Стало быть, он всё знает? — спросил Освальд.

— Знает ли он? Господь с вами, он-то всё это и устроил!

— Так расскажи нам, — сказал Освальд. — Эндрю о том будет неведомо, а значит, он не сможет наказать тебя.

— Это длинная история, — вздохнула она. — В двух словах не расскажешь.

— Тем более не мешкай! — подбодрил ее Освальд. — Садись и начинай.

— От ваших слов зависит моя судьба, — взмолился Эдмунд. — Душа моя более не в силах выносить неизвестность. Если вы когда-нибудь любили и жалели меня, докажите это, поведав всё, пока мне хватает духа спрашивать.

Чувства юноши были в смятении, сквозившем во всех его словах и движениях.

— Хорошо, — согласилась она, — но прежде мне надо вспомнить все подробности. Знайте же, молодой человек, что вам ровно двадцать один год от роду.

— Когда был день его рождения? — осведомился Освальд.

— Третьего дня, — поведала она, — двадцать первого сентября.

— Знаменательный день, — заметил священник.

— Поистине! — воскликнул Эдмунд. — Та ночь в заброшенных покоях!

— Ни слова более, — приказал Освальд. — Приступай же к своему рассказу, Марджери.

— Слушайте же, — начала она. — Ровно двадцать один год тому назад я потеряла своего первенца: надорвалась перед родами, бедное дитя и умерло. И вот, сижу я одна-одинешенька, горюю, как вдруг приходит Эндрю и говорит: «Смотри, Марджери, я принес тебе ребенка взамен того, что ты потеряла». И протягивает какой-то сверток. Гляжу, а там и в самом деле младенец. Несчастный, беспомощный новорожденный, завернутый в тонкий платок и роскошный бархатный плащ с отделкой из золотых кружев. «Где ты его нашел?» — спрашиваю. «На мостках, — отвечает он, — что за тем косогором, где глина. Это дитя принадлежит одному знатному роду — может быть, настанет день, когда за ним придут и озолотят нас. Присматривай за ним хорошенько да пестуй как родного». Бедный малютка озяб, он заплакал и поглядел на меня так жалостно — я и растаяла. Да к тому же у меня от молока болела грудь и я была рада от него избавиться! Покормила я его и с той минуты полюбила, как свою родную кровь, и по сей день люблю, да только должна скрывать это.

— И это всё, что ты знаешь о происхождении Эдмунда? — спросил Освальд.

— Нет, не всё, — призналась Марджери. — Только сперва извольте взглянуть, не идет ли Эндрю, а то я сама не своя.

— Не идет, — заверил ее Освальд. — Прошу тебя, продолжай.

— Как я уже сказала, — промолвила она, — это было двадцать первого числа. На другой день рано поутру мой Эндрю ушел в поле вместе с нашим соседом Робином Раузом. Не прошло и часу, как они вернулись в ужасном смятении. Эндрю говорит: «Сходи-ка, Робин, к соседу Стайлзу, одолжи у него кирку». Я спрашиваю: «Что еще стряслось?» — «А то, — отвечает Эндрю, — что нас могут повесить, как уже не раз случалось до нас с невиновными людьми». — «Да в чем дело-то?» — недоумеваю я. А он мне: «Скажу, но горе тебе, если ты когда-нибудь хоть словечком обмолвишься, что тебе об этом известно». Я заверяю его: «Никому не проговорюсь». Но он заставил меня поклясться всеми святыми, сколько их ни есть в святцах, и лишь потом признался, что они с Робином спустились к мосткам, где он накануне вечером нашел младенца, и вдруг заметили что-то покачивающееся на поверхности воды. Они дождались, пока предмет не прибило течением к свае, и поняли, что это бездыханное тело женщины. «Клянусь жизнью, Мадж, — говорит он мне, — это мать того ребенка, что я принес вчера».

— Милостивый Боже! — воскликнул Эдмунд. — Так, значит, я сын той несчастной матери?

— Сохраняй спокойствие! — приказал Освальд. — Дальше, добрая женщина, время дорого.

— Ну так вот, — продолжила Марджери. — Эндрю сказал, что они вытащили утопленницу из реки, а была она богато одета, — вероятно, важная особа. «Видно, — сказал он Робину, — бедная леди запеленала своего младенца и отправилась за помощью, а ночь-то была темная: она поскользнулась, упала в реку и утонула».

Робин запричитал: «Господи помилуй! Что нам делать с покойницей, скажут еще, будто это мы ее убили, и зачем только мы в это впутались?» — «Так-то оно так, — произнес Эндрю, — да только теперь придется довести дело до конца, и самое разумное — закопать ее». Робин был сам не свой от страха, но в конце концов согласился, что надо отнести ее в лес и похоронить там. Вот они и пришли домой за киркой и лопатой. «Послушай, Эндрю, — сказала я, — неужели ты зароешь в землю все ее богатые одежды?» — «Как быть, — засомневался он, — мертвую раздевать совесть не позволит, да и грех это». А я ему: «Оно, конечно, так, но я дам вам простыню завернуть тело, а вы снимите лишь верхнее платье и все драгоценности, но ни в коем случае не раздевайте покойную донага». — «Дело говоришь, женушка, — согласился муж, — так и поступлю». Ну, я принесла простыню, а тем временем вернулся Робин, и они вместе отправились.

Они не возвращались до полудня, а как пришли, сели перекусить. Эндрю говорит: «Теперь можно и поесть спокойно». — «Ага, — добавляет Робин, — и спать спокойно тоже, мы ведь ничего дурного не сделали». — «Это конечно, — заметила я, — но всё же мне не по душе, что несчастную госпожу не похоронили по-христиански». — «Нечего тебе об этом думать, — отрезал Эндрю. — Мы сделали для нее, что могли. Давай лучше посмотрим, что мы принесли, надо поделить добро». Они развязали свои мешки, достали дорогое платье и пару роскошных туфель, а сверх того красивое ожерелье с золотым медальоном и серьги. Эндрю обращается к Робину, а сам мне подмигивает: «Это я возьму себе, а ты забирай остальное». Робин согласился и отправился к себе домой. Только он ушел, Эндрю мне и говорит: «Слушай, дуреха, спрячь это и береги как зеницу ока. Если когда-нибудь найдут молодого господина, это вещи помогут нам разбогатеть».

— Они и теперь у тебя? — спросил Освальд.

— Да, — ответила Марджери. — Эндрю давно бы их продал, только я его всякий раз отговаривала.

— Хвала Небесам! — воскликнул Эдмунд.

— Не будем терять времени! — прервал его Освальд. — Дальше, милая!

— Так я уже почти всё рассказала, — произнесла она. — Мы всё ждали, что со дня на день придут за младенцем, но его никто не разыскивал, да и не пропадал вроде никто.

— А не умерла ли примерно в то же время какая-нибудь знатная особа? — осведомился Освальд.

— Как же, — возразила Марджери. — Вдовствующая леди Ловел преставилась на той же неделе. Да, кстати, Эндрю ходил на похороны и принес домой один из гербов. Я его до сих пор храню.

— Хорошо, продолжай.

— Муж поначалу был с мальчиком ласков, но, когда у нас появилось своих двое-трое, он стал ворчать да твердить, что ему не в подъем чужих детей кормить, своих ртов, мол, хватает. А я любила мальчугана не меньше, чем родных, сколько раз усмиряла гнев Эндрю, прельщая мужа надеждами, что не сегодня-завтра его вознаградят за все хлопоты, но в конце концов его терпение иссякло и он перестал уповать на это.

Эдмунд рос болезненным и слабым ребенком, не пригодным к тяжелому труду, так что муж злился на него еще и за это. «Если бы мальчишка отрабатывал свой хлеб, — говорил он, — я бы слова не сказал. Так нет же — он у меня на шее сидит». В наши края забрел как-то старик паломник, человек ученый, прежде служивший солдатом, вот он и обучил Эдмунда грамоте, рассказывал ему про войны, про рыцарей и лордов и про разных великих людей, а Эдмунд слушал его с таким восторгом, что забывал про всё на свете.

Эдвина и в самом деле можно было заслушаться, он так рассказывал древние предания и пел старинные песни — ночь напролет просидишь, не заметишь, только вот Эдмунд, подрастая, всё больше приохочивался к чтению, а в поле работал всё меньше, правда, выполнял всякие поручения, да и соседям услужал, бегал, за чем пошлют, а уж учтивый был — все замечали. Эндрю раз застал его за чтением и пригрозил, что, ежели он не начнет отрабатывать свой хлеб, выгонит его из дому. Так бы он, конечно, и сделал, если бы наш господин, барон Фиц-Оуэн, как раз о ту пору не взял Эдмунда к себе на службу.

— Ну хорошо, милая, — поблагодарил ее Освальд. — Рассказала ты всё толково. Я рад за Эдмунда, что тебе удалось так обстоятельно нам всё поведать. Но умеешь ли ты хранить тайны?

— Ваше преподобие, неужто вы еще не убедились, что умею?

— И от мужа тоже?

— Еще бы! — воскликнула она. — Да я не посмею ему признаться.

— Да, это надежная порука, — согласился он. — Но мне нужна еще надежнее: поклянись на Святом Писании никому ни слова не проронить, о чем мы тут говорили, пока мы сами тебя об этом не попросим. Знай: твои показания скоро потребуются — тайна рождения Эдмунда вот-вот будет раскрыта. Он сын знатных родителей и, вступив в свои права, сможет щедро вознаградить тебя.

— Пресвятая Дева! Что вы говорите? Как вы меня обрадовали! Наконец сбудется то, о чем я так долго молилась.

И она произнесла, повторяя за Освальдом, клятву.

— А теперь, — велел он, — ступай принеси вещи, о которых ты говорила.

Едва она вышла, долго сдерживаемые чувства Эдмунда прорвались потоком слез и бессвязных восклицаний. Он упал на колени и, молитвенно сложив руки, возблагодарил Небеса за оказанную милость. Освальд просил юношу вести себя сдержаннее, ибо Марджери могла заметить его волнение и превратно истолковать его причину. Вскоре она вернулась с ожерельем и серьгами. Серьги украшали драгоценные жемчужины, а к ожерелью был прикреплен медальон с выгравированной на нем монограммой семейства Ловел.

— Это, безусловно, важные доказательства, — произнес Освальд. — Возьмите эти вещи, сэр, они принадлежат вам.

— А надо ли ему их брать? — спросила Марджери.

— Непременно, — заверил ее Освальд. — Без них нам не обойтись. Если Эндрю вдруг хватится их, постарайся пока отвлечь его. Придет время, он получит свою награду.

Марджери неохотно согласилась расстаться с драгоценностями, и, побеседовав еще немного, они распрощались. Эдмунд нежно обнял ее.

— Благодарю тебя от всего сердца за всё, что ты сделала для меня, — промолвил он. — Признаюсь, я никогда не питал теплых чувств к твоему мужу, но тебя всегда любил сыновнею любовью. В назначенный час, я верю, ты расскажешь, как всё было, и, уповаю, наступит день, когда я смогу вознаградить тебя за твою доброту. Тогда я назову тебя своею приемной матерью, и все будут почитать тебя.

Марджери заплакала.

— Бог даст, так и будет! — ответила она. — А я стану молиться, чтобы Он хранил тебя. Прощай, мое дорогое дитя!

Освальд, опасаясь возвращения Эндрю, поторопил Эдмунда, и они направились в замок. А Марджери, стоя на пороге своей хижины, внимательно смотрела по сторонам, не идет ли кто.

— Итак, сэр, — произнес Освальд, — поздравляю вас: вы сын лорда и леди Ловел! Доказательства надежны и неоспоримы.

— В наших глазах, — возразил Эдмунд. — Но как заставить всех остальных признать их? И как объяснить похороны леди Ловел?

— Обманом, — сказал Освальд. — Нынешний лорд устроил их, чтобы получить титул и богатство.

— Что мы можем предпринять, чтобы изобличить его? — спросил Эдмунд. — Такому бедному юноше, как я, трудно тягаться с ним.

— Оставьте сомнения, — ободрил его Освальд. — Небеса, столь явственно покровительствовавшие вам до сих пор, довершат начатое. Мне остается лишь удивляться и благоговеть.

— Но всё же дайте мне совет, — настаивал Эдмунд. — Ведь Небеса помогают нам с помощью естественных средств.

— Мне кажется, — возразил Освальд, — для начала вам следует заручиться дружбой какой-нибудь знатной особы, достаточно влиятельной, чтобы поддержать вас, а затем выступить с просьбой о расследовании этого дела.

Эдмунд вздрогнул, перекрестился и внезапно воскликнул:

— Друг! Конечно же у меня есть друг, и притом влиятельный! Само Небо послало его, чтобы он стал моим покровителем, но я слишком долго пренебрегал им.

— Кто же это? — осведомился Освальд.

— Не кто иной, как добрейший сэр Филип Харкли, ближайший друг того, кого я отныне могу называть своим отцом.

— Вы правы, — согласился Освальд, — и это лишнее доказательство того, о чем я только что говорил: вам помогает само Небо, и Оно довершит предначертанное.

— Я и сам так думаю, — сказал Эдмунд, — и всецело полагаюсь на Его знамения. Я уже принял решение, что мне делать дальше, и хочу сообщить его вам. Я должен незамедлительно покинуть замок. Сегодня милорд подарил мне коня, на нем я и уеду этой ночью втайне от всех. Я отправлюсь к сэру Филипу Харкли, брошусь к его ногам, поведаю ему свою необычайную историю и буду умолять о помощи. Я спрошу его совета, как мне лучше поступить, чтобы предать убийцу в руки правосудия, и буду во всем следовать его наставлениям и указаниям.

— Трудно придумать что-либо лучше, — заметил Освальд. — Но позвольте дополнить ваш план. Вы должны, как и намеревались, покинуть замок глубокой ночью, а мы с Джозефом постараемся набросить покров тайны на ваш отъезд. Ваше исчезновение в столь поздний час из покоев, где обитают привидения, смутит и напугает всех, родственники лорда Ловела примутся тщетно ломать голову над этой загадкой и поостерегутся любопытствовать о том, что сокрыто в восточном крыле.

— Вы правы, и мне по душе ваш совет, — ответил Эдмунд. — Не добавить ли к этому таинственное письмо, которое подбросят или пришлют милорду вскоре после моего отъезда? Оно могло бы способствовать нашим планам и отпугнуть всех от этих покоев.

— Положитесь на меня, — заверил его Освальд. — Ручаюсь вам, ни у кого не возникнет желания поселиться там.

— Но как мне расстаться с моим дорогим другом мистером Уильямом, ничего ему не объяснив?

— Я подумал и об этом, — ответил Освальд. — Я извещу его о вашем отъезде необычным способом, который удивит его и заставит хранить молчание.

— Как вы это сделаете? — спросил Эдмунд.

— Расскажу после, — проговорил Освальд. — А вот и старый Джозеф спешит нам навстречу.

Старик действительно спешил, насколько позволял возраст, и, едва успел подойти так близко, чтобы они его слышали, как тут же осведомился, что у них нового. Они передали ему всё, что случилось в хижине Туайфордов. Он слушал с величайшим вниманием, и, как только рассказ достиг решающего события, воскликнул:

— Я так и знал! Так и знал! Я был уверен, что так оно и окажется! Слава богу! Я первым признаю моего молодого господина и обещаю до самой смерти оставаться его верным слугой!

Джозеф хотел упасть на колени, но Эдмунд помешал ему, заключив в объятия.

— Мой друг, мой дорогой друг, я не могу позволить человеку твоего возраста преклонить колени предо мною, — разве ты не один из моих лучших, надежнейших друзей? Я никогда не забуду твою бескорыстную любовь ко мне, и, если Небесам будет угодно восстановить меня в правах, обязательно позабочусь о том, чтобы сделать твою старость покойной и счастливой.

Джозеф прослезился и не сразу обрел дар речи. Освальд дал им обоим время прийти в себя, поделившись со слугой планом Эдмунда. Джозеф вытер глаза и сказал:

— Я вспомнил о кое-чем удачном и полезном для моего дорогого господина. Джон Уайет, слуга сэра Филипа Харкли, сейчас гостит у своего отца. Он, я слышал, скоро собирается назад и мог бы стать вам провожатым и товарищем в пути.

— Это, конечно, большая удача, — промолвил Эдмунд, — но как нам узнать точное время его отъезда?

— Я схожу к нему, сэр, спрошу об этом и сразу вам передам.

— Сходи же, — попросил Эдмунд. — Ты меня весьма обяжешь.

— Однако, сэр, — заметил Освальд, — я думаю, лучше не говорить Джону Уайету, кого ему предстоит сопровождать. Пусть Джозеф скажет только, что его господина собирается навестить некий джентльмен, и, если возможно, уговорит его выехать нынче ночью.

— Так и сделай, дорогой друг, — молвил Эдмунд. — А еще добавь, что у этого джентльмена важное дело к сэру Харкли, которое никоим образом не терпит отлагательства.

— Можете на меня рассчитывать, — ответил Джозеф. — Я всё исполню и тотчас доложу вам; но вы, сэр, в любом случае не должны ехать без провожатого.

— Думаю, мне и не придется, даже если я отправлюсь один, — произнес Эдмунд. — Тому, кто получил такие знамения, как я, не нужна ничья помощь и нечего бояться.

За этим разговором они добрались до замка, и здесь Джозеф покинул их, чтобы выполнить поручение, а Эдмунд явился к своему господину, так как настало время обеда. Барон заметил, что юноша молчалив и подавлен; никто из них не проронил за столом почти ни слова, и, как только обед подошел к концу, Эдмунд испросил разрешения удалиться к себе; там он собрал всё необходимое и спешно приготовился к отъезду.

После этого он спустился прогуляться в сад, неизменно возвращаясь мыслями к трудностям своего положения и неопределенности дальнейших планов. Погруженный в раздумья, он бродил по тенистой аллее, скрестив руки и потупив взор, и не замечал, что за ним издали с любопытством наблюдают две особы женского пола. Это были леди Эмма и ее служанка. Наконец Эдмунд поднял взгляд и, увидев их, остановился как вкопанный, не зная, на что решиться: подойти к ним или повернуть прочь. Однако они сами направились к нему, и, едва приблизились, как прекрасная Эмма заговорила:

— Ты так поглощен своими мыслями, Эдмунд, что меня снедает тревога, не добавились ли к твоим прежним неприятностям новые. Если бы в моей власти было уменьшить их! Но скажи, верны ли мои предположения?

Продолжая стоять в нерешительности, он смущенно ответил:

— О, миледи, я… я огорчен и озабочен тем, что являюсь причиной разлада в благородном семействе, которому обязан столь многим. Я не вижу иного способа помочь этой беде, кроме как устранить ее источник.

— То есть себя? — переспросила она.

— Именно, сударыня. Я обдумывал свой отъезд.

— Но твой отъезд не устранит причину разлада, — сказала она.

— Отчего же, сударыня?

— Оттого, что причина не в тебе, а в тех, кто останется.

— Леди Эмма!

— Зачем ты притворяешься, что не понимаешь, Эдмунд? Ты прекрасно знаешь, что всё дело в этом гнусном Уэнлоке, это он, твой враг и ненавистный мне человек, посеял раздор среди нас и наделает еще больших бед, если от него не избавиться.

— Мне не следует говорить об этом, сударыня. Мистер Уэнлок ваш родственник, мы с ним недружны, и поэтому мне не стоит дурно о нем отзываться, равно как и вам выслушивать от меня подобные речи. Если он и причинил мне зло, я вознагражден за всё великодушным обращением вашего отца, являющего собой образец доброты и благородства. Ведь он позволил мне оправдаться перед ним и вернул свое расположение, каковое я почитаю среди лучших даров Небес. Ваш любезный брат Уильям питает ко мне симпатию, а я бесконечно дорожу его уважением, и вы, высокочтимая госпожа, позволяете мне надеяться, что держитесь обо мне не самого худшего мнения. Разве всё это не возмещает сторицею недоброжелательность мистера Уэнлока?

— Мое мнение о тебе, Эдмунд, постоянно и неизменно. Оно зиждется не на вчерашних событиях, но на длительном знакомстве, на знании твоего нрава и поступков.

— Вы оказываете мне великую честь, моя госпожа! Думайте обо мне и впредь хорошо, это заставит меня стремиться оправдать ваше лестное мнение. Когда я буду далеко отсюда, воспоминание о вашей доброте послужит бальзамом для моего сердца.

— Но зачем тебе покидать нас, Эдмунд? Оставайся и разоблачи козни своих врагов. Я обещаю тебе свое сочувствие и помощь.

— Простите, сударыня, но, будь это даже в моей власти, я не поступил бы так. Мистер Уэнлок любит вас, и, если он имел несчастие вызвать вашу неприязнь, это достаточно суровое наказание для него. Лучше я буду несчастным из-за происков других, чем недостойным по собственной вине.

— А, так ты считаешь недостойным противостоять Уэнлоку? Прекрасно, сударь. Должно быть, вы желаете ему успеха. Уж не хотите ли вы, чтобы я вышла за него замуж?

— Я, сударыня? — переспросил Эдмунд, смутившись. — Кто я такой, чтобы высказывать свое мнение в столь важном деле? Не терзайте меня этим вопросом. Будьте счастливы! И да сбудутся ваши собственные желания!

Он вздохнул и повернулся, чтобы уйти. Она окликнула его, он затрепетал, но не ответил.

Она, казалось, наслаждалась его смущением, и ей хватило жестокости повторить свой вопрос:

— Скажи мне правду, Эдмунд, ты желал бы, чтобы я отдала руку Уэнлоку? Отвечай, я требую!

К нему внезапно вернулись и дар речи, и мужество, он шагнул вперед, гордо выпрямившись, с решительным лицом, и голос его зазвучал твердо и бесстрашно:

— Раз леди Эмма настаивает на моем ответе, раз она признается в неприязни к Уэнлоку и снисходит до желания узнать мое мнение, я открою ей свои мысли и стремленья.

Теперь пришла очередь красавицы Эммы трепетать; она покраснела и потупила взор, устыдившись нескромности своего вопроса. Эдмунд продолжал:

— Мое самое страстное желание заключается в том, чтобы прелестная леди Эмма не отдавала никому своей руки и сердца до тех пор, пока некий человек, мой друг, не почувствует себя вправе искать их, ибо заветнейшая его цель — стать достойным их, и только тогда их добиваться.

— Ах, вот как, ваш друг, сударь! — сказала леди Эмма и, нахмурив брови, бросила на него презрительный взгляд.

Эдмунд промолвил:

— Мой друг находится в затруднительном положении, которое не позволяет ему сейчас искать благосклонности леди Эммы, но как только некое дело, до сей поры не решенное, примет благоприятный оборот, он открыто заявит о своих намерениях, если же он в них обманется, то обречет себя на вечное молчание.

Леди Эмма не знала, что и подумать о таком заявлении. Она и надеялась, и боялась, и терялась в догадках, но ее любопытство было слишком сильно задето и требовало удовлетворения. Помолчав, она продолжила расспросы:

— Что касается этого вашего друга, сударь, кто он по происхождению и насколько богат?

Эдмунд улыбнулся было, но, сдержавшись, ответил, что его друг из благородной семьи, однако его положение и размер состояния пока не ясны.

Она погрустнела и вздохнула. Юноша меж тем добавил:

— Человек низкого сословия не смеет искать благосклонности леди Эммы: ее высокое происхождение, блеск ее красоты и добродетелей должны внушать восхищенный трепет и держать на подобающей дистанции людей низшего положения и более скромных достоинств. Они могут восхищаться и благоговеть, но и помыслить не осмелятся о том, чтобы приблизиться, ибо их дерзость будет наказана.

— И что же, сударь, — сказала она вдруг, — этот ваш друг уполномочил вас говорить от его лица?

— Да, сударыня.

— В таком случае я должна вам заметить, что, по-моему, он чересчур самоуверен, да и вы не менее его.

— Простите меня, сударыня.

— Передайте ему, что я сохраню свою руку и сердце для того, кого изберет мой отец.

— Как вам будет угодно, сударыня. Я уверен, милорд слишком любит вас, чтобы пренебречь вашей сердечной склонностью.

— Откуда вам это известно, сударь? Однако передайте ему, что тот, кто надеется добиться моего расположения, должен прежде заручиться согласием милорда.

— Именно так намеревается — вернее, решил — поступить мой друг, как только получит на это право. А я сообщу ему, что вы дали свое разрешение.

— Мое разрешение, вы сказали? Вы поразительно самоуверенны. Не говорите мне более о вашем друге. Да уж не за Уэнлока ли вы просите? Впрочем, мне всё равно, только замолчите.

— Вы на меня обиделись, сударыня?

— Это не важно, сударь.

— Нет, важно.

— Вы удивляете меня, Эдмунд.

— Я и сам поражен своей дерзостью. Приношу свои извинения.

— О, пустяки! Прощайте, сударь.

— Не покидайте меня в гневе, сударыня. Я не вынесу этого. Быть может, я нескоро увижу вас вновь.

Он выглядел таким удрученным, что, обернувшись, она сказала:

— Конечно, я прощаю тебя, Эдмунд. Мне небезразлична твоя судьба, но ты, кажется, более озабочен чужими делами, нежели своими собственными. Прощай! — произнесла она со вздохом.

Эдмунд с нежностью посмотрел на нее и, приблизившись, легко коснулся ее руки. Признания рвались из его уст, но, тотчас опомнившись, он сдержался, глубоко вздохнул, отступил на шаг и, низко поклонившись, быстро пошел прочь.

Она свернула на другую аллею, он же, возвратившись в дом и поднявшись в свою комнату, упал на колени и принялся горячо молиться о благоденствии всей семьи своего покровителя. С невольными слезами произнес он имя прелестной Эммы, с которой ему предстояло разлучиться столь внезапно, а возможно, и навсегда. Наконец он заставил себя успокоиться, еще раз явился к барону, пожелал ему спокойной ночи и снова направился в зловещие комнаты.

В покои он спустился уже собранным в путь, торопливо и остерегаясь посторонних глаз; там он, как всегда, помолился, и вскоре к нему постучался Освальд. Они вдвоем обсуждали занимавший их вопрос, пока не пришел Джозеф с остальными вещами Эдмунда и легким ужином, чтобы юноша подкрепился перед дорогой. Эдмунд обещал при первой возможности послать весточку о себе и о том, как обстоят его дела. В двенадцатом часу они услышали те же стоны в нижних покоях, что и накануне, но, поскольку были к этому готовы, на сей раз не испытали столь сильного потрясения. Освальд перекрестился и произнес молитву за упокой неприкаянной страждущей души, помолился он и за Эдмунда, поручая его божественной защите. Поднявшись с колен, он обнял юношу, который ласково попрощался с ним и со своим другом Джозефом. Молча, крадучись прошли они по длинному коридору, так же осторожно спустились по лестнице, в глубоком молчании пересекли залу, едва дыша, боясь, что их услышат. Створка дверей не сразу, с большим трудом поддалась их усилиям, ворота тоже долго не открывались; наконец они благополучно добрались до конюшни. Здесь друзья вновь обняли Эдмунда и пожелали ему доброго пути.

Он сел на своего коня и поскакал к хижине Уайетов; на его окрик у дверей тут же ответили. Через несколько минут к нему вышел Джон.

— Как! Это вы, мастер Эдмунд?

— Тише! Не называй меня по имени. Я еду по особому делу и не хочу, чтобы меня узнали.

— Поезжайте вперед, сэр, я скоро вас нагоню.

Эдмунд последовал совету Джона; так они вдвоем отправились на север. Тем временем Освальд и Джозеф в молчании вернулись домой и разошлись по своим комнатам, никого не заметив и никем не замеченные.

На рассвете Освальд решил подбросить послания тем, кому они предназначались; обдумав дело со всех сторон, он отважился на смелый шаг в надежде как-нибудь оправдаться, если его застигнут врасплох. Воодушевленный успехом ночного предприятия, он на цыпочках зашел в спальню к мистеру Уильяму, оставил рядом с ним на подушке письмо и неслышно удалился. Внутренне возликовав, он попытался было проникнуть и к барону, но покои последнего оказались заперты изнутри. Удостоверившись, что этот план не удался, Освальд дождался часа, когда лорд Фиц-Оуэн спускался к завтраку, и положил письмо вместе с ключом от восточных покоев на столе.

Вскоре он увидел, как барон входит в столовую; он расположился так, чтобы всё слышать, оставаясь при этом незамеченным, и принялся ждать, когда его позовут. Барон сел за стол, увидел письмо, адресованное ему, вскрыл его и, к своему величайшему удивлению, прочел:

Барону Фиц-Оуэну

от стража восточных покоев

Передаю тебе вверенный мне ключ от комнат до тех пор, пока не явится законный владелец, которому предстоит раскрыть свершенное злодеяние и отомстить за него, и тогда — горе виновному! Невиновным же нечего бояться. А до этого времени пусть никто не пытается проникнуть в тайну моих покоев, дабы не пострадать из-за своего безрассудства.

Письмо поразило барона. Он взял ключ, осмотрел его, положил на стол и снова обратился к письму. Он пришел в такое смятение, что не мог собраться с мыслями несколько минут. Наконец он кликнул слуг и прежде всего осведомился, где Эдмунд. Никто не знал.

— Вы звали его?

— Да, милорд, но никто не отвечал, и в замочной скважине не было ключа.

— А где Джозеф?

— Пошел на конюшню.

— Отец Освальд?

— У себя.

— Найдите его и попросите прийти.

Барон успел перечитать письмо, пока дожидался Освальда. Со спокойным лицом, готовый ответить на любые вопросы, святой отец внимательно посмотрел на барона, тот был в сильном смятении и, едва увидев Освальда, произнес, задыхаясь от волнения:

— Возьмите этот ключ и прочтите письмо!

Освальд проглядел письмо, пожал плечами и ничего не сказал.

— Святой отец, — обратился к нему барон, — что вы думаете об этом послании?

— Весьма странное послание.

— Оно встревожило меня. Где Эдмунд?

— Не знаю.

— Неужели его никто не видел?

— Насколько мне известно, никто.

— Позовите моих сыновей, племянников, слуг!

Вошли слуги.

— Кто-нибудь из вас видел Эдмунда?

— Нет, — ответили они.

— Святой отец, поднимитесь к моим сыновьям и племянникам и скажите им, чтобы они немедленно явились сюда.

Освальд удалился и первым делом направился в спальню мастера Уильяма.

— Сударь, вы должны сейчас же пойти к милорду, он хочет сообщить вам нечто необычайное.

— И я ему тоже, святой отец! Смотрите, что я нашел у себя на подушке.

— Прошу вас, сударь, прочтите мне послание, прежде чем показывать кому бы то ни было. Ваш отец и без того слишком встревожен, не следует волновать его еще сильнее.

Уильям принялся читать письмо, а Освальд внимал ему с таким видом, словно ничего не знал о содержании послания. Он услышал следующее:

Что бы тебе ни открылось, пусть дружба ляжет печатью молчания на твои уста. Отныне нет больше крестьянина Эдмунда — есть тот, кто надеется отблагодарить барона Фиц-Оуэна за его великодушную заботу и покровительство, а своему дражайшему Уильяму ответить взаимностью на высказанные чувства и стать ему другом, во всем равным.

— Что это может значить? — спросил Уильям.

— Трудно сказать, — ответил Освальд.

— Но из-за чего тогда переполох?

— Я знаю лишь, что милорд желает немедленно вас видеть, так что прошу вас, поторопитесь, а мне надо идти к вашим братьям и родственникам. Никто не знает, что думать и чему верить.

Мастер Уильям спустился вниз, а отец Освальд отправился к смутьянам. Едва он переступил порог, как мистер Уэнлок воскликнул:

— Идет его приятель, ждите новых предложений!

— Господа, — сказал Освальд. — Милорд просит вас всех немедленно пожаловать в столовую.

— Зачем? Должно быть, встретиться с вашим любимчиком Эдмундом? — осведомился мистер Уэнлок.

— Нет, сударь.

— А в чем же тогда дело? — спросил сэр Роберт.

— Случилось нечто чрезвычайное, господа. Эдмунда нигде не могут найти, он исчез из заброшенных покоев, а ключ от комнат странным образом был доставлен милорду вместе с посланием, написанным рукой неизвестного. Милорд удивлен и обеспокоен, он желает услышать ваше мнение о произошедшем и получить совет.

— Передайте ему, — сказал сэр Роберт, — что мы сию минуту будем к его услугам.

Уходя, Освальд услышал, как Уэнлок обронил:

— Итак, Эдмунд убрался, а куда и как, не важно.

— Надеюсь, это привидение убрало его с нашего пути, — добавил другой голос.

Остальные засмеялись удачной шутке, спускаясь по лестнице вслед за Освальдом. Они застали барона и Уильяма за обсуждением письма. Барон передал его вместе с ключом сэру Роберту, который посмотрел на оба предмета с удивлением и растерянностью. Лорд Фиц-Оуэн обратился к нему:

— Разве это не странно? Мой сын Роберт, забудь на миг о своем дурном настроении, отнесись к отцу с любовью и уважением, которых заслуживает его нежность к тебе, и помоги мне советом; скажи, что ты думаешь об этой пугающей загадке.

— Милорд, — сказал сэр Роберт, — я озадачен не меньше вас и не возьмусь ничего вам советовать. Покажите письмо моим кузенам, и давайте спросим их мнения.

Все по очереди прочли письмо и были одинаково поражены. Когда же послание передали Уэнлоку, он, призадумавшись на несколько минут, произнес:

— Я тоже удивлен, а еще более огорчен тем, что вижу, как моего господина и дядюшку одурачили ловкою выдумкой. С его позволения я постараюсь разгадать эту загадку, дабы посрамить тех, кто приложил к ней руку.

— Попробуй, Дик, — откликнулся барон. — Буду тебе признателен.

— По-моему, — продолжил Уэнлок, — это письмо — проделка Эдмунда или его изобретательного друга, призванная замаскировать некий план, который направлен против благополучия нашей семьи, и без того слишком часто страдавшего по вине этого негодяя.

— Однако чего же он намеревался этим добиться? — спросил барон.

— Ну, первая часть плана совершенно ясна: объяснить исчезновение Эдмунда. Об остальном остается только догадываться, хотя, возможно, он скрывается где-то в тех покоях, чтобы, выскочив оттуда ночью, ограбить или убить нас, во всяком случае, всполошить и перепугать весь замок.

Барон улыбнулся:

— Боюсь, вы промахнулись и, как бывало уже не раз, попали впросак. Вы доказали лишь свою застарелую ненависть к бедному юноше, о котором не можете говорить спокойно. Ну зачем ему запираться там — чтобы умереть с голоду?

— Умереть с голоду? Вот уж нет! У него есть друзья в этом доме, — тут он искоса посмотрел на Освальда, — которые не позволят ему испытывать нужду в чем бы то ни было. Те, кто всегда превозносят его добродетели, преуменьшая недостатки, не оставят его в беде, а возможно, будут помогать его хитроумным проделкам.

Освальд молча пожал плечами.

— У тебя странные фантазии, Дик, — сказал барон, — но я готов проверить твою догадку, во-первых, чтобы уразуметь, куда ты клонишь, а во-вторых, дабы все присутствующие могли убедиться, прав ты или нет, и в дальнейшем знали цену твоей проницательности. Давайте вместе отправимся в восточное крыло. Позовите Джозефа, пусть проводит нас туда.

Освальд предложил сходить за ним, но тут вмешался Уэнлок:

— Нет, святой отец, останьтесь с нами, мы нуждаемся в ваших духовных наставлениях, а Джозефу незачем с вами видеться с глазу на глаз.

— Вы хотите очернить меня и Джозефа перед бароном? — произнес Освальд. — Ваш злой язык не щадит никого, но наступит день, и все поймут, кто на самом деле нарушает покой в этом доме. Я буду ждать того дня, а пока промолчу.

Пришел Джозеф; услышав, куда все собираются идти, он с тревогою взглянул на Освальда. Это не укрылось от Уэнлока.

— Ступайте первым, святой отец! — потребовал он. — А Джозеф последует за нами.

Освальд улыбнулся:

— Мы пойдем, куда нам укажут Небеса, человеческому разумению, увы, не отдалить и не приблизить предначертанного Ими.

Вслед за Освальдом все поднялись по лестнице и направились прямо к заброшенным покоям. Барон отпер дверь и приказал Джозефу отворить ставни, чтобы впустить свет, много лет туда не проникавший. Они обошли комнаты, находившиеся на верхнем этаже, затем спустились по лестнице и осмотрели нижние помещения. Однако никто не заметил скрывавшей роковую тайну комнаты: вход в нее был завешен гобеленом, подогнанным к тем, что украшали стены зала, столь аккуратно, что сливался с ними. Уэнлок язвительно предложил отцу Освальду представить собравшихся привидению. Священник в ответ осведомился, где он намерен искать Эдмунда.

— Может быть, вы думаете, — спросил Освальд, — что он прячется в кармане у меня или у Джозефа?

— Не важно, что я думаю, — произнес Уэнлок. — За мысли не судят.

— Мое мнение о вас, сударь, — возразил Освальд, — основано не на помыслах. Я сужу о людях по их делам, но для вас такое правило как будто невыгодно.

— Оставьте ваши оскорбительные нравоучения, святой отец! — вскричал Уэнлок. — Сейчас не время, да и не место для них.

— Вот это, сударь, верно сказано, вы и не догадываетесь, до чего верно. Впрочем, менее всего я собираюсь сейчас спорить с вами.

— Замолчите! — потребовал барон. — На сей счет я поговорю с вами позже. И смотрите, будьте к этому готовы! А сейчас, Дик Уэнлок, ответь мне на несколько вопросов. Думаешь ли ты, что Эдмунд прячется в этих покоях?

— Нет, сэр.

— Что здесь сокрыта некая тайна?

— Нет, милорд.

— Есть ли здесь привидения?

— Я думаю, нет.

— А не побоишься ли ты проверить это?

— Каким образом, милорд?

— Ты уже показал свое остроумие, теперь яви нам свою храбрость: вместе со своим закадычным другом Джеком{49} Маркхэмом проведи здесь три ночи, как Эдмунд.

— Но зачем, сэр? — спросил сэр Роберт. — Я ничего не понимаю.

— У меня есть свои резоны, сударь, так же, как и у ваших кузенов. Ни слова, господа! Я требую повиновения. Джозеф, проследи, чтобы постели просушили и всё как следует приготовили. Если меня хотят одурачить ловкой проделкой, уверен, вам доставит удовольствие разоблачить обманщиков, если же нет, я наконец смогу убедиться, что это помещение пригодно для жилья. Освальд, ступайте за мной, а остальные могут быть свободны до обеда.

Барон вошел с Освальдом в залу.

— Скажите, святой отец, — спросил он, — вы не одобряете мои распоряжения?

— Напротив, милорд, — ответил Освальд, — я одобряю их всем сердцем.

— Но вам неизвестна вся подоплека. Вчера Эдмунд был сам на себя непохож, я еще никогда его таким не видел. Обычно он искренен и откровенен во всем, а тут держится замкнуто, молчит, задумчив, глубоко вздыхает, я даже заметил, что в глазах у него стояли слезы. Словом, я всё же подозреваю, что те покои и вправду таят в себе нечто странное, а Эдмунд, узнав эту тайну и боясь выдать ее, бежал из дому. Что до письма, возможно, он и написал его, как бы намекая, что знает больше, чем смеет сказать. Я страшусь намеков, которые угадываются в этом письме, хотя и сделал вид, будто не придаю ему значения. Но я и моя семья невиновны, а если Небесам угодно открыть вину других, мне остается со смирением подчиниться воле Всевышнего.

— Разумное и благочестивое решение, милорд. Будем делать, что должно, а решать предоставим Небесам.

— Однако у меня, отец мой, есть и другая причина заставить племянников ночевать в восточных покоях. Если им явится нечто, лучше, чтобы об этом было известно только в кругу моей семьи, а если там ничего нет, то я испытаю храбрость и честность двух родственников, о которых держусь весьма невысокого мнения. Я слышал много нелестного о них в последнее время и намерен вскоре разобраться в этом, и в случае, если их вина подтвердится, им не избежать наказания.

— Милорд, — сказал Освальд, — вы судите справедливо. Я желал бы, чтобы вы учинили расследование, касающееся этих людей, и уверен — итог его будет плачевен для них, а ваша милость наконец восстановит мир в своем доме.

Во время беседы Освальд был постоянно настороже, дабы чем-нибудь не навлечь на себя подозрение. Он удалился, как только позволили приличия, оставив барона размышлять о том, что означали эти происшествия: больше всего барон опасался, что его семье угрожает беда, хотя и не знал ее возможной причины. Он отобедал вместе с детьми и племянниками, стараясь казаться веселым, но уныние сквозило во всем его облике. Сэр Роберт держался за обедом невозмутимо и почтительно, мистер Уильям был внимателен, но молчалив, остальные — подчеркнуто учтивы с главою семьи, только Уэнлок и Маркхэм выглядели угрюмыми и расстроенными. Барон задержал молодых людей у себя до конца дня, он старался развлечь их и развеяться вместе с ними, выказывал величайшую любовь и отеческое внимание к своим детям, стремясь расположить их к себе и любезностью снискать их признательность. С приближением ночи мужество начало покидать Уэнлока и Маркхэма. В девять часов старый Джозеф пришел проводить их в восточные покои. Они простились с родственниками и поднялись наверх с тяжелым сердцем.

К их приходу комнаты были чисто прибраны, а на столе стояли еда и лучшие напитки, чтобы поддержать в молодых людях бодрость духа.

— Похоже на то, — сказал Уэнлок, — что с твоей помощью твой друг Эдмунд жил тут припеваючи.

— Сэр, — ответил Джозеф, — в первую ночь он испытал немало тягот, но потом по приказу милорда покои благоустроили.

— Твоими усилиями? — осведомился Уэнлок.

— Я позаботился об этом, — признал Джозеф, — и не стыжусь того.

— А ты не горишь желанием узнать, что с ним стало? — спросил Маркхэм.

— Нет, сэр. Я верю, он под защитой лучшего из покровителей. Такой прекрасный молодой человек, как он, везде в безопасности.

— Ты видишь, кузен Джек, — заметил Уэнлок, — как легко этот негодяй завоевал сердца дядюшкиных слуг. По правде говоря, старый ханжа, вероятно, знает, где он.

— Какие еще будут распоряжения, джентльмены? — спросил старик.

— Больше никаких.

— Мне приказано явиться к милорду, когда я больше буду не нужен вам.

— Ну так убирайся.

И Джозеф ушел, радуясь, что его отпустили.

— Как бы нам скоротать время, кузен Джек? — спросил Уэнлок. — Сидеть тут такая тоска.

— Веселого мало, — согласился Маркхэм. — Пожалуй, лучше всего лечь в постель и проспать до утра.

— Сказать по чести, мне не хочется спать, — признался Уэнлок. — Кто бы мог подумать, что наш старик заставит нас провести здесь ночь?

— Прошу тебя, не говори «нас», — возразил Маркхэм. — Это всё из-за тебя!

— Я не думал, что он поймает меня на слове.

— Значит, тебе не мешает быть осторожнее в речах, а я-то всегда по глупости слушался тебя, вот и наказан: ты распускаешь перья, а мне из-за тебя достается. Но о твоих интригах и ухищрениях начинают догадываться, и я уверен — рано или поздно ты получишь по заслугам.

— Что я слышу! Ты хочешь оскорбить меня, Джек? Знай: одни рождены вынашивать замыслы, другие — исполнять их. Я — из первых, ты — из вторых. Помни, кто твой друг, не то…

— Не то что? — перебил его Маркхэм. — Ты хочешь запугать меня? Попробуй!

— Нет, сударь, — сказал Уэнлок, — я испытаю вас, и увидим, чья возьмет!

При этих словах Маркхэм поднялся и встал в защитную позу. Уэнлок, увидев, что его друг рассержен не на шутку, принялся уговаривать его: и увещевал, и улещивал, и сулил всяческие блага, только бы тот успокоился. Но Маркхэм глядел угрюмо, недоверчиво, обиженно и лишь укорял Уэнлока в предательстве и лжи. Уэнлок употребил всё свое красноречие, чтобы привести друга в хорошее расположение духа, но всё было напрасно. Маркхэм пригрозил, что расскажет дядюшке обо всех проделках кузена и таким образом сам оправдается за его счет. Наконец Уэнлок потерял терпение; обоих душила ненависть, они поднялись, готовые вступить в драку.

Они уже стояли друг против друга со сжатыми кулаками, как вдруг услышали сдавленный стон, донесшийся откуда-то снизу. Страх сковал их, и они застыли, будто изваяния, боязливо прислушиваясь. Новый стон лишь усилил их ужас, а от третьего они и вовсе помертвели. Пошатываясь, они добрели до скамьи и почти в беспамятстве опустились на нее. Неожиданно все двери распахнулись настежь, от двери, что вела на лестницу, заструился слабый мерцающий свет, и в комнату вошел рыцарь, закованный в броню. Он простер руку, указывая на дверь, выходившую в коридор; они поняли знак и быстрее устремились прочь, подгоняемые страхом. Еле держась на ногах, они добрели по коридору до покоев барона, и тут Уэнлок упал без чувств, а Маркхэм едва нашел в себе силы постучать в дверь.

Слуга, ночевавший в передней, разбудил своего господина. Маркхэм вскричал:

— Во имя всего святого, впустите нас!

На его возглас дверь отворили, и Маркхэм предстал перед своим дядей с лицом, настолько искаженным страхом, что это чувство отчасти передалось и барону. Рукою Маркхэм указывал на Уэнлока, с трудом приходившего в себя после обморока. Напуганный лакей зазвонил в колокол, и со всех сторон к покоям своего господина бегом кинулись слуги. Явились и молодые джентльмены, и вскоре в замке воцарилось смятение и всеобщий страх. Один Освальд, догадывавшийся, в чем дело, нашел в себе силы спросить молодых людей, что случилось. Он несколько раз повторил свой вопрос, прежде чем Маркхэм ответил:

— Мы видели призрак!

Скрывать тайну долее не имело смысла. По замку эхом пронеслось: «Они видели призрак!»

Барон велел Освальду расспросить молодых людей и попытаться успокоить всеобщее волнение. Священник выступил вперед и обратился к присутствующим: одних утешил, других пожурил, слугам велел удалиться в переднюю, — и в спальне остались только барон, его сыновья и родственники.

— Весьма прискорбно, — сказал Освальд, — что все в замке узнали о случившемся. Молодые люди могли бы рассказать нам о том, что они видели, не поднимая весь дом на ноги. Я очень тревожусь за милорда.

— Благодарю вас, святой отец, — откликнулся барон, — но тут не до осмотрительности. Уэнлок был едва жив, а Маркхэм чуть не лишился рассудка. Родственники всполошились, и я ничего не мог поделать. Впрочем, давайте послушаем, что нам поведают эти перепуганные бедолаги.

Освальд спросил:

— Что вы видели, джентльмены?

— Призрак! — сказал Маркхэм.

— Как он выглядел?

— Это был рыцарь в латах.

— Он говорил с вами?

— Нет.

— Чем он вас так напугал?

— Он стоял у дальней двери и указывал рукой на выход, как будто хотел, чтобы мы покинули комнаты. Мы не стали дожидаться второго предупреждения и поторопились уйти.

— Он преследовал вас?

— Нет.

— Тогда вам незачем было поднимать такой переполох{50}.

Уэнлок поднял голову и произнес:

— Я уверен, святой отец, что, если бы вы оказались там вместе с нами, вы не больше нас думали бы о соблюдении приличий. Как жаль, что милорд не вас послал для переговоров с призраком, ведь вы, без сомнения, более сведущи в этом, чем мы.

— Милорд, — сказал Освальд, — с вашего позволения я схожу туда, посмотрю, всё ли в порядке, и принесу вам ключ. Надеюсь, это поможет рассеять страхи, во всяком случае, я постараюсь добиться этого.

— Благодарю вас, отец мой, за любезное предложение, поступайте, как считаете нужным.

Освальд вышел в переднюю.

— Я собираюсь запереть восточное крыло, — произнес он. — У молодых джентльменов не было причин для столь сильного страха. Я попытаюсь разобраться, что там произошло. Кто из вас отправится со мною?

Все попятились, один только Джозеф предложил свои услуги. Они вдвоем вошли в спальню, но не увидели там ничего необычного. Тогда они потушили огонь в камине, задули свечи, закрыли дверь и унесли ключ. Когда они возвращались, Джозеф произнес:

— Этого я и ожидал.

— Тише! Ни слова более, — ответил ему Освальд. — Вот увидишь, они подозревают нас в чем-то, хотя и сами не знают в чем. Подожди, пока тебя не спросят. Тогда нам обоим будет что сказать.

Они передали ключ барону.

— Мы убедились, что в восточных покоях всё как обычно, — сообщил Освальд.

— Вы просили Джозефа пойти с вами, или он вызвался сам? — осведомился барон.

— Милорд, я пожелал, чтобы кто-нибудь сопроводил меня, но все, кроме него, отказались. Я счел, что следует заранее позаботиться о еще одном свидетеле на случай, если мне доведется что-либо увидеть или услышать.

— Джозеф, ты служил покойному лорду Ловелу. Что за человек он был?

— Очень приятный, с позволения вашей милости.

— Ты узнал бы его, если бы увидел?

— Не могу сказать, милорд.

— Не согласишься ли ты остаться на одну ночь в восточном крыле?

— Прошу вас… если можно… умоляю вас, ваша милость, не заставляйте меня!

— Значит, ты боишься. Зачем же ты вызвался идти туда?

— Потому что был испуган меньше других.

— Я хотел бы, чтобы ты провел там ночь, но не настаиваю на этом.

— Милорд, я бедный невежественный старик и не гожусь для такого дела. К тому же, если я увижу призрак моего господина и он поведает мне нечто и прикажет держать это в тайне, я не посмею ослушаться его, — а тогда какую службу я смогу сослужить вашей милости?

— Пожалуй, ты прав, — согласился барон.

— Его речь и проста, и хитра одновременно, — проговорил сэр Роберт. — Из его слов тем не менее ясно, отец, что Джозеф не тот человек, на которого мы можем положиться. Он почитает покойного лорда Ловела более, нежели живого барона Фиц-Оуэна, — его он называет своим господином, его тайны обещает хранить. А что скажете вы, святой отец, кем вам приходится призрак — господином или другом? Вы тоже обязаны оберегать его секреты?

— Сэр, — промолвил Освальд, — отвечу вам то же, что и Джозеф: я скорее умру, чем выдам тайну, доверенную мне при подобных обстоятельствах.

— Так я и думал, — произнес сэр Роберт. — В поведении отца Освальда кроется нечто мне непонятное.

— Не порочьте отца Освальда, — велел ему барон. — Мне не в чем его упрекнуть. Возможно, разгадка тайны будет найдена гораздо раньше, чем мы думаем, впрочем, не стоит наклика́ть беду. Освальд и Джозеф говорили как и подобает добродетельным людям, и я удовлетворен их ответами. Мы ни в чем не виноваты, так давайте же сохранять спокойствие и стараться восстановить мир в нашем доме, а вы, святой отец, помогите нам.

— Со всем усердием, — ответил Освальд. Он позвал слуг и обратился к ним: — Никто посторонний не должен ничего узнать о том, что здесь сегодня случилось, в особенности — в восточных покоях. У молодых джентльменов не было столь серьезных причин для страха, как им показалось: в одной из комнат внизу упало что-то из обстановки и произвело шум, так их встревоживший. Но я могу вас заверить, что там нет ничего странного и нечего бояться. Через час я жду вас всех в часовне. Исполняйте свои обязанности, уповайте на Бога, повинуйтесь своему господину, и всё уладится.

Все разошлись; солнце встало, наступил день, жизнь текла своим чередом. Но не так легко оказалось успокоить слуг: они шептались между собою, что тут что-то не так, и ждали, что со временем всё разъяснится. Мысли барона всецело были заняты ночным происшествием, в котором он видел предзнаменование великих событий; порою он думал об Эдмунде, сожалея о его изгнании и тревожась о дальнейшей судьбе юноши. Но перед домашними он старался выглядеть спокойным и умиротворенным.

Прекрасная Эмма пережила немало тяжелых часов со времени отъезда Эдмунда. Она желала разузнать о юноше, но боялась обнаружить свое участие в нем. На следующий день, когда к ней зашел ее брат Уильям, она отважилась задать ему вопрос:

— Скажи, братец, не догадываешься ли ты, что стало с Эдмундом?

— Нет, — ответил он, вздохнув. — А почему ты спрашиваешь меня?

— Мне подумалось, милый Уильям, кому и знать, как не тебе? Ведь он так любил тебя, что не мог оставить в неведении. Послушай, тебе не кажется, что он исчез из замка при очень странных обстоятельствах?

— Да, дорогая сестра. Его отъезд — сплошная тайна. И всё же, откроюсь тебе, уезжая, он отличил меня среди прочих.

— Я так и полагала, — сказала она. — Но ведь ты скажешь мне, что́ тебе о нем известно?

— Увы, милая Эмма, я ничего не знаю. Когда мы виделись последний раз, он был взволнован, словно прощался со мною, и у меня было предчувствие, что нас ждет долгая разлука.

— Ах, и у меня было такое чувство, когда он расстался со мною в саду.

— О каком расставании ты говоришь, Эмма?

Она покраснела, не решаясь открыться брату.

Но Уильям просил, уговаривал, настаивал, и она наконец, потребовав строжайше хранить тайну, рассказала ему всё. В ответ он заметил, что и в этом случае поведение Эдмунда было столь же необъяснимо, как и во всех остальных.

— Но теперь, когда ты поверила мне свою тайну, — добавил он, — ты вправе узнать мою.

И он передал ей письмо, которое нашел у себя на подушке; Эмма прочла его с величайшим волнением.

— Да поможет мне святая Винифред!{51} — воскликнула она. — Не знаю, что и подумать! «Отныне нет больше крестьянина Эдмунда — есть тот…» По моему разумению, это значит, что Эдмунд жив, но теперь не крестьянин.

— Продолжай, дорогая сестра, — сказал Уильям. — Мне нравится, как ты объясняешь письмо.

— Ах, братец, это всего лишь догадка! А что думаешь ты?

— Я думаю, мы согласны еще в одном: он просил тебя не за друга, а за самого себя. И будь он действительно благородного происхождения, я бы предпочел, чтобы мужем моей милой Эммы стал он, а не какой-нибудь принц.

— Что ты, Уильям! — возразила она. — Неужели ты считаешь, что он может быть знатен или богат?

— Трудно сказать, что возможно, а что нет. У нас есть доказательство того, что в восточных покоях обитают призраки. Без сомнения, Эдмунду открылось там немало тайн, вероятно, они касаются и его судьбы. Я уверен: он уехал из-за того, что увидел и услышал там. Нам остается терпеливо ждать разгадки этого запутанного дела. Думаю, излишне просить, чтобы ты молчала о сказанном здесь — тому порукою твое сердце.

— О чем это ты, братец?

— Не делай вид, будто не понимаешь, дорогая сестра. Ты любишь Эдмунда, и я тоже. Нам нечего стыдиться. Было бы странно, если бы столь разумная девушка, как ты, не отличила лебедя в стае гусей.

— Милый Уильям, прошу, оставим это. Право, ты снял у меня камень с души. Будь уверен, я никому не отдам своей руки и сердца, пока не узнаю, чем кончится это дело.

Уильям улыбнулся:

— Сбереги их для того, кого Эдмунд назвал своим другом. А я буду счастлив, если он получит право просить их.

— Тише, братец! Ни слова более, я слышу шаги.

Это оказался их старший брат, который пришел пригласить мистера Уильяма на верховую прогулку и невольно прервал их беседу.

С этого дня прекрасная Эмма вновь обрела веселый спокойный вид, Уильям же часто, ускользнув от друзей, спешил к сестре поговорить о том, что было дорого им обоим.

А в это время вдали от замка Ловел Эдмунд и Джон Уайет держали путь в поместье сэра Филипа Харкли. Дорогой они беседовали, и Эдмунд нашел в спутнике разумного и чуткого юношу, хотя и не облагороженного образованием. Он также увидел, что любовь и уважение Джона к своему господину граничат с благоговением, и узнал от него немало об этом достойном рыцаре. Джон поведал ему, что сэр Филип приютил у себя двенадцать старых солдат, изувеченных в сражениях и лишенных средств к существованию, а также шесть престарелых воинов, поседевших в ратных трудах, но так и не дослужившихся до чина. Упомянул он и о знатном греке, плененном сэром Филипом и ставшем ему другом, человеке доблестном и благочестивом.

— Кроме них, — продолжил молодой Уайет, — еще многие едят хлеб и пьют вино моего господина и молят Бога за своего благодетеля. Его слух всегда внемлет чужой нужде, а рука готова облегчить ее, и он всегда готов разделить с добрым человеком его радость.

— Он безупречен во всем! — воскликнул Эдмунд. — Я всей душою хотел бы уподобиться ему! О, если бы мне это удалось хотя бы в малой степени!

Эдмунд не уставал слушать о делах этого поистине замечательного человека, а Уайет — рассказывать о них, и в продолжение всех трех дней пути их разговор не смолкал.

На четвертый день, когда они почти достигли цели своего путешествия, в сердце Эдмунда закралось сомнение, встретит ли он радушный прием. «Что же, — сказал он себе, — если сэр Филип будет со мною холоден, досадуя, что я так долго пренебрегал его приглашением, и не пожелает мне помочь, это будет лишь справедливо».

Он послал Уайета вперед уведомить сэра Филипа о своем приезде, а сам остался ждать у ворот, терзаемый сомнениями и тревогой перед грядущей встречей. Сбежавшиеся слуги радостно приветствовали Уайета.

— Где наш господин? — осведомился он.

— В гостиной.

— У него гости?

— Нет, только домашние.

— Тогда мне следует явиться к нему. Он вошел к сэру Филипу.

— А, Джон! — сказал тот. — Добро пожаловать домой. Надеюсь, ты оставил родителей и родных в добром здравии.

— Все здоровы, слава богу! Они передают глубочайшее почтение вашей милости и, что ни день, молят Бога за вас. Осмелюсь спросить, как здоровье вашей милости?

— Не жалуюсь.

— Хвала Всевышнему! Сэр, мне надо вам кое-что сообщить. Я приехал не один, а в сопровождении одного юноши, который проделал весь этот путь со мною и у которого к вашей милости, по его словам, дело большой важности.

— Кто он такой, Джон?

— Мастер Эдмунд Туайфорд из замка Ловел.

— Ах, вот как, юный Эдмунд! — воскликнул сэр Филип с удивлением. — Где же он?

— У ворот, сэр.

— Почему ты оставил его там?

— Он попросил меня прежде осведомиться, угодно ли вам будет его принять.

— Веди его скорее сюда! — распорядился сэр Филип. — Да скажи, что я ему рад.

Джон поспешил передать слова своего господина Эдмунду, и тот молча последовал за ним. Низко поклонившись сэру Филипу, он остался стоять у дверей. Сэр Филип протянул ему руку и велел приблизиться. Эдмунд с трепетом подошел к нему, упал на колени и, взяв руку рыцаря, поцеловал ее, молча прижимая к сердцу.

— Добро пожаловать, молодой человек! — произнес сэр Филип. — Смелее, расскажите мне, что привело вас ко мне?

Эдмунд глубоко вздохнул и наконец отважился нарушить молчание.

— Я проделал столь дальний путь, благородный сэр, чтобы броситься к вашим ногам и умолять о защите. Лишь Бог да вы один — моя надежда!

— Я рад тебе всем сердцем! — ответил сэр Филип. — С нашей последней встречи ты так возмужал — надеюсь, и духом тоже. Я слышал о тебе немало хорошего от тех, кто знал тебя во Франции. Я помню о своем обещании, которое дал тебе много лет назад, и готов исполнить его, если ты не совершил ничего, что поколебало бы лестное мнение, сложившееся у меня о тебе прежде. Я сделаю для тебя всё, что согласно с требованиями чести.

Он протянул руку, поднимая молодого человека с колен, и Эдмунд снова поцеловал ее.

— Я приму ваше покровительство только на таком условии, сэр, и, если когда-нибудь обману ваше доверие или злоупотреблю вашею добротой, — отрекитесь от меня в ту же минуту!

— Довольно, — остановил его сэр Филип. — Встань же и дай мне обнять тебя. Я поистине рад тебе!

— О, благородный сэр! — воскликнул Эдмунд. — Я должен рассказать вам странную историю, но только наедине, чтобы лишь Небо было свидетелем нашего разговора.

— Хорошо, — согласился сэр Филип, — я готов тебя выслушать. Но прежде подкрепись с дороги, а затем снова приходи ко мне. Джон Уайет прислужит тебе.

— Я не голоден, да и не смогу проглотить ни куска, пока не поведаю вашей милости о своем деле.

— Ну что же, — сказал сэр Филип, — тогда идем со мною.

Он взял юношу за руку и направился в другую комнату, оставив своих друзей гадать, что за дело могло привести сюда этого молодого человека. Джон Уайет сообщил им всё, что ему было известно о происхождении Эдмунда, его характере и положении.

Усадив своего юного друга, сэр Филип молча выслушал его удивительный рассказ. Эдмунд коротко поведал рыцарю о наиболее значимых событиях своей жизни, начиная с их первой встречи, когда он пришелся так по душе сэру Филипу, вплоть до своего возвращения из Франции. А всё случившееся в дальнейшем он изложил пространно, не упуская ни одной важной подробности, глубоко и прочно запечатленной в его памяти. Повествование с каждою минутой всё более захватывало сэра Филипа. Порою, молитвенно сложив руки, он возводил очи к Небу, ударял себя в грудь, вздыхал, громко восклицал, а когда Эдмунд пересказывал свой сон, его слушатель, затаив дыхание, напряженно вглядывался в юношу. Внимая же описанию потайной комнаты, он сокрушался, трепетал и едва сдерживал слезы от волнения. Наконец Эдмунд передал весь разговор со своей названой матерью и показал драгоценности, доказывавшие его знатное происхождение и ужасную смерть той, что подарила ему жизнь. Тогда сэр Филип бросился к нему, прижал к груди и, не в силах говорить, громко зарыдал. Его чувства нашли выход в отрывочных бессвязных восклицаниях:

— Сын моего ближайшего друга! Драгоценный потомок славного рода! Дитя Провидения! Возлюбленный Небесами! Приди ко мне! В мои объятия! Сюда, к моему сердцу! С этого часа я твой родитель, а ты мой сын, мой наследник! Едва я впервые увидел тебя, разум сказал мне, что ты — точное подобие моего друга, и мое сердце отверзлось навстречу тебе, отпрыску лорда Ловела. Меня охватило странное предчувствие, что мне суждено стать твоим защитником. Я уже тогда был готов усыновить тебя, однако Небеса устроили всё к лучшему: Они избрали тебя, дабы свершилось это открытие, и в назначенный Ими час привели в мои объятия. Хвала Создателю за чудеса, что Он творит ради потомков рода человеческого! Всё, что произошло с тобою, случилось Его соизволением, и Он не оставит тебя и впредь. Я же надеюсь послужить Его орудием, что покарает виновных и возвратит права и титул осиротевшему сыну моего друга. Этому служению я посвящу себя, сделав его делом моей жизни.

Исполненный восторга и благодарности, юноша дал волю своим чувствам. Так сэр Филип и Эдмунд провели несколько часов, забыв о времени: один расспрашивал, другой рассказывал, вновь и вновь повторяя каждую деталь удивительной истории.

Наконец их прервал заботливый Джон Уайет, пожелавший узнать, не нужно ли что-нибудь его господину.

— Сэр, — сказал он, — уже стемнело, не принести ли вам огня?

— Нам довольно того света, что льется с Небес, — ответил сэр Филип. — Я и не замечаю, темно ли, светло.

— Смею надеяться, — произнес Джон, — что не произошло ничего ужасного, что ваша милость не получили дурных вестей и что я… я… что я не навлек на себя вашего неудовольствия.

— Нет-нет, отнюдь, — промолвил добрый рыцарь. — Я ценю твою заботу. Многое из того, что я сейчас узнал, опечалило меня, а многое — весьма обрадовало; впрочем, печаль — удел прошлого, радость же остается со мною.

— Слава богу! — воскликнул Джон. — А я-то испугался, не приключилось ли чего вам на го́ре.

— Благодарю, мой верный слуга! Взгляни на этого молодого джентльмена, Джон, я хочу, чтобы отныне ты поступил в его распоряжение: назначаю тебя служить ему, и свою преданность мне ты можешь доказать усердными заботами о нем.

— О сэр! — отозвался Джон упавшим голосом. — За какую провинность вы гоните меня от себя?

— Ничего подобного, Джон, — заверил его сэр Филип. — Ты остаешься у меня на службе.

— Сэр, — возразил Джон, — по мне, лучше умереть, чем покинуть вас.

— И я, славный Джон, привязался к тебе так, что не хочу разлучаться с тобою, но, став слугой моего друга, ты будешь служить мне. Узнай же: этот молодой человек мой сын.

— Ваш сын, сэр! — воскликнул Джон.

— Не родной сын, но мы родственники, он мой приемный сын и наследник!

— Он будет жить с вами, сэр?

— Да, Джон, и я надеюсь умереть у него на руках.

— Ну, тогда я готов служить ему всей душою и буду стараться изо всех сил, чтобы вы оба остались мною довольны.

— Благодарю тебя, Джон, я не забуду твою искреннюю любовь и преданность. А в знак доверия поведаю тебе об этом джентльмене нечто такое, что подтвердит его право на твое уважение.

— Мне достаточно и того, что ваша милость уважает его, — ответил Джон, — я буду оказывать ему такое же почтение, как и вам.

— Но когда ты лучше узнаешь его, Джон, ты станешь уважать его еще больше. Пока же я лишь скажу тебе, кем не нужно его считать, ведь ты думаешь, что он всего лишь сын Эндрю Туайфорда, не правда ли?

— А что, разве нет? — удивился Джон.

— Нет, хотя жена Эндрю вскормила его и он считался их общим сыном.

— Знает ли про это старый Туайфорд, сэр?

— Знает и может выступить свидетелем, что на самом деле сей юноша — сын моего близкого друга, более знатного, чем я, и ты должен почитать его и служить ему как человеку высокого происхождения.

— Не премину, сэр. А как мне называть его?

— Это ты узнаешь в свое время, а сейчас ступай принеси огня и проводи нас в гостиную.

Когда Джон удалился, сэр Филип сказал, что вопрос об имени надлежит обсудить и решить не откладывая.

— Тебе следует пользоваться вымышленным именем до тех пор, пока ты не сможешь взять имя своего отца. Я бы хотел, чтобы ты отказался от имени твоего приемного отца и выбрал другое, более уважаемое.

— В этом, как и во всем остальном, я всецело полагаюсь на вас, сэр, — ответил Эдмунд.

— Ну что же, зовись Сигрейвом. Я буду говорить, что ты мой родственник, ведь моя мать и правда принадлежала к этому роду.

Вскоре вернулся Джон и проводил их в гостиную, куда сэр Филип вошел, держа Эдмунда за руку.

— Друзья, — промолвил он, — этот джентльмен — мистер Эдмунд Сигрейв, сын моего дорогого друга и родственника. Он потерялся в младенчестве, его воспитала из чистого человеколюбия одна добрая женщина, и лишь совсем недавно ему довелось узнать, кто он. Обстоятельства, сопутствовавшие этому, скоро станут известны. А до тех пор я принял его под свое покровительство и употреблю всё влияние и возможности, чтобы помочь ему вернуть наследное состояние, которым ныне владеет узурпатор, послуживший причиной изгнания юноши и смерти его родителей. Считайте его моим родственником и другом. Задиски, обними его первым! Эдмунд, относись к этому джентльмену с любовью ради меня, со временем ты полюбишь его ради него самого.

Все поднялись с мест, каждый обнял и приветствовал юношу. Задиски сказал:

— Сударь, какие бы беды и злоключения ни выпали на вашу долю в прошлом, с той минуты, когда вас полюбил и взял под защиту сэр Филип Харкли, можете забыть о них.

— Я твердо верю в это, сэр, — ответил Эдмунд. — Я уже испытал здесь больше счастья, нежели за всю свою жизнь, и сердце говорит мне, что в будущем меня ждет исполнение всех моих желаний. Дружба сэра Филипа для меня — залог грядущей награды, данный Небесами.

Довольные друг другом, они сели ужинать, и Эдмунд, позабыв печали, наслаждался трапезой так, как ему уже давно не доводилось. Сэр Филип с истинным удовольствием смотрел на его оживленное лицо. Он сказал:

— Глядя на тебя, я всякий раз вспоминаю твоего отца: то же лицо, что было мне дорого двадцать три года назад!{52} Как я рад видеть тебя в этих стенах! Ложись отдыхать пораньше, а завтра мы обсудим всё остальное.

Эдмунд удалился и провел ночь, забывшись сладким безмятежным сном.

Наутро он проснулся здоровым и бодрым и сразу явился к своему благодетелю. Вскоре к ним присоединился Задиски, который в знак особого внимания и уважения предложил юноше располагать им как тому будет угодно. Эдмунд принял это предложение с почтением и скромностью; чувствуя себя непринужденно, он был мил и любезен. Собравшиеся позавтракали вместе, после чего сэр Филип выразил желание прогуляться с Эдмундом.

Отойдя достаточно далеко, чтобы никто их не услышал, сэр Филип сказал:

— Я не мог уснуть всю ночь, думая о твоих делах. Строил планы и тут же их отвергал. Мы должны всё предусмотреть, прежде чем начнем действовать. Как поступить с этим бесчеловечным предателем, с этим чудовищем — убийцею своих ближайших родственников? Я готов жертвовать своей жизнью и состоянием, лишь бы над ним свершилось правосудие. Отправиться ко двору и там добиваться справедливости у короля? Или, может быть, обвинить злодея в убийстве и призвать к суду? Если предъявить ему обвинение как лорду, его будет судить суд пэров{53}, если же как человеку простого звания — тогда дело разберет суд графства. Но мы должны представить доказательства, что титул ему не принадлежит и нечестивца следует его лишить. Ты можешь что-нибудь посоветовать?

— Ничего, сэр, я только хотел бы, чтобы это дело получило возможно меньшую огласку ради моего великодушного благодетеля барона Фиц-Оуэна, на которого неизбежно падет тень семейного позора, — это было бы недостойным воздаянием за его доброту и щедрость ко мне.

— Столь благородная мысль делает честь твоему сердцу, однако ты в гораздо большем долгу перед памятью твоих безвинно погубленных родителей. Впрочем, есть еще один путь, и он, думается, подходит нам более всех прочих. Я вызову негодяя на поединок и, если у него хватит духу принять мой вызов, докажу его вину, а если не хватит, предам его гласному суду.

— Нет, сэр, — сказал Эдмунд, — это мой долг. Неужели я останусь в стороне, наблюдая, как мой храбрый благородный друг ради меня подвергает свою жизнь опасности? Да я был бы недостоин имени вашего покойного друга, которого вы так оплакиваете. Сыну лорда Ловела подобает самому защитить честь имени своего отца и отомстить за его смерть. Я, и только я, вызову сэра Уолтера!

— Так ты думаешь, он примет вызов неизвестного юнца, нежданного претендента на его имя и титул? Уверяю тебя, что нет. Предоставь это мне. Я устрою так, чтобы мы встретились в доме третьего лица, знакомого обеим сторонам, в присутствии надежных свидетелей. Время, место и способ встречи я выберу самым тщательнейшим образом, и твоя совесть может быть спокойна.

Эдмунд хотел было возразить, но сэр Филип перебил его, попросив замолчать и позволить ему поступать по-своему.

Затем он повел его осматривать поместье и показал всё, что заслуживало внимания. Сэр Филип объяснил Эдмунду, как поставлено у него хозяйство, и к обеду они вернулись домой, где их ждали друзья.

Несколько дней прошло в обсуждении, как призвать сэра Уолтера к ответу, тем временем взаимная дружба и доверие между сэром Филипом и Эдмундом всё более крепли. Юноша так полюбился своему другу и покровителю, что тот перед всеми близкими и слугами объявил Эдмунда своим приемным сыном и наследником, приказав относиться к нему с должным почтением. Привязанность и уважение друзей и домочадцев рыцаря к юноше росли с каждым днем, и вскоре он стал всеобщим любимцем.

После долгих раздумий сэр Филип утвердился в своем решении и приступил к его осуществлению. Он отправился в поместье лорда Клиффорда в сопровождении Эдмунда, Задиски и двух слуг. Лорд Клиффорд встретил их любезно и гостеприимно.

Сэр Филип представил Эдмунда лорду Клиффорду и его семье как своего близкого родственника и предполагаемого наследника. Они провели вечер, наслаждаясь общим весельем и дружеской беседой. На другой день сэр Филип отчасти открылся лорду Клиффорду, поведав, что его юный друг, как и он сам, претерпел великую обиду и несправедливость от нынешнего лорда Ловела и намерен призвать того к ответу, но по ряду причин нуждается в надежных свидетелях и просит его милость быть первым из них. Лорд Клиффорд поблагодарил рыцаря за доверие и предложил стать третейским судьею в этом споре. Но сэр Филип объявил, что совершенные сэром Уолтером преступления не подлежат разбирательству третейского суда, как лорд Клиффорд впоследствии убедится сам; впрочем, он предпочел бы не входить в подробности, пока не узнает, согласится ли лорд Ловел встретиться с ним, ибо в случае отказа ему придется действовать иначе.

Лорд Клиффорд пожелал узнать причину ссоры, но сэр Филип не стал ничего объяснять, пообещав рассказать ему всё позднее. Затем он послал Задиски в сопровождении Джона Уайета и слуги лорда Клиффорда к лорду Ловелу с письмом следующего содержания:

Милорд Ловел!

Сэр Филип Харкли настоятельно желает встретиться с Вами в доме лорда Клиффорда, где намерен призвать Вас к ответу за содеянное над покойным Артуром, лордом Ловелом, Вашим родственником. Если Вы исполните его требование, лорд Клиффорд обещает быть свидетелем и судьею в этом деле, если же нет — Вас перед всеми объявят предателем и трусом. Время, место и условия встречи Вам сообщат после ответа на это письмо.

Филип Харкли

Представившись другом сэра Филипа Харкли, Задиски вручил письмо лорду Ловелу. Содержание послания, казалось, привело его в замешательство, однако, приняв надменный вид, он произнес:

— Я ничего не знаю о деле, на которое намекает это письмо. Впрочем, подождите час-другой, я дам ответ.

Он распорядился, чтобы Задиски приняли как джентльмена, оказав должное почтение, но сам к нему больше не выходил, потому что грек обладал острым, проницательным взглядом и замечал малейшее изменение в выражении лица собеседника. На следующий день лорд Ловел, извинившись, что накануне оставил гостя одного, вручил ему ответ и просил кланяться лорду Клиффорду. Посланцы поспешили в обратный путь, и вскоре сэр Филип прочел всем собравшимся письмо:

Лорд Ловел не знает ни о каких своих проступках перед покойным Артуром, лордом Ловелом, чьи титул и имение он получил как законный наследник, а равно не понимает, по какому праву сэр Филип Харкли призывает к ответу человека, с которым едва знаком и которого видел лишь однажды, много лет назад, в доме его дяди, старого лорда Ловела{54}. Тем не менее лорд Ловел никому не позволит безнаказанно порочить свое доброе имя и честь, а посему готов встретиться с сэром Филипом Харкли в любое время, в любом месте и на любых условиях, какие тот назовет, в сопровождении одинакового числа друзей и слуг, дабы обе стороны были на равных.

Ловел

— Хорошо! — сказал сэр Филип. — Я рад, что у него хватило мужества встретиться со мною — значит, это противник, достойный моего меча.

Лорд Клиффорд выразил мнение, что противникам следует, выбрав верных спутников из числа друзей, отправиться на границу с Шотландией и испросить дозволения у правителя тех земель решить там свой спор. Сэр Филип согласился с его предложением, и лорд Клиффорд от своего имени написал лорду Грэму, прося подобного разрешения, каковое получил на условии, что с каждой стороны будет не более оговоренного числа сопровождающих и слуг.

Лорд Клиффорд послал гонцов к лорду Ловелу сообщить о назначенном месте, времени и условиях встречи, а также известить о том, что его просили выступить судьею в поединке. Лорд Ловел принял все условия и обещал непременно прибыть в указанное место. Лорд Клиффорд передал эти сведения и лорду Грэму, правителю пограничной области{55}, тот же приказал огородить участок земли для поединка и сделать необходимые приготовления к условленному дню.

Тем временем сэр Филип Харкли счел нужным привести в порядок свои земные дела. Он поведал Задиски историю Эдмунда во всех подробностях, объявив, что должен отомстить за смерть своего друга и восстановить в правах его наследника. Задиски принял эту историю близко к сердцу, что лишний раз свидетельствовало о его привязанности к другу.

— Почему вы не поручили мне расправиться с этим предателем? — спросил он. — Ваша жизнь слишком ценна, чтобы подвергать ее риску. Я верю, что правота вашего дела сулит победу, но, если случится иначе — клянусь отомстить за вас, уж от нас двоих ему не уйти! Однако я твердо надеюсь увидеть, как справедливость будет восстановлена вашей рукою.

Затем сэр Филип послал за стряпчим и составил завещание, указав в качестве главного наследника Эдмунда Ловела, также известного как Сигрейв и Туайфорд. Он распорядился сохранить прежнее содержание старым друзьям, солдатам и слугам до конца их дней, Задиски же назначил пожизненную ренту в сто фунтов в год и завещал двести фунтов. Сто фунтов он оставил некоему монастырю, столько же велел разделить между отставными солдатами, а еще сто раздать бедным и нуждающимся по всей округе.

Своим душеприказчиком наряду с Эдмундом он назвал лорда Клиффорда и передал завещание на хранение этому благородному джентльмену, поручив Эдмунда его заботе и покровительству.

— Если я останусь в живых, — сказал он, — то докажу, что он их достоин, если погибну — ему понадобится друг. Вы выступаете судьей поединка, милорд, поэтому я хочу, чтобы вы сохраняли беспристрастность, и не буду настраивать вас против моего противника. Если я погибну, притязания Эдмунда умрут вместе со мною, но мой друг Задиски сообщит вам, на чем они основывались. Я соблюдаю все эти предосторожности, чтобы быть готовым ко всему. Но мое сердце согревает надежда, и я уповаю на то, что я останусь жив и докажу правоту — свою собственную и моего друга, который в действительности является более знатной особою, нежели вам могло показаться.

Лорд Клиффорд принял завещание и заверил сэра Филипа, что всецело полагается на благородство и искренность собеседника.

Меж тем как шли эти приготовления к решающему событию, призванному определить судьбу притязаний Эдмунда, в замке Ловел врагам юноши пришлось поплатиться за свои козни.

Ссора между Уэнлоком и Маркхэмом привела к тому, что мотивы их действий отчасти раскрылись. Отец Освальд не раз прежде давал понять барону, что Уэнлок завидует выдающимся достоинствам Эдмунда и лишь хитростью добился такого влияния на сэра Роберта, заставив юного Фиц-Оуэна во всем его поддерживать. Теперь же Освальд воспользовался размолвкою двух подстрекателей и принялся убеждать Маркхэма, чтобы тот оправдался, переложив вину на Уэнлока, и рассказал всё, что знает о его проделках. В конце концов юноша пообещал, если начнут расспрашивать, поведать о неприглядных поступках кузена как во Франции, так и по возвращении оттуда. Так Освальд получил возможность распутать весь клубок интриг, которые плелись против чести, благополучия и даже жизни Эдмунда.

Он сумел убедить также Хьюсона и его приятеля Кемпа добавить свои свидетельства к прочим. Хьюсон признался, что ему не дает покоя совесть, когда он вспоминает о своей жестокости и несправедливости к Эдмунду, который вел себя с ним, подстроившим ему смертельную ловушку, поистине благородно и великодушно и вызвал этим у него сильные угрызения и раскаяние. Он давно страстно желал повиниться во всем и хранил молчание лишь из страха перед гневом мистера Уэнлока, чреватым опасными последствиями, однако не терял надежды, что настанет день, когда он сможет сказать всю правду.

Освальд передал эти сведения барону, и тот решил подождать подходящего случая, чтобы воспользоваться ими. Вскоре отношения между двумя главными заговорщиками перешли в открытую вражду, и Маркхэм пригрозил Уэнлоку, что откроет дядюшке, какую змею тот пригрел у себя на груди. Барон поймал его на слове и потребовал объяснений, добавив:

— Если ты скажешь правду, можешь ничего не опасаться, если же солжешь — будешь сурово наказан. Что до мистера Уэнлока, он получит возможность оправдаться, однако, коль скоро те обвинения против него, которые мне уже доводилось слышать, подтвердятся, ему придется немедля покинуть мой дом.

И барон с грозным видом приказал обоим смутьянам следовать за ним в большую залу, куда велел созвать всех остальных членов семьи. Там он торжественно объявил, что готов выслушать заинтересованные стороны. Изложив суть того, что стало ему известно, он призвал обвинителей подтвердить свои слова. Хьюсон и Кемп повторили то, в чем признались ранее Освальду, и предложили присягнуть в правдивости своих показаний. Затем несколько слуг рассказали о том, что было им известно. После них заговорил Маркхэм — он поведал о многом, но особенно подробно о произошедшем достопамятной ночью в восточных покоях. Он проклинал себя за участие в злодеяниях Уэнлока, называл себя дураком и глупцом, служившим орудием исполнения его коварных замыслов, и просил прощения у дядюшки за то, что так долго от него всё скрывал.

Барон потребовал от Уэнлока ответа, но тот вместо объяснений разразился ругательствами и угрозами, впав в неистовство и ярость, и всё отрицал. Однако свидетели продолжали настаивать на своих показаниях. Маркхэм испросил разрешения назвать во всеуслышание причину, по которой все так боялись Уэнлока: оказывалось, он давал окружающим понять, что станет зятем барона, и те, полагая в нем любимца его милости, опасались вызвать его неудовольствие.

— Надеюсь, — произнес барон, — я не буду столь стеснен в выборе зятя, чтобы предпочесть такого человека, как он. Он заговаривал со мною об этом лишь однажды, но я не давал ему повода на что-либо уповать. Я давно замечал за ним множество недостатков, но не догадывался, сколь злобен и подл его нрав. Стоит ли удивляться, до чего часто монархи бывают обмануты своими приближенными, если даже я, частное лицо, так ошибся в собственном родственнике? Что скажешь ты, мой сын Роберт?

— Я, сэр, обманут куда более вашего и стыжусь этого.

— Довольно, мой сын, признание своих ошибок — свидетельство возросшей мудрости. Ты убедился ныне, что и лучшие из нас не защищены от обмана. Коварство нашего недостойного родственника посеяло раздор между нами и привело к тому, что превосходный юноша вынужден был покинуть этот дом и удалиться неведомо куда. Но нашему родичу не торжествовать долее в своей низости: скоро и он узнает, каково оказаться изгнанным из дома покровителя. Он сегодня же отправится к матери. Я напишу ей, что остался весьма им недоволен, но не буду объяснять причину. Так я дам ему возможность вернуть доверие своей семьи, а себя огражу от его новых козней. Пусть он раскается и заслужит прощение! Маркхэма также следует наказать, хотя и не столь сурово.

— Я признаю́ свою вину, — произнес Маркхэм, — и смиренно подчинюсь любому приказу вашей милости.

— Ты будешь изгнан, но лишь на время, он же — навсегда. Я пошлю тебя за границу с поручением; исполнив его, ты окажешь мне услугу, а себе стяжаешь честь. Мой сын Роберт, ты не возражаешь против такого решения?

— Милорд, — ответил Роберт, — теперь у меня есть веские причины не доверять себе. Я осознал свою слабость, а также вашу мудрость и доброту и потому отныне буду во всем повиноваться вам.

Барон приказал двум своим слугам уложить вещи Уэнлока и отправиться вместе с ним в путь в тот же день; остальным домочадцам он велел до той поры не спускать с Уэнлока глаз, чтобы он не сбежал. Когда всё было готово, барон пожелал племяннику доброго пути и вручил письмо к его матери. Уэнлок уехал, не проронив ни слова, в угрюмом негодовании, но лицо его выдавало внутреннюю борьбу.

Едва он покинул замок, все уста отверзлись, обличая его, выплыли наружу тысячи историй, о которых никто прежде не слышал. Барон вместе с сыновьями был поражен, что Уэнлоку так долго удавалось избегать разоблачения. Лорд Фиц-Оуэн глубоко вздохнул при мысли об изгнании Эдмунда и от души пожалел, что ничего не знал о дальнейшей судьбе юноши.

Сэр Роберт воспользовался случаем объясниться со своим братом Уильямом и заверил его, что во многом сожалеет о своем прежнем поведении. Мистер Уильям же признался в привязанности к Эдмунду, объясняя свои чувства достоинствами и верностью юноши, над которыми, он был убежден, не властны ни время, ни расстояние. Он принял повинную брата и выразил горячее желание, чтобы отныне между ними навсегда воцарились ничем не омрачаемые любовь и доверие. С этого дня в замок Ловел вернулись мир и согласие.

Наконец настал день поединка. На рассвете лорд Грэм в сопровождении двенадцати джентльменов и двенадцати слуг отправился встречать его участников.

Первым прибыл сэр Филип Харкли, в полном рыцарском облачении, но без шлема; оруженосец Хью Рагби нес копье рыцаря, за ним следовали паж{56} Джон Барнард со шлемом и шпорами и двое слуг в ливреях. Затем появились Эдмунд, наследник лорда Ловела, вместе со слугою Джоном Уайетом, и Задиски со слугою.

За ними на некотором расстоянии ехали судья поединка лорд Клиффорд с оруженосцем, два пажа и двое слуг в ливреях. Вместе с лордом Клиффордом прибыли его старший сын и племянник, а также еще один джентльмен, его друг, каждый в сопровождении одного слуги. Кроме того, он привез с собой искусного лекаря, чтобы позаботиться о раненых.

Лорд Грэм приветствовал их, повинуясь его указанию, они заняли места перед ристалищем, и труба возвестила прибытие бросившего вызов. Ей ответил сигнал принявшего вызов, а вскоре явился и он сам в сопровождении слуг и трех друзей, за каждым из которых следовал его собственный слуга.

Для лорда Клиффорда, выступавшего судьей поединка, соорудили помост; он пожелал разделить эту обязанность с лордом Грэмом, тот же изъявил готовность принять его предложение при условии, что участники поединка не станут возражать. Обе стороны согласились на это, выказав величайшую учтивость и почтение. Судьи посовещались о некоторых вопросах чести и церемониала.

Назначили распорядителя поединка и, как принято в таких случаях, помощников. Лорд Грэм послал распорядителя к бросившему вызов просить, чтобы тот объявил противнику свои обвинения. Сэр Филип Харкли выступил вперед и произнес:

— Я, рыцарь Филип Харкли, вызываю на поединок Уолтера, известного под именем лорда Ловела, как обагрившего руки кровью бесчестного предателя, который посредством гнусных интриг хитростью убил или подстроил убийство своего родственника Артура, лорда Ловела, моего дорогого благородного друга. Небо избрало меня, чтобы я отомстил за его смерть, и я ценою своей жизни готов доказать правдивость моих слов.

Лорд Грэм велел его противнику ответить на обвинения. Лорд Ловел шагнул вперед, оставив позади свою свиту, и ответил так:

— Я, Уолтер, лорд Ловел, не признаю обвинений, выдвинутых здесь против меня, и утверждаю, что это ложный, подлый и злокозненный навет, который, я уверен, либо измыслил сам сэр Филип Харкли, либо его научил этому с низменною целью один из моих недругов. Однако пусть свершится что должно. Я готов рискнуть своей жизнью, чтобы защитить мою честь и, покарав его за клевету, доказать, что сэр Филип — вероломный лжец.

Тогда лорд Грэм спросил, нельзя ли разрешить их спор третейским судом.

— Нет, — отклонил его предложение сэр Филип, — когда я докажу правдивость моего обвинения, то добавлю к нему и другие. Я полагаюсь на Господа и верю в правоту моего дела, во имя которого вызываю этого предателя на смертный бой!

Лорд Клиффорд обменялся несколькими словами с лордом Грэмом, после чего тот велел распорядителю открыть ворота ристалища и вручить участникам поединка оружие.

Пока распорядитель объяснял участникам поединка и их подручным, где им встать, Эдмунд бросился к своему другу и покровителю и, упав на одно колено, обнял его ноги в сильнейшем порыве тревожных и горестных чувств. Он был в латах и в шлеме с опущенным забралом, его эмблемой служил боярышник, привитый розою, а девиз гласил: «Не на этом древе я родился», — но сэр Филип велел Эдмунду взять другие слова: «Е fructu arbor cognoscitur»[1],{57}.

Сэр Филип с чувством прижал юношу к груди.

— Успокойся, мое дитя! — сказал он. — Моя совесть чиста, я не испытываю ни страха, ни сомнений и настолько убежден в благоприятном исходе, что прошу и тебя уповать на лучшее.

Задиски обнял своего друга и принялся утешать Эдмунда, напоминая ему обо всем, что могло укрепить его веру в победу.

Распорядитель уже ждал сэра Филипа с копьем, которое подал ему, произнося положенную формулу:

— Сэр, возьмите копье, и пусть Господь защитит правого!

— Аминь, — ответил сэр Филип, и все услышали, как тверд его голос.

Затем он вручил оружие с теми же словами лорду Ловелу, и тот так же мужественно ответил:

— Аминь!

Все, кроме противников, тотчас же покинули ристалище, и поединок начался.

Они долго сражались с равным умением и отвагою, но в конце концов сэр Филип вышиб противника из седла. Судьи постановили, что он должен либо спешиться сам, либо позволить своему противнику вновь сесть на коня; сэр Филип избрал первое, и они сошлись в пешем бою. От тяжких усилий по их телам струился пот. Сэр Филип зорко следил за каждым движением своего врага и старался изнурить его, чтобы затем нанести ему рану, но не смертельную, если только этого не потребуется для спасения его собственной жизни.

Он пронзил мечом левую руку противника и спросил, готов ли тот сознаться в преступлении. Лорд Ловел в ярости ответил, что скорее умрет. Тогда сэр Филип дважды поразил его в грудь, и лорд Ловел упал, воскликнув, что смертельно ранен.

— Надеюсь, это не так, — сказал сэр Филип. — Мне еще слишком многого нужно добиться от вас, пока вы живы. Сознайтесь в своих грехах и постарайтесь искупить их — только так вы сможете получить прощение.

— Вы победили, так будьте же великодушны! — произнес лорд Ловел.

Сэр Филип поднял свой меч над головой и, взмахнув им, подал знак, что им нужна помощь. Судьи послали к нему, умоляя сохранить жизнь его противнику.

— Я пощажу его, — сказал сэр Филип, — если он чистосердечно во всем признается.

Лорд Ловел попросил позвать врача и духовника.

— Я пошлю за ними, — сказал сэр Филип. — Но сначала ответьте на несколько моих вопросов. Это вы убили своего родственника?

— Он погиб не от моей руки, — проговорил раненый.

— Но его убили по вашему приказу? Вы не получите помощи, пока не дадите мне ответа.

— Да, — произнес лорд Ловел, — и Небо тому свидетель.

— Слушайте все! — вскричал сэр Филип. — Он сознался!

Он подозвал Эдмунда, и тот приблизился.

— Сними шлем, — велел ему рыцарь и обратился к лорду Ловелу: — Взгляните на этого юношу, он сын погубленного вами родственника.

— Да это он и есть! — воскликнул лорд Ловел и лишился чувств.

Сэр Филип послал за лекарем и священником, о которых заранее позаботился лорд Грэм. Лекарь принялся перевязывать раны, а его помощники влили лорду Ловелу в рот укрепляющую настойку.

— Спасите ему жизнь, если можете, — обратился к ним сэр Филип. — От этого многое зависит.

Затем он взял Эдмунда за руку и представил всем собравшимся.

— Узнайте, этот молодой человек — истинный наследник рода Ловел, — промолвил он. — Небесам было угодно, чтобы именно ему открылась тайна гибели его родителей. Его отца убили по приказу этого злодея, ныне наказанного по заслугам. Его матери пришлось из-за жестокого обращения бежать из собственного дома, она разрешилась от бремени в чистом поле и погибла, пытаясь найти кров для младенца. Моим словам есть веские доказательства, и я готов предоставить их каждому, кто пожелает доподлинно узнать, как всё произошло. Небеса покарали нечестивца моей рукою, он признался в содеянном, и теперь ему остается только вернуть незаконно присвоенное состояние и титул, которыми он так долго пользовался.

Эдмунд упал на колени и, воздев руки, возблагодарил Небеса, судившие победу его благородному другу и защитнику. Их обступили лорды и джентльмены, поздравляя обоих, в то время как друзья и спутники лорда Ловела хлопотали вокруг него. Лорд Клиффорд пожал руку сэру Филипу и промолвил:

— Вы действовали столь благородно и осмотрительно, что было бы дерзостью давать вам совет, но всё же как вы намерены поступить с раненым?

— Я еще не решил, — признался сэр Филип. — Благодарю за напоминание и прошу вас поделиться своим мнением на сей счет.

— Нам стоит переговорить об этом с лордом Грэмом, — ответил лорд Клиффорд.

Лорд Грэм предложил всем отправиться в его замок.

— Там, — сказал он, — вы найдете беспристрастных свидетелей всему, что происходит.

Сэру Филипу не хотелось причинять ему беспокойство. Но лорд Грэм заверил его, что почтет за честь оказать услугу столь благородному джентльмену. Лорд Клиффорд поддержал его предложение, заметив, что лучше всего держать пленника по эту сторону границы до тех пор, пока со всей точностью нельзя будет сказать, останется ли он жив, и в этом случае не отпускать его, доколе он не приведет в порядок свои земные дела.

На том и порешили. Лорд Грэм пригласил сэра Уолтера и его друзей в свой замок — ближайшее место, где раненого могли устроить с удобством и обеспечить ему надлежащий уход, поскольку везти его дальше представлялось небезопасным. Предложение было принято с благодарностью, и, соорудив носилки из ветвей, все вместе отправились в замок лорда Грэма, где лорда Ловела уложили на кровать. Лекарь сменил ему повязки и сказал, что больному нужен покой, а пока еще сложно судить, насколько серьезны его раны.

Не прошло и часа, как раненый попросил пить; позвав лекаря, он пожелал узнать, находится ли его жизнь в опасности. Лекарь отвечал уклончиво. Тогда лорд Ловел осведомился, где сэр Филип Харкли.

— Здесь, в замке.

— А молодой человек, которого он называет наследником Ловелов?

— Тоже здесь.

— Значит, я окружен врагами. Я хочу поговорить без свидетелей с кем-либо из моих слуг. Пусть ко мне пришлют одного из них.

Лекарь удалился и, спустившись вниз, передал просьбу раненого сэру Филипу и его друзьям.

— Он сможет беседовать с кем бы то ни было лишь в моем присутствии, — промолвил сэр Филип.

И он вошел вместе со слугой в комнату больного, который при виде рыцаря сделался сам не свой.

— Так мне не дозволяется переговорить с собственным слугою? — спросил он.

— Дозволяется, сэр, но при свидетелях.

— Стало быть, я здесь пленник?

— Нет, это не так, сэр, однако необходимы некоторые предосторожности. Но успокойтесь, я не желаю вашей смерти.

— Зачем же вы добивались ее? Ведь я не причинил вам зла.

— Напротив, причинили, отняв жизнь у моего друга, а я лишь орудие возмездия, направленное Провидением. Постарайтесь искупить свою вину, пока вы живы. Мне прислать к вам священника? Возможно, он сумеет убедить вас в необходимости вернуть присвоенное, чтобы заслужить отпущение грехов.

Сэр Филип послал за священником и лекарем, а слугу увел.

— Оставляю вас, сэр, на попечении этих достойных джентльменов. Кто бы ни вошел сюда впредь, я буду сопровождать его. Я навещу вас снова не позднее чем через час.

Он спустился вниз и спросил совета друзей; они сошлись во мнении, что нельзя терять времени.

— В таком случае, — промолвил он, — через час вы должны вместе со мною подняться к больному.

Через час сэр Филип в сопровождении лорда Клиффорда и лорда Грэма вошел к лорду Ловелу. Тот был крайне взволнован. По одну сторону его постели стоял священник, по другую лекарь; первый призывал его покаяться в грехах, второй настаивал, что больному нужен покой. Казалось, он испытывал сильнейшие душевные муки: он дрожал, а в его взоре читалось глубокое смятение. Сэр Филип с благочестивым состраданием призвал его позаботиться прежде о спасении души, нежели о телесном здравии. Вместо ответа лорд Ловел спросил рыцаря, каким образом тому стало известно, что он причастен к смерти своего родственника.

— Сударь, — произнес сэр Филип, — эта тайна была раскрыта не только усилиями смертных. В замке Ловел есть покои, которые оставались заколоченными на протяжении двадцати одного года, но недавно их отперли и осмотрели.

— О боже! — воскликнул больной. — Так, значит, Джеффри выдал меня!

— Нет, сэр, он вас не выдавал, об этом узнал при весьма необычных обстоятельствах юноша, которого случившееся касается прежде всего.

— Но каким образом он может быть наследником Ловелов?

— Он сын той несчастной женщины, которой из-за вашей жестокости пришлось покинуть собственный дом, чтобы избежать брака с убийцей своего мужа. Более того, нам известно и о ее мнимых похоронах, устроенных вами. Тайна раскрыта, и едва ли вы можете поведать нам что-то, чего мы не знаем, однако мы желаем услышать от вас признание.

— Небо покарало меня! — воскликнул лорд Ловел. — Я бездетен, и на мое наследство посягает восставший из гроба.

— Значит, вам ничто не препятствует восстановить справедливость и вернуть присвоенное законному владельцу; так вы облегчите свою совесть, иначе вам не искупить причиненного зла.

— Вам известно многое, — сказал преступник, — но я расскажу вам то, чего вы не знаете. Наверное, вы не забыли, — продолжил он, — что однажды мы уже встречались с вами в доме моего дядюшки.

— Я хорошо это помню.

— Именно тогда меня охватила губительная страсть — зависть, она-то и заставила меня совершить все мои злодеяния.

— Хвала Создателю! — обрадовался добрый священник. — Он вложил в ваше сердце искреннее раскаяние, и Его милосердие не замедлит принести плоды: вы восстановите справедливость и в награду получите дар покаяния, который откроет вам дорогу к спасению.

Сэр Филип просил кающегося продолжать.

— Мой родственник превосходил меня во всем: он был и красивее, и умнее, и, что бы он ни делал, у него всё получалось лучше, чем у меня. Он совершенно затмевал меня, и я всячески избегал его общества. Моя неприязнь к нему окончательно превратилась в ненависть, когда он стал добиваться руки избранницы моего сердца. Я пытался соперничать с ним, но она предпочла его мне, и, по чести говоря, заслуженно, только я не мог ни признать этого, ни смириться.

Жестокая ненависть овладела мной, и я поклялся отомстить, едва представится случай, за то, что считал оскорблением. Я скрыл обиду глубоко в тайниках души и делал вид, будто рад успехам соперника. Я вменял себе в заслугу отказ от собственных притязаний, но не смог заставить себя присутствовать на свадьбе. Уединившись в имении отца, я втайне вынашивал планы мести. В тот год мой отец умер, а вслед за ним отошел в мир иной и мой дядя, на следующий же год король призвал моего родственника для участия в Уэльском походе.

Едва узнав, что мой соперник покинул дом, я вознамерился помешать его возвращению, предвкушая, как завладею его титулом, богатством и супругой. Я нанял осведомителей, которые постоянно сообщали мне обо всем, что происходило в замке, а вскоре и сам отправился туда под предлогом, что хочу повидать родственника. Мои шпионы доносили мне обо всех событиях; один из них доложил мне о состоявшейся битве, но не мог сказать, жив мой родственник или пал, меж тем как я уповал на его гибель, желая избежать обдумываемого мной преступления. Я сказал его супруге, что он погиб, и она была сражена горем.

Скоро прибыл гонец с известием, что он жив, находится в добром здравии и получил разрешение немедленно возвратиться домой.

Я спешно отрядил двух подручных перехватить его в пути. Он так торопился домой, что встретился с ними всего лишь в миле от замка; обогнав всех слуг, он ехал один. Мои сообщники убили его и оттащили тело с проезжей дороги. Затем они поспешили ко мне за новыми приказаниями; день клонился к закату. Я послал их назад за телом, и они тайно пронесли его в замок. Привязав ступни покойного к шее, они положили его в сундук, а сундук спрятали под полом той комнаты, о которой вы говорили. Вид его бездыханного тела потряс меня до глубины души, я испытал муки раскаяния, но было поздно. Я принял все меры, какие только могла подсказать осторожность, чтобы тайное не стало явным, но ничто не укроется от небесного ока.

С того рокового часа я не знал покоя, постоянно терзаясь страхом, что из-за какой-нибудь случайности меня разоблачат и предадут позору. И вот правосудие наконец настигло меня. Меня ждет суровая расплата за содеянное в этом мире, и я трепещу от мысли, что мне предстоит еще более строгое наказание в мире ином.

— Довольно, — проговорил священник. — Ваше раскаяние похвально, сын мой. Уповайте на Господа! Теперь, когда этот камень снят у вас с души, вам станет легче.

Лорд Ловел минуту собирался с силами и затем промолвил:

— Ваши слова, сэр Филип, подали мне надежду, что несчастная леди Ловел жива, так ли это?

— Нет, сэр, но перед смертью она произвела на свет сына, которому Небо судило раскрыть тайну гибели своих родителей и отомстить за их смерть.

— Они отомщены сполна! — сказал раненый. — Меня некому оплакивать, у меня нет детей, все они были отняты у меня во цвете юности, лишь одна из моих дочерей дожила до двенадцати лет, я предназначал ее в жены одному из своих племянников, но спустя три месяца похоронил и ее.

Он вздохнул, прослезившись, и умолк.

Все присутствующие молча воздели руки и возвели очи горе.

— Покоримся воле Неба! — сказал священник. — Грешник покаялся и во всем признался, чего желать более?

— Он должен искупить вину: вернуть титул и имение законному наследнику, отказать свое собственное достояние ближайшим родственникам и посвятить себя раскаянию и приуготовлениям к жизни вечной. А теперь я вас с ним покину, святой отец, и вместе с вами буду молиться о его покаянии.

С этими словами сэр Филип вышел из комнаты, за ним последовали бароны и лекарь; священник остался с больным наедине. Как только они удалились на достаточное расстояние, сэр Филип спросил лекаря о состоянии его пациента. Он ответил, что в настоящий момент не видит непосредственной угрозы для жизни больного, но не возьмется пока утверждать, что ее нет вовсе.

— Если бы он был смертельно ранен, — добавил он, — он бы чувствовал себя значительно хуже и не смог бы так долго разговаривать, не впадая в забытье. По моему мнению, если только ничто не помешает лечению, он скоро полностью оправится.

— В таком случае, сударь, — произнес сэр Филип, — прошу вас не сообщать ему об этом, ибо я бы предпочел, чтобы над ним витал страх смерти, пока он не исполнит того, чего требует справедливость. И пусть об истинном положении дел будет известно только этим благородным господам, на чье слово я могу положиться, я уверен, они поддержат мою просьбу.

— Я присоединяюсь к ней, — подтвердил лорд Клиффорд, — из тех же соображений.

— А я на этом настаиваю, — промолвил лорд Грэм, — и ручаюсь за осмотрительность моего лекаря.

— Милорды, — заявил лекарь, — вы можете положиться на мою преданность вам, после того, что я услышал, я всей душой на стороне этого благородного джентльмена. Я сделаю всё, что в моих силах, дабы способствовать осуществлению ваших планов.

— Благодарю вас, сударь, — откликнулся сэр Филип. — Можете рассчитывать на мою ответную благодарность. Я полагаю, вы останетесь у его постели на всю ночь, зовите меня немедленно, если возникнет серьезная угроза его жизни, а так — пусть он хорошо отдохнет перед завтрашним днем.

— Я исполню ваши распоряжения, сэр. Я должен ухаживать за больным, что дает мне повод неотлучно при нем находиться, так что я смогу услышать всё, о чем бы ни шла речь между ним и теми, кто решит его навестить.

— Вы премного меня обяжете, — сказал сэр Филип. — Я смогу спокойно лечь спать, полностью полагаясь на вас.

Лекарь вернулся к больному, сэр Филип и бароны — к собравшемуся внизу обществу. Они поужинали вместе с джентльменами, присутствовавшими на поединке. Сэр Филип с Эдмундом слишком устали за день и потому отправились отдыхать, остальные же засиделись допоздна, обсуждая произошедшее и превознося мужество и великодушие благородного рыцаря, чьим начинаниям все желали успешного завершения.

Большинство друзей лорда Ловела уехали, едва убедились, что его жизни ничто не угрожает, ибо теперь стыдились, что в поединке приняли его сторону, те же, которые остались, руководствовались желанием узнать больше о совершенном им злодеянии и оправдать свое поведение.

На следующее утро сэр Филип и оба лорда держали совет, как им добиться того, чтобы Эдмунда считали и признали законным наследником Ловелов. Было решено, что преступника следует держать в страхе до тех пор, пока он не приведет свои земные дела в порядок, а сами собравшиеся не придут к единому мнению, как с ним поступить. Затем они отправились в комнату больного и осведомились у лекаря, как прошла ночь. Он лишь покачал головою, ничего не отвечая.

Лорд Ловел пожелал, чтобы его перевезли домой. Но лорд Грэм заявил, что не может этого допустить, так как поездка опасна для больного, и попросил высказаться на сей счет лекаря, который подтвердил его слова. Лорд Грэм просил сэра Уолтера не беспокоиться, уверяя, что он получит тут всю необходимую помощь.

Сэр Филип предложил послать за бароном Фиц-Оуэном, который бы проследил, чтобы о его шурине позаботились должным образом, и помог бы ему уладить свои дела. Но лорд Ловел воспротивился этому; он был встревожен и раздражен и высказал желание, чтобы за ним ухаживали только его собственные слуги. Сэр Филип с многозначительным видом покинул комнату, а оставшиеся попытались примирить больного с его участью. Но он прервал их:

— В вашем положении легко давать советы; мне же в моем трудно им следовать. Мне нанесли телесные и душевные раны — разве удивительно, что я стремлюсь избежать крайнего позора и чрезмерного наказания? Я благодарен вам за любезность, но прошу оставить меня с моими слугами.

— Что ж, тогда мы вверяем вас заботам слуг и лекаря, — ответил лорд Грэм и ушел вместе с лордом Клиффордом.

Сэр Филип ждал их внизу.

— Милорды, — сказал он, — я намереваюсь послать за милордом Фиц-Оуэном, чтобы он услышал признание своего шурина, так как опасаюсь, что этот человек впоследствии станет отрицать всё, что исторг у него страх смерти. С вашего дозволения я отправил бы гонцов сегодня же.

Оба слушателя одобрили его решение, и лорд Клиффорд вызвался написать барону, заметив, что послание от незаинтересованного лица будет выглядеть более убедительным.

— Я отряжу своего доверенного слугу вместе с вашими, — добавил он.

Сэр Филип и лорд Грэм согласились с его предложением, после чего лорд Клиффорд отправился составлять письмо, а сэр Филип распорядился, чтобы слуги срочно готовились к отъезду. Эдмунд попросил разрешения передать известия отцу Освальду, и Джону Уайету было поручено отвезти послание юноши. Закончив письмо, лорд Клиффорд прочел его сэру Филипу и его друзьям. Оно гласило:

Достопочтенный и любезный милорд!

Я взял на себя смелость сообщить Вам о поединке, состоявшемся между Вашим шурином, лордом Ловелом, и сэром Филипом Харкли, рыцарем из Йоркшира. Поединок произошел на земле, находящейся под юрисдикцией лорда Грэма, который вместе со мною выступал в качестве судьи; в честном бою победил сэр Филип. Одолев противника, он без утайки открыл причину ссоры: он мстил за гибель своего друга Артура, лорда Ловела, убитого по приказу нынешнего лорда Ловела, замыслившего присвоить титул и имение своего родственника. Раненый сознался в преступлении, и сэр Филип даровал ему жизнь, взяв лишь меч противника в знак своей победы. Победитель и побежденный находятся в замке лорда Грэма, и состояние лорда Ловела крайне тяжелое. Он желает привести в порядок свои земные дела и примириться с Богом и людьми. Сэр Филип Харкли утверждает, что наследник Ловелов жив, и намерен добиваться возвращения ему титула и имения; однако он весьма желал бы, чтобы Ваш шурин распорядился своей законной собственностью, бесспорными наследниками которой являются Ваши дети, в Вашем присутствии. Он также ищет Вашего совета в некоторых других вопросах чести и справедливости. Нижайше прошу Вас по получении сего письма незамедлительно отправиться в замок лорда Грэма, где Вас примут со всем возможным почтением и радушием. Вы узнаете о вещах, которые удивят Вас не менее моего. Вы сможете судить о них с той справедливостью и тем благородством, что отличают Вас, и вместе с нами изумитесь путям, которые избирает Провидение, дабы покарать виновных и воздать по заслугам невинным и угнетенным. Шлю Вам наилучшие пожелания и молюсь за Вас и Ваше любезное семейство. Остаюсь Вашим, милорд, преданным слугою,

Клиффорд.

Присутствующие не поскупились на похвалы этому письму. Сэр Филип велел Джону Уайету соблюдать величайшую осторожность и вручить послание Эдмунда лично отцу Освальду, не упоминая ни о юноше, ни о его притязаниях на замок Ловел.

Лорд Клиффорд также отдал своему слуге необходимые распоряжения. Лорд Грэм написал приглашение и послал его со своим слугою. Как только все приготовления были закончены, гонцы не мешкая отправились в замок Ловел.

Останавливаясь в пути только для того, чтобы подкрепиться, они скакали день и ночь и наконец прибыли в замок.

Барон Фиц-Оуэн находился в зале со своими детьми. Отец Освальд прогуливался по аллее перед замком и первый увидел трех всадников, которые, судя по их изнуренным лошадям и утомленному виду, проделали долгий путь. Он подошел, как раз когда один из них вручал послание привратнику. Джон Уайет узнал его, спешился и дал знак, что должен нечто ему сообщить. Они отошли на несколько шагов, и Джон с большой ловкостью незаметно вложил ему в руку письмо. Священник благословил его и громко приветствовал.

— Кто вас послал? — спросил он во всеуслышание.

— Мы прибыли от лорда Грэма и лорда Клиффорда и привезли барону Фиц-Оуэну важные послания.

Освальд последовал за гонцами в замок. Слуга доложил о прибытии нарочных барону, и тот велел проводить их к нему в гостиную. Слуга лорда Клиффорда вручил барону послание своего господина, как и слуга лорда Грэма, и оба сказали, что им велено дождаться ответа их милости. Барон распорядился накормить гонцов. Как только они вышли, он вскрыл письма, прочел с сильным волнением и, прижав руку к сердцу, вскричал:

— Мои подозрения оправдались! Удар нанесен и настиг виновного!

Едва он дочитал послание, как вошел Освальд.

— Вы как нельзя кстати, — сказал барон. — Прочтите это письмо вслух, чтобы мои дети узнали его содержание.

Священник с дрожью, прерывающимся голосом зачитал послание. Письмо повергло всех в изумление. Уильям, опустив глаза, не проронил ни слова. Сэр Роберт воскликнул:

— Разве возможно, чтобы дядя был виновен в таком деянии?

— Ты ведь слышишь, — произнес барон. — Он сознался!

— Но кому? — спросил сэр Роберт.

— Честь лорда Клиффорда вне подозрений, я не могу сомневаться в его словах, — ответил ему отец.

Сэр Роберт, подперев рукою лоб, погрузился в раздумья. Наконец, словно пробудившись, он промолвил:

— Милорд, тут, вне всякого сомнения, замешан Эдмунд. Разве вы не помните, как этот самый сэр Филип Харкли когда-то обещал ему свою дружбу? И вот Эдмунд исчезает, а вскоре сэр Филип вызывает дядюшку на поединок. Вы знаете, что произошло перед его отъездом, Эдмунд намекнул сэру Филипу на случившееся и подбил его на этот поступок. Вот его благодарность за все милости, оказанные ему нашей семьей, которой он всем обязан!

— Не горячись, мой сын! — сказал барон. — Не будем торопиться осуждать Эдмунда. Тут я вижу руку могущественнее человеческой. Мое предположение оказалось, к сожалению, верным: в роковых покоях он узнал об обстоятельствах смерти лорда Ловела и, возможно, получил приказание сообщить о них сэру Филипу Харкли, ближайшему другу усопшего. Тайна восточных покоев раскрыта, виновный изобличен. Но более ничья честь не запятнана. Небо вершит правосудие в положенный Им срок и ведомыми одному лишь Ему путями. Я и мои близкие ни в чем не виноваты, так будем же хранить молчание и молиться!

— Как же вы поступите? — осведомился сэр Роберт.

— Отправлюсь с гонцами, — ответил барон. — Я думаю, мне надлежит увидеться с вашим дядюшкой и выслушать его. Мои дети наследуют ему, и в их интересах я обязан точно знать, как он распорядится своим достоянием.

— Вы правы, милорд, — сказал сэр Роберт, — это касается всех нас. Мне остается только просить вашего дозволения сопровождать вас.

— Буду весьма рад, — произнес барон. — Должен лишь в свою очередь просить тебя держать себя в руках и прежде думать, а уж потом говорить. Дождись доказательств, перед тем как выносить суждение, и сперва прислушайся к доводам разума и лишь затем принимай какое бы то ни было решение. Вспомни прошлое, и ты убедишься, что у тебя есть причины не доверять себе. Предоставь всё мне и будь спокоен: я сумею оградить и твою, и свою честь.

— Милорд, я обещаю слушаться вас во всем и не мешкая начну собираться в дорогу.

С этими словами он удалился.

Едва он вышел, мистер Уильям нарушил молчание.

— Милорд, — сказал он, — если вы не против, я тоже прошу разрешения сопровождать вас.

— Хорошо, мой сын, если ты желаешь этого. Думаю, мне ясны твои побуждения, так же как и побуждения твоего брата, а твоя сдержанность послужит противовесом его горячности. Ты непременно поедешь с нами. Мой сын Уолтер будет в наше отсутствие опорою сестре, а также главой дома до нашего возвращения.

— Надеюсь, дорогой отец, вы не заставите себя долго ждать, — промолвила прекрасная Эмма. — Мне не найти покоя, пока вы не вернетесь домой.

— Мы вернемся, бесценная моя дочь, сразу же, как только уладим это неприятное дело.

Барон пожелал узнать, когда гонцов ждут обратно. Освальд воспользовался этим, чтобы удалиться, и, направившись к себе, прочел послание, в котором было написано:

От наследника Ловелов

его дорогому высокочтимому другу отцу Освальду

Передайте моим друзьям в замке Ловел, что я живу надеждами в один прекрасный день вновь с ними там свидеться. Если бы Вам удалось приехать сюда с гонцами, Ваше свидетельство придало бы весомости моим словам. Быть может, Вы получите от барона дозволение сопровождать его, Вам виднее, как этого добиться. Джон Уайет поведает Вам всё, что здесь приключилось. До сегодняшнего дня успех превышал все мои ожидания и едва ли не превзошел всё, о чем я мог мечтать. Я на верном пути к утверждению в своих правах и верю, что та сила, которая вела меня до сих пор, и далее не покинет меня. Передайте моему дражайшему Уильяму, что я жив и уповаю в скором времени обнять его. Не откажите мне в Ваших святых молитвах и благословении. За сим остаюсь Вашим духовным сыном и слугой,

Эдмунд.

Прочитав письмо, Освальд пошел к гонцам; он отвел Джона Уайета в сторону и узнал у него всё, что хотел. Они беседовали, пока барон сам не послал за священником. Освальд тотчас явился к нему и, упреждая расспросы, сказал:

— Я говорил с гонцами и узнал, что они скакали день и ночь, чтобы доставить письма как можно скорее. Они просят дать им лишь одну ночь для отдыха и завтра же готовы отправиться назад вместе с вами.

— Хорошо, — ответил барон. — Мы поедем, как только они будут готовы.

— Милорд, — добавил Освальд, — позвольте просить у вас милости. Я видел начало этих чудесных событий и горю желанием узнать, чем они завершатся, а возможно, мое присутствие вам даже пригодится.

— Пожалуй, — согласился барон. — Если вы хотите присоединиться к нам, я ничего не имею против.

На этом они расстались и занялись приготовлениями к отъезду.

Затем Освальд переговорил наедине с Джозефом, сообщив ему всё, что знал, а также сказал о своем решении сопровождать барона в поездке на север.

— Я еду свидетельствовать в пользу оскорбленной невинности, — произнес он. — Если потребуется, я призову тебя, поэтому держись наготове на случай, если за тобою пришлют.

— Я буду готов к этому, — заверил его Джозеф, — и отдам последние силы и саму жизнь, лишь бы помочь моему молодому лорду вернуть свой титул и права. Но неужели никто до сих пор не догадывается, кто наследник Ловелов?

— Нимало, — ответил Освальд. — Все думают, что он как-то связан с раскрытием тайны, но им и в голову не приходит, что его-то она и касается в первую очередь.

— Ох, святой отец, — сказал Джозеф, — я не буду знать ни минуты покоя, пока вы не вернетесь. Но вам нужно отдохнуть перед дорогою, не смею вас дольше задерживать.

— Доброй ночи, — промолвил Освальд. — А мне перед сном надо еще кое-кого проведать.

Попрощавшись с Джозефом, он на цыпочках прокрался к мистеру Уильяму и тихонько постучал; дверь отворилась.

— Что нового, святой отец?

— Ничего особенного. Мне лишь велено передать вам, что Эдмунд в добром здравии и по-прежнему ваш верный друг.

— Я ждал, что он пошлет нам весточку о себе, — признался Уильям. — Но, думаю, это еще не всё.

— Чего же вы еще ожидаете, дитя мое?

— Что мы увидим его или услышим о нем там, куда направляемся.

— Весьма вероятно, — сказал Освальд, — и на вашем месте я был бы готов к этому. Впрочем, уверен, мы не услышим о нем ничего дурного.

— Разумеется, — согласился Уильям. — И я всем сердцем буду рад свидеться с ним. Как я понял, он находится под покровительством сэра Филипа Харкли.

— Да, это так, — подтвердил Освальд. — Мне рассказал об этом слуга сэра Филипа, один из гонцов, который указывал дорогу остальным.

Побеседовав еще немного, они расстались, и каждый удалился на покой.

Наутро все тронулись в путь. Они ехали не спеша, чему причиною было слабеющее здоровье барона, и благополучно добрались до замка лорда Грэма, где высокородный хозяин встретил их с величайшим почетом и радушием.

Лорд Ловел поправился и окреп, насколько это было возможно за столь короткий срок, и с нетерпением желал вернуться домой. Он удивился приезду зятя с племянниками, но нисколько им не обрадовался. Сэра Филипа Харкли, явившегося засвидетельствовать свое почтение, барон Фиц-Оуэн встретил вежливо, но с заметной холодностью. Сэр Роберт, не доверяя своей выдержке, вышел из комнаты. Сэр Филип приблизился к барону и пожал ему руку.

— Милорд, — сказал он, — я рад видеть вас здесь, но не могу удовольствоваться сухой вежливостью такого человека, как вы. Я надеюсь заслужить ваше уважение, вашу дружбу и не успокоюсь, пока не стяжаю их. Отдаю себя всецело на ваш суд и сам готов порицать те из своих поступков, которые вызовут ваше неудовольствие.

Барон смягчился: одно благородное сердце почувствовало благородство другого, и, хотя он считал, что положение его шурина требует сдержанности по отношению к человеку, едва не лишившему его жизни, барон невольно с каждой минутой проникался к доблестному рыцарю всё большей симпатией. Лорд Клиффорд рассказал обо всем, что произошло, воздав должное великодушию сэра Филипа, не забыв упомянуть, как благородно тот скрывал до самого дня поединка причину, побудившую его бросить вызов лорду Ловелу, дабы не восстановить против него судей. Он всячески превозносил снисходительность рыцаря к побежденному и его желание соблюсти справедливость в отношении наследников своего противника, затем заговорил о его глубоком уважении к лорду Фиц-Оуэну и о том, как сэра Филипа заботило, чтобы барон смог приехать и закрепить достояние больного за своими детьми. Лорд Клиффорд также поручил своему сыну постараться смягчить сэра Роберта и при необходимости объяснить старшему сыну барона всё, что могло показаться тому подозрительным в поведении сэра Филипа.

Когда прибывшие немного отдохнули, лорд Грэм предложил им навестить больного. Они послали слугу предупредить его и вошли следом. Барон Фиц-Оуэн шагнул к постели и с искренней заботой и состраданием прижал к груди своего шурина. То же сделали сэр Роберт и мистер Уильям. Лорд Ловел обнял их, но не произнес ни слова, а выражение его лица выдавало душевное волнение. Барон заговорил первым:

— Смею надеяться, мой шурин пребывает в лучшем здравии, чем я ожидал.

Лорд Ловел с почти безумным видом кусал пальцы, терзал одеяло. Наконец он вскричал:

— Для чего вы послали за моими родственниками? Сэр Филип Харкли, вы недостойно воспользовались плодами своей победы, сохранив мне жизнь только для того, чтобы очернить мое доброе имя: вы опозорили меня перед незнакомыми мне людьми и, что еще горше, перед моими дорогими друзьями. Я был на пороге смерти, а вы вынуждали у меня признания, теперь же злоупотребляете тем, что услышали, чтобы погубить меня во мнении моих друзей. Но если я оправлюсь от ран, как бы вам не пришлось пожалеть об этом!

Сэр Филип выступил вперед.

— Милорды, я не стану придавать значения тому, что говорит этот несчастный, но обращаюсь к вам, благородным свидетелям всего, что здесь произошло. Вы видели: я не совершил ничего сверх того, что требовали обстоятельства. Вам известно, почему я поступал с лордом Ловелом так, а не иначе, вы также знаете, что предшествовало поединку и что за ним последовало. Я не отнял у лорда Ловела жизнь, хотя мог это сделать; я желал, чтобы он раскаялся в своих грехах и вернул незаконно присвоенное. Небеса призвали меня восстановить справедливость, я принял под свое покровительство наследника Ловелов и задался целью возвратить ему законные права. Желание же покарать этого человека служило лишь дополнительным стимулом. Вот какова моя цель, и я неуклонно буду стремиться к ней и далее.

Лорд Ловел едва не задохнулся от ярости, увидев, что ответом сэру Филипу стали знаки общего одобрения и уважения. Он вскричал:

— Я требую, чтобы мне разъяснили, кто этот лженаследник, ради которого он оспаривает мой титул и состояние?

— Мои благородные слушатели, — сказал сэр Филип. — Я представлю на ваш суд доказательства того, что мой подопечный знатного происхождения и принадлежит к роду Ловел. Все обстоятельства будут изложены вам без утайки, и вы сможете сами вынести решение.

Молодой человек, считавшийся сыном крестьянина, при стечении обстоятельств, которого не могла измыслить никакая человеческая изобретательность, узнаёт не только, кем были его настоящие родители, но и то, что их постигла безвременная кончина. Более того, он обнаруживает, что их останки покоятся в разных местах и не на освященной кладбищенской земле, и, воззвав к праху отца и матери, получает подтверждение справедливости своих притязаний. Он находит также живые доказательства, способные убедить и самых недоверчивых. Я приберег подробности до прибытия барона Фиц-Оуэна, зная его доброе сердце и благородство со слов того, кому они хорошо и давно известны; я столь твердо убежден в его справедливости, что прошу барона выступить одним из судей в деле его шурина. Я и мой подопечный предъявим свои доказательства ему, а также остальным присутствующим здесь лицам, и тогда станет очевидно, что он лучше, нежели кто бы то ни было другой, способен судить о них, поскольку может удостоверить многое, о чем нам придется упомянуть. Итак, я полагаюсь на ваше решение.

Лорд Грэм одобрил речь сэра Филипа, поручился за свою беспристрастность в этом деле и пожелал услышать, что скажут лорд Клиффорд с сыном, а также его собственные племянники, находившиеся при нем. Лорд Клиффорд промолвил:

— Предложение сэра Филипа разумно, как того и следовало ожидать. Трудно найти более подходящее место и более непредвзятых судей, так что, мне кажется, у лорда Ловела не должно быть возражений.

— Не должно? — воскликнул лорд Ловел. — Позволить, чтобы меня судили, как преступника, чтобы назначали судей решать, имею ли я право на собственное имение и титул? Я не подчинюсь такому правосудию!

— Стало быть, — сказал сэр Филип, — вы предпочитаете, чтобы вас судили по законам страны и в соответствии с ними вынесли вам приговор? Выбирайте, сэр: если вы отвергнете мое предложение, вас неизбежно предадут суду.

— Однако позвольте лорду Ловелу обдумать это предложение, — возразил лорд Клиффорд, — пусть он посоветуется с друзьями, а затем примет решение, полагаясь на их совет.

Тогда в разговор вступил барон Фиц-Оуэн и сказал:

— Я весьма удивлен тем, что услышал, и буду рад узнать, что сэр Филип расскажет о своем подопечном, чтобы я имел возможность судить, на что моему шурину следует уповать и чего бояться. Тогда я смогу дать ему совет или стать посредником, если в том возникнет необходимость.

— Справедливо, — согласился лорд Грэм, — в таком случае перейдем к делу. Сэр Филип, представьте нам своего подопечного и предъявите ваши доказательства.

Поклонившись, сэр Филип вышел и вернулся с Эдмундом; по пути он ободрил его и, войдя в комнату, представил барону Фиц-Оуэну, который строго спросил юношу:

— Эдмунд Туайфорд, ты наследник рода Ловел?

— Да, милорд, — ответил Эдмунд с земным поклоном. — И вы получите тому доказательства, но я по-прежнему остаюсь самым преданным и благодарным вашим слугою и почитателем ваших добродетелей.

Сэр Роберт поднялся, готовый покинуть комнату.

— Мой сын Роберт, останься, — велел барон. — Если это обман, тебе будет приятно разоблачить его, если же всё сказанное правда, тебе не закрыть глаза на очевидное, происходящее и тебя касается. Так слушай же молча, и пусть рассудок послужит тебе лучшим советчиком.

Поклонившись отцу и закусив губу, сэр Роберт отошел к окну. Уильям молча кивнул Эдмунду. Все не отрываясь смотрели на юношу, который стоял посреди спальни, опустив глаза долу, с выражением скромности и почтения к собравшимся, пока сэр Филип излагал основные обстоятельства его жизни, чудесную цепь событий, приведших к раскрытию тайны его рождения, происшествие в таинственных покоях, историю находок в роковой комнате, указывавших, что там похоронен лорд Ловел. В этом месте повествования барон Фиц-Оуэн прервал рыцаря:

— Где находится комната, о которой вы говорите? Мы с сыновьями осмотрели восточные покои после исчезновения Эдмунда, но не видели помещения, похожего на то, что вы описали.

— Милорд, — произнес Эдмунд, — дозвольте, я объясню. Дверь в комнату спрятана за одним из гобеленов, которыми завешаны стены покоев, и вы могли не заметить ее, однако у меня есть доказательство. — С этими словами он достал из-за пазухи ключ. — Если вы не сможете открыть комнату этим ключом, считайте меня обманщиком, а все мои слова — ложью. На этом доказательстве я основываю все свои притязания.

— А зачем ты забрал его? — спросил барон.

— Чтобы никто не вошел туда, — ответил Эдмунд. — Я поклялся, что никто не переступит порог комнаты до тех пор, пока я сам не открою ее этим ключом при свидетелях, специально для этого собравшихся.

— Продолжайте, сэр, — промолвил барон Фиц-Оуэн.

И сэр Филип пересказал беседу между Эдмундом и Марджери Туайфорд, названой матерью юноши. Барон был крайне удивлен.

— Неужели это правда? Как это всё странно! Бедное дитя! — воскликнул он.

Слезы на глазах Эдмунда подтверждали правдивость слов рыцаря. Охваченный волнением, он закрыл лицо руками, а затем, молитвенно сложив их, воздел к небесам, в то время как лорд Ловел застонал, находясь, казалось, в величайшем смятении.

Завершая свою речь, сэр Филип обратился к барону Фиц-Оуэну:

— Милорд, во время разговора Эдмунда с его приемной матерью присутствовало еще одно лицо, которое может дать показания обо всем, что там произошло. Возможно, ваша милость догадывается, кто это.

— Это отец Освальд, — ответил барон. — Я помню, он сопровождал Эдмунда по его просьбе. Пусть его позовут.

Послали за отцом Освальдом, и тот незамедлительно явился. Барон пожелал услышать, что священник может поведать о разговоре Эдмунда с Марджери.

— Поскольку меня сейчас вызвали именно как свидетеля, чтобы я сообщил о том, что мне известно об этом молодом человеке, — начал Освальд, — я открою вам всё не таясь и невзирая на лица. Клянусь уставом моего святейшего ордена, что расскажу одну лишь правду.

И он подробно и по порядку изложил всё, как было, упомянув и о вещах, снятых с младенца и его матери.

— Где они, можно ли их увидеть? — осведомился лорд Клиффорд.

— Они со мною, милорд, — ответил Эдмунд. — Я храню их как величайшее сокровище.

И он предъявил названные предметы всем собравшимся.

— Непохоже на обман или сговор, — промолвил лорд Грэм. — Но если у кого-то возникли сомнения, пусть скажет.

— Прошу вас, милорд, дозвольте мне, — попросил сэр Роберт. — Вы помните, в ту ночь, которую наши родственники провели в восточных покоях, я дал понять, что у меня есть подозрения относительно отца Освальда?

— Помню, — отозвался барон.

— Так вот, сэр, теперь стало ясно, что он знал куда более, нежели сказал нам. Вы сами видите: он посвящен во все секреты Эдмунда, и можете судить, зачем он напросился ехать с нами.

— Я приму к сведению твои слова, — произнес барон, — а теперь послушаем, что нам ответит отец Освальд. Я буду беспристрастен, насколько это в моих силах.

— Милорд, — промолвил Освальд, — я также прошу вас припомнить ту ночь, о которой говорит ваш сын, и в особенности мои слова об умении хранить тайны.

— Я всё помню, — откликнулся барон. — Продолжайте.

— Милорд, — произнес Освальд, — я знал больше, нежели полагал себя вправе открыть тогда, однако теперь я расскажу вам всё. Случившееся с юношей и та ночь, которую ему пришлось провести в восточных покоях, всё это, по моему мнению, не могло быть простой случайностью. На вторую ночь я настойчиво попросил его взять меня с собою, на что он согласился весьма неохотно. Мы оба услышали страшный шум внизу, вместе спустились туда, я видел, как он открыл роковую комнату, затем раздались стоны, поразившие меня в самое сердце, я преклонил колени и принялся молиться об упокоении души усопшего. Там я нашел перстень с гербом Ловелов, я отдал его Эдмунду, и теперь этот перстень у него. Эдмунд велел мне хранить в тайне всё, что я видел и слышал, до тех пор, пока не придет время объявить обо всем. Я уверился, что призван стать свидетелем в этом деле, да и любопытство мое было возбуждено, вот отчего я пожелал присутствовать при разговоре Эдмунда с приемной матерью, невыразимо трогательном. Я пересказал сейчас эту беседу настолько точно, насколько мне позволяет память. Уповаю, беспристрастному наблюдателю не в чем меня упрекнуть, но, если даже меня осудят, я ни в чем не раскаиваюсь. Пусть я лишусь благоволения богатых и знатных особ, но зато буду прав перед Богом и своею совестью. Я не преследую суетных целей, а вступаюсь за несправедливо обиженного сироту и этим, думается мне, способствую замыслам Провидения.

— Вы произнесли прекрасную речь, святой отец, — сказал лорд Клиффорд, — и ваши показания весьма существенны.

— Они столь же удивительны, сколь и убедительны, — добавил лорд Грэм, — и вся история настолько последовательна, что я не вижу причины сомневаться в ее правдивости. Но давайте осмотрим доказательства.

Эдмунд вручил им ожерелье и серьги, показал медальон с монограммой Ловелов и перстень с гербом и сказал, что у его приемной матери хранится плащ, в который он был завернут при рождении и который она предъявит по первому требованию. Затем юноша попросил послать с ним лиц, которые могли бы удостоверить, что тела его родителей действительно погребены там, где он укажет, прибавив, что с радостью отдаст решение своей судьбы в руки этих лиц, всецело полагаясь на их честь и справедливость.

В продолжение всей этой волнующей сцены преступник хранил молчание, пряча лицо, и лишь испускал тяжкие вздохи и стоны, выдававшие его душевную муку. Наконец лорд Грэм из сострадания к нему предложил удалиться для рассмотрения доказательств, промолвив:

— Лорд Ловел, вероятно, нуждается в отдыхе. Мы продолжим разбирательство в его присутствии, когда он будет расположен принять нас.

Сэр Филип Харкли приблизился к постели больного.

— Сэр, — сказал он, — я оставляю вас с вашими родственниками. Это люди чести, и я доверяю им заботу о вас и ваших интересах.

И собравшиеся, за исключением барона Фиц-Оуэна с сыновьями, покинули комнату преступника и принялись обсуждать удивительную историю рождения Эдмунда и события его жизни.

После обеда сэр Филип созвал лордов и их ближайших друзей для нового совещания, на котором присутствовали также отец Освальд, духовник лорда Грэма, исповедовавший лорда Ловела, Эдмунд и Задиски.

— Итак, джентльмены, — произнес сэр Филип, — я желал бы услышать, что вы думаете о предъявленных доказательствах, а также ваши предложения, как следует поступить дальше.

— Я выскажу общее мнение, — ответил лорд Грэм. — Мы полагаем, есть веские основания, которые позволяют считать этого молодого человека истинным наследником Ловелов, но всё же они нуждаются в проверке и подтверждении. Нет сомнений в том, что покойный лорд был убит: преступник сам в этом сознался, и всё указывает на правдивость его признания. Доказательства совершенного лордом Ловелом преступления столь тесно связаны с обстоятельствами рождения юноши, что невозможно предать гласности одно без другого. Мы на стороне правосудия, однако, в интересах барона Фиц-Оуэна, не желали бы подвергать преступника публичному позору и наказанию. Мы хотели бы найти решение, удовлетворяющее все стороны, поэтому просим сэра Филипа представить требования его подопечного, а милорда Фиц-Оуэна дать ответ за себя и своего родственника, мы же выступим третейскими судьями.

Все одобрили этот план и пожелали узнать, что скажет сэр Филип.

— Если бы я требовал наказания по всей строгости закона, — заговорил он, — я не удовольствовался бы меньшим, чем жизнью преступника, но я христианин и следую заветам Того, Кто пришел в этот мир, чтобы спасти души грешников. Ради Него, — рыцарь осенил себя крестным знамением, — я откажусь от мести и пощажу виновного. Если Небесам угодно дать ему время раскаяться, не человеку отнимать это время. Мой подопечный особо просил, чтобы я не навлек позор на род его благодетеля, барона Фиц-Оуэна, к которому он питает сыновнюю любовь и глубокое почтение. Мои предложения таковы: во-первых, пусть преступник вернет титул и имение, полученные столь жестоким и неправедным путем, законному наследнику, которого должен признать таковым при свидетелях. Далее, свое законное имущество, наследное и нажитое, он передаст барону Фиц-Оуэну для его сыновей, своих наследников по праву родства. После чего ему следует удалиться в монастырь или покинуть королевство в трехмесячный срок. И в том, и в другом случае лица, получившие состояние лорда Ловела, возьмут на себя обязательство выплачивать ему достаточную сумму, дабы он ни в чем не нуждался. Тем самым я лишу его средств совершать новые злодеяния и предоставлю возможность посвятить остаток дней раскаянию. Таковы мои требования, я даю ему двадцать четыре часа на раздумья. Если он их отвергнет, мне придется прибегнуть к более суровым мерам и предать его в руки правосудия. Но, зная доброту лорда Фиц-Оуэна и его влияние на своего родственника, я ожидаю, что мое предложение, продиктованное уважением к милорду, будет принято.

Лорд Грэм горячо одобрил милосердие, продуманность и благочестие выдвинутых сэром Филипом условий и употребил всё свое влияние и красноречие, чтобы поддержать их. Лорд Клиффорд присоединился к нему, остальные же выразили свое удовлетворение. Тогда поднялся сэр Роберт Фиц-Оуэн:

— Разрешите заметить собранию, которое столь щедро распоряжается чужим достоянием, что мой отец купил замок и имение Ловелов. Кто возместит ему затраты?

На что сэр Филип отозвался:

— Дозвольте и мне задать вопрос: кто вернет моему подопечному доходы от имения, которых он был незаконно лишен в течение двадцати одного года? Не ответит ли лорд Клиффорд на оба вопроса, поскольку он лично не заинтересован ни в одном из них?

Лорд Клиффорд улыбнулся.

— По-моему, — сказал он, — второй вопрос дает ответ на первый, и обе стороны могут сами помериться долгами, особенно если принять во внимание, что детям барона Фиц-Оуэна достанется наследство, которое включает в себя деньги, полученные от продажи имения.

Лорд Грэм поддержал его:

— Надеюсь, это справедливое и великодушное решение удовлетворит обе стороны.

— У меня есть для милорда Фиц-Оуэна еще одно предложение, — сообщил сэр Филип, — если он примет уже высказанные.

Барон промолвил:

— Я ознакомлю с ними моего родственника и завтра сообщу вам его решение.

На этом они расстались, и барон вместе с сыновьями вернулся в комнату больного, где с благочестием духовника принялся увещевать своего шурина раскаяться в грехах и искупить их. Он сообщил ему о выдвинутых сэром Филипом условиях, отметив чудесное раскрытие преступления и последовавшее за этим наказание.

— Твое покаяние, — продолжал он, — еще может быть принято, а злодеяние прощено. Если же ты станешь и дальше упорствовать и откажешься искупить свою вину, то навлечешь на себя более суровую кару.

Преступник не сознавался в содеянном, однако не в силах был более отрицать справедливость слов зятя. Барон провел у его постели несколько часов и послал за духовником, чтобы тот исповедал больного. Вместе со святым отцом он оставался с лордом Ловелом всю ночь, советуя, предостерегая и увещевая поступить как должно — согласиться на условия сэра Филипа. Он же страшился удалиться от мира, но еще более — смириться с позором и бесчестьем и понести наказание.

На следующий день барон Фиц-Оуэн собрал всех у постели своего шурина и от его имени объявил, что принимает условия сэра Филипа Харкли, и, если юноша сможет, как обещал, указать места, где похоронены его настоящие отец с матерью, а приемные родители подтвердят его происхождение, он будет признан наследником Ловелов. Чтобы всё это удостоверить, с ним пошлют уполномоченных на то лиц, и, если выяснится, что его слова правдивы, ему немедленно передадут во владение замок и поместье в том виде, в каком они находятся. Барон пожелал, чтобы лорд Грэм и лорд Клиффорд определили уполномоченных, а сэр Филип и Эдмунд получили право назначить со своей стороны еще по одному человеку.

Лорд Грэм поручил обязанности уполномоченного старшему сыну лорда Клиффорда, а тот — племяннику лорда Грэма, также они избрали духовника лорда Грэма и старшего сына барона Фиц-Оуэна, к вящей досаде молодого человека. Сэр Филип назвал мистера Уильяма Фиц-Оуэна, а Эдмунд — отца Освальда. Определили слуг, которым надлежало не только прислуживать уполномоченным, но и быть свидетелями всему, что произойдет. Лорд Клиффорд предложил барону Фиц-Оуэну, чтобы, как только посланцы тронутся в путь, остальные, включая лорда Грэма, отправились в его поместье в Камберленде{58} и ожидали там окончательного решения. После некоторых споров все приняли приглашение лорда Клиффорда, а также единодушно согласились, что преступника нельзя отпускать, пока всё как следует не уладится.

Барон Фиц-Оуэн поручил своему сыну Уильяму принять уполномоченных в замке. Перед отъездом сэр Филип обратился к барону, настаивая, чтобы, помимо замка, законному владельцу в счет задолженности были также отданы мебель и хозяйственный инвентарь. Барон в свою очередь упомянул об образовании Эдмунда и прочих затратах на юношу.

— Вы правы, милорд, — ответил сэр Филип. — Я не подумал об этом, тут мы в неоплатном долгу перед вами. Однако вы не знаете, сколь сильны уважение и любовь, испытываемые к вам Эдмундом. Даже когда он вернет титул и богатство, его счастье по-прежнему будет зависеть от вас.

— Почему от меня? — спросил барон.

— Как же иначе, он не будет счастлив, если вы не удостоите его своим вниманием и уважением. Но это еще не всё, и я питаю надежду, что вы сделаете для него больше.

— Поистине, — возразил барон, — он и так подверг мое расположение к нему суровому испытанию. Чего еще он от меня ожидает?

— Не сердитесь, дорогой милорд, я попрошу вас еще лишь об одном. Если вы ответите отказом, я пойму вас: признаюсь, согласие потребует от вас величия духа, но не большего, чем то, коим вы обладаете.

— Так каковы же ваши требования, сэр?

— Вернее сказать, моя нижайшая просьба. Она заключается в следующем: не смотрите на Эдмунда как на врага вашего рода, взгляните на него как на сына и сделайте его таковым!

— Как вы сказали, сэр Филип? Сделать его моим сыном?

— Да, милорд, отдайте ему вашу дочь. Он и без того давно питает к вам сыновние чувства, он побратался с вашим сыном Уильямом — вам остается только окончательно признать его членом семьи. Он достоин такого отца, вы — такого сына. Ваша семья породнится с Ловелами, и ваши потомки будут наследовать их имя, титул и поместье до скончания века.

— Это предложение нужно тщательно обдумать, — ответил барон.

— Позвольте мне добавить еще несколько слов, — продолжил сэр Филип. — Этого брака, думается мне, желает само Провидение, подвергшее возлюбленного Им юношу стольким испытаниям и наконец приблизившее его к счастью. Взгляните же на него как на драгоценного отпрыска благородного рода, сына моего близкого друга, или как на моего сына и наследника, и позвольте мне, заменившему ему отца, умолять вас о согласии на его брак с вашей дочерью.

Речь рыцаря тронула барона. Он отвернулся, чтобы скрыть волнение.

— О, вы редкий друг, сэр Филип! Какая жалость, что такой человек, как вы, оказался нашим врагом!

— Милорд, — произнес сэр Филип, — мы не враги и не можем ими быть, ведь найти сердца уже открыты друг другу, и я уверен, со временем мы станем добрыми друзьями.

Барон старался не показывать свои чувства, но сэр Филип читал в его душе.

— Я должен посоветоваться со старшим сыном, — сказал барон.

— В таком случае, — отозвался сэр Филип, — я предвижу немалые трудности, ведь он предубежден против Эдмунда и возвращение ему наследства считает ущербом для вашей семьи. Пройдет время, он увидит этот союз в ином свете и будет рад, что приобрел такого брата, однако сейчас воспротивится браку своей сестры с Эдмундом. Впрочем, нам не стоит отчаиваться: добродетель и решимость преодолеют все препятствия. Позвольте позвать сюда молодого Ловела.

Он привел Эдмунда к барону, сообщив юноше о предложении, сделанном от его имени, об ответе барона и своем опасении встретить возражения со стороны сэра Роберта. Эдмунд преклонил колени перед бароном, взял его руку и прижал к губам.

— Достойнейший из людей! Лучший из родителей и покровителей! — воскликнул он. — Я всегда буду питать к вам сыновние чувства, пусть мне и не выпадет честь стать вашим сыном по закону. Даже родные дети не могут испытывать к вам более сильной любви и признательности.

— Скажи, — обратился к нему барон, — ты любишь мою дочь?

— Да, милорд, со всем пылом страсти. Она единственная женщина, которую я когда-либо любил, и, если вы откажете мне в ее руке, предпочту не жениться вовсе. О, милорд, не отвергайте меня! Родство с вами придаст мне значительности в собственных глазах, оно побудит меня во всех поступках быть достойным положения, до которого я возвышен; тогда как ваш отказ заставит почувствовать себя жалким ничтожеством, презренным теми, к кому стремится моя душа. Весь мир заключен для меня в вашей семье. Отдайте мне в жены вашу прекрасную дочь! Не отнимайте у меня вашего сына, моего дорогого Уильяма! Позвольте разделить с ними состояние, которое посылает мне Провидение! Что мне до титула и богатства, если я буду разлучен с теми, кого люблю?

— Эдмунд, — промолвил барон, — у тебя есть благородный друг, однако во мне ты находишь еще более прочную опору, ниспосланную, как мне кажется, Небесами во имя высшего предназначения. Я испытываю столь противоречивые чувства, что боюсь довериться собственному сердцу. Но ответь: уверен ли ты в согласии моей дочери? Не искал ли ты ее благосклонности? Смог ли ты добиться ее любви?

— Что вы, милорд! Я не способен на подобную низость, я обожал ее, держась на почтительном расстоянии. Открыть свои чувства в моем положении означало бы, по моему разумению, попрать все законы благодарности.

— Если так, должен признать, что в этом случае, как и во всех прочих, ты поступил благородно.

— Мое первейшее желание, милорд, снискать ваше одобрение, без которого я не могу быть спокоен душою и счастлив.

Сэр Филип улыбнулся:

— Милорд Фиц-Оуэн, я ревную Эдмунда к вам, видя, что вы по-прежнему занимаете в его сердце первое место.

Эдмунд бросился к сэру Филипу, упал в его объятия и разрыдался, не справившись с охватившим его волнением. Он молил Небеса укрепить его рассудок, чтобы у него достало сил выдержать обуревавшие его неизъяснимые чувства.

— Меня переполняет благодарность! — воскликнул он. — О лучший из друзей, научите меня, подобно вам, выражать движения своей души не словами, а поступками!

— Довольно, Эдмунд, я знаю твое сердце, другой поруки мне не нужно. Милорд, поговорите же с ним, приведите его в чувство холодностью — если сможете держаться с ним холодно.

Барон признался:

— Перед тобою я не могу устоять, словно малый ребенок. Скажу лишь одно: добейся расположения моего сына Роберта, в моем же можешь не сомневаться. Я обязан с уважением относиться к моему наследнику: он храбр, честен, искренен. Сейчас он разлучен с твоими врагами, а Уильям — на твоей стороне. Попытайся завоевать его доверие и сообщи мне, чего тебе удалось достичь.

Эдмунд поцеловал его руку в порыве радости и благодарности.

— Не буду терять ни минуты, — объявил он. — Спешу исполнить ваши приказания.

Он, не мешкая, отправился к своему другу Уильяму и слово в слово передал ему свой разговор с бароном и сэром Филипом. Уильям горячо обещал ему свою поддержку. Он вкратце рассказал ему обо всем, что произошло в замке со времени его отъезда, оберегая, впрочем, чувства сестры, пока ей не разрешат принять ухаживания Эдмунда. Они вместе обратились за советом к молодому Клиффорду, успевшему полюбить Эдмунда за его достоинства, а Уильяма — за преданную дружбу к нему. Он обещал им помочь, так как сэр Роберт, судя по всему, искал его дружбы. Вдвоем с Уильямом они пустили в ход против сэра Роберта свой дар убеждения и весь арсенал дружеских чувств. Клиффорд настаивал на достоинствах Эдмунда и выгодах союза с ним, Уильям подкреплял эти аргументы, напоминая о прошлом юноши и о том, как все козни против него оборачивались к его чести и к посрамлению его врагов.

— Я не говорю о его благородстве и любящем сердце, — продолжал он, — тем, кто провел рядом с ним столько лет, не нужны доказательства.

— Всем известно, как ты к нему привязан, — возразил сэр Роберт, — а потому пристрастен.

— Нимало, — ответил Уильям. — Ты знаешь, что я не лгу. Я уверен, ты и сам полюбил бы его, когда бы не происки его врагов. Но, если он подтвердит свои слова делом, даже тебе придется признать его правоту.

— И ты хочешь, чтобы отец отдал за него нашу сестру, пока еще ничего точно не известно?

— Отнюдь, лишь после того, как он восстановит свои права и вернет титул.

— Но предположим, он не сумеет ничего доказать.

— Тогда я перейду на твою сторону и перестану вступаться за него.

— Прекрасно, мой друг. Отец может поступать как ему заблагорассудится, но я не согласен отдать свою сестру тому, кто всегда был обузой и помехой нашей семье, а теперь выгоняет нас из дома.

— Мне очень жаль, брат, что ты видишь его притязания в столь неверном свете, но, если ты подозреваешь здесь обман, поезжай с нами и будь свидетелем всему, что произойдет.

— Ну нет! Если Эдмунд станет хозяином замка, ноги моей там не будет.

— Положимся на время, — вступил в разговор мистер Клиффорд. — Оно творило и не такие чудеса. Честь и здравомыслие сэра Роберта помогут ему побороть предубеждение и позволят судить беспристрастно.

Они попрощались и пошли собираться в дорогу.

Эдмунд в присутствии сэра Филипа рассказал о непреклонности сэра Роберта его отцу, и рыцарь вновь принялся убеждать барона, чтобы тот согласился исполнить его заветную просьбу.

— Мне следует сначала дождаться дальнейших доказательств, — сказал барон, — но, если они окажутся столь же очевидными, как я склонен полагать, думаю, я не стану упорствовать далее. Отложим этот разговор до возвращения посланцев.

Сэр Филип и Эдмунд горячо поблагодарили его за доброту. Затем Эдмунд нежно попрощался с обоими своими друзьями и покровителями.

— Когда я вступлю во владение наследством, — произнес он, — надеюсь для полноты счастья видеть вас обоих у себя.

— Во мне ты можешь быть уверен, — сказал сэр Филип, — и, насколько это зависит от меня, в бароне также.

Барон промолчал. Эдмунд заверил обоих, что постоянно будет молиться об их благополучии.

Вскоре посланцы вместе с Эдмундом отправились в замок Ловел, а на другой день лорд Клиффорд отбыл к себе в поместье с бароном Фиц-Оуэном и его сыном. Самозваного лорда они взяли с собою, вопреки его желанию. Лорд Клиффорд пригласил присоединиться к ним и сэра Филипа Харкли, объявив, что его присутствие необходимо, дабы завершить начатое. Все они горячо поблагодарили лорда Грэма за гостеприимство и стали его убеждать поехать с ними. После настойчивых просьб он согласился при условии, что ему будет позволено наведываться в свои владения, если того потребуют его обязанности.

Лорд Клиффорд принял гостей с величайшим радушием и представил их своей супруге и трем юным красавицам дочерям. Они приятно проводили вместе время — все, кроме преступника, державшегося по-прежнему угрюмо и нелюдимо и избегавшего общества.

А посланцы меж тем продолжали свой путь. Когда до замка оставался один день пути, мистер Уильям со своим слугою поскакали вперед и прибыли на место на несколько часов раньше других уполномоченных, чтобы приготовить всё для их приема. Сестра и младший брат встретили Уильяма с распростертыми объятиями и с нетерпением расспросили о поездке на север. Он кратко сообщил им, что произошло с их дядей, добавив:

— Но это еще не всё. Сэр Филип Харкли приехал с молодым человеком, которого он называет сыном покойного лорда Ловела, требуя вернуть ему законное имение и титул. Этот юноша направляется сюда в сопровождении нескольких лиц, посланных выяснить некоторые обстоятельства, которые могут подтвердить его притязания. Если он докажет обоснованность своих претензий, отец отдаст ему замок и имение. Милорду предстоит многое уладить с сэром Филипом, и тот, в свою очередь, предложил выход, о котором тебе, сестрица, следует знать, поскольку дело касается прежде всего тебя.

— Меня? Изволь объяснить, братец Уильям!

— Видишь ли, он предложил освободить отца от возмещения задолженностей и прочего, если взамен тот отдаст свою дорогую Эмму в жены наследнику Ловелов.

Эмма побледнела.

— Пресвятая Дева! — промолвила она. — Неужели отец согласился?

— Он не возражает, но вот сэр Роберт не дает своего согласия. А я, напротив, прямо сказал отцу, что был бы рад подобному союзу.

— В самом деле? Но послушай, ведь это какой-то незнакомец, вероятно, даже самозванец, вознамерившийся выгнать нас из нашего жилища.

— Прояви терпение, милая Эмма, и взгляни на молодого человека непредвзято, тогда, возможно, он понравится тебе так же, как и мне.

— Ты удивляешь меня, Уильям!

— Милая Эмма, мне больно видеть, как ты тревожишься. Подумай, кого бы ты сама больше всего хотела увидеть на месте того, кто попросит у нашего отца твоей руки, и жди исполнения своих желаний.

— Это невозможно! — воскликнула она.

— Нет ничего невозможного, сестрица, стоит лишь нам проявить благоразумие, и всё кончится счастливо. Ты должна помочь мне встретить посланцев и позаботиться о них. Я предвижу очень мрачное событие, но, когда всё будет позади, для нас наступят лучшие времена. Мы начнем с того, что осмотрим таинственные покои. Ты же, сестрица, оставайся у себя, пока я не пошлю за тобою. А теперь я удалюсь — мне нужно о многом распорядиться, чтобы всё было готово к приему гостей.

Отдав необходимые приказания, он вместе с младшим братом стал дожидаться прибытия уполномоченных.

Звуки рога возвестили о приезде посланцев, и в то же мгновение внезапный порыв ветра распахнул ворота. Гости вошли во внутренний двор, и тяжелые двустворчатые двери отверзлись перед ними сами собою. Едва Эдмунд вступил в залу, как все двери в доме открылись настежь. Слуги кинулись в залу — на их лицах читался страх. Один Джозеф оставался спокоен.

— Двери отворились сами собою, чтобы впустить хозяина! — промолвил он. — Вот он, смотрите!

Когда Эдмунду сообщили о произошедшем, он сказал:

— Это знамение! Джентльмены, отправимся же немедля в восточные покои и довершим предначертанное! Я покажу дорогу.

Он пошел впереди, и все последовали за ним.

— Распахните ставни, — приказал он. — Пора впустить сюда дневной свет, и да откроются дела, свершенные здесь под покровом тьмы.

Они спустились по лестнице; на пути к роковой комнате им не встретилось ни одной запертой двери. Эдмунд обратился к мистеру Уильяму:

— Приблизься, мой друг. Смотри, вот та дверь, которую не заметил никто из твоей семьи.

Подойдя к двери, Эдмунд снял со своей груди ключ, отпер ее и указал присутствующим на неприбитые половицы. Затем он позвал слуг и велел им вынести всё из комнаты. Пока слуги выполняли его распоряжение, Эдмунд показал всем нагрудник, запятнанный кровью, и спросил Джозефа:

— Ты знаешь, чьи это доспехи?

— Моего господина, — сказал Джозеф, — покойного лорда Ловела, я видел их на нем.

Эдмунд приказал слугам принести лопаты. Когда они ушли, он попросил Освальда снова рассказать о том, что произошло здесь в ту ночь, которую они вместе провели в этих стенах, и святой отец успел поведать обо всем до возвращения слуг. Те принялись рыть землю, наблюдатели ждали в торжественном молчании. Наконец одна из лопат обо что-то ударилась. Скоро они откопали большой сундук, который не без труда извлекли наверх. Сундук был перетянут истлевшими веревками. Его открыли и увидели внутри скелет, изогнутый так, словно ступни покойного привязали к шее, чтобы его легче было поместить в сундук.

— Вот останки того, кому я обязан своим рождением! — сказал Эдмунд.

Тут заговорил духовник лорда Грэма:

— Без сомнения, это тело лорда Ловела. Я слышал признание его родственника, поведавшего о том, как он был похоронен. Пусть же это ужасающее зрелище послужит всем присутствующим уроком: хотя зло и может временно восторжествовать, настанет день возмездия!

Освальд воскликнул:

— Пришел день возмездия! День торжества невинных, время позора и смятения виновных!

Молодые джентльмены объявили, что Эдмунд подтвердил справедливость своих притязаний, и спросили, как им следует поступить.

— Я предлагаю, — сказал духовник лорда Грэма, — составить свидетельство о нашей находке, подписанное всеми присутствующими, его заверенную копию отдать этому джентльмену, а оригинал послать баронам и сэру Филипу Харкли как доказательство, которое мы искали.

Мистер Клиффорд осведомился, каково мнение Эдмунда на сей счет и что он намерен делать далее.

— Я начну с того, — заявил Эдмунд, — что прикажу изготовить гроб для этих благородных останков. Я надеюсь найти также тело моей родительницы и похоронить его вместе с прахом отца в освященной земле. Несчастные супруги! Вы наконец упокоитесь вместе! Ваш сын отдаст вам последний долг!

Его речь прервали слезы, и среди присутствующих не нашлось ни одного, кто не воздал бы такой же дани скорби усопшим. Наконец Эдмунд совладал с собой и продолжил:

— Я прошу отца Освальда вместе с этим преподобным отцом и кем-нибудь, кого назначат джентльмены, послать за Эндрю и Марджери Туайфорд и допросить их об обстоятельствах моего рождения, а также смерти и погребения моей несчастной матери.

— Ваше пожелание будет исполнено, — сказал мистер Уильям, — но прежде позвольте вас просить пойти со мною и подкрепиться — вы все утомлены дорогою. Мы продолжим расследование после обеда.

Гости проследовали за ним в залу, где их ждало щедрое угощение. В отсутствие барона посланцев от имени своего отца потчевал мистер Уильям. Сердце Эдмунда переполняло горе; печаль свидетельствовала об искренности юноши, но даже скорбь он переносил мужественно, не позволяя себе забыть о своем долге перед друзьями и самим собою. Он осведомился о здоровье леди Эммы.

— Она в добром здравии, — ответил Уильям, — и всё так же расположена к тебе.

Эдмунд молча поклонился.

После обеда послали за Эндрю и его женою. Их допросили по отдельности, и показания супругов совпали, в основном повторяя то, что рассказали, также независимо друг от друга, Освальд и Эдмунд. Уполномоченные решили, что между ними не могло быть сговора и полученные доказательства бесспорны. Они не отпускали приемных родителей Эдмунда всю ночь, а наутро Эндрю указал место, где была погребена леди Ловел: между двумя деревьями, помеченными им для памяти. Ее прах перенесли в замок, и Эдмунд велел изготовить великолепный гроб для несчастных супругов. Два священника получили разрешение вскрыть гроб в церковном склепе; в нем нашли лишь камни и землю. Тогда уполномоченные объявили, что полностью убедились в обоснованности притязаний Эдмунда.

Священники занялись составлением подробного отчета обо всем, что удалось обнаружить в замке, чтобы по возвращении представить его их светлостям. Тем временем мистер Уильям, воспользовавшись затишьем, решил представить Эдмунда в новом качестве своей сестре.

— Милая Эмма, — сказал он, — наследник Ловелов желает засвидетельствовать тебе свое почтение.

Обоих охватило смущение, однако Эдмунд вскоре смог справиться с неловкостью, тогда как замешательство Эммы лишь усилилось.

— Я давно желал, — произнес он, — выразить свое почтение той, кто мне всего дороже, но меня задержало исполнение священного долга. Отныне я бы хотел посвятить всю оставшуюся жизнь леди Эмме!

— Так, значит, вы наследник Ловелов?

— Да, сударыня, а также тот, от чьего имени я однажды осмелился просить вас.

— Всё это так странно!

— Как и для меня, сударыня, однако надеюсь, что со временем, которое со многим нас примиряет, вы привыкнете к моему новому положению.

В разговор вступил Уильям:

— Вы оба знаете, чего я желаю всем сердцем, но вот вам мой совет: сдерживайте свои чувства до тех пор, пока не будет доподлинно известно решение отца.

— Требуй от меня чего угодно, — сказал Эдмунд, — но утаить свои чувства я не в силах. Однако я подчинюсь решению милорда, даже если оно низвергнет меня в бездны отчаяния.

С этого дня Эдмунд и леди Эмма обходились друг с другом весьма учтиво, хотя и подчеркнуто сдержанно. Юная леди порою появлялась в обществе, однако предпочитала оставаться в своих покоях и мало-помалу начала верить в исполнение своих желаний. Сомнения в том, что барон согласится на его брак с леди Эммой, тенью тревоги омрачали чело Эдмунда. Его друг Уильям с нежной заботой и вниманием старался развеять его опасения и поддержать в нем надежду, но Эдмунд с нетерпением ожидал, когда вернутся посланцы и решат его судьбу.

Пока в замке Ловел происходили эти события, самозваный лорд поправлялся и укреплял силы в доме лорда Клиффорда. Чем лучше он себя чувствовал, тем более скрытным и замкнутым становился, избегал общества зятя и племянника и часто запирался с двумя своими слугами. Сэр Роберт Фиц-Оуэн не раз пытался вернуть себе его доверие, но тщетно: он его сторонился, как и всех прочих. Задиски наблюдал за ним с проницательностью, во все времена отличавшей его соотечественников. Он поделился своими подозрениями с сэром Филипом и лордами, высказав мнение, что преступник замышляет побег. На вопрос, что он считает нужным предпринять, Задиски предложил следить за ним по очереди с кем-нибудь еще, не спуская глаз; также он посоветовал держать наготове лошадей и людей, не предупреждая последних, которую службу им предстоит выполнить. Бароны согласились полностью препоручить Задиски это дело. Меры, к коим он прибег, оказались столь успешными, что он перехватил трех беглецов еще в поле возле замка и доставил назад под стражей. Их содержали под арестом по отдельности, пока лорды и джентльмены решали, как с ними поступить.

Сэр Филип обратился к барону Фиц-Оуэну, но тот просил позволения остаться в стороне.

— Я не могу, — сказал он, — ни вступаться за этого злодея, ни предлагать суровых мер по отношению к столь близкому родственнику.

Тогда Задиски попросил выслушать его.

— Нельзя более полагаться на слово человека, утратившего последние остатки чести и чистосердечности. Я давно желал еще раз побывать у себя на родине и узнать о судьбе своих дорогих друзей, оставшихся там. Я берусь препроводить этого человека в весьма отдаленные края, где он уже не сможет чинить зло, и освободить его родственников от тягостных обязанностей, — если только вы не предпочтете подвергнуть его наказанию здесь.

Лорд Клиффорд одобрил это предложение, тогда как барон Фиц-Оуэн хранил молчание, не выказывая, однако, знаков неодобрения.

Сэр Филип возражал против разлуки с другом, но Задиски заверил рыцаря, что у него есть особые причины вернуться в Святую землю{59}, и в дальнейшем тот убедится в этом. Сэр Филип пожелал, чтобы барон Фиц-Оуэн вместе с ним посетил преступника, промолвив:

— Мы лишь еще раз побеседуем с ним, и пусть этот разговор решит его судьбу.

Уолтер Ловел встретил их угрюмым молчанием и отказался отвечать на вопросы. Тогда к нему обратился сэр Филип:

— После того, как вы доказали свое лицемерие и неискренность, мы не можем более доверять вам, а также надеяться, что вы станете соблюдать условия нашего соглашения. Тем не менее мы все же готовы еще раз явить милосердие к вам. Вы навсегда покинете Англию и отправитесь в паломничество в Святую землю в сопровождении тех, кого мы дадим вам в спутники, либо немедля затворитесь в монастырь. Если же вы отвергнете оба эти предложения, я отправлюсь прямо ко двору, брошусь к ногам короля, расскажу ему о вантах злодеяниях и потребую вас покарать. Его величество слишком добр и благочестив, чтобы оставить безнаказанным подобное преступление; он предаст вас публичному позору и казни. И не сомневайтесь: уж если я начну судебное преследование, оно будет доведено до конца. Ваш почтенный зять признает справедливость моих намерений. С вами же мне более не о чем говорить, я лишь объявил свой вердикт. Жду вашего ответа ровно час, а затем поступлю в соответствии с вашим решением.

После этих слов они удалились, предоставив преступнику размышлять и выбирать. По истечении часа они послали за ответом Задиски. Тот, указав пленнику на великодушие и милосердие сэра Филипа и лордов, а также на бесповоротность их решения, попросил его тщательно взвесить ответ, от которого зависела его судьба. Несколько минут преступник молчал с выражением злобы и отчаяния, а потом заговорил:

— Скажите моим самодовольным врагам, что я предпочитаю изгнание смерти, позору и заточению.

— Вы сделали хороший выбор, — ответил Задиски. — Для мудрого все страны хороши, и я приложу все усилия, чтобы моя страна пришлась вам по нраву.

— Так, значит, вы тот, кого избрали сопровождать меня?

— Да, сэр, и уже на основании этого вы можете заключить, что те, кого вы именуете своими врагами, в действительности таковыми не являются. Прощайте, сэр, я иду готовиться к нашему отъезду.

Задиски доложил о решении заключенного и немедля приступил к сборам. Он выбрал слуг — двух энергичных молодых людей — и наказал им не спускать глаз с пленника, ибо им придется держать ответ, если он сбежит.

Тем временем барон Фиц-Оуэн не раз вступал в беседу со своим шурином, пытаясь заставить его ужаснуться содеянному и уразуметь справедливость и милосердие победителя, однако сэр Уолтер держался с ним так же, как и с остальными, — угрюмо и замкнуто. Сэр Филип принудил его передать свое имущество в распоряжение барона Фиц-Оуэна. В подтверждение этому был составлен и подписан при свидетелях надлежащий документ. Барон обязался выплачивать шурину ежегодно определенную сумму и выдать деньги на расходы, связанные с путешествием. Он говорил с родственником ласково и участливо, но тот отверг его добрые чувства.

— Тебе не о чем сожалеть, — сказал он надменно. — Ты остался в выигрыше.

Сэр Филип умолял Задиски вернуться.

— Я вернусь, — ответил тот, — а если останусь, то лишь в силу причин, которые вы сами одобрите. Я пришлю гонца сообщить о своем прибытии в Сирию и обо всем, что может быть интересно вам и вашим близким. Поминайте же меня в своих молитвах и сохраните ко мне ту любовь и уважение, которые я всегда почитал для себя наивысшей честью и счастьем всей моей жизни. Передайте мой привет и почтение вашему приемному сыну, он с лихвою возместит мое отсутствие и станет для вас утешением в старости. Прощайте, лучший и благороднейший из друзей!

Они нежно простились, при этом оба не могли сдержать слез.

Путешественники направились в отдаленный порт, откуда, как они слышали, должно было отплыть судно в Левант{60}, на нем они и продолжили свой путь.

Через несколько дней после их отъезда к лорду Клиффорду прибыли посланцы. Они подробнейшим образом поведали обо всем, что видели и слышали, после чего подтвердили, что полностью убеждены в справедливости притязаний Эдмунда. Они представили письменный отчет обо всем, чему стали свидетелями, и даже позволили себе посоветовать барону исполнить заветное желание Эдмунда. Барон и без того уже был настроен в пользу юноши, его заботило будущее благополучие своей семьи. Пока они гостили у лорда Клиффорда, его старший сын Роберт обратил внимание на старшую дочь радушного хозяина и просил отца сосватать ее за него. Барону был по душе такой брак, и при первой же возможности он заговорил об этом с лордом Клиффордом, который любезно ответил:

— Я отдам дочь за вашего сына при условии, что вы отдадите свою за наследника Ловелов.

Барон помрачнел. Лорд Клиффорд продолжил:

— Мне так понравился этот молодой человек, что я рад был бы видеть его своим зятем, посватайся он к моей дочери, и, если мое мнение что-то для вас значит, я прошу за него.

— Поистине влиятельный ходатай! — воскликнул барон. — Однако, как вам известно, мой старший сын против этого брака. Если он даст свое согласие, я не стану противиться более.

— Ему придется согласиться, — сказал лорд Клиффорд, — иначе он не получит в жены мою дочь. Пусть он поборет свое предубеждение, тогда и я отброшу сомнения.

— Милорд, — произнес барон, — если я получу его добровольное согласие, это будет наилучшим исходом для всех. Я предприму еще одну попытку, если же и она не удастся, всецело предоставлю вам уладить это дело.

Когда всё благородное общество было в сборе, сэр Филип Харкли вернулся к этой теме и стал умолять барона Фиц-Оуэна довершить начатое, осчастливив Эдмунда своим согласием. Барон поднялся и произнес следующую речь:

— Доказательства знатного происхождения Эдмунда, еще более неоспоримые свидетельства его выдающихся достоинств и дарований, ходатайства за него стольких благородных друзей — всё это расположило меня в его пользу, и я постараюсь воздать ему должное без ущерба для остальных своих детей. Я намерен сделать всё, что в моих силах, для их счастья. Лорд Клиффорд был столь милостив, что обещал свою прекрасную дочь моему сыну Роберту, но при условии, к которому я также присоединяюсь и которое сделает моего сына достойным того счастья, что его ожидает. Мои дети являются бесспорными наследниками моего несчастного шурина Ловела, посему ты, мой сын, должен незамедлительно вступить во владение домом и поместьем своего дяди, обязавшись при этом выплачивать своим младшим братьям ежегодно по тысяче фунтов каждому. На таком условии я навсегда закреплю это поместье за тобою и твоими наследниками. Я же добровольно верну замок и имение Ловелов законному владельцу и выдам за него свою дочь. Я назначу надлежащее содержание двум своим младшим сыновьям, а об остальном распоряжусь в завещании. Так я завершу свои земные дела, и мне останется лишь готовиться к переходу в мир иной.

— О мой отец! — воскликнул сэр Роберт. — Ваша щедрость слишком велика! Вы готовы всё раздать, ничего себе не оставив.

— Это не так, мой сын, — возразил барон. — Я распоряжусь восстановить мой старый замок в Уэльсе и поселюсь там. Я буду навещать своих детей, а они меня, наслаждаясь их счастьем, я стану счастлив вдвойне. Загадывая ли вперед или оглядываясь назад, я равно испытаю радость и благодарность Небесам за их щедрые дары. Мне послужит утешением мысль, что я исполнил свой долг гражданина, мужа, отца, друга, а когда меня призовут из этого мира в иной, уйду умиротворенным.

Сэр Роберт с мокрым от слез лицом, подошел и преклонил колени перед отцом.

— Лучший из родителей и достойнейший из людей! — сказал он. — Вы смирили упрямое сердце, долго противившееся вашей воле. Сегодня вы вразумили меня, сколь многим я обязан вашей доброте и терпению. Простите мне все прежние проступки и распоряжайтесь мною: отныне у меня нет иной воли, кроме вашей, иных стремлений, кроме желания быть достойным называться вашим сыном.

— А я, — произнес барон, — сегодня почувствовал себя поистине счастливым отцом! Поднимись, мой сын, и займи в моем сердце первое место, которое принадлежит тебе по праву.

Они в слезах обнялись. Все встали, поздравляя отца и сына. Барон подвел сэра Роберта к лорду Клиффорду, и тот заключил его в объятия со словами:

— Вы получите мою дочь, ибо я вижу: вы достойны ее.

К ним приблизился сэр Филип Харкли, барон соединил руки рыцаря и своего сына.

— Люби и почитай этого достойнейшего человека, — сказал он сэру Роберту. — Заслужи его дружбу, и ты добьешься ее.

Со всех сторон вновь раздались поздравления.

Когда всеобщая радость несколько улеглась, сэр Филип заметил, что пора приступить к исполнению планов, сулящих столько счастья. Он предложил лорду Фиц-Оуэну отправиться вместе с ним в замок Ловел, чтобы устроить там семейные дела. Барон согласился, и они пригласили всех желающих сопроводить их. Решено было, что с ними поедут племянник лорда Грэма, племянник лорда Клиффорда, двое джентльменов, друзей сэра Филипа Харкли, и отец Освальд, а также несколько домочадцев рыцаря и, наконец, слуги. Барон Фиц-Оуэн торопился с отъездом. Лорд Грэм и его друзья простились со всеми, так как возвращались к себе домой, но перед тем, как трогаться в путь, лорд Грэм обручил своего старшего племянника и наследника со второй дочерью лорда Клиффорда. Сэр Роберт сделал предложение старшей, она, потупив взор, выслушала его и ответила согласием. Отцы скрепили их помолвку.

Барон Фиц-Оуэн обещал вернуться ко дню свадьбы, а пока приказал сыну отправляться в путь, чтобы вступить во владение домом и имуществом своего дяди. Сэр Роберт пригласил с собою молодого Клиффорда и еще нескольких джентльменов. Общество разъехалось с сожалением и многочисленными заверениями в дружбе, и джентльмены с севера поклялись поддерживать добрососедские отношения по обе стороны границы.

Сэр Филип Харкли и барон Фиц-Оуэн с друзьями и слугами отбыли в замок Ловел, послав вперед слугу, которому надлежало скакать во весь опор и предупредить об их скором приезде. Эдмунда охватило смятение — его судьба вскоре должна была решиться. Он спросил нарочного, кто направляется в замок, и, когда узнал, что барон едет с сэром Филипом Харкли, а сэра Роберта Фиц-Оуэна задержали на севере дела, надежды юноши взяли верх над опасениями. Мистер Уильям в сопровождении слуги выехал встречать гостей, пожелав, чтобы Эдмунд остался в замке и приготовился принять их. Эдмунд не знал, как держать себя с прекрасной Эммой: тысячу раз он готов был излить свои чувства и столько же раз сдерживал себя; и он, и она часто вздыхали, мало говорили, о многом задумывались и ожидали решения своей участи. Мастер Уолтер был слишком юн, чтобы понять их волнение, но и он ждал возвращения отца, полагая, что тот всё уладит.

Нетерпение подгоняло мистера Уильяма, увидев отца, он поскакал прямо к нему.

— Дорогой отец, добро пожаловать домой! — сказал он.

— Не говори так, — ответил барон, хмурясь.

— Почему, милорд? — удивился Уильям.

— Потому что это больше не мой дом, он принадлежит другому, — объяснил барон, — и теперь только он вправе приветствовать меня.

— Вы имеете в виду Эдмунда? — осведомился Уильям.

— Кого же еще?

— О милорд, он ваше творение, ваш слуга и вверяет вам свою судьбу. Он сделает всё, что вы пожелаете.

— Почему же он не выехал встретить меня? — поинтересовался барон.

— Из страха, — сказал Уильям. — Однако вам стоит молвить лишь слово, и я пошлю за ним.

— Не надо, — удержал его барон. — Мы сами направимся к нему.

Уильям растерялся.

— Неужели Эдмунд имел несчастье вызвать ваше неудовольствие? — спросил он.

Тут к Уильяму подъехал сэр Филип Харкли и положил руку ему на седло.

— Благородное нетерпение! Великодушный юноша! — воскликнул он. — Оглянитесь вокруг — неужели вы видите здесь хотя бы одного недоброжелателя вашего друга? Предоставьте вашему почтенному отцу самому выбрать время для объяснений: лишь он один может достойно передать свои чувства.

Барон улыбнулся сэру Филипу, лицо Уильяма просветлело, они тронули коней и вскоре достигли замка Ловел.

Эдмунд ходил взад и вперед по зале, когда звук рога возвестил об их прибытии; чувства, обуревавшие его, были столь сильны, что он едва с ними справлялся. Барон и сэр Филип вошли в залу рука об руку, Эдмунд бросился к ним, обнял их колени, но не смог вымолвить ни слова. Они вместе подняли его, стараясь ободрить, но он без сил, едва живой упал в объятия сэра Филипа. Его усадили в кресло, и он постепенно пришел в себя, однако по-прежнему не мог найти слов и лишь поднял на своих благодетелей полный обожания взгляд, а затем молча прижал руку к груди.

— Успокойся, дорогой мой сын, — сказал сэр Филип. — Ты в кругу своих лучших друзей. Думай об ожидающем тебя счастье, наслаждайся благами, ниспосланными тебе Небом, и возноси благодарность Творцу, а не смертным. У тебя еще будет время выразить нам свою признательность.

Все собрались вокруг них, в дверях толпились слуги, отовсюду слышались радостные возгласы. Барон взял Эдмунда за руку.

— Поднимитесь, сударь, — сказал он, — и принимайте гостей! Отныне это ваш дом, и мы, ваши гости, ждем радушного приема.

Эдмунд преклонил перед ним колено и заговорил прерывающимся голосом:

— Милорд, я всецело ваш! Всё, что я имею, — ваше! Распоряжайтесь мною по своему усмотрению.

Барон обнял его с величайшей нежностью.

— Оглянись вокруг, — сказал он, — и встречай своих друзей, эти джентльмены прибыли сюда поздравить тебя.

К Эдмунду вернулись силы, он обнял и приветствовал гостей. Отец Освальд с особой теплотою принял его в свои объятия и от всего сердца благословил. Эдмунд воскликнул:

— Молитесь за меня, святой отец, дабы я принял все эти милости с благодарностью и смирением!

Затем он поздоровался со слугами и пожал им руки, не пренебрегая даже самым последним из них, Джозефа же он наградил сердечными объятиями и назвал своим дорогим другом.

— Теперь, — сказал он, — я могу отплатить тебе за дружбу, которою горжусь.

Старик воскликнул прерывавшимся от волнения голосом:

— А я в свой черед могу сказать, что довольно пожил, раз дождался дня, когда сына моего господина признали законным наследником Ловелов!

И по зале эхом разнеслось:

— Да здравствует наследник Ловелов!

Барон взял руки Эдмунда в свои.

— Отойдем в сторону, — сказал он, — нам следует поговорить о деле, не предназначенном для ушей посторонних.

Барон повел его в гостиную, за ними последовали сэр Филип и прочие джентльмены.

— Где мои младшие дети? — спросил барон.

Уильям вышел и вскоре вернулся с братом и сестрою. Они преклонили колени перед отцом, тот поднял их и обнял. Затем он позвал:

— Уильям! Эдмунд! Подойдите и вы принять мое благословение. Молодые люди приблизились рука об руку, стали перед бароном на колени, и он торжественно их благословил.

— Ваша дружба достойна похвалы, дети мои! Любите друг друга всегда, и пусть Небо наградит вас лучшими из своих даров.

Они поднялись с колен и обнялись в безмолвном порыве радости. Эдмунд представил своего друга сэру Филипу.

— Мне понятны твои чувства, — промолвил сэр Филип. — Этот джентльмен был первым, с кем я познакомился из семьи барона, и ему принадлежит второе место в моем сердце. Когда будет более подходящее время, я обязательно скажу ему, сколь люблю его и уважаю за его собственные достоинства и за дружеские чувства к тебе.

Он обнял Уильяма и просил стать его другом.

— Подойди, моя Эмма! — произнес барон.

Она приблизилась к отцу со следами слез на щеках, прелестно зарумянившись, похожая на дамасскую розу с каплями утренней росы на лепестках.

— Я должен задать тебе серьезный вопрос, дитя мое, прошу, будь искрения, как пред Всевышним. Ты видишь этого молодого человека, наследника Ловелов; ты давно его знаешь. Спроси свое сердце и скажи мне: согласна ли ты, чтобы он стал твоим мужем? Я обещал всем здесь присутствующим выдать тебя за него, но лишь при условии, что ты питаешь к нему склонность. Я считаю, что он достоин тебя, и, даже если ты ему откажешь, он всё равно будет мне сыном. Но упаси Бог, чтобы я принудил свою дочь отдать руку тому, кому она не может подарить сердце. Говори свободно, выбор за тобою.

Прекрасная Эмма покраснела и смутилась; девическая стыдливость мешала ей ответить сразу. Эдмунд затрепетал, он оперся на плечо Уильяма, чтобы устоять. Эмма взглянула на него, увидела его волнение и поспешила успокоить. Она заговорила тихим голосом, который крепнул с каждым словом:

— Милорд, мой отец, всегда был столь добр, что предупреждал мои желания, я счастливейшая из дочерей, ибо могу повиноваться его приказаниям без всякого насилия над собою. Поскольку меня просят ответить во всеуслышание, я скажу в подтверждение достоинств этого джентльмена, что мне не найти лучшего мужа на всем белом свете, и я рада, что выбор отца совпал с моим.

Эдмунд с низким поклоном подошел к ней, барон взял руку дочери и подал ему. Он преклонил колено, принял ее руку и, поцеловав, прижал к груди. Барон обнял их и благословил. Затем он обратился к сэру Филипу Харкли.

— Прошу любить и жаловать ваших детей! — произнес он.

— Они для меня дар Небес, — признался благородный рыцарь, — и так близки мне, словно я и вправду их родной отец. Всё, что я имею, принадлежит им и перейдет к их потомкам.

Вновь раздались поздравления. Эта сцена столь сильно растрогала присутствующих, что они долго не могли восстановить привычное спокойствие духа.

После того как собравшиеся подкрепились, а волнение и радость несколько улеглись, Эдмунд обратился к барону с такой речью:

— На пороге счастья я вынужден заговорить с вами о печальном предмете: останки моих родителей лежат непогребенные под этим кровом. Позвольте мне, мой высокочтимый господин, отдать им последний долг, и я посвящу остаток своих дней вам и вашей семье.

— Разумеется, — ответил барон. — Почему же ты не похоронил их до сих пор?

— Милорд, я ждал вашего прибытия, чтобы вы сами могли удостовериться в истине и у вас не осталось никаких сомнений.

— У меня нет сомнений, — возразил барон. — Увы, и преступление, и наказание виновного не оставляют для них места! — Он вздохнул. — Так покончим же с этим делом и постараемся о нем забыть.

— Если вас это не слишком удручит, милорд, я хотел бы просить вас и наших друзей сопроводить меня в восточные покои. Там свершилась злая судьба моих родителей, но там же зародились мои счастливые надежды.

Все поднялись, чтобы отправиться с ним; он вверил леди Эмму заботам ее младшего брата, полагая, что предстоящее может стать слишком тягостным испытанием для нежного сердца девушки. Они проследовали в восточные покои, Эдмунд показал барону роковую комнату, место, где были обнаружены останки, и сундук, скрывавший их, и поведал обо всем, что произошло в замке за последние дни. Затем он подвел его к гробу, в котором нашел пристанище прах несчастной четы, и попросил барона распорядиться о похоронах.

— Нет, — ответил барон. — Это надлежит сделать тебе, и каждый здесь готов исполнить любое твое приказание.

Тогда Эдмунд поручил отцу Освальду испросить разрешения у монахов обители Святого Остина провести заупокойную службу в их монастырской церкви и похоронить там останки. Затем он велел настелить пол в комнате, а также восстановить и привести в порядок восточные покои. После этого юноша вернулся в жилую часть замка.

Приготовления к похоронам заняли несколько дней. Эдмунд шел за гробом первым, за ним следовал сэр Филип Харкли; Джозеф, верный слуга покойного лорда, тоже пожелал проводить его в последний путь. К процессии присоединилось большинство жителей деревни. О случившемся теперь знали все и не уставали благословлять Эдмунда за набожность и сыновнюю преданность, с которыми он отдал последний долг родителям. Эдмунд был в глубоком трауре; через неделю после похорон он присутствовал на заупокойной мессе.

Сэр Филип Харкли приказал воздвигнуть на могиле своего друга и его супруги памятник, распорядившись, чтобы на нем высекли такую надпись:

В первое воскресенье после похорон Эдмунд снял траур и надел платье, приличествующее его положению. Он радостно принимал поздравления друзей и начал наслаждаться своим счастьем. Испросив дозволения увидеться со своей прекрасной возлюбленной, он получил разрешение выразить словами чувства, которые столь долго таил в груди. Девушка благосклонно внимала ему и вскоре призналась, что наравне с ним томилась от неизвестности, столь тягостной для него. Они обменялись взаимными клятвами и ждали лишь соизволения барона, чтобы обрести полноту счастья, на их лицах царила безмятежность, а в сердцах поселился блаженный покой. Друзья разделяли их радость. Уильям и Эдмунд принесли друг другу новую клятву в вечной дружбе и обещали расставаться не чаще, чем того потребуют другие обязательства Уильяма.

Барон вновь собрал вместе всех родных и близких; он поведал Эдмунду о том, что произошло с его шурином, рассказал о его изгнании и паломничестве Задиски. Также он сообщил подробности помолвки сэра Роберта с дочерью лорда Клиффорда, объявил о том, что сэр Роберт вступил во владение имением своего дяди, и о своем обязательстве приехать на свадьбу сына.

— Но прежде чем отправиться в путь, — сказал он, — я выдам свою дочь за наследника Ловелов и тем выполню свой долг перед ним и сдержу обещание, данное сэру Филипу Харкли.

— Вы благородно исполнили и то и другое, — ответил сэр Филип. — И когда вы соберетесь уезжать, я хотел бы сопроводить вас.

— Как? — воскликнул Эдмунд. — Мне придется лишиться сразу обоих отцов? Мой высокочтимый господин, вы отдали два дома, где же вы намерены поселиться?

— Не беда, — отозвался барон. — Я знаю, меня с радостью примут в обоих.

— Дорогой милорд, оставайтесь здесь и дальше господином. Я почту за честь повиноваться вам и быть не только вашим сыном, но и слугою.

— Нет, Эдмунд, — прервал его барон, — теперь это было бы неуместно. Это твой замок, ты в нем хозяин и господин и должен показать себя достойным милостей, ниспосланных тебе Провидением.

— Но как я, юнец, справлюсь с многочисленными обязанностями, что лягут на мои плечи, без отеческого совета и помощи моих старших друзей? О сэр Филип, вы тоже покидаете меня? Когда-то вы позволили мне надеяться… — И он в крайнем волнении умолк.

Сэр Филип спросил:

— Скажи мне правду, Эдмунд, ты действительно желаешь, чтобы я жил у тебя?

— Так же сильно, сэр, как дорожу жизнью и счастьем!

— Тогда, дорогое мое дитя, я останусь здесь и умру рядом с тобою!

Они со слезами любви обнялись, и Эдмунд преисполнился радости и благодарности.

— Добрейший милорд! — сказал сэр Филип. — Вы отдали два дома, не приготовив для себя третьего, так не примете ли вы взамен мой? Он всецело к вашим услугам и находится в тех же краях, где предстоит жить вашему старшему сыну, а потому как нельзя больше подойдет вам.

Барон пожал руку сэра Филипа:

— Я признателен вам, благородный сэр, и принимаю ваше любезное предложение. Я поживу у вас, пока не восстановят мой замок в Уэльсе, если же я сам не поселюсь там, он послужит одному из моих младших сыновей. Но как вы поступите с вашими старыми солдатами и всеми остальными, кому дали приют?

— Милорд, я ни за что не брошу их. В моем поместье есть еще один дом, он много лет стоял пустым, но теперь я велю привести его в порядок и обставить всем необходимым для моих стариков. Я определю ежегодную сумму на их содержание и назначу управляющего заботиться о них до тех пор, пока они будут живы, а после завещаю дом своему сыну, пусть распоряжается им по собственному усмотрению.

— Ваш сын, — сказал Эдмунд, — считает главным делом своей жизни быть во всем достойным такого отца.

— Довольно, — остановил его сэр Филип. — Я верю, что ты поступишь достойно. Я хотел бы поселиться в тех покоях, где жил твой отец. Я займу место моего дорогого друга в семье его сына, уповая, что он видит и одобряет то, как я стараюсь восполнить вам его утрату. Прислуживать мне будут мои собственные слуги, а ты сможешь видеть меня, когда пожелаешь. Твои радости, твои печали станут моими, я буду качать на руках твоих детей, их лепет утешит мою старость. И мое последнее земное желание — чтобы твоя рука закрыла мне глаза.

— Пусть пройдет много-много времени, — произнес Эдмунд, воздев руки и возведя очи к небу, — прежде чем я исполню столь печальный долг.

— Живите вместе долго и счастливо! — напутствовал их барон. — Я надеюсь иногда видеться с вами и разделять вашу радость. Но довольно проливать горькие слезы, пусть нам останутся лишь слезы веселья и восторга. Начнем с того, что женим нашего Эдмунда; я распоряжусь насчет свадьбы, и то будут последние приказания, которые я отдам в этом доме.

Засим они расстались, чтобы заняться приготовлениями к предстоящим торжествам.

Сэр Филип и барон уединились, чтобы обсудить, как устроить так, чтобы Эдмунд мог принять имя и титул Ловелов.

— Я решил, — сказал сэр Филип, — отправиться к королю и поведать ему историю Эдмунда. Я попрошу, чтобы его вызвали в парламент, ведь в новой жалованной грамоте нет нужды, поскольку он законный наследник. Тем временем он примет фамильное имя, герб и титул, я сумею ответить всякому, кто станет оспаривать его права на них.

После этого сэр Филип объявил, что поедет вместе с бароном, чтобы привести в порядок все свои дела, прежде чем навсегда вернуться в замок.

Спустя несколько дней, ко всеобщему ликованию, сыграли свадьбу. Барон приказал открыть настежь двери и пускать в дом всех желающих, и праздник удался на славу. Эдмунд был преисполнен радости — без легкомыслия и весел — без сумасбродства, он принимал поздравления друзей достойно, непринужденно и оживленно. Он послал за своими приемными отцом и матерью, уже вообразившими, что о них забыли, — важные дела заняли все его время, так что он не смог в должной мере уделить им внимание, — настоял, чтобы они вошли в залу, и представил их своей молодой супруге.

— Этим людям, — сказал он, — я, с Божьего соизволения, обязан моим нынешним счастьем, они мои первые благодетели, они дали мне хлеб и кров в детстве, а эта добрая женщина в младенчестве вскормила меня своею грудью.

Молодая госпожа приняла их ласково, особенно Марджери. Эндрю упал на колени и с величайшим смирением просил у Эдмунда прощения за то, как обходился с ним в детстве.

— Я прощаю тебя от всего сердца, — произнес Эдмунд, — и оправдаю тебя в твоих же глазах: в твоем положении естественно было видеть во мне нахлебника, отнимающего лишний кусок у твоих детей. Ты спас мою жизнь, а потом поддерживал ее, давая мне, чем утолить голод и прикрыть наготу, мне же следовало самому содержать себя и помогать семье. К тому же твоя суровость была первым шагом на моем пути к возвышению: из-за нее меня заметило это благородное семейство. Всё, что ни случалось со мною с тех пор, становилось новой ступенью к нынешнему почету и счастью. Ни у кого не было столько благодетелей, как у меня, но и они, и я служили лишь орудиями Провидения в достижении Его целей. Так возблагодарим Бога за всё! Я делил с вами нищету, разделите же со мною мое богатство. Я пожалую вам хижину, в которой вы живете, и землю вокруг нее, кроме того, буду выплачивать вам по десять фунтов ежегодно до конца ваших дней. Ваших детей я отдам учиться ремеслам и помогу поставить их на ноги. Не думайте, что это подарок, я только возвращаю долг. А должен я вам столько, что никогда не смогу отплатить за это сполна, и поэтому, если только в моей власти еще чем-нибудь способствовать вашему счастью, — просите, и вам ни в чем не будет отказа.

Эндрю закрыл лицо руками.

— Мне этого не вынести! — воскликнул он. — Эх, что же за скотина я был — с подобным ребенком так скверно обращался! Никогда себе не прошу!

— Тебе придется, мой друг, ведь я прощаю тебя и благодарю за всё.

Эндрю отошел, а Марджери приблизилась к Эдмунду, взглянула ему в глаза, обвила руками его шею и зарыдала:

— Мой бесценный сын! Мое прелестное дитя! Благодарю Бога, что я дожила до этого дня! Я буду радоваться твоей счастливой судьбе и твоей щедрости к нам, но дозволь просить у тебя еще одной милости — приходить иногда сюда, чтобы видеть твое милое лицо и славить Господа за то, что Он удостоил меня вскормить тебя собственной грудью и вырастить на радость себе и всем, кто тебя знает!

Растроганный Эдмунд обнял ее и разрешил приходить в замок, когда ей будет угодно, — ее всегда примут здесь как его мать; затем к ней приветливо обратилась новобрачная и сказала, что, чем чаще она станет приходить, тем больше ей будут здесь рады. Марджери и ее муж удалились с благословениями и молитвами на устах. Добрая женщина излила свою радость, в подробностях рассказав слугам и соседям о рождении Эдмунда, его младенчестве и детских годах. Слушатели уронили не одну слезу и вознесли горячие молитвы о его счастье. Едва она закончила, рассказ подхватил Джозеф и поведал о заре юности и добродетели Эдмунда, лучи которых пробивались сквозь туман безвестности, и о том, как каждый удар зависти и злобы помогал рассеивать тьму, скрывавшую их сияние. Он сообщил о том, что произошло в восточных покоях, и обо всем что из этого воспоследовало; не утаил и то, как он с Освальдом проводил юношу из замка, с тем чтобы он вернулся туда хозяином, и завершил свой рассказ хвалою Небесам за счастливое открытие, подарившее такого наследника дому Ловел, подобного господина и повелителя всем домочадцам, друга и благодетеля рода людского.

Замок стал поистине обителью радости, не той, ложной, внутри которой кроется горечь, но радости разумных существ, глубоко признательных Небесному Покровителю и сочетающих наслаждение земными благами с приготовлениями к лучшей жизни в мире ином.

Спустя несколько дней после свадьбы барон Фиц-Оуэн начал собираться в путь на север. Он оставил Эдмунду столовое серебро, белье и всю мебель в замке, а также скот и хозяйственный инвентарь; он хотел добавить к этому еще и денежную сумму, но сэр Филип удержал его.

— Мы помним, — промолвил он, — что у вас есть еще дети, и не позволим обделить их. Подарите нам свое благословение и любовь, более нам нечего желать. Я ведь говорил, милорд, что когда-нибудь мы с вами станем истинными друзьями.

— Это должно было случиться, — ответил барон. — Невозможно долго оставаться вашим врагом. Мы стали братьями и будем ими до конца наших дней.

Они также решили, что делать со слугами: барон позволил им самим выбрать, кому служить. Те, кто постарше, последовали за ним (кроме Джозефа, который пожелал жить у Эдмунда, почитая это высшим счастьем своей жизни), большинство молодых выбрало службу юной чете. Расставание было нежным и трогательным. Эдмунд умолял своего дражайшего Уильяма не покидать его. Но барон сказал, что юноше надлежит оказать должное почтение своему брату и побывать на его свадьбе, после чего он может на некоторое время возвратиться в замок.

Барон и сэр Филип Харкли, каждый со своей свитой, отправились в путь. Сэр Филип поехал в Лондон и там добился для своего любезного Эдмунда всего, что обещал; оттуда он поспешил в Йоркшир и устроил тут все дела, переселив подопечных в другой дом, свой же отдал барону Фиц-Оуэну. Между ними разгорелась борьба великодуший, в которой победу одержал сэр Филип, настоявший, чтобы барон пользовался всем, что есть в доме.

— Ведь я вверяю вам поместье вашего будущего внука, — промолвил он, — и надеюсь еще сам увидеть своего наследника.

В отсутствие сэра Филипа молодой лорд Ловел велел привести в порядок восточные покои и заново обустроить их для своего приемного отца. Он поставил своего друга Джозефа над всеми слугами и освободил его от прежних обязанностей, но старик всё время находился подле него, любуясь сыном своего господина, обретшим почет и счастье. Джон Уайет остался в личном услужении у молодого лорда и пользовался его неизменным расположением. Когда с севера вернулся сэр Филип Харкли, чтобы поселиться в замке Ловел, вместе с ним приехал и мистер Уильям Фиц-Оуэн.

Эдмунд, окруженный любовью и дружбою, с истинным наслаждением вкушал дарованное ему блаженство, и сердце его переполняли доброта к ближним и восторженная признательность Творцу. Он и его супруга являли собою образец семейного благополучия и привязанности. Не прошло и года со дня их свадьбы, как леди Эмма подарила ему сына и наследника. Все друзья радовались и поздравляли его, барон Фиц-Оуэн приехал на крестины и разделил счастье своих детей. Ребенка нарекли Артуром в честь деда.

На следующий год родился второй сын, которого назвали Филипом Харкли; за ним благородный рыцарь, носивший это имя, закрепил имение в Йоркшире, и он с королевского дозволения принял фамильное имя и герб Харкли.

Третий сын получил имя Уильям; он унаследовал состояние дяди, носившего то же имя и усыновившего его, всю жизнь прожил в замке Ловел и умер холостяком.

Четвертому сыну дали имя Эдмунд, пятому — Оуэн; была у них и сестра по имени Эмма.

Время помогло сэру Роберту Фиц-Оуэну расстаться со своими предубеждениями, и добрый старый барон предложил соединить узами брака старшего сына и наследника сэра Роберта с дочерью Эдмунда, лорда Ловела, каковой брак и был успешно заключен. Обе семьи собрались, чтобы отпраздновать свадьбу, и старый барон, безмерно радуясь этому счастливому союзу своих потомков, воскликнул:

— Теперь я могу умереть спокойно! Я довольно пожил! И наградою мне стали узы любви, связавшие моих детей со мною и друг с другом.

Он недолго прожил после этого радостного события и скончался в преклонных летах, оплаканный близкими, а его имя произносилось не иначе, как с глубоким почтением, любовью и благоговением. Сладостна память о добродетельном человеке, и счастливы его потомки! Не забывая о нем, они стремятся во всем подражать его добродетелям и пуще всего опасаются посрамить своего незабвенного предка.

Через много лет после того, как он поселился в замке, сэр Филип Харкли получил известия о своем друге Задиски от одного из двух слуг, сопровождавших его в Святую землю. Слуга поведал сэру Филипу, что в свое время его друг окольными путями узнал, будто у него в Палестине есть сын. Это-то прежде всего и заставило Задиски покинуть Англию; в поисках сына он преодолел немало трудностей и испытаний, но наконец нашел того, обратил в христианскую веру и убедил удалиться от мира в расположенный среди Ливанских гор{61} монастырь, где и сам намеревался окончить свои дни.

Уолтер же, прежде именовавшийся лордом Ловелом, не в силах вести жизнь отшельника, решил поступить на службу к греческому императору, Иоанну Палеологу{62}, выдумав историю, будто за нечаянное убийство родича остальные родственники вынудили его покинуть отчий край, обойдясь с ним жестоко и несправедливо. Он получил чин в императорской армии и вскоре женился на дочери одного из военачальников.

Задиски с горечью предвидел гибель этой империи{63} и счел за благо удалиться перед лицом надвигающейся бури.

Еще он просил передать сэру Филипу и его приемному сыну, что всегда будет молиться за них и уповает на их молитвы.

Сэр Филип пожелал, чтобы лорд Ловел принял гонца к себе на службу. Сам добрый рыцарь, дожив в почете и радости до глубокой старости, умер на руках у своего возлюбленного Эдмунда. В назначенный час Эдмунд принял последний вздох и своего верного Джозефа.

Отец Освальд много лет жил в замке в качестве капеллана, но впоследствии удалился в монастырь, где и умер.

Эдмунд, лорд Ловел, прожил много лет в мире, почете и радости и скончался на руках своих детей.

Сэр Филип Харкли велел собрать воедино все документы, касающиеся жизни его сына. Эта история была начата в Йоркшире под наблюдением самого рыцаря, а продолжена отцом Освальдом в замке Ловел. Она преподает потомкам назидательный урок могущества Провидения и неотвратимости возмездия.

Конец

Перевод Г. И. Бушковой

ДОПОЛНЕНИЯ

Вальтер Скотт

КЛАРА РИВ

Клара Рив, искусная создательница «Старого английского барона», была дочерью преподобного Уильяма Рива, магистра искусств, приходского священника Фрестона и Кертона, Саффолк, пожизненного викария церкви Св. Николая{64}. Дедом Клары Рив был преподобный Томас Рив, сначала приходской священник в Сторем Аспал, а впоследствии настоятель церкви Св. Марии в Стоке, Ипсуич{65}, где его семья издавна жила на правах свободных горожан{66}. Мать мисс Рив носила в девичестве фамилию Смитис;{67} ее отцом был Смитис, придворный ювелир{68} Георга I{69}.

В письме к одному из друзей{70} мисс Рив так отзывается о своем отце: «Отец мой был старым вигом;{71} от него я научилась всему, что знаю; я слушала его, как оракула; он часто заставлял меня читать отчеты о парламентских дебатах, пока курил трубку после обеда. За чтением меня одолевала зевота, но, сама того не замечая, я выработала для себя при этом твердые принципы на всю жизнь. Я должна была также изучать „Историю Англии“ Рапена — книгу сухую, но содержащую много полезных сведений{72}. Я читала „Письма Катона“ Тренчарда и Гордона{73}, греческих и римских историков, „Жизнеописания“ Плутарха{74} — и это в том возрасте, когда мало кто из моих сверстников мог прочесть собственное имя».

Преподобный мистер Рив, происходивший из большой семьи (у его родителей было восемь детей), и сам имел столь же многочисленное потомство, поэтому ранняя начитанность Клары объясняется скорее ее собственной тягой к знаниям, чем особо ревностным попечением со стороны отца. После смерти мистера Рива{75} его вдова с тремя дочерьми{76} поселилась в Колчестере;{77} именно там в 1762 году мисс Клара Рив опубликовала свое первое произведение — перевод с латыни прекрасного старого романа Баркли «Аргенида» (в переводе озаглавленного «Феникс»){78}. Первое оригинальное сочинение мисс Рив (и самое прославленное) вышло в свет в 1777 году. Оно было издано под названием «Поборник добродетели: Готическая повесть» мистером Дилли{79} с Поултри{80} (заплатившим за авторские права десять фунтов). Через год последовало второе издание, на сей раз на обложке впервые стоял заголовок «Старый английский барон». Не беремся судить, чем вызвана эта замена: если считать старым английским бароном Фиц-Оуэна, то нам непонятно, отчего повесть названа в честь персонажа, бездействующего с первых и до последних страниц, меж тем как его судьбу определяют другие. Мы должны заметить, что эта книга посвящена миссис Бриджен, дочери Ричардсона, которая, как сообщают, помогала ее править{81}.

Успех «Старого английского барона» побудил мисс Рив посвятить литературному творчеству еще больше часов досуга; одна за другой были опубликованы следующие ее книги: «Два наставника: Современная повесть»{82}, «Развитие романа: в веках, странах и стилях»{83}, «Изгнанники, или Мемуары графа де Кронштадта»{84} (сюжетная линия этого произведения заимствована из романа мсье д’Арно){85}, «Школа вдов»{86}, «Планы воспитания, с замечаниями по поводу систем других авторов»{87} (томик в двенадцатую долю листа) и «Мемуары сэра Роджера де Кларендона, побочного сына Эдуарда Черного Принца, с занимательными историями о многих других выдающихся личностях четырнадцатого века»{88}.

К этим трудам следует добавить еще одну повесть, в основе интриги которой лежали сверхъестественные явления. В предисловии к более позднему изданию «Старого английского барона» мисс Рив извещала публику, что по предложению кого-то из своих друзей сочинила книгу «Замок Коннор: Ирландская повесть», в которой речь шла о призраках. Рукопись попала в чьи-то беспечные или нечестные руки и ныне безвозвратно утрачена{89}.

Все многообразные сочинения Клары Рив отмечены ясным умом, высокой моралью и теми качествами, которые необходимы, чтобы создать хороший роман. В свое время ее книги были приняты публикой в целом благосклонно, однако ни одна из них не сравнится по воздействию на умы со «Старым английским бароном» — можно сказать, что слава автора связана сейчас исключительно с этим романом.

Мисс Рив, снискавшая уважение и любовь окружающих, вела уединенную жизнь, не давая материала биографам, вплоть до 3 декабря 1803 года{90}, когда умерла в почтенном возрасте 78 лет в своем родном городе Ипсуиче. Согласно ее личному распоряжению, мисс Рив похоронили на кладбище при церкви Св. Стефана вблизи могилы ее друга, преподобного мистера Дерби{91}. В настоящее время живет и здравствует брат писательницы, преподобный Томас Рив{92}, а также ее сестра, миссис Сара Рив, — оба в преклонных летах. Еще один ее брат служил в военно-морском флоте и достиг чина вице-адмирала.

Никаких других сведений об этой высокообразованной и достойной всяческого уважения женщине нам узнать не удалось — биография ее проста, и таким же, как может предположить читатель, был ее образ жизни и характер. В наши задачи как литературного критика входит поделиться некоторыми мыслями, касающимися исключительно самого знаменитого произведения мисс Рив, с которого началась и благодаря которому, вероятно, не угаснет в будущем ее слава (мы говорим это без намерения умалить достоинства других ее сочинений).

Со слов самой писательницы мы знаем, что «Старый английский барон» является «литературным отпрыском „Замка Отранто“»{93}. Мисс Рив любезно поделилась с нами своими взглядами на механику сверхъестественного в литературе — в отличие от Горация Уолпола она склонялась к иному, более сдержанному подходу. Она осудила некоторые экстравагантные выдумки Уолпола: меч и шлем гигантских размеров, ходячий портрет, скелет в рясе отшельника{94}. По ее мнению, призрак, допущенный на страницы романа, обязан проявлять благонравие; как в жилищах селян, так и в господских домах до сих пор сохранились нормы, регламентирующие поведение подобных созданий, — им он и должен подчиняться.

Не отрицая авторитет мисс Рив, мы должны все же заявить протест против попыток опутать царство теней условностями, принятыми в мире обыденной реальности. Если мы уравняем в правах людей и духов, то последние лишатся таким образом всех своих привилегий. К примеру, если допускается существование бестелесных призраков, то почему не признать за ними способности принимать устрашающие, сверхчеловеческие размеры? Если есть волшебный шлем, почему бы ему не быть гигантским? Если у нас не вызывает возражений поразительный эпизод с падением доспехов (сброшенных, надо полагать, не рукой смертного), то спросим себя, неужели те же сверхъестественные силы не способны внушить Манфреду иллюзию (а ни о чем другом речь и не идет), что портрет его предка ожил и задвигался?{95} Можно возразить — и к такому аргументу прибегла бы, вероятно, и мисс Рив, — что существует граница правдоподобия, за которую не должна выходить даже самая необузданная фантазия; на это мы ответим вопросом: если мы решим наложить на потусторонние силы, действующие в романе, разумные ограничения, то где следует остановиться? В таком случае мы бы потребовали от духов объяснения за те весьма окольные пути, которые они выбирают, чтобы вступить в контакт с миром живых. Можно, например, выдвинуть quo warranto[2] против призрака убитого лорда Ловела за то, что он таился в восточных покоях, в то время как самым разумным было бы подать жалобу на убийцу ближайшему судье или на худой конец посвятить в тайну Фиц-Оуэна, — вернуть наследство своему сыну таким способом было бы куда проще; дух же избрал сомнительный и извилистый путь единоборства. В качестве встречного возражения можно было бы сослаться на то, что таков у духов обычай — обличая преступников, прибегать к окольным путям. Но если все дело в наличии или отсутствии прецедента, то Горация Уолпола, наделившего своего призрака исполинскими размерами, легко оправдать — вспомним об аналогичной величины страшном видении Фэдауна в «Жизни Уоллеса» Слепца Гарри;{96} что касается ходячего портрета, то и ему при желании мы бы нашли соответствие: нам известен портрет, который, как рассказывали, не только ходил, но и издавал стоны, чем крайне пугал одну весьма почтенную семью.

Но, спросят нас: где провести черту? Где остановиться, чтобы не злоупотребить доверчивостью читателя, когда писатель преступает границы здравого смысла и естественного порядка вещей? На этот вопрос существует только один ответ, а именно, что сам автор, будучи, по сути, заклинателем, не должен вызывать духов, если не способен снабдить их манерой поведения и языком, подобающими выходцам с того света. Шекспир, выводя на сцену такие персонажи, как Калибан{97} или Ариэль{98}, не интересовался мнением публики по поводу возможности или невозможности их существования; они убедительны потому, что наделены такими качествами, какие, согласно представлениям читателей и зрителей, полагалось бы иметь сверхъестественным созданиям, если бы они существовали. Если бы Шекспиру вздумалось заставить бестелесные призраки с римских улиц произносить вместо «писка и невнятного бормотания» членораздельные слова, его чудодейственной фантазии, без сомнения, удалось бы превратить в картину тот набросок языка мертвых, который содержится в процитированном нами выше ярком и удивительно удачном выражении{99}.

Наша писательница подходит к этой проблеме разумно и взвешенно: она знает силу своих крыльев и не залетает чересчур далеко; и хотя мы не прочь оспорить выдвинутый ею принцип в целом, мы все же готовы признать ее правоту, когда она применяет его в своих собственных сочинениях. Обратимся ли мы к «Старому английскому барону» или к другим книгам мисс Рив, мы нигде не найдем доказательств того, что она обладала богатым или могучим воображением. Ее диалоги умны и увлекательны, но в них нет ни полета фантазии, ни взрывов страстей. Привидение у нее заурядно — о тысячах ему подобных народ рассказывает истории долгими вечерами, когда семье, собравшейся вокруг рождественского полена{100}, больше нечем себя занять. Мисс Рив проявляет весьма уместную осторожность, показывая нам призрак лорда Ловела лишь мельком — не отчетливее, чем необходимо; это молчаливый призрак{101}, доступный только зрению; на него никогда не падает яркий дневной свет, способный рассеять наши почтительные чувства{102}. И таким образом, как мы уже говорили, писательница использует свои возможности с предельным успехом и достигает цели именно потому, что не замахивается на большее. Она поступает мудро и похвально, однако мы не можем допустить, чтобы те же правила сковывали фантазию какого-нибудь другого, более смелого автора.

Что же касается, так сказать, стиля эпохи, внешних примет тех рыцарских времен, к которым отнесено действие обоих романов, то между «Замком Отранто» и «Старым английским бароном» существует неизмеримая разница — причиной тому язык и слог Горация Уолпола, а также доскональное знакомство писателя со Средними веками. Клара Рив, вероятно, лучше знала Плутарха и Рапена, чем Фруассара{103} и Оливье де Ла Марша{104}. Мы не хотим этим сказать, что талантливой леди недоставало вкуса. В ее времена Макбета играли в полной генеральской форме{105}, а лорд Гастингс был одет как современный лорд-камергер, собравшийся явиться ко двору{106}. Если же мисс Рив обращалась за примером к литературе, то в романах французской школы она могла обнаружить чувства и манеры придворных Людовика XIV, перенесенные во времена Кира или Фарамонда либо в Рим периода ранней республики{107}. В наши дни историческим особенностям принято уделять больше внимания и авторам, равно как и актерам, вменяется в обязанность сделать попытку (пусть даже нелепую и гротескную) воспроизвести, с одной стороны, манеры, а с другой стороны — костюмы соответствующего периода. Прежде от писателя ничего подобного не требовалось и не ожидалось; не исключено, что Уолпол, почти всегда строивший свои диалоги в строгих рамках верности обычаям и языку эпохи{108}, стал первым, кто наложил на себя такие ограничения. В «Старом английском бароне» все персонажи, напротив, разговаривают и держатся так, как было принято в семнадцатом веке; употребляют те же приветствия, так же ведут беседу. Речь барона Фиц-Оуэна и главных действующих лиц характерна для деревенских сквайров тех времен, персонажи низшего сословия — это старики и старухи того же века. «Стоит только исключить рыцарские турниры»{109} (или заменить их современными дуэлями) — и всю цепь событий, вместе со всеми словами и выражениями, можно перенести во времена Карла II или любого из двух наследовавших ему монархов{110}. Повествование словно бы переведено на язык — и построено в соответствии с представлениями — более позднего исторического периода. Притом мы не беремся утверждать, что интерес к книге из-за этого ослабевает, — скорее наоборот; во всяком случае, возникает интерес иного рода; его не сравнить с тем, который порождается бурным воображением и строгой верностью обычаям и нравам Средневековья, но с его помощью автор достигает цели надежнее, чем сочинители более сложных и более амбициозных книг.

Поясним: тот, кто желает угодить современной публике и в то же время создать точное подобие средневековой повести, будет обнаруживать вновь и вновь, что волей-неволей приходится жертвовать вторым ради первого и каждый раз подвергаться справедливой критике со стороны знатоков древностей, ибо, чтобы заинтересовать читателей, он должен наделить своих героев языком и чувствами, не свойственными людям эпохи, к которой отнесено действие. Таким образом, прилагая крайние усилия, автор добивается не более чем компромисса между правдой и вымыслом — подобного сценическому одеянию короля Лира, которое не похоже ни на платье современного монарха, ни на небесно-голубую раскраску и медвежьи шкуры, служившие британцам соответственно украшением и зашитой от непогоды в те времена, когда, как предполагается, правил этот король{111}. Избежать непоследовательности можно, если прибегнуть к стилю наших дедов и прадедов: он в должной мере архаичен и потому кажется уместным, когда речь идет о старине, и одновременно достаточно богат, чтобы дать все, что делает повествование занимательным, и восполнить свойственный старым временам недостаток красочности.

Нет сомнений в том, что «Старый английский барон» относится к числу тех книг, которые написаны без особых претензий; местами этот роман вял и монотонен, чтобы не сказать слаб и утомителен. Полное отсутствие индивидуальности у персонажей (среди них нет ярких, самобытных личностей — все они не более чем представители определенного типа) приводит к тому, что временами история навевает скуку. Этот недостаток свойствен всем романам того периода; трудно было ожидать, что мисс Рив, милая дама и превосходная писательница, жившая в уединении и знакомая с событиями и нравами исключительно по книгам, сможет соперничать с авторами, которые, как Филдинг{112} и Смоллетт{113}, изучили человеческое сердце, познав на горьком опыте «пестроту существования»{114}. Немыслимо равнять ее в этом отношении с ее предшественником Уолполом; тот, государственный деятель{115}, поэт и человек света, «знавший мир, как знает его мужчина»{116}, придал своему Манфреду немало индивидуальных черт. Мы говорим здесь не о нехватке внешних примет времени, а о некоторой вялости повествования и скудости чувств. Вспомним, например, как сэр Филип Харкли и барон Фиц-Оуэн погружаются в серьезные детальные подсчеты, взвешивая, с одной стороны, долги по имению, а с другой — расходы на образование и прежнее содержание наследника в доме барона, и это непосредственно вслед за таким малоприятным событием, как суд Божий над убийцей после судебного поединка, причиной которого послужили грозные сверхъестественные происшествия в восточных покоях. Однако даже эти излишние многословные подробности не кажутся чужеродными, когда похожую историю рассказывает зимой в тесном кругу у очага какой-нибудь дед или старуха. Такая манера снижает стиль повествования (и потому была бы отвергнута авторами, обладающими более возвышенным воображением), но делает его более реалистичным и напоминает прием Дефо, который, дабы придать своей истории правдоподобие, вводил в нее множество мелких деталей, несущественных или странных, и, как мы склонны предполагать, уместных только потому, что они достоверны{117}. Быть может, рассказчики, любящие обстоятельность и точность в мелочах (охарактеризуем их одним словом, хотя и не совсем правильным: прозаические), втайне стараются таким образом внушить слушателям историй о привидениях некоторую необходимую долю доверия. Это придает повествованию оттенок старины, принадлежности к «давним суеверным векам»;{118} внимая искусным рассказчикам, подвизающимся в сем жанре, мы убедились, что все они, дабы овладеть вниманием аудитории, прибегают к описанному приему. В любом случае, благодаря такой повествовательной манере или же занимательности самого повествования, которое затрагивает суеверные чувства, втайне гнездящиеся едва ли не в каждой душе{119}, «Старый английский барон» неизменно достигает того же эффекта, что и все истории подобного рода, хотя и не свободен от недостатков — о них мы говорили подробно, не намереваясь при этом подвергнуть сомнению талант писательницы, достойной всяческой симпатии.

Здесь мы оставляем на время эту интересную тему в надежде, что в будущем нам еще выпадет случай сделать ряд общих замечаний об использовании сверхъестественного в современной художественной прозе.

Перевод Л. Ю. Бриловой

ПРИЛОЖЕНИЯ

С. А. Антонов

У ИСТОКОВ ГОТИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ

Клара Рив и ее роман «Старый английский барон»

Имя и название, которые значатся на титульном листе этой книги и в подзаголовке настоящей статьи, большинству современных читателей либо неизвестны вовсе, либо известны лишь понаслышке. А между тем в конце XVIII — начале XIX века роман английской писательницы Клары Рив (1729—1807) «Старый английский барон» (1777) многократно издавался на родине автора, переводился на различные европейские языки (французский, немецкий, русский), инсценировался, становился объектом подражания и сюжетным источником ряда других литературных произведений. Более того, он сыграл немаловажную роль в становлении так называемой готической литературы — обширной области беллетристики, которая получила многоплановое и впечатляющее развитие в художественной прозе двух последних столетий и обзавелась собственной галереей культовых авторов, широким кругом поклонников и ревностных адептов в читательской среде, разветвленной сетью визуальных (прежде всего кинематографических) и субкультурных аналогов и внушительным фондом серьезных научных исследований. Возникший в переходную, предромантическую пору и оказавшийся — в силу целого ряда причин — необыкновенно привлекательным для поэтов, прозаиков, драматургов эпохи романтизма, этот жанр затем на время вышел из литературной моды, чтобы вскоре возродиться в иных формах и под иными названиями (ghost story, horror fiction, литература «тайны и ужаса» и др.) и уже никогда не исчезать с культурного горизонта, а, наоборот, непрерывно прирастать авторскими именами, текстами и смыслами, инспирируя рождение других жанров (в частности, детективной прозы и научной фантастики), образуя с ними неожиданные сочетания, подвергаясь стилизации, пародированию и перетолкованию[3]. Эта долговечность готического жанра, как представляется, обусловлена отражением в нем новых, постклассических структур субъективности, телесности, воображаемого, которые начали формироваться на исходе эпохи Просвещения и для которых готика разработала эстетически продуктивные сюжетные, персонажные, пространственно-временные модели, и по сей день активно варьируемые западным культурно-художественным сознанием. В ряду писателей, которым эта разновидность повествовательной литературы обязана своим возникновением и утверждением (в их числе — Гораций Уолпол, Жак Казот, Уильям Бекфорд, София Ли, Шарлотта Смит, Анна Радклиф, Мэтью Грегори Льюис, Чарлз Роберт Метьюрин), Клара Рив по праву должна быть упомянута одной из первых, ибо в ее небольшой по объему книге были впервые явлены либо намечены (а также теоретически сформулированы) некоторые важные содержательно-поэтологические принципы готической прозы.

Однако в обширной научной литературе о готике количество работ, посвященных биографии и творчеству Рив, крайне невелико. Среди вышеназванных романистов создательница «Старого английского барона» — едва ли не самый малоизученный автор, а ее книга, по замечанию американского литературоведа Р. Д. Спектора, с давних пор занимает в исследовательском сознании место «подстрочного примечания к истории литературы»[4] и, окруженная холодом почтительной отчужденности, расценивается как закономерный, но незначительный эпизод периода формирования жанра. Подобное отношение обусловлено несколькими причинами, главная из которых заключается, по-видимому, в ощутимой (на первый взгляд, даже чрезмерной) зависимости сюжетного замысла этой книги от «Замка Отранто» (1764) Горация Уолпола — произведения, ставшего отправной точкой в истории европейской готической литературы. В силу фабульного сходства со своим жанровым предшественником «Старый английский барон» длительное время пребывал в его тени, зачастую воспринимаясь читателями и критиками как бледное подобие уолполовского романа. Среди других факторов, негативно сказавшихся на репутации сочинения Рив, — его откровенный просветительский дидактизм (очевидно архаичный для последующих культурных эпох и надолго заслонивший в сознании позднейших критиков собственно литературные достоинства романа, наметившие перспективное направление эволюции готической прозы), а также довольно скудный объем известных на сегодняшний день фактов авторской биографии, значительная часть которых была обнародована еще в начале XIX века.

В последние два десятилетия, впрочем, ситуация изменилась: всплеск интереса к готике со стороны представителей различных гуманитарных дисциплин в 1990—2000-е годы, сопровождаемый обновлением исследовательских парадигм и приоритетов, с неизбежностью затронул и творчество Клары Рив. В ряде недавних статей и монографий К. Ф. Эллис, Дж. Каслер, Г. Келли, Э. Дж. Клери, Ф. Прайс, Дж. Уотта, Т. Уэйна, Л. Рунге, Е. В. Григорьевой и др. «Старый английский барон» оказался в фокусе заинтересованного аналитического внимания, зачастую нацеленного на те художественные, идеологические и социокультурные аспекты, которые прежде не получали должного научного освещения; одновременно эта книга впервые удостоилась — наряду с дидактическим романом Рив «Школа вдов» (1791) — сразу нескольких критических, основательно комментированных изданий. В высшей степени лестно, как наиболее развернутое и глубокое в английской литературной критике довикторианской поры исследование истории романного жанра оценивается сегодня и трактат-диалог Рив «Развитие романа: в веках, странах и стилях» (1785), первое научное издание которого также появилось совсем недавно[5]. Наконец, творчество романистки вызывает интерес у ученых, анализирующих гендерные аспекты британской литературной и культурной жизни XVIII века и, в частности, роль женщин в становлении писательской профессии в Англии[6]. Предлагаемая статья, учитывающая позитивный опыт предыдущих трактовок публикуемой книги, призвана, с одной стороны, ввести отечественного читателя в ее эстетико-литературный контекст и художественный мир, с другой же — заполнить, насколько возможно, лакуны в предшествующих наблюдениях над ее содержанием и поэтикой.

Возникновение и становление готической прозы традиционно связываются в литературоведении с комплексом идей, настроений, эстетико-философских концептов и художественных явлений зрелого и позднего Просвещения, предвосхитивших и в известной мере подготовивших искусство романтизма (в первую очередь романтический культ индивидуального творческого воображения и романтический историзм) и потому ретроспективно определяемых как предромантические[7]. Это переходное и внутренне драматичное время — время очевидного кризиса просветительской идеологии, сказавшегося в различных областях социальной и духовной жизни Англии и Европы; в сфере культуры, в изменчивом поле интеллектуальных запросов, эмоциональных ожиданий и эстетических предпочтений упомянутый кризис проявился, среди прочего, в виде устремленности к необычному, экзотическому, экстравагантному, вымышленному, иррациональному, в «выгораживании идеального пространства»[8] (которое несколько позднее составило особую, концептуально и ценностно отрефлексированную область смыслов в рамках романтической картины мира). Применительно к рассматриваемой теме особенно важен подчеркнуто ретроспективный характер этого тяготения к идеальному: вопреки исходному вектору идей Просвещения (модернизационно-реформистскому, прогрессистскому, ориентированному в будущее) в английской культуре второй половины XVIII века обнаруживается настоятельная «потребность перенесения эстетической и эмоциональной жизни в идеальную сферу прошлого»[9], в неясную и потому заманчивую даль минувших столетий, — потребность, из которой впоследствии родился романтический историзм. Это новое, стихийно складывавшееся мироощущение исподволь подтачивало раннепросветительскую философию истории и, в частности, тенденциозную трактовку Средних веков как периода варварства и темных суеверий, как досадного уклонения с пути поступательного развития цивилизации. Уже в середине столетия эта негативная оценка, унаследованная просветителями от гуманистов Возрождения, стала сменяться все более пристальным вниманием к артефактам культуры Средневековья, а нередко и восторженным преклонением перед его «романтическим» духом. Средневековое — под именем «готического» — актуализируется в различных культурно-художественных контекстах (теории искусства, архитектуре, ландшафтном дизайне, литературе), удостаивается ценностного пересмотра, становится объектом рефлексии и полемики, выступает стимулом творческого вдохновения и образцом для подражания.

В лексиконе лорда Шефтсбери, мыслителя раннего английского Просвещения, готическое означало «нечто ложное, чудовищное», «покинувшее во всем путь Природы, бедные остатки от времен странствующих рыцарей», «глупый дух куртуазности»[10]. В статьях и заметках его современника, журналиста, критика и драматурга Джозефа Аддисона, написанных в 1710-е годы, слово «готическое» также употреблялось в неизменно негативном контексте. Сравнивая впечатления, вызванные внутренним убранством римского Пантеона и интерьером готического собора, Аддисон находил, что эффект, производимый вторым, беден и невыразителен, а причину этого видел в удручающем «убожестве [готического] стиля»[11]. В другой статье, критикуя поэзию барокко за «ложное остроумие» (то есть за риторическую усложненность художественной формы, пристрастие к анаграммам и каламбурам), он назвал ее создателей готами, «которые, подобно своим собратьям в архитектуре, будучи неспособными приблизиться к прекрасной простоте древних греков и римлян, пытаются заменить ее всеми нелепостями расстроенного воображения»[12]. Пейоративные смыслы сопутствовали этой лексеме и на континенте: так, Вольтер в «Философских письмах» (1727—1732, опубл. 1733), осуждая отношение французской Церкви к театру, использовал выражение «готическое варварство»[13] в качестве общепонятной речевой формулы, подразумевавшей архаичную, чуждую требованиям «просвещенного» века культурную ситуацию. Это оценочное и расширительно-метафорическое употребление термина восходило к эстетической полемике рубежа XVII—XVIII веков, к знаменитому спору о «древних» и «новых», к классицистской трактовке античного искусства как вневременного идеала прекрасного, чья благородная и величественная простота подражает естественной простоте природы; в такой системе приоритетов готика с ее витиеватостью, причудливой орнаментальностью, вызывающей иррегулярностью неизбежно оказывалась прямой антитезой, своего рода негативной версией этого идеала[14].

Однако к середине XVIII века в культурной репутации понятия наметились серьезные перемены. В то время как во Франции — в сочинениях Вольтера, Шарля Луи де Монтескье, Луи де Жокура — еще повторялись прежние определения и оценки[15], в Англии стремительно набирал силу процесс «готического возрождения», отмеченный дальнейшей экспансией архитектурного термина в смежные контексты и реабилитацией целого ряда художественных явлений, в которых так или иначе воплотился «готический вкус»[16]. Памятники средневековой архитектуры (зачастую именовавшиеся готикой без учета реальных стилевых различий, зафиксированных позднейшим искусствознанием) в эту пору, по сути, впервые удостоились серьезного аналитического внимания — в частности, в «Эссе о нормандском зодчестве» (ок. 1754, опубл. 1814) поэта-сентименталиста и теоретика искусства Томаса Грея;[17] в свою очередь изданные в 1742 и 1747 годах книги ландшафтного дизайнера Батти Лэнгли о «готической архитектуре, усовершенствованной с помощью правил и пропорций» «для украшения садов и зданий», и практические опыты антиквара, дизайнера и архитектора Сандерсона Миллера по созданию искусственных руин, живописно встроенных в «естественный» антураж английского пейзажного парка, способствовали распространению малых форм готики в церковной, усадебной и сельской застройке середины века[18]. Теоретические штудии и стилизаторские эксперименты корреспондировали с тогдашней поэтической модой: архитектурная топика, связанная с бренностью и разрушением (могилы, надгробия, руины старинных аббатств и монастырей), была неотъемлемой частью образного репертуара «кладбищенской» лирики, которая обрела популярность в литературе английского сентиментализма в 1740—1750-е годы. Десятилетием позже готическое (интерпретированное в нейтральном или недвусмысленно положительном ключе) вошло в число основополагающих категорий предромантической эстетики и было прямо соотнесено с различными литературными явлениями широко понятого Средневековья — от героических песен, рыцарских легенд и куртуазных романов (romance) до поэтических шедевров ренессансной и постренессансной словесности. После долгого пребывания в тени античных и классицистских авторитетов этот обширный пласт литературы переживает в 1750—1780-е годы второе рождение и обретает новое, почетное место в иерархии художественных ценностей как воплощение «истинной поэзии», источником которой объявляется живое, непосредственное, не скованное учеными примерами воображение. Рассудочным правилам эстетики классицизма, «вечным» нормам «изящного вкуса», освященным многовековой традицией поэтическим образцам теоретики предромантизма противопоставили выразительную иррегулярность, меланхолический и мрачно-трагический колорит, смутные, таинственные, фантастические образы, явленные в произведениях Л. Ариосто, Т. Тассо, Э. Спенсера, У. Шекспира, Дж. Милтона. Творчество именно этих поэтов ассоциировал с готикой епископ Ричард Хёрд в опубликованных в 1762 году «Письмах о рыцарстве и средневековых романах»; последовательно разграничив две художественные манеры — «героическую» (классическую) и готическую, он с энтузиазмом высказался в пользу второй и предложил рассматривать ее не как уродливое искажение принципов античной красоты, а как оригинальный архитектурный и литературный стиль, который следует оценивать по его собственным эстетическим законам. Согласно Хёрду, «готическая» поэма Спенсера «Королева фей» (ранее, в 1754 году, уже ставшая предметом обстоятельного анализа в специальном трактате Томаса Уортона) «черпает свой метод, равно как и другие отличительные черты своего облика, из установленных обычаев и представлений рыцарства» и обладает «цельностью и простотой, обусловленными ее природой»; отсутствие классического единства действия компенсируется у Спенсера готическим «единством замысла»[19]. С «готическими нравами и приемами» Хёрд связывал и наивысшие художественные достижения Шекспира[20], в творческом наследии, природе дарования и самой личности которого он, как и другие предромантики, видел своего рода манифестацию собственных эстетических идей.

Источником предромантической энтузиазма в отношении Шекспира были прежде всего сверхъестественные образы и страшные сцены его произведений — квинтэссенция того «готического варварства», которое инспирировало многочисленные антишекспировские выпады со стороны Вольтера и других представителей европейского классицизма. В восприятии английских теоретиков искусства второй половины XVIII века «готические суеверия» в пьесах драматурга были поэтизированным воплощением древних британских верований и, шире, национальной культурной традиции (потесненной рационалистическим влиянием французского Просвещения); соответственно, эти «варварские» элементы шекспировских текстов предромантики трактовали в позитивном ключе, наполняя пейоративную фразеологию классицистов противоположным смыслом. Образ Шекспира, сложившийся в английском предромантизме, как нельзя более удачно характеризует формула «наш готический бард»[21], в которой определения «наш» и «готический» почти синонимичны друг другу и служат утверждению британской культурной идентичности[22].

Помимо поэтизации средневековых суеверий, другим проявлением «готицизма» Шекспира, также по-новому осмысленным в предромантическую пору, было пресловутое пренебрежение классическими правилами драматургии, прихотливая иррегулярность его пьес[23], которая роднила их с готической архитектурой, богатой на причудливо изломанные линии и выразительные «неправильности». На это сходство указал еще поэт-классицист Александр Поуп, заметивший в предисловии к подготовленному им шеститомному изданию сочинений Шекспира (1725), что его пьесы, «со всеми их недостатками и неправильностью (irregularity), в сравнении с более законченными и правильными выглядят как древний величественный образец готического зодчества в сравнении с изящным современным зданием: последнее более изысканно и ослепительно, но первый — мощнее и внушительнее»[24]. Четыре десятилетия спустя знаменитый лексикограф, критик и эссеист Самюэл Джонсон в предисловии к своему изданию Шекспира (1765) уподобил пьесы драматурга смешанному лесу «с раскидистыми дубами и вздымающимися ввысь соснами, которые порой перемежаются сорной травой и ежевикой и дают кров мирту и розам, поражая взор необыкновенным величием и даруя уму бесконечное разнообразие»[25]. В свою очередь епископ Уильям Уорбертон, комментируя в 1752 году «Моральные опыты» Поупа, развил высказанное ранее антикваром Уильямом Стакли предположение о том, что на создание готических интерьеров с их длинными галереями, колоннадами, сводчатыми потолками и стрельчатыми арками средневековых зодчих вдохновил вид аллеи деревьев, соприкасающихся кронами[26]. Варьируясь в трудах различных теоретиков искусства XVIII века, подобные наблюдения постепенно сформировали в эстетической мысли зрелого английского Просвещения парадигматический ряд образов: естественный в своей первозданной иррегулярности лес (либо имитирующий естественность пейзажный парк) / наследующая этой природной иррегулярности готическая архитектура / пренебрегающие классическими правилами «готические» творения Шекспира. Утверждение этой парадигмы повлекло за собой трансформацию основополагающего принципа классицистской эстетики — принципа «подражания природе», предполагавшего, что простота, цельность, упорядоченность и взаимная пропорциональность частей произведения сообщают последнему естественность и правдоподобие. В середине — второй половине столетия за этой классической формулой стала закрепляться прямо противоположная семантика: природа была увидена и осмыслена как царство сложности, контрастности, многообразия и живописных «неправильностей», а они в свою очередь признаны образцами для «истинного подражания» и важнейшими элементами «природоподобной» художественной формы[27]. И вполне закономерно, что именно Шекспир, чье творчество немало способствовало этой понятийной метаморфозе, утвердился в теоретических построениях предромантиков как символ автора, чьей рукой водила сама природа, как ярчайшее воплощение подлинно оригинального (то есть природного) художественного гения.

Идея оригинального гения, вызревавшая в просветительской эстетике и критике на протяжении нескольких десятилетий[28], обрела характер развернутой и цельной теоретической программы в трактате Эдварда Юнга (Янга) «Размышления об оригинальном творчестве в письме автору „Сэра Чарлза Грандисона“» (1756—1759, опубл. 1759), который стал важнейшим манифестом английского и европейского предромантизма. Написанная по инициативе Самюэла Ричардсона, одного из крупнейших романистов века Просвещения, эта работа парадоксальным образом возвестила о скором наступлении принципиально иной литературной эпохи, заявив о новых эстетических ценностях и приоритетах, близких искусству романтизма. Автор «Размышлений…» решительно противопоставил писателям-имитаторам, опирающимся на знания и правила и способным только копировать классические образцы, оригинальных гениев-творцов — «божественно-вдохновенных энтузиастов», которым дано «беспрепятственно бродить» по «обширному полю природы», «совершать всевозможные открытия и свободно играть с бесконечным множеством предметов видимого мира, изображая их в произвольном порядке»[29]. Более того, творения гениев, согласно Юнгу, демонстрируют «смелые экскурсы человеческого ума» за пределы реальности, в «волшебную страну фантазии», в «собственную империю вымыслов», населенную «призрачными существами», или в «неведомые миры, столь же многочисленные и яркие и, возможно, живущие так же долго, как звезды»[30]. Сочинение Юнга полно органицистских метафор и поэтических образов, характерных для художественного мышления будущего романтизма: гениальный автор уподоблен одинокой комете, прекрасному незнакомцу, приковывающему к себе внимание вестями из далеких земель, волшебнику, творящему при помощи невидимых средств; его ум — это «плодородное поле», где царит «вечная весна» и распускаются «чудесные цветы»; его произведение «не сделано, а произрастает», «стихийно возникая из жизненного корня гения»[31]. Таким творцом предстает в описании Юнга Шекспир, черпавший знания из двух книг, «которые он знал наизусть и немало восхитительных страниц которых запечатлел в своих бессмертных сочинениях»; это «книга природы» и «книга человека» — «источники, из коих бьют кастальские ключи оригинального творчества»[32]. «Размышления…» стали важной вехой в истории шекспировской критики[33] и внесли заметный вклад в предромантическую «шекспиризацию» европейской литературы, сказавшуюся в усилении драматизма и динамики образной системы, в метафоризации поэтического языка, в историзации сюжетов и — самое главное — в высвобождении авторской субъективности из-под регламентирующей власти правил и в признании индивидуального и интуитивного основополагающими началами художественного творчества[34]. Концепция гения, сформулированная в юнговском трактате, получила дальнейшую теоретическую разработку как в Англии (например, в «Опыте об оригинальном гении» (1767) Уильяма Даффа и «Опыте о гении» (1774) Александра Джерарда), так и за ее пределами — в частности, в Германии, где наследниками идей Юнга оказались И. Г. Гердер, И. В. Гёте (и, шире, все движение «бури и натиска»), И. Кант, И. Г. Фихте и немецкие романтики.

Идеей оригинального творчества был проникнут и предромантический фольклоризм, ставший — наряду с культом Шекспира и изучением средневековых романов — еще одним способом актуализации и осмысления национальных культурных истоков. Экзотический, яркий, полный драматичных, остроэмоциональных сюжетных коллизий мир народных баллад и песен впервые привлек в это время серьезное внимание коллекционеров древних рукописей, филологов-любителей и переводчиков, увидевших в нем бесценный источник вдохновения для современных поэтов. Этапную роль в процессе возрождения этого поэтического наследия сыграла публикация трехтомной антологии «Памятники старинной английской поэзии» (1765), которая была составлена знатоком англосаксонского фольклора епископом Томасом Перси на основе рукописного сборника середины XVII века (содержавшего около двухсот произведений различных эпох и жанров) и дополнена материалами других манускриптов, современными стилизациями под средневековые баллады, а также вступительными очерками и комментариями редактора. Плохое состояние рукописи побудило Перси к переделкам и произвольным дополнениям многих памятников, затрагивавшим порой десятки стихотворных строф; подобная модернизация текстов стала предметом серьезной критики в адрес Перси со стороны ряда филологов и фольклористов[35]. Несмотря на это, его книга стимулировала аналогичные опыты других ученых и собирателей раритетов в Англии и континентальной Европе; так, в Германии Иоганн Готфрид Гердер, следуя примеру Перси, опубликовал в 1778—1779 годах поэтическую антологию «Народные песни», получившую во втором издании (1807) название «Голоса народов в песнях». Этим трудам (при всех неточностях и элементах стилизации возвращавшим из забвения подлинные памятники фольклора) сопутствовало целенаправленное мистификаторство с использованием фольклорной поэтики, образцом которого могут служить прозаические «Поэмы Оссиана, сына Фингала» (1761—1765), якобы переведенные с гэльского языка, а в действительности сочиненные шотландским литератором Джеймсом Макферсоном. Их лирическая недоговоренность (напоминавшая выразительную лаконичность слога ирландских и шотландских баллад, на которые опирался автор) имитировала особый строй поэтического языка древнекельтского барда Оссиана, представшего под пером Макферсона оригинальным гением III века, Гомером северных народов; вместе с тем она была созвучна меланхолическим интонациям и настроениям английской сентиментальной лирики XVIII века. Этим объясняется беспримерный литературный успех мистификации Макферсона, породивший, вопреки скептическим и разоблачительным выступлениям ряда его современников, масштабный феномен европейского оссианизма[36].

Наряду с готическим и оригинальным в круг важнейших предромантических концептов входит категория возвышенного (sublime), история которой прослеживается в европейской философско-эстетической традиции с позднеантичных времен; во второй половине XVIII века феномен возвышенного был актуализирован и перетолкован в психологическом ключе английским мыслителем, публицистом и общественным деятелем Эдмундом Бёрком в «Философском исследовании о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» (1757)[37]. Подчеркнуто противопоставленное категории прекрасного, основанной на рационалистических принципах соразмерности, гармоничности, ясности, упорядоченности, возвышенное в трактовке Бёрка предполагает упразднение строгих пропорций, четких линий и жестко очерченных границ. Концептуально близкое идее оригинального гения, это понятие подразумевает, что «не только форма в смысле строгого классицизма, но и отсутствие формы имеет свою эстетическую ценность и свое оправданное место в эстетике; нравиться может не только то, что подчиняется правилам, но и то, что не вписывается ни в какие правила, не только то, что укладывается в определенные нормы, но и то, что не соизмеримо ни с какими нормами»[38]. Идея возвышенного связана с представлениями об огромности, неопределенности, вечности и бесконечности, с «отрицательными состояниями» пустоты, темноты, неизвестности, одиночества и безмолвия, с ощущением лишенности (света, опоры, другого, языка и т. п.)[39]. Подобные состояния, а также разнообразные величественные объекты и явления — сумрачный лес, крутые горные уступы, грандиозные архитектурные сооружения, грозно колышущиеся морские волны, низвергающиеся водопады, неистовая игра природных стихий во время непогоды — вызывают, по мысли Бёрка, «своего рода восторженный ужас»[40] («delightful horror»), смешанное чувство страха и восхищения (delight), отличного от удовольствия (pleasure), которое возникает при виде прекрасного. Именно страх автор «Философского исследования…» считал основным стимулом возвышенного: «‹…› все, что каким-либо образом устроено так, что возбуждает идеи неудовольствия и опасности, другими словами, все, что в какой-либо степени является ужасным или связано с предметами, внушающими ужас или подобие ужаса, является источником возвышенного; то есть вызывает самую сильную эмоцию, которую душа способна испытывать»[41]. Предвосхитившее некоторые более поздние философские концепты (среди которых — дионисическое Фридриха Нищие, нуминозное Рудольфа Отто, жуткое Зигмунда Фрейда), возвышенное в интерпретации Бёрка стало одним из ключевых понятий предромантической эстетики и нашло многоплановое отражение в литературной и художественной практике последних десятилетий XVIII века — в частности, в системе образов и повествовательной технике готической прозы.

Следует заметить, что суждения, близкие или тождественные предромантическим, в разрозненном виде нередко появлялись на страницах английских эстетических трактатов, опытов и эссе еще в первой половине столетия, в пору господства просветительского классицизма. В статьях и очерках Аддисона, опубликованных в журнале «Спектейтор» в 1711—1712 годах, встречаются наблюдения о «величественной простоте», естественности и поэтичности старинных английских баллад, о «великих от природы гениях», в творениях которых присутствует «нечто возвышенно дикое и необычайное», вызывающее восхищение у их современников и изумление у потомков, о странном чувстве удовольствия и даже восторга, возбуждаемом картинами бед и опасностей, о «волшебной манере письма» и «благородной необузданности фантазии», которые с «великим совершенством» демонстрировали Спенсер, Шекспир, Мильтон в полных «приятного ужаса» сверхъестественных эпизодах своих произведений, о сцене с призраком в «Гамлете» как шедевре применения выразительных средств поэзии, и т. п.[42]. Шотландский философ Фрэнсис Хатчесон в «Исследовании о происхождении наших идей красоты и добродетели» (1725) констатировал (предвосхищая рассуждения Бёрка о возвышенном), что «бо́льшая часть ‹…› предметов, вызывающих у нас сначала ужас, может стать основаниями для удовольствия, когда опыт или разум устранят этот страх; так происходит в случае с хищными животными, бурным морем, обрывистым ущельем, темной тенистой долиной»[43]. Идеи иррегулярности, живописности, разнообразия, игравшие ключевую роль в эстетике предромантизма, ранее получили разработку в теории и практике английского пейзажного садоводства, стремительно входившего в моду на протяжении первой половины XVIII века; тогда же о своем предпочтении этих принципов заявили, казалось бы, верные классическим вкусам философы — в частности Шефтсбери, воспевший в «Моралистах» (1709) «грубые скалы», «покрытые мохом пещеры», «гроты неправильные и никем не вырытые» и «навевающие страх прелести диких и неприступных мест»[44], и Хатчесон, заметивший, что пренебрежение «строгой регулярностью при разбивке парков» с целью «добиться подражания природе даже в виде некоторых запущенных, диких мест» «доставляет больше удовольствия, чем более ограниченная аккуратность регулярной разбивки»[45]. Элементы страшного и сверхъестественного, ставшие основополагающими в художественном мире готической прозы, задолго до возникновения последней активно культивировала (с различными целями и функциями) английская поэзия XVIII века[46] — начиная со знаменитой поэмы Поупа «Элоиза Абеляру» (опубл. 1717), в образный строй которой входят и «затхлый гнет промозглых подземелий», и «мрачный ужас мхом поросших келий», и «ветхость хладных стен», и «мрачные пещеры, | Могилы и пустые островки»[47]. Однако эти и им подобные пассажи, вполне «предромантические» по смыслу и фразеологии, имеют эпизодический, фрагментарный и зачастую ситуативный характер, соседствуя с высказываниями прямо противоположного толка; поэтому усматривать в них, как это нередко делалось в прошлом и как порой предлагается сегодня[48], первые симптомы предромантического видения мира или ранние манифестации предромантической эстетики едва ли справедливо. Лишь в середине — второй половине XVIII века эти разрозненные идеи, интуиции и рефлексии раннепросветительского сознания начали оформляться в связный понятийный круг, отмеченный общностью ориентиров, ценностей и приоритетов, обретать системный и концептуальный вид в серии трактатов и манифестов, близких программным установкам будущего романтизма. Иначе говоря, предромантизм как феномен зрелого и позднего Просвещения явился закономерным следствием достигших критической массы «возмущений» внутри классической эстетической парадигмы, которые вскрыли ее несоответствие динамическому многообразию актуальной художественной практики.

Ранний готический роман стал опытом транспонирования вышеописанных идей и эстетических устремлений в область сюжетно-повествовательной прозы. Предтечей, а возможно, и первым образцом жанра можно считать двухтомный роман ирландского священника и историка Томаса Лиланда (1722—1785) «Длинный Меч, или Граф Солсбери» (опубл. 1762), посвященный судьбе внебрачного сына английского короля Генриха II Уильяма Плантагенета, 3-го графа Солсбери, по прозванию Длинный Меч (ок. 1176—1226). Основываясь на отдельных фактах его биографии, задействуя связанные с его жизнью исторические фигуры и реальные имена, автор развернул на этом условно-средневековом фоне авантюрно-моралистическое, не лишенное мелодраматических коллизий повествование на тему узурпации власти, получившую широкое распространение в ранней готической литературе. Несмотря на отсутствие каких-либо элементов сверхъестественного и нечастую в готических сюжетах благополучную развязку (противоречащую истинной судьбе графа Солсбери, который, как предполагается, умер насильственной смертью), роман Лиланда ввел в зарождавшийся жанр принципиально важные персонажные типы злодея-узурпатора, страдающей добродетельной героини — безвольной игрушки в руках тирана — и преступного монаха (выступающего здесь в роли неудачливого отравителя главного героя). Однако жанрообразующую роль в истории готической прозы все же довелось сыграть не сочинению Лиланда, а уже упоминавшемуся выше небольшому роману Горация (Хорэса) Уолпола (1717—1797) «Замок Отранто». Положившая начало новой разновидности литературы, эта книга в свою очередь стала естественным порождением специфических культурных интересов и художественных увлечений ее создателя, вписавших примечательную страницу в летопись «готического возрождения» XVIII века.

Потомок старинного аристократического рода, младший сын сэра Роберта Уолпола (премьер-министра Великобритании от партии вигов в 1721—1742 годах)[49], получивший классическое образование в престижном Итонском колледже, а затем в Кингз-колледже Кембриджского университета, Гораций Уолпол уже в силу биографических обстоятельств обладал всеми возможностями для реализации своих умственных и духовных запросов; последние же с ранней его юности лежали в сфере изящных искусств, истории и литературы, а после традиционного для молодого британского аристократа «большого путешествия» на континент (совершенного совместно с Томасом Греем в 1739—1741 годах) стали все заметнее сдвигаться в область исторического прошлого, а точнее, английского и европейского Средневековья. Унаследовав после смерти отца в 1745 году немалое состояние и занимая несколько весьма доходных должностей, Уолпол вскоре смог реализовать свои пристрастия в зримом и впечатляющем художественном проекте, который на протяжении многих десятилетий был известен широкой публике гораздо больше, чем самые значительные из его сочинений. В 1747 году он арендовал, а спустя два года приобрел в собственность поместье, расположенное в живописной местности на берегу Темзы, близ городка Туикнем (ныне это — район на юго-западе Большого Лондона), и названное им Строберри-Хилл (Земляничный холм). Это решение биографы считают поворотным моментом в судьбе Уолпола, событием, которое придало его комфортному, спокойному и размеренному существованию эмоциональную полноту и осмысленность, подарило ему его «главную жизненную страсть»[50]. В январе 1750 года он написал своему другу, британскому послу в Тоскане сэру Хорэсу Манну, что собирается построить в Строберри-Хилл «маленький готический замок»[51], — и последующие два десятилетия его жизни были посвящены реализации упомянутого замысла. За это время доставшееся Уолполу «бесформенное асимметричное строение, с архитектурной точки зрения лишенное всякого интереса»[52], постепенно трансформировалось в неоготический замок-особняк с круглой башней, часовней, винтовыми лестницами, витражами, резными потолками, лепными каминами, старинной мебелью и увешанными средневековым оружием стенами. Вместе с тем конструкция и облик пересозданной усадьбы оказались весьма далеки от канонов средневекового замкового зодчества; напротив, в планировке и отделке ее помещений переплелись приметы нескольких культурных эпох, эклектично соединились элементы различных в стилистическом и функциональном отношении построек, превратившие Строберри-Хилл в «причудливое собрание аналогий»:[53] двери обрели сходство с церковными порталами, внешний вид одного из каминов был скопирован с надгробия из Вестминстерского аббатства, а антураж столовой — с монастырской трапезной. По-видимому, эта пестрота была намеренной — во всяком случае, в иллюстрированном описании своего поместья, опубликованном в 1774 году, Уолпол прямо заявил о стремлении совместить «старинный дизайн интерьеров и наружной отделки» с «современным убранством» и признался, что «вовсе не имел в виду сделать свой дом столь готическим, чтобы исключить этим благоустроенность и преимущества современной роскоши»[54]. Создатель замка Строберри-Хилл был одновременно и его обитателем, и очевидно, что «наряду с умелой стилизацией „под старину“ его заботила еще и проблема комфорта, приспособленности помещений для жизни человека, привыкшего к удобствам просвещенного века»[55]. Старинные монеты, декоративные раковины, статуэтки, гербы, девизы, доспехи, оружие и прочие артефакты материальной культуры прошлого, заядлым собирателем которых он был, мирно сосуществовали в его сознании — и, соответственно, в его жилище — с достижениями прогресса цивилизации. Продолжительную реконструкцию усадьбы и постоянное пополнение своей коллекции антиквариата Уолпол умудрялся сочетать с созданием ученых трудов на различные темы, участием в работе парламента, светским и дружеским общением, активной перепиской (полное комментированное издание которой, предпринятое в XX веке, составило 48 томов) и даже издательской деятельностью: в 1757 году он оборудовал в замке небольшую частную типографию «Сгроберри-Хилл-пресс», где в разное время были напечатаны произведения Томаса Грея, Джозефа Спенса, Ханны Мор и многих других авторов, а также ряд исторических, искусствоведческих и художественных сочинений самого Уолпола.

Ил. 1. Гораций Уолпол (1717—1797), английский писатель.

Ил. 2. Г. Уолпол в библиотеке усадьбы Строберри-Хилл.

Ил. 3. Вид усадьбы Г. Уолпола Строберри-Хилл (южная сторона) в местечке Туикнем, Миддлсекс. 1784.

Ил. 4. Вид Строберри-Хилл — с авантитула «Описания виллы мистера Горация Уолпола, младшего сына сэра Роберта Уолпола, графа Орфорда, в Строберри-Хилл…» 1774 г., посвященного интерьерам и коллекции Г. Уолпола.

Ил. 5. Усадьба Строберри-Хилл. Современная фотография.

Ил. 6. Замок Отранто, Южная Италия, в 1785 г.

Ил. 7—9. Титульные листы изданий «Замка Отранто» 1764 и 1765 гг., а также эдинбургского издания 1811 г. с предисловием В. Скотта.

Ил. 10. Изабелла вступила в подземелье, оставив служанку у дверей. Сцена из первой главы «Замка Отранто». Фронтиспис «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1826 г.

Ил. 11. Маркиз Фредерик да Виченца встречает скелет, облаченный в рясу отшельника. Сцена из пятой главы «Замка Отранто». Иллюстрация из уолполовского экземпляра итальянского издания 1791 г.

Ил. 12. Теодор и Изабелла в подземельях замка Отранто. Сцена из первой главы «Замка Отранто». Иллюстрация к «парному» английскому изданию «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1883 г.

Ил. 13. Теодор, Матильда и князь Манфред у гробницы Альфонсо Доброго. Сцена из пятой главы «Замка Отранто». Иллюстрация к «парному» английскому изданию «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1883 г.

Ил. 14. Титульный лист итальянского издания «Замка Отранто» 1791 г.

Ил. 15. Титульный лист «парного» издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона», ок. 1880 г.

Ил. 16—17. Титульные листы «парных» изданий «Замка Отранто» и «Старого английского барона» 1826 и 1883 гг.

Ил. 18. Титульный лист французского издания «Старого английского барона» 1787 г.

Ил. 19. Титульный лист немецкого издания «Старого английского барона» 1787 г.

Ил. 20. Титульный лист иллюстрированного английского издания «Старого английского барона» 1811 г.

Ил. 21. Титульный лист русского издания «Старого английского барона» 1792 г.

Ил. 22—24. Вид Мистер-Ловелл-холла, прототипа замка Ловел в «Старом английском бароне». Современные фотографии.

«Замок Отранто», опубликованный тиражом 500 экземпляров в конце декабря 1764 года (с датировкой «1765») без указания имени подлинного автора[56], стал своеобразным литературным продолжением антикварно-археологических штудий и неоготических архитектурных экспериментов владельца Строберри-Хилл. Как заметил еще Вальтер Скотт (предпринявший в 1811 году переиздание уолполовской книги и написавший к ней обстоятельное критико-биографическое предисловие), Уолпол, «обогащенный множеством сведений, которые дало ему изучение средневековой старины», «решил показать публике образец применения готического стиля в современной литературе, подобно тому как он уже сделал это в отношении архитектуры»[57]. И хотя о своих художественных предпочтениях автор книги открыто заявил не сразу (подзаголовок «готическая повесть» появился лишь во втором издании, вышедшем в свет в апреле 1765 года, в первой же публикации «Замок Отранто» именовался просто повестью), ее эстетическая и литературная новизна была налицо. Необычным выглядело уже название, решительно не похожее на традиционные «авантюрные» и/или «персонажно-биографические» заглавия романов века Просвещения («Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо», «История Тома Джонса, найденыша» и т. п.). Еще более непривычными для читающей публики 1760-х годов были напряженный драматизм событий, выдвижение в центр повествования героя-злодея, несущего тяжкое бремя трагической вины, экзотические место и время действия, хронотоп замка как пространственная и идеологическая доминанта книги и, конечно, открытая манифестация сверхъестественных сил, «смелое утверждение реального бытия привидений и призраков»[58]. Все эти элементы поэтики «Замка Отранто» очевидно и решительно расходились с художественными канонами просветительского романа — ведущего прозаического жанра эпохи, который отличала разумно постижимая, узнаваемо жизнеподобная, претендовавшая на бытовую и психологическую достоверность и социально-историческую актуальность картина мира. Уолпол подчеркнуто пренебрег конвенциями романной прозы XVIII века — равно как и традиционным предубеждением тогдашних критиков против демонстрации чудесного и фантастического в современной литературе — и сделал сверхъестественное полноправной сюжетообразующей единицей не комического или сатирического, а серьезного по тону и содержанию произведения. Фабульную основу его книги составляет драматичное противостояние реального и ирреального, развернутое в величественных интерьерах замка Отранто.

Замок выступает в книге Уолпола в метафорической функции, которая в дальнейшем станет типичной для готической литературы: он «насыщен временем, притом историческим в узком смысле слова, то есть временем исторического прошлого»[59], он концентрирует в себе это прошлое и связанные с ним настроения, нравы, обычаи и легенды. «Сама атрибутика замка, его история, его молчаливое свидетельство смены многих поколений, ‹…› уходящих, но оставляющих в его стенах свои портреты, доспехи, наконец, могилы, способствуют своеобразной консервации прошлого в его пределах»[60]. Помимо этих зримых примет, прошлое присутствует в замке как смутное воспоминание о трагедии, разыгравшейся некогда в его стенах, о тяжком преступлении, совершенном одним из прежних его обитателей. Главный герой книги Уолпола, князь Манфред, — внук преступника, отравившего своего сюзерена Альфонсо Доброго и узурпировавшего его владения. Последствия этого греха сказываются и в настоящем — облеченные автором в архаичную форму рокового предопределения, они детерминируют весь ход событий романа. И Манфреду, и его подданным известно старинное пророчество, гласящее, что «замок Отранто будет утрачен нынешней династией, когда его подлинный владелец станет слишком велик, чтобы обитать в нем»[61]. Чтобы сохранить Отранто за своим родом и снять тяготеющее над ним проклятье, Манфред планирует женить своего единственного сына Конрада на Изабелле да Виченца, представительнице боковой ветви законной династии, а когда Конрад внезапно погибает, решает жениться на ней сам. Стремясь любой ценой достичь своей цели, Манфред преследует Изабеллу по подземным коридорам замка, разыскивает ее в окрестных селениях, грозит смертью молодому крестьянину Теодору, который помог девушке скрыться. Однако все попытки героя «переиграть» судьбу безрезультатны — уготованное преступному роду возмездие неотвратимо настигает самого Манфреда и его семью: в финале романа князь убивает свою дочь Матильду, в ревнивом ослеплении приняв ее за Изабеллу, и тем самым собственными руками губит свой род. Появляющийся затем гигантский призрак Альфонсо Доброго восстанавливает права законной династии, торжественно провозглашая Теодора своим потомком и подлинным владельцем Отрантского княжества. Тщетная борьба человека с роком и олицетворяющие этот рок сверхъестественные силы, которые утверждаются как безусловная реальность и активно влияют на человеческую жизнь, — таковы сюжетно-тематические доминанты книги Уолпола, подхваченные и развитые последующей готической литературой.

При этом первое издание «Замка Отранто» содержало в себе мистификационную установку: не особенно рассчитывая на читательский успех романа, Уолпол изначально выдал его за перевод средневекового итальянского сочинения, авторство которого приписал некоему Онуфрио Муральто, канонику церкви Св. Николая в Отранто. События книги он приурочил к эпохе Крестовых походов, а название замка и княжества, ставших местом действия, позаимствовал у старинного города в Южной Италии; позднее, в ноябре 1786 года, в письме леди Элизабет Крейвен он утверждал, что случайно обнаружил этот топоним на карте Неаполитанского королевства уже после того, как роман был написан, и выбрал из множества других как наиболее звучный и выразительный[62]. (Многие исследователи, впрочем, сомневаются в правдивости этого рассказа и предполагают, что название «Замок Отранто» и сама игра в «перевод с итальянского» восходят к анонимно опубликованной в 1721 году книге «Тайная история Пифагора», подзаголовок которой гласил: «Переведено с подлинной рукописи, недавно найденной в Отранто»; экземпляр этой книги имелся в домашней библиотеке Уолпола.)[63] В Южной Италии же имели место и те подлинные события, которые, судя по всему, подсказали Уолполу ряд фабульных линий и сюжетных деталей романа. Ключ к этой скрытой исторической канве повествования дал сам автор, обронивший в предисловии к первому изданию скупую фразу о том, что действие книги происходит «где-то между 1095-м и 1243 годами, то есть между первым и последним Крестовыми походами, или немного позже»[64]. Обмолвка «немного позже» особенно примечательна: в сюжете «Замка Отранто» действительно просматриваются определенные аналогии с событиями итальянской истории второй половины XIII века, относящимися к концу правления в Сицилийском королевстве германской династии Штауфенов. Своеобразным прототипом князя Манфреда, вероятно, стал носивший это имя внебрачный сын Фридриха II Гогенштауфена (1194—1250), императора Священной Римской империи в 1220—1250 годах. В 1258 году, спустя несколько лет после смерти Фридриха и его законного сына и наследника Конрада IV, Манфред — наместник Южной Италии — взошел на престол в обход малолетнего Конрадина (сына Конрада IV и внука Фридриха II), доверившись ложному слуху о его кончине, и тем самым узурпировал власть в Сицилийском королевстве; в 1266 году он был свергнут братом французского короля Людовика IX Карлом Анжуйским при поддержке папского Рима. Внезапное появление в замке Отранто маркиза Фредерика да Виченца (считавшегося погибшим в Палестине) сюжетно реализует распространенную легенду, согласно которой Фридрих II не умер в апулийском замке Фьорентино в декабре 1250 года, а на время тайно покинул Италию, удалившись в добровольное изгнание, и позднее должен вернуться и восстановить свои права на престол[65]. Эти и некоторые другие исторические аналогии, не проявляясь открыто в тексте «Замка Отранто», как бы брезжат за романным сюжетом, отбрасывают на литературный вымысел отсвет реальных событий европейского Средневековья[66].

Впрочем, подлинный историзм или философский смысл повествования явно занимали Уолпола отнюдь не в первую очередь. Основным предметом творческих интересов автора — историка-дилетанта, обожавшего Средние века, восторженного поклонника старины, владельца и постоянного обитателя усадьбы Строберри-Хилл (которая к 1764 году в основном уже обрела свой новый, стилизованный облик) — было, несомненно, создание особой атмосферы действия, отвечавшей прежде всего его личным эстетическим симпатиям и настроениям, экспериментирование с необычным для литературы XVIII века художественным пространством готического замка, с его экзотическим антуражем и рыцарской атрибутикой. В письме другу-антиквару, преподобному Уильяму Коулу, от 9 марта 1765 года Уолпол поведал, что взялся за перо, находясь во власти мечтательного настроения, вдохновленный экзотической атмосферой однажды увиденного сна, в котором ему пригрезилась гигантская рука в железной перчатке, лежащая на балюстраде высокой лестницы старинного замка[67]. Это необычное сновидение писатель напрямую использовал в сюжете книги: огромная железная перчатка, исполинский шлем и другие рыцарские доспехи на протяжении повествования неоднократно появляются перед Манфредом и его домочадцами, свидетельствуя о постоянном присутствии в замке духа Альфонсо и служа предзнаменованием скорой гибели преступного рода. Образ же, вынесенный в заглавие романа, вне всяких сомнений, является литературной проекцией (хотя и не абсолютно точной) замка Строберри-Хилл; в описании многочисленных комнат, коридоров, лестниц и галерей княжеской резиденции, в обстоятельном перечислении оружия и амуниции сквозит авторское любование интерьерами своей виллы, говорящее о том, что «сценой, на которой Уолпол мысленно проигрывал действие книги, когда сочинял ее, был его собственный дом»[68]. Об этом же свидетельствует заявление самого писателя, сделанное в предисловии к первому изданию от имени Уильяма Маршалла — мнимого переводчика «старинного манускрипта»: «Действие несомненно происходит в каком-то действительно существовавшем замке. Часто кажется, что, описывая отдельные части замка, автор ненамеренно воспроизводит то, что видел сам. Он говорит, например, „горница справа“, „дверь слева“, „расстояние от часовни до покоев Конрада“. Эти и другие места в повести заставляют с большой степенью уверенности предположить, что перед взором автора было какое-то определенное строение»[69]. Под видом сторонней оценки чужого произведения Уолпол дает здесь обобщенную, но довольно точную характеристику изобразительной природы и подлинных обстоятельств создания своего романа. Наконец, в целом ряде писем друзьям и в упоминавшемся выше описании собственной виллы он открыто именует Строберри-Хилл «замком Отранто».

Эта укорененность литературного образа в конкретных обстоятельствах авторского modus vivendi (доходящая до прямых соответствий в расположении покоев и деталях обстановки двух замков — реального и фикционального)[70] обусловила приоритет «интерьерного» ви́дения в большинстве эпизодов книги. В отличие от готики более позднего времени — например, романов Анны Радклиф (1764—1823) — едва ли не все основные события уолполовского романа разворачиваются внутри замка, в пределах замковых стен; такое преобладание «взгляда изнутри» отражает привычный пространственный опыт хозяина Строберри-Хилл — опыт, которым он (возможно, невольно) наделил и действующих лиц своего повествования[71]. В произведениях последователей Уолпола замок, как правило, предстает чужим, незнакомым, враждебным местом, в которое персонажи попадают случайно, сбившись с пути, или под действием чьей-то злой воли; для героев Уолпола замок — это привычное, обжитое, свое пространство, и внезапное появление в нем ирреальных сил становится для его обитателей (несмотря на присущую средневековому сознанию веру в чудеса) событием беспрецедентным, взрывающим размеренное течение их повседневной жизни, опрокидывающим давно сложившийся порядок вещей. Соответственно, в готических романах 1790—1800-х годов замок нередко покинут, полуразрушен, покрыт густой растительностью и эстетически гармонирует с окружающим его миром дикой природы, символизируя ее торжество над культурой и цивилизацией и — в более общем смысле — бренность всего сущего; замок Отранто, напротив, обитаем и, как и его реальный прототип (в период создания книги — совершенно новый замок), еще не подвергся разрушительному воздействию времени. Лишь в финале романа он обращается в руины — однако не в результате поступательной энтропийной работы истории, а вследствие одномоментной (хотя и исподволь подготавливаемой) катастрофы, за которой стоит неумолимая воля Провидения, безразличного к замыслам, надеждам и чаяниям смертных.

В организации готического пространства «Замка Отранто», таким образом, явно читается биографический опыт Уолпола — антиквара, медиевиста и архитектора-любителя. В свою очередь репрезентация сверхъестественного в романе непосредственно связана с литературными предпочтениями автора. Уолпол, как уже говорилось, намеренно акцентирует чудесно-фантастическое, по сути, обрамляя рассказываемую историю его недвусмысленными, эффектными, даже шокирующими манифестациями: книга открывается эпизодом падения с небес гигантского шлема Альфонсо Доброго, а завершается сценой, в которой выросший из-под развалин замка Отранто призрак возносится в заоблачную обитель вечных сущностей. Между завязкой и развязкой разворачивается целая серия чудесных знамений: портрет деда Манфреда выходит из рамы, из носа статуи Альфонсо капает кровь, облаченный во власяницу скелет отшельника является предостеречь маркиза да Виченца от брака с Матильдой, раздаются протяжные стоны и удары грома в те моменты, когда герои говорят или делают нечто, противоречащее замыслам Провидения, и т. п. Все эти самообнаружения ирреального не окутаны загадочной полутьмой (о которой писал в своем трактате Эдмунд Бёрк и которая вскоре станет широко применяться в готической прозе как одно из главных средств поддержания сюжетной тайны) — напротив, они, по меткому наблюдению Вальтера Скотта, озарены «резким дневным светом», обладают «отчетливыми, жесткими контурами»[72], обрисованы рельефно и зримо, во всей их (мета)физической несомненности. Эта открытая манифестация сверхъестественного роднит «Замок Отранто» с изобразительным миром средневековых и ренессансных рыцарских романов, а в отдельных случаях — с волшебными коллизиями литературных сказок (в частности, высоко чтимого Уолполом англо-французского писателя Антуана Гамильтона). Вместе с тем восприятие сверхъестественного персонажами романа намечает принципиально новый, незнакомый жанру romance механизм функционирования фантастического в повествовательной литературе: аффект страха перед ирреальным, неожиданно и необъяснимо проступающим сквозь ткань реальности, является несомненной и концептуальной новацией готической поэтики. В рыцарских романах чудесное выступало, по словам М. М. Бахтина, в качестве всеопределяющей нормы: «весь мир становится чудесным, а само чудесное становится обычным (не переставая быть чудесным)»[73]. Соответственно, чудо в мире romance обычно «воспринимается как должное, не вызывая удивления», в отдельных случаях «может удивлять и даже поражать, но никогда не вызывает того панического страха, какой испытывают герои готического романа, столкнувшись со сверхъестественным»[74]. В готической литературе фантастическое — действительное или мнимое — почти всегда предполагает обескураживающее, шокирующее, пугающее опровержение, казалось бы, устоявшихся человеческих представлений об окружающем мире как мире нефантастическом; сверхъестественное в подобном повествовании — это «нарушение общепринятого порядка, вторжение в рамки повседневного бытия чего-то недопустимого, противоречащего его незыблемым законам, а не тотальная подмена реальности миром, в котором нет ничего, кроме чудес»[75].

Нетрудно заметить, что в реакции действующих лиц «Замка Отранто» на активность потусторонних сил противоречиво сочетаются две позиции — исполненного веры в чудеса человека Средневековья (каким его видел XVIII век) и новоевропейского, рационально (а то и скептически) мыслящего индивида, сталкивающегося с необъяснимыми явлениями, которые решительно не вписываются в признаваемый им порядок вещей. С одной стороны, в представления персонажей о мире органично входят ангелы, святые, демоны, призраки, домовые, чернокнижие и колдовство; с другой стороны, слуги Манфреда насмерть пугаются объявившегося в замке великана в рыцарских латах, а сам князь высокомерно насмехается над их страхами как пустым суеверием и лишь после целой череды пророческих знамений начинает воспринимать сверхъестественное всерьез — как неотъемлемую часть окружающей действительности и реальную угрозу собственному всевластию. Подобное восприятие чудесного, окрашенное странным для описываемых времен скептицизмом, противоречит не только психологическим и поведенческим нормам рыцарского романа, но и заявлению самого Уолпола (в предисловии к первому изданию) об «устойчивой вере» средневекового человека «во всякого рода необычайности» и о необходимости представить персонажей «исполненными такой веры», дабы не уклониться от жизненной правды «в изображении нравов эпохи»[76]. Думается, что определенное несовпадение текста книги с этой авторской декларацией стало результатом сознательной ориентации писателя на чрезвычайно влиятельный для его замысла литературный образец.

Этим образцом для Уолпола, несомненно, было предромантически осмысленное творчество Шекспира — «готического барда», чей авторитет освящал возможность открытого и многопланового изображения сверхъестественных явлений (а также вызываемых ими аффектов) в литературе Нового времени. В эмоциональный репертуар его трагедий и хроник, связавших средневековые сюжеты и ренессансный титанизм мыслей и чувств с обостренной саморефлексией новоевропейского человека, на равных правах входят и суеверный страх при встрече со сверхъестественным (Марцелл и Бернардо в «Гамлете»), и скептический рационализм, вынужденный, впрочем, капитулировать перед очевидным (Горацио), и стоическая решимость последовать за выходцем из загробного мира (Гамлет), и экзистенциальный ужас убийцы, чей одинокий, недоступный окружающим визионерский опыт обусловлен муками преступной совести и ожиданием потустороннего возмездия за совершенный грех (Ричард III, Макбет). Этот широкий спектр ситуаций и психологических состояний, безусловно, немало помог Уолполу в «удачном соединении сверхъестественного с человеческим»[77], и неудивительно, что, переиздавая роман в 1765 году, писатель с благодарностью признал свой долг перед Шекспиром, назвав его «великим знатоком человеческой природы» и «блистательнейшим из гениев»[78], когда-либо рожденных английской нацией.

Во втором издании книги Уолпол, воодушевленный ее успехом у читающей публики, отказался от мистифицирующих фигур сочинителя-итальянца и переводчика-англичанина, раскрыл свое авторство, снабдил основное название новым подзаголовком «готическая повесть» и предварил текст новым программным предисловием, где указал на экспериментальный характер предпринятого им труда. Он аттестовал «Замок Отранто» как опыт соединения двух разновременных жанровых форм, как попытку создать «новый вид романа», который примирил бы «силу воображения», отличавшую старинные рыцарские повествования, с «верным воспроизведением Природы»[79], свойственным романной прозе века Просвещения. Однако основная часть этого предисловия посвящена защите Шекспира от классицистских инвектив Вольтера. Отстаивая достоинства шекспировской драматургии, в которой органично сочетаются трагическое и комическое, возвышенное и низменное, стихи и проза, свобода поэтического вымысла и глубочайшая (пусть и не буквально понимаемая) верность жизненной правде, Уолпол одновременно защищает собственную «дерзкую попытку»[80] изобрести — посредством синтеза различных повествовательных моделей — новый литературный жанр. В многообразии стилистических регистров «Гамлета» и «Юлия Цезаря», возмущавшем Вольтера, автор «Замка Отранто» усматривает своего рода санкцию на художественный эксперимент, выданную Шекспиром всем последующим писательским поколениям. Характерное для английского предромантизма утверждение британской культурной идентичности (в лице величайшего гения национальной литературы) смыкается в этих вводных рассуждениях Уолпола с апологией своего индивидуального права на свободу творчества — права, освященного шекспировским авторитетом[81].

В самом романе влияние драматургии Шекспира просматривается не только в специфике представления и восприятия сверхъестественного, но и в других аспектах поэтики[82] — прежде всего в фабульно-тематических коллизиях (связанных с мотивом узурпации власти) и в обрисовке характера Манфреда. Властитель Отранто в изображении Уолпола — зловещая, преступная и одновременно глубоко трагическая фигура: самим своим происхождением, самой судьбой он вовлечен в давний династический конфликт и обречен на поражение в его величественной и драматичной развязке. «Косвенно Манфред виновен в совершенных им злодеяниях, но это вина человека, поставленного перед необходимостью или смириться перед волей рока, или вступить с ним в совершенно безнадежную борьбу, умножая и без того тяжкие злодеяния, пятнающие честь его рода. ‹…› Подобно Макбету, Манфред знает не только формулировку пророчества, свою судьбу, но и то, что возмездие неотвратимо, что пророчество непременно должно сбыться. Так же, как и Макбет, Манфред слишком горд, чтобы смиренно ждать, когда свершится неотвратимое. Пока в его руках сохраняется власть, пока у него остается возможность действовать, он бросает вызов неумолимому року»[83]. Этот «шекспировский» рисунок характера главного героя уточняется прямыми отсылками к трагедиям английского драматурга, в частности, цитированием отдельных строк и воспроизведением ряда мотивов и ситуаций «Юлия Цезаря», «Гамлета» и «Макбета». Подобно датскому принцу, бесстрашно устремляющемуся за тенью отца, Манфред выказывает готовность последовать за духом своего деда, сошедшим со старинного портрета, «хоть в самую преисподнюю»;[84] в другом эпизоде романа, терзаемый сознанием своей виновности, он принимает облаченного в рыцарские доспехи Теодора за призрак Альфонсо Доброго (явившийся, как он полагает, ему одному) — и в этом минутном заблуждении уподобляется Макбету, которого в сцене пира (III. 4) посещает страшное потустороннее видение убитого по его приказу Банко, незримое для окружающих. Одна из реплик в обращении князя к прибывшим в замок рыцарям («Вы считаете меня честолюбцем, но честолюбие, увы, складывается из более грубой материи»)[85] очевидно повторяет слова из надгробной речи, произносимой Марком Антонием на похоронах Цезаря: «Когда бедняк стонал, то Цезарь плакал, | А честолюбью подобает твердость» (Юлий Цезарь. III. 2. 91—92. Пер. наш. — С. А.); в образе кровоточащего мраморного изваяния Альфонсо в свою очередь угадывается реминисценция кошмарного сна Кальпурнии, в котором статуя Цезаря «струила, как фонтан, из ста отверстий | Кровь чистую, и много знатных римлян | В нее со смехом погружали руки» (II. 2. 77—79. Пер. М. Зенкевича). Эти параллели, которые легко могут быть умножены[86], дополняет стилистическое сходство: по примеру Шекспира Уолпол разнообразил основную возвышенно-трагическую тональность повествования комедийными интерполяциями, где на передний план выведены суеверные и болтливые слуги. По словам самого автора, «благодаря своей naïveté и простодушию они открывают многие существенные для сюжета обстоятельства, которые никаким иным путем не могли бы быть введены в него», и «играют весьма важную роль в приближении развязки»[87]. Вслед за Шекспиром[88] Уолпол использовал этот персонажный тип (воплощенный в «Замке Отранто» в образах Бьянки, Жака и Диего) в качестве элемента нарративной техники, усиливающего эмоциональную напряженность рассказа. В дальнейшем фигура честного, преданного, сметливого, но притом суеверного и говорливого слуги стала одной из значимых единиц в повествовательной структуре европейского готического романа[89].

Драматургическое влияние распространяется и на более общие черты поэтики уолполовской книги, сказываясь в ее композиционном построении, в специфической «театральности» многих сцен, ситуаций и образно-речевых характеристик. Разделение текста на пять глав, как уже давно отмечено критиками, явно восходит к пятиактной структуре неоклассической трагедии, а локализация основного действия в пределах замка (которая позволила Уолполу уложить богатую событиями историю в компактную форму небольшого романа) полностью согласуется с правилом «единства места», кодифицированным европейскими теоретиками драмы в XVI—XVIII веках[90]. Следуя аристотелевскому определению трагедийного катарсиса, автор «Замка Отранто» называет своим «главным орудием» ужас, который «ни на мгновение не дает рассказу стать вялым; притом ужасу так часто противопоставляется сострадание, что душу читателя попеременно захватывает то одно, то другое из этих могучих чувств»[91]. Самообнаружения сверхъестественного последством различных акустических эффектов — шумов, стонов, раскатов грома — и гротескно-гиперболической материальной атрибутики (гигантских доспехов и оружия, оживающего портрета и подающей признаки жизни статуи), чрезмерная аффектация, которой отмечены речь и поведение действующих лиц, патетические монологи и остроэмоциональные диалоги (занимающие, по подсчетам исследователей, четыре пятых от общего объема текста) имеют явственные театральные корни и, с другой стороны, сами взывают к сценическому воплощению[92]. Последнее, собственно говоря, состоялось спустя полтора десятилетия после выхода в свет «Замка Отранто», когда ирландский драматург Роберт Джефсон, друг Уолпола, написал на основе сюжета его книги трагедию «Граф Нарбоннский»; впервые представленная в Ковент-Гарден 17 ноября 1781 года, эта пьеса снискала огромный успех у зрителей и продолжительное время оставалась в репертуаре театра. Сам же писатель еще до появления адаптации Джефсона развил сценический потенциал своего романа, создав стихотворную трагедию «Таинственная мать» (1766—1768, опубл. 1768), которая положила начало популярному в XIX веке жанру готической драмы[93].

Осуществленная Уолполом драматизация прозаического повествования определила эстетико-психологические основы нового, готического типа сюжета, приоритетом которого стало не самораскрытие человеческих характеров, а создание острых, рискованных, экстраординарных, не объяснимых обыденной логикой ситуаций, стимулирующих «возвышенные» ощущения как у героев, так и у читателей книги. Наряду с этим готический роман активно эксплуатирует известные из авантюрной литературы катализаторы читательского интереса (резкие повороты действия, отвлекающие ходы, эффектные совпадения, роковые тайны и т. п.), смещая их эмоциональное наполнение с простой занимательности в область тревоги и страха. Вторжение в важный разговор болтливых слуг, порыв ветра, внезапно задувающий свечу и оставляющий сцену в пугающей темноте, откуда доносятся загадочные звуки (приемы, открытые и впервые примененные в «Замке Отранто»), включение в рассказ побочной сюжетной линии, в самый ответственный момент уводящей читательское внимание от основной событийной канвы, неожиданный пробел в рукописи, которую содержит или имитирует произведение, — всеми этими средствами создается интригующе-таинственная атмосфера, каковую авторы готических историй стараются поддерживать до последних страниц своих книг. Эти умолчания, паузы, ретардации, обманные ходы, в современной теории искусства именуемые саспенсом (от англ. suspense — неизвестность, неопределенность, беспокойство, тревожное ожидание), призваны вновь и вновь «возбуждать трепетное любопытство читателя, пробуждать в нем неясные догадки и предчувствия, заставлять его устремляться по ложному следу, с тем чтобы после долгих блужданий в лабиринте неведомого он вновь оказался перед лицом неразрешенной тайны»[94].

Лабиринт в данном случае — больше чем фигура речи: вышеописанной структуре повествования в готической прозе соответствует причудливая, запутанная, олицетворяющая идею загадочности бытия структура пространства, в котором обретаются персонажи. С ранних лет своей истории рассматриваемый жанр постоянно варьирует тему затерянности человека в чужом, непонятном и враждебном мире, и готический замок с его лабиринтоподобной системой многочисленных комнат, коридоров, лестниц и галерей предстает ее зримой архитектурной иллюстрацией, выполняя, таким образом, миромоделирующую функцию. Важнейшие топосы готического романа отмечены печатью ярко выраженной клаустрофобии, они предполагают помещение героев в экстремальные психосоматические состояния стесненности, сдавленности, изоляции и т. п. Это и заточение в подземелье (смыкающееся с мотивом погребения заживо), и блуждание по темным, извилистым, запутанным коридорам в тщетных поисках выхода, и инцест, понимаемый как утрата простора возможностей выбора, как «узость мира»[95], и более общая ситуация навязчивых повторений прошлого в настоящем, обесценивающих ход истории, превращающих ее в череду зловещих уподоблений[96]. Местом рождения этих образно-смысловых парадигм, несомненно, стали интерьеры и окрестности замка Отранто (который на глазах у читателя превращается из горделивого символа аристократической власти, олицетворения надежности и социального порядка в опасное для человека пространство хаоса, обитель потусторонних сил, находящихся вне человеческого понимания и контроля)[97].

В первой же главе романа Теодор по воле Манфреда оказывается узником гигантского шлема, которым чуть раньше был раздавлен Конрад, а Изабелла да Виченца вынуждена скрываться в мрачных подземных коридорах — своеобразной «зоне отчуждения» внутри многонаселенной и обжитой княжеской резиденции. С этой территорией, выключенной из сферы повседневного быта обитателей замка, связан первый в готической прозе опыт испытания персонажа суггестивным, «атмосферным» страхом, который порождают неизвестность, одиночество, темнота и безмолвие. Эффект саспенса, возникающий в сцене блужданий Изабеллы по подземелью, позднее был закреплен и усовершенствован другими романистами (прежде всего Анной Радклиф), но, по-видимому, не особенно интересовал самого Уолпола: едва забрезжив в повествовании, этот эффект стремительно нивелируется последующей встречей юной героини с Теодором и высвобождением обоих из туннельного плена. Однако роль упомянутой сцены в общей конструкции книги не сводится к краткому упражнению в технике саспенса. Уолпол снабжает эпизод в подземелье своего рода событийной «рифмой» (в третьей главе Изабелла вновь скрывается от Манфреда в каменном лабиринте — на этот раз в пещерах к востоку от замка, — и ее защитником вновь оказывается доблестный Теодор), в которой реализуется характерная для поэтики романа — и весьма существенная для его замысла — фигура повтора. Воплощаемая на разных уровнях текста — сюжетном, персонажном, речевом, она акцентирует неизбывную зависимость настоящего от прошлого, свойственную готическому хронотопу, высвечивает в истории и в индивидуальных судьбах зловещую логику редупликации. Теодор не просто прямой потомок Альфонсо Доброго, но, по сути, представляет собой его «оживший портрет». Его неожиданное воссоединение с родным отцом, которого он, казалось, навеки утратил, дублируется столь же чудесным обретением Изабеллой своего отца в лице маркиза да Виченца. Внезапно вспыхнувшая страсть маркиза к Матильде зеркально отражает одержимость Манфреда Изабеллой; при этом домогательства князя, которому Изабелла приходится нареченной дочерью, аттестуются в романе как «кровосмесительный умысел»[98], как попытка инцеста, предстающая искаженным эхом предполагаемой инцестуальности брака Манфреда и Ипполиты (родственников в четвертом поколении). Матильда и Изабелла, при всей разнице их темпераментов, также встроены в общую систему взаимных отражений — названая дочь замещает в сердце Манфреда родную, та в свою очередь побеждает ее в соперничестве за сердце Теодора, после чего роли снова меняются: Матильда гибнет от руки отца вместо Изабеллы, которая в результате становится (вместо Матильды) женой подлинного наследника княжества[99]. Включенные в логику подмен и повторов, персонажи романа закономерно утрачивают самотождественность: крестьянин на глазах у читателя оборачивается князем, князь — внуком княжеского мажордома, монах — графом, а сироты — счастливыми отпрысками по-прежнему здравствующих отцов[100]. Таким образом, повествование, в котором ранние интерпретаторы видели «хорошо слаженную последовательность увлекательных эпизодов»[101], на поверку оказывается нелинейным, полным рекуррентных ходов, эквивалентностей, внутренних «рифм» и остраняющих элементов, самой структурой воплощая идею мира-лабиринта.

Властвующий в этом мире рок, заложниками и марионетками которого являются персонажи романа, представлен у Уолпола в дисгармоничном единстве дарующих и отнимающих действий: восстановление в правах истинного наследника княжества достигается ценой гибели рода Манфреда, оно оплачено смертями его детей и невозможностью личного счастья Матильды и Теодора. По мере приближения развязки благое христианское Провидение начинает все больше напоминать гневного ветхозаветного Бога и устами отца Джерома провозглашает архаичный принцип кровной мести. Концовка книги, ознаменованная разрушением замка Отранто и выдержанная в откровенно апокалиптических тонах, говорит о «тщете человеческого величия»[102] перед лицом ужаса Абсолютно Иного[103].

Первые отклики критиков на роман Уолпола оказались разноречивы. Автор рецензии, помещенной на страницах «Критикл ревью» в январе 1765 года, усомнившись в том, что в эпоху Крестовых походов существовали настенные портреты в полный рост, заподозрил в «переводе с итальянского» современную мистификацию и расценил появление в Англии XVIII века «книги, основанной на столь прогнившем материале», как «необъяснимый феномен»[104]. Более благожелательный отзыв на первое издание «Замка Отранто» был опубликован месяцем позже в «Мансли ревью»: рецензент (предположительно — поэт, прозаик и критик Джон Лэнгхорн) отметил в качестве достоинств произведения изящество и точность слога, выдержанность характеров, глубокое знание человеческой природы и недюжинные драматические способности сочинителя — и, судя по тону его рассуждений, принял на веру авторство пресловутого Онуфрио Муральто. Однако после выхода в свет второго издания, разоблачавшего выдумку с итальянской рукописью, эти похвалы были стремительно дезавуированы: уже в майском номере журнала критик, избавленный от необходимости делать скидку на нравы и вкусы «грубого, непросвещенного века» (и, весьма вероятно, раздосадованный собственным легковерием), назвал «более чем странным то обстоятельство, что автор, обладающий изысканным и утонченным даром, может ратовать за возрождение варварских предрассудков готического дьяволизма»[105]. Жертвой мистификации первоиздания стал и близкий друг Уолпола, поэт и священник Уильям Мэйсон, поведавший об этом владельцу Строберри-Хилл в письме от 14 апреля 1765 года: «Когда один мой приятель, которому я порекомендовал „Замок Отранто“, вернул мне книгу с некоторыми сомнениями в ее подлинности, я поднял его на смех, дивясь абсурдной мысли, что кому-то в наши дни достало воображения сочинить подобную историю»[106]. Уолпол в ответном послании признался, что, публикуя роман, «испытывал величайшую робость и неуверенность в успехе»[107]. Но вопреки этим авторским опасениям первые читатели восприняли «Замок Отранто» с немалым энтузиазмом. В письме Уолполу от 30 декабря 1764 года Грей рассказывал, что роман «привлек здесь (в Кембридже. — С. А.) всеобщее внимание, заставил кое-кого прослезиться и абсолютно всех — дрожать от страха, когда настает время отходить ко сну»[108], и можно думать, что это свидетельство — нечто большее, чем дружеский комплимент. Уже в 1766 году вышло в свет третье издание «Замка Отранто», а всего на протяжении XVIII века он републиковался более десяти раз[109], не утрачивая популярности на фоне других, более совершенных образцов готической прозы и осознаваясь уже современниками писателя как отправная точка этого жанра.

Вместе с тем поначалу, в первое после появления «Замка Отранто» десятилетие, у осуществленного Уолполом эксперимента нашлось крайне мало продолжателей. Среди немногочисленных опытов такого рода — роман Уильяма Хатчинсона (1732—1814) «Обитель отшельника» (1772), полный зловещих предсказаний и потусторонних явлений, и незавершенный прозаический набросок «Сэр Бертран» (1773), который увидел свет в сборнике произведений Джона Эйкина (1747—1822) и его сестры Анны Летиции Эйкин (в замужестве Барболд; 1743—1825) и по сей день зачастую ошибочно атрибутируется последней как исследователями, так и публикаторами[110]. Оба сочинения написаны под явным влиянием уолполовской книги и открыто эксплуатируют ее поэтику сверхъестественного — в частности, образ оживленных потусторонней силой рыцарских доспехов. Впрочем, помимо копирования эффектных сцен «Замка Отранто», в этих повествовательных опытах присутствовал и ряд весьма перспективных находок: в «Обители отшельника» получил заметное развитие тип лицемерного, преступного монаха, открытый для нарождавшегося жанра Томасом Лиландом и в дальнейшем триумфально прошедший по страницам романов А. Радклиф, М. Г. Льюиса, Э. Т. А. Гофмана, Ч. Р. Метьюрина, В. Гюго и многих других авторов, а «Сэр Бертран» явил читателю, пусть и в эскизном исполнении, характерные элементы готического саспенса — зрелище погруженного во тьму полуразрушенного замка, мерцающие огни в его интерьерах, гулкое эхо шагов и холодные чуждые прикосновения во мраке. И все же мера оригинальности и художественной убедительности этих произведений была слишком невелика, чтобы они могли стать сколь-либо заметной вехой в истории готической литературы. Придать новый, неожиданный импульс изобретенной Уолполом жанровой форме, развив и переосмыслив его идею синтеза двух типов романа, довелось Кларе Рив и ее главной книге.

Клара Рив, как и Уолпол, ступила на литературную стезю в довольно зрелом возрасте — однако, в отличие от автора «Замка Отранто», в ее случае за этим шагом стояла не только интеллектуальная или эмоциональная потребность, но и материальная необходимость. Старшая дочь небогатого священника Англиканской церкви из Ипсуича, будущая писательница после смерти отца в 1755 году переехала с матерью и двумя сестрами в Колчестер, где, судя по скупым эпистолярным свидетельствам, в течение ряда лет работала служанкой в частном доме; завещанные ее нанимателями 40 фунтов годового дохода в конце концов позволили ей целиком посвятить себя литературным занятиям, которые она с самого начала рассматривала как способ обеспечить должным достатком себя и своих близких[111] — и вместе с тем как средство утверждения собственной гендерной позиции в избранном ею ремесле. Первым плодом этих занятий, появившимся в печати, стал изданный по предварительной подписке и под инициалами К. Р. поэтический сборник «Стихотворения на отдельные случаи» (1769), в предисловии к которому сочинительница отметила позитивные перемены, наблюдаемые в реакции общества на растущее участие женщин в литературной жизни и поощрившие ее смелость[112]. Сборник имел успех у читателей и, с учетом большого числа подписчиков (более 600), принес начинающей поэтессе солидную прибыль в 200 фунтов, вдохновив на новый литературный опыт. Им оказался перевод латиноязычного политико-философского авантюрного романа «Аргенида» (1619?—1621, опубл. 1621) жившего во Франции шотландского прозаика, поэта и богослова Джона Баркли (1582—1621), анонимно изданный в 1772 году под названием «Феникс, или История Полиарха и Аргениды». Построенный вокруг аллегорически изображенных политических и религиозных распрей в абсолютистской Франции рубежа XVI—XVII веков, сюжет этой книги, несомненно, воспринимался современниками Рив в контексте актуальных для Англии того времени социально-политических конфликтов (в частности, нашумевшего дела радикального журналиста и парламентария Джона Уилкса, который выступал за сокращение королевских прерогатив и парламентскую реформу и, преследуемый властями, стал в глазах широких слоев общества символом борьбы за права и свободы граждан)[113]. Как сочинение «автора „Феникса“» был впервые представлен публике и дебютный роман самой Клары Рив «Поборник добродетели», опубликованный в 1777 году в Колчестере и переизданный год спустя в Лондоне (с незначительными текстуальными изменениями) под названием «Старый английский барон», которое стало окончательным и утвердилось в истории литературы.

На первых же страницах романа Рив открыто декларирует его преемственную связь с книгой Уолпола: и «Поборник добродетели», и «Старый английский барон» снабжены характерным подзаголовком «готическая повесть», а в авторском «Предуведомлении» ко второму изданию произведение прямо названо «литературным отпрыском „Замка Отранто“»[114]. Подобно своему жанровому предшественнику, сочинение Рив стилизовано под старинную рукопись (правда, не итальянскую, а древнеанглийскую), себе же автор отводит скромную роль переводчика этой рукописи на современный язык; как и Уолпол, во втором издании (вышедшем с указанием подлинного авторского имени на титульном листе) писательница разоблачает собственную мистификацию. Более того, Рив фактически заимствует фабулу уолполовского романа, помещая ее в иные временные и географические координаты: действие ее книги разворачивается в Англии первой трети XV века и, соответственно, в повествование введены британские исторические реалии, титулы и имена. По сравнению с «Замком Отранто» в «Старом английском бароне» момент совершения преступления заметно приближен ко времени основных событий романа: злодеяние, тайне которого подчинен сюжет, произошло в относительно недавнем прошлом, и потому возмездие настигает в финале самого преступника, а не его потомков. При этом, однако, отрицательный герой книги Рив — убийца и узурпатор Уолтер Ловел — не играет в развитии действия сколь-либо существенной роли, аналогичной роли Манфреда в «Замке Отранто». В отличие от князя Отрантского, характер которого исполнен нравственно-психологических противоречий и трагического величия, предвещающего черты мятежных героев Байрона, Уолтер Ловел — фигура этически однозначная и эстетически бесцветная: зависть и ревность, толкнувшие его на братоубийство, предстают под пером Рив не более чем формальной, бегло проговоренной мотивировкой, только намекающей на внутренний драматизм его личности и судьбы; в целом же его образ решительно отодвинут автором в тень других действующих лиц. Передний событийно-изобразительный план романа занимает благородный молодой герой Эдмунд Туайфорд, являющийся, подобно уолполовскому Теодору, потомком знатного рода, выросшим в семье простого поселянина (хотя, в отличие от героя «Замка Отранто», он и не подозревает о своем аристократическом происхождении)[115]. В ходе повествования, основанном на раскрытии тайны его рождения и загадки гибели его отца, лорда Артура Ловела, Эдмунд сталкивается с различными превратностями жизни и кознями недоброжелателей и, как и Теодор, во всех ситуациях проявляет исконную чистоту души и врожденное благородство натуры. В свою очередь образ доблестного рыцаря сэра Филипа Харкли играет в сочинении Рив куда более значительную роль, нежели та, которую отвел Уолпол социально близкому персонажу — маркизу Фредерику да Виченца — в своем «Замке Отранто». В отличие от сэра Фредерика, который является откровенно эпизодической фигурой уолполовской книги, Филип Харкли принимает непосредственное участие в основных событиях романа Рив и в судьбе Эдмунда, чей отец был его близким другом. Именно этот герой, носитель идей рыцарственности, деятельного добра, внесословной ценности человека, предстает в рассказываемой Рив истории «поборником добродетели» (под таким девизом он выступает в поединке с Уолтером Ловелом), именно с его образом связаны важные аспекты этической проблематики романа. Очевиден также параллелизм образов отца Джерома в произведении Уолпола и отца Освальда в книге Рив: хотя последний не является отцом юного героя и не вступает в личное противостояние с узурпатором (как это происходит в «Замке Отранто»), он, подобно священнику из уолполовского романа, активно способствует восстановлению поруганной справедливости. Наконец, ситуация преследования Манфредом Изабеллы да Виченца отзывается у Рив в ретроспективно представленном эпизоде предсмертного побега беременной леди Ловел из дома, занятого убийцей ее мужа. Вместе с тем, как уже отмечалось исследователями, в сюжете Рив оказывается ненужным персонаж наподобие набожной и кроткой Ипполиты — покорной жертвы готического тирана, зато появляется отсутствовавший в «Замке Отранто» тип «старого английского барона», чей образ вынесен в заглавие второго издания романа[116]. Кроме того, писательница заметно редуцирует ситуацию любовного треугольника, которая добавляла рассказанной Уолполом истории немалую долю «романтического» интереса[117]. Матильда и Изабелла, контрастная пара юных героинь «Замка Отранто», сведены в «Старом английском бароне» в единый образ редко появляющейся на страницах романа идеально-прекрасной леди Эммы Фиц-Оуэн, на чью руку тщетно претендует злобный и завистливый племянник барона Ричард Уэнлок и чья любовь в итоге достается главному герою в награду за его душевное благородство.

Таким образом, в основном сохраняя уолполовскую типологию героев и ключевые элементы фабулы «Замка Отранто» (убийство и последующая узурпация владетельных прав[118] — в прошлом, восстановление попранной справедливости, совершающееся по воле Провидения, — в настоящем), Клара Рив создает принципиально иную повествовательную структуру, со своими собственными функциями, иерархией и системой взаимоотношений действующих лиц, с иными, чем в романе Уолпола, особенностями сюжетного и композиционного построения. Серьезные отличия от жанрового предшественника наблюдаются и в других аспектах поэтики «Старого английского барона», выдающих его отнюдь не подражательный, а, напротив, во многом полемический идейно-художественный замысел.

К числу таких особенностей относится общий взвешенно-неторопливый, эмоционально сдержанный (несмотря на драматизм ряда эпизодов и чувствительность, маркирующую поведение многих действующих лиц) тон, которым ведется повествование. В отличие от Уолпола и многих других готических романистов более позднего времени Рив старательно избегает крайностей в изображении индивидуального темперамента и субъективных устремлений персонажей, «редуцирует проявления страстей до благородных пропорций, вследствие чего ее повествование держится в очень узкой эмоциональной сфере, с минимумом кульминационных моментов»[119]. Эксцессам индивидуализма, явленным в характере и поступках уолполовского Манфреда, создательница «Старого английского барона» противопоставляет «социализирующие» чувства рыцарского и отцовского долга, дружеского участия, семейной любви и родственной заботы, воплощенные в заглавных фигурах Филипа Харкли и Фиц-Оуэна-старшего. Соответственно, на смену романному действию, которое ограничено «каменным мешком» готического замка (олицетворяющим клаустрофобию, тираническое всевластие и хаос преступных желаний), приходит сюжет, разомкнутый в обширное, иерархически упорядоченное пространство внутри- и межсословных отношений и социальных институтов, в «большой мир» позднесредневековой Европы и Малой Азии (география романа Рив простирается от северных и западных областей Англии до Франции и Византии). Даже возвращение законному наследнику титула и имения осуществляется в «Старом английском бароне» не путем прямого вмешательства сверхъестественных сил в земные дела по принципу deus ex machina (как это было в «Замке Отранто»), а через общепризнанный механизм феодального права (судебный поединок), хотя и запущенный — по аналогии с местью шекспировского Гамлета — посредством внушений и подсказок из потустороннего мира[120].

Репрезентация сверхъестественного — наиболее явный пункт эстетических расхождений Уолпола и Рив. В уже упоминавшемся программном «Предуведомлении» ко второму изданию Клара Рив признает принципиально состоятельной уолполовскую идею синтеза двух видов романа и вслед за своим предшественником полагает возможным вводить фантастические элементы romance в новооткрытый литературный жанр «готической повести» — но вместе с тем подвергает критике «излишества», допущенные создателем «Замка Отранто». По мнению писательницы, гротескный гиперболизм и чрезмерная экстравагантность сверхъестественных образов этой книги (таких как гигантский шлем, неподъемный меч, оживающий портрет) «своим явным несоответствием действительности убивают игру воображения и вызывают смех вместо интереса»; «избыток средств губит эффект, для создания коего эти средства предназначены». Рив полагает, что автору следовало удержать рассказываемую историю «хотя бы на грани правдоподобия» — тогда «необходимый эффект был бы сохранен и при этом нисколько не пострадала бы ни одна из мелких подробностей, призванных вновь и вновь возбуждать читательское любопытство»[121].

Это наблюдение едва ли не буквально повторяет высказанный тремя десятилетиями ранее призыв романиста-просветителя Генри Филдинга к коллегам по перу «тщательно остерегаться, как бы не переступить пределы возможного», и «как можно реже выводить на сцену сверхъестественные силы». «Единственные сверхъестественные силы, позволительные для нас, современных писателей, — замечал Филдинг, — это духи покойников; но и к ним я советовал бы прибегать как можно реже. Подобно мышьяку и другим рискованным медицинским средствам, ими следует пользоваться с крайней осторожностью; и я советовал бы вовсе их не касаться в тех произведениях или тем авторам, для которых гомерический хохот читателя является большой обидой или оскорблением»[122]. В своем повествовании Рив прилежно следует этой рекомендации и старается быть предельно экономной в использовании фантастических образов и мотивов. Прямая, открытая демонстрация ужасов и чудес, которой, с точки зрения писательницы, злоупотребил Уолпол, сведена в «Старом английском бароне» к единственному эпизоду явления облаченного в рыцарские доспехи призрака лорда Артура Ловела, некогда злодейски убитого неподалеку от собственной резиденции; в других же случаях о присутствии в замке потусторонних сил свидетельствуют различные косвенные приметы — вещие сновидения, посещающие героев, глухие стоны и загадочные ночные шумы, раздающиеся в пустынных помещениях, двери, мистическим образом распахивающиеся перед сыном и законным наследником покойного лорда. Все эти сюжетные детали спустя очень короткое время вошли в арсенал устойчивых изобразительных средств готического жанра и стали важными элементами техники саспенса, призванными поддерживать атмосферу таинственности и суггестивного страха.

При этом сама Клара Рив, сделавшая эти образы и ситуации достоянием готической прозы, зачастую весьма скромно использовала заключенный в них художественный потенциал. Характерным примером может служить мотив сна, дважды возникающий в ее романе и в обоих случаях выполняющий функцию предзнаменования. С одной стороны, Рив выступает здесь как безусловный новатор: в «Замке Отранто», несмотря на его «сновидческое» происхождение, этот мотив был едва намечен в рассказе-воспоминании маркиза да Виченца и не играл существенной роли в сюжете книги, тогда как в «Старом английском бароне» сон Филипа Харкли (в котором рыцарь видит своего покойного друга Артура Ловела) и сон Эдмунда Туайфорда (в котором юноше являются его настоящие родители), дополняя друг друга, открывают героям и читателям существенную часть зловещей тайны старинного рода и непосредственно предсказывают ход дальнейших событий. Но, с другой стороны, роль сновидений в романе Рив фактически сводится к этим открытиям и пророчествам, их профетические функции не дополняются ни сколь-либо выразительной психологической реакцией персонажей на содержание своих грез[123], ни игрой нарративными планами «сна» и «яви». В литературе более позднего времени спектр возможностей этого мотива будет существенно расширен: уже в готических романах последнего десятилетия XVIII века — например, в «Лесном романе» (1791) Радклиф и в «Монахе» (1794, опубл. 1796) Льюиса — разрабатывается особая символика сна, которая не раскрывает (как это, в сущности, происходит в «Старом английском бароне»), но акцентирует сюжетную тайну посредством смутных указаний на минувшие либо грядущие события[124] и погружает пробудившегося героя либо героиню в вереницу смятенных, противоречивых чувств. Еще более сложной предстает поэтика сновидений в романтической прозе, где они нередко развертываются в отдельные вставные истории, усложняя композицию произведения, или, напротив, неощутимо сливаются с основным («реальным») повествовательным планом, порождая в тексте описанный Ц. Тодоровым «эффект фантастического», который предполагает принципиальную онтологическую двойственность происходящего на страницах книги[125]. Очевидно, что подобное разнообразие сюжетных возможностей и художественных перспектив сна как особой модальности повествования не осознавалось создательницей «Старого английского барона», по сути, открывшей данный мотив для готической литературы.

Сказанное выше относится и к другой составляющей готического колорита романа — а именно, к презентации последнего в качестве перевода старинной рукописи, содержащей изложение подлинных событий. В мистификационную установку, заданную Уолполом, Рив привносит новый, отсутствовавший в «Замке Отранто» штрих — пробелы в тексте, которые призваны имитировать плохую сохранность «документа»: «многие места манускрипта, — поясняет мнимый переводчик, — стерты временем и повреждены сыростью. Сохранились лишь отдельные фразы, которых, впрочем, недостаточно, чтобы продолжить нить повествования»[126]. Однако о том, чтобы выйти за пределы этого стилизаторского задания и использовать упомянутые лакуны в качестве нарративного приема, писательница, судя по всему, даже не помышляет; между тем именно по такому пути пойдут ее продолжатели и преемники. София Ли (1750—1824) в предисловии к роману «Убежище, или Повесть иных времен» (1783—1785) представляет его читателю как извлечение из старинного манускрипта и добавляет, что «разрушительное действие времени оставило в повествовании пробелы, которые порой лишь увеличивают его занимательность»[127]. И действительно, в самом тексте романа эти лакуны создают особый эффект: используя форму частных записок, автор выстраивает двупланный рассказ о судьбах разлученных силой обстоятельств тайнорожденных дочерей королевы Марии Стюарт, в котором события, пропущенные либо недоговоренные одной из сестер, восполняются или проясняются в записках и письмах другой. Такое построение книги выявляет субъективную правду каждой из рассказчиц, способствует более глубокому проникновению в мотивы поступков персонажей, лишает образы героев нередкой в готическом жанре одномерности и схематизма. В «Лесном романе» Радклиф предсмертные записки неизвестного лица, обнаруженные Аделиной де Монтальт в аббатстве Сен-Клер и имеющие, как выясняется в финале, прямое отношение к прошлому героини и к трагической участи ее отца, содержат множество пробелов, которые сообщают происходящему интригующую недосказанность, стимулируя читательское любопытство. Между тем в «Старом английском бароне» подобные лакуны приходятся не на фабульно значимые, а на второстепенные события романа и используются автором для своеобразного «уплотнения» художественного времени; там же, где рассказ непосредственно подходит к главным сюжетным тайнам, лакуны внезапно исчезают, «письмена становятся более четкими; остальной текст хорошо сохранился»[128]. В результате перед нами цельное, связное повествование, безусловно выигрывающее от сокращения малозначительных эпизодов, но, с другой стороны, лишенное структурной и психологической многоплановости, игры с читательскими ожиданиями и других плодотворных новаций, к которым потенциально располагал введенный Кларой Рив в готическую прозу стилизаторский прием.

Концептуальным литературным открытием автора «Старого английского барона», оказавшим неоценимое (и в известной мере недооцененное) влияние на технику готического саспенса, стал выразительный образ заброшенных покоев в восточном крыле замка Ловел, где и развертываются сцены с участием сверхъестественных сил. Как уже говорилось выше, отчужденная, отграниченная от повседневного человеческого опыта зона имелась и в замке Отранто, однако именно Кларе Рив принадлежит идея сделать это необитаемое людьми пространство таинственной и страшной территорией потустороннего: «Вскоре (после узурпации имения Уолтером Ловелом. — С. А.) начали поговаривать, что в замке появились привидения: несколько слуг встречали призраки лорда и леди Ловел. Тех, кто оказывался в их покоях, пугали необычные звуки и странные видения, оттого эти комнаты наконец заперли, а слугам запретили входить туда и даже упоминать о них»[129]. Окруженные суеверной молвой и отмеченные печатью длительного небрежения[130], восточные покои замка становятся ареной испытания характера главного героя, а затем и его недругов Уэнлока и Маркхэма. Описывая первые минуты пребывания Эдмунда в этих помещениях, Рив отчасти ориентируется на эпизод бегства Изабеллы да Виченца через подземные коридоры замка Отранто и заимствует из книги Уолпола прием внезапного затемнения сцены и связанный с ним предметно-образный ряд;[131] вместе с тем она значительно акцентирует ожидание героем встречи с потусторонними силами — мотив, который в аналогичном фрагменте уолполовского романа был лишь едва намечен[132]. Еще более примечательно, что это ожидание оказывается обманутым: вместо призрака перед юношей предстает старый слуга Джозеф, пришедший развести огонь в камине[133]. Эта сцена является, вероятно, самым ранним в английской готике примером объясненного сверхъестественного — эстетического принципа, который получит широкое распространение в сентиментально-готических романах конца XVIII века. При этом Рив демонстрирует здесь довольно развитую технику саспенса, разительно напоминающую аналогичные повествовательные приемы Анны Радклиф[134].

Гораций Уолпол в письме Уильяму Мэйсону от 8 апреля 1778 года назвал роман Рив «Замком Отранто», «сведенным к здравомыслию и правдоподобию», добавив, что «описание любого процесса по делу об убийстве, разбирающемуся в суде Олд-Бейли, составило бы более занимательную историю»[135]. В письме от 22 августа 1778 года, адресованном Уильяму Коулу, он признался, что не испытывает ни малейшего желания отвечать на критику его «готической повести», высказанную автором «Старого английского барона»: «Это было бы даже своего рода неблагодарностью с моей стороны, ибо упомянутое произведение является прямым подражанием моей собственной книге, только лишенным всего чудесного; притом, если не считать неуклюжей попытки изобразить одно или два привидения, лишенным столь основательно, что ничего более скучного и пресного невозможно себе представить». Впрочем, на явно задевшие его слова Рив о смехотворности чудес, представленных в «Замке Отранто», Уолпол все же откликнулся, саркастически заметив, что ее книга «определенно не может вызвать смех, поскольку то, что навевает дремоту, редко способно развеселить»[136]. По его мнению, идея о том, что «один-единственный „одомашненный“ призрак соответствует законам правдоподобия», — сущая нелепость, как и сам роман Рив, «бедный событиями» и «лишенный всякого воображения и интереса»[137]. В сходных выражениях позднее отозвался о «Старом английском бароне» и Вальтер Скотт в предисловии к публикации книги в серии «Баллантайновская библиотека романистов» (1823): его суждения были лишены уолполовской пристрастности, однако и он не мог не признать, что «местами этот роман вял и монотонен, чтобы не сказать слаб и утомителен», что порой повествование «навевает скуку», что «диалоги умны и увлекательны, но в них нет ни полета фантазии, ни взрывов страстей», что, наконец, сама попытка «опутать царство теней условностями, принятыми в мире обыденной реальности», свидетельствует о весьма скромных возможностях творческого воображения автора — который, впрочем, использует их «с предельным успехом и достигает цели именно потому, что не замахивается на большее»[138]. Даже Анна Летиция Барболд, публикуя в 1810 году «Старого английского барона» в издававшейся ею серии «Британские романисты» (под одной обложкой с «Замком Отранто»), не преминула отметить в своем кратком и в целом комплиментарном предисловии безусловный недостаток романа Рив — предсказуемость развития событий: в силу фабульного сходства книги с вдохновившим ее литературным образцом «мы предвидим развязку раньше, чем достигли двадцатой страницы»[139]. В свете сегодняшних взглядов на характер творческого мышления Рив представляется очевидным, что, несмотря на справедливость отдельных пунктов этой критики, авторы процитированных отзывов не вполне осознавали специфику художественной природы обсуждаемого романа. Рассматривая «Старого английского барона» в соответствии с авторской формулой — как порождение «Замка Отранто», соединяющее черты старинной рыцарской повести и современного романа, — упомянутые критики не учитывали масштаба ревизии, которой Клара Рив, исходя из собственных ценностных предпочтений (литературных, идеологических, этических), подвергла не только поэтику книги Уолпола, но и саму цель предложенного им синтеза двух повествовательных форм.

Создатель «Замка Отранто» видел свою основную задачу в том, чтобы раскрепостить «богатые возможности воображения», которые в романах XVIII века нередко были «ограничены рамками обыденной жизни». Под «законами правдоподобия» он, в отличие от авторов просветительских романов, понимал не бытовую реалистичность или житейскую вероятность описываемых событий, а всего лишь психологическую достоверность поведения героев — и, соответственно, стремился «заставить их думать, говорить и поступать так, как естественно было бы для всякого человека, оказавшегося в необычайных обстоятельствах». В остальном же Уолпол демонстрировал (и открыто декларировал) приверженность свободе творчества, «свободным блужданиям» авторской фантазии «в необъятном царстве вымысла ради создания особо занятных положений»[140]. Уделяя приоритетное внимание развлекательным аспектам своей «готической повести», он вместе с тем явно старался уйти от назидательных установок, обычных в литературе века Просвещения. Игровую экспликацию этого намерения нетрудно увидеть в предисловии к первому изданию «Замка Отранто», где в уста вымышленного переводчика-моралиста Уильяма Маршалла вложена следующая тирада: «Я мог бы пожелать, чтобы в основе ‹…› замысла лежала более полезная мораль, нежели та, что сводится к мысли: за грехи отцов караются их дети, вплоть до третьего и четвертого поколения. ‹…› Однако ‹…› я не сомневаюсь в том, что ‹…› благочестие, преисполняющее эту повесть, преподаваемый ею урок добродетели и строгая чистота чувств спасут ее от осуждения, которого так часто заслуживают романы из рыцарских времен»[141]. Авторская ирония, стоящая за этим заявлением, особенно очевидна на фоне неоднократных пренебрежительных отзывов Уолпола о прозе Самюэла Ричардсона — столпа дидактической романистики XVIII века. В письмах друзьям Уолпол аттестовал его произведения — в частности «Клариссу, или Историю молодой леди» (1744—1748, опубл. 1747—1748) и «Историю сэра Чарлза Грандисона» (1750—1752, опубл. 1753—1754) — как «утомительные скорбные причитания, являющие собой картины жизни светского общества, какой ее воображает книгопродавец, или романы, вдохновленные методистским проповедником»;[142] их сентиментальный и нравоучительный тон представлялся ему «невыносимым»[143]. В свете подобных воззрений неудивительно, что его собственная книга оказалась принципиально лишена не только открытой дидактики, но и сколь-либо внятного нравственного послания читателю, — и это отсутствие не преминула отметить обескураженная критика. «Чуждая христианству идея о том, что дети караются за грехи отцов, несомненно, не только не несет моральную пользу, но и совершенно неприемлема с точки зрения наших нынешних верований, — констатировало «Мансли ревью», — и тем не менее это едва ли не единственный урок, который можно извлечь из рассказанной истории»[144].

Содержание, поэтика и общий замысел «Старого английского барона» очевидным образом расходятся с этой идейно-литературной программой, превращая заявленное романисткой следование уолполовскому плану в чистую декларацию. Художественное правдоподобие в понимании Рив предполагает определенную корреляцию с эмпирической жизненной правдой и, соответственно, необходимость «держаться в известных пределах вероятного»;[145] отсюда — исповедуемый писательницей принцип «контролируемого сверхъестественного»[146], который, по ее мнению, позволяет избежать изобразительных крайностей, допущенных Уолполом. Другим непременным элементом правдоподобной готической повести, согласно Рив, являются «картины подлинной жизни»[147], которых были лишены и старинные рыцарские романы, и «Замок Отранто». В соответствии с этим тезисом в условно-средневековый сюжет ее книги оказываются вплетены незнакомые жанру romance повседневно-бытовые, порой сниженно-прозаические подробности и практические заботы: рыцари в «Старом английском бароне» «угощаются яичницей с ветчиной и страдают от зубной боли»[148], а ближе к концу повествования раскрытую тайну происхождения Эдмунда сменяют подробно описываемые «формально-юридические тайны передачи собственности»[149]. И наконец, концептуальной составляющей замысла Рив становится дидактическое задание романа: по мнению писательницы, вызванный у читателя интерес необходимо «направить ‹…› на полезные или хотя бы безобидные цели»[150]. Эталон подобного применения художественных средств, сочетающего литературную занимательность с нравственной пользой, романистка усматривает в прозе Ричардсона (чья дочь Марта Бриджен принимала непосредственное участие в стилистической правке текста «Поборника добродетели») — и в своем собственном сочинении, безусловно, старается следовать его примеру. Таким образом, несмотря на декларированное автором следование замыслу предшественника, «Старый английский барон» демонстрирует принципиально иную расстановку эстетических приоритетов внутри уолполовской формулы: если жанровую природу «Замка Отранто» можно, пользуясь названием будущего трактата Рив, определить как «развитие» старинного (в узком смысле — средневекового, рыцарского) романа (the progress of romance), то «готическая повесть» самой Рив — это скорее развитие современного (просветительского) романа (the progress of novel) посредством привнесения в него отдельных элементов поэтики romance.

Написанная с этих ревизионистских позиций, книга Рив задает принципиально отличную от «Замка Отранто» картину мира. Персонажи уолполовского романа предстают, как уже говорилось, игрушками в руках безжалостного верховного судии, и едва ли не каждый из них, независимо от этического содержания его образа, в той или иной мере оказывается жертвой божественного гнева: сокрушительное вмешательство высших сил в дела смертных, приводящее к гибели Конрада и Матильды и падению княжеской резиденции, вызывает потрясение и ужас у всех действующих лиц — включая Теодора, во имя которого это вмешательство и осуществляется. Несмотря на финальное торжество высшей справедливости, концовка «Замка Отранто» не отменяет, а, напротив, усиливает впечатление дисгармонии и разлада, которыми охвачен изображенный в романе «малый мир», и свидетельствует о принципиальной непостижимости Господних целей и замыслов. Между тем персонажи «Старого английского барона» являются не марионетками, а проводниками воли благого и милосердного христианского Провидения, каковое, по убеждению Эдмунда Туайфорда (разделяемому другими действующими лицами книги), «в назначенный час явит смертным высший смысл произошедшего»[151]. Сюжет романа, собственно, и строится как постепенное приближение того «положенного часа», который «сделает тайное явным»[152], того знаменательного момента, когда замысел Небес в отношении Эдмунда, смутно угадываемый как самим главным героем, так и его окружением, проступит во всей своей недвусмысленной ясности и полноте. Центральные персонажи книги Рив с радостью ощущают открытость каждого мгновения собственной жизни Божественному взору[153] и воодушевлены предчувствием грядущих судьбоносных — и еще более радостных — перемен (смиренное, терпеливое ожидание которых непрестанно акцентируется автором как одна из черт благочестивого, добродетельного поведения). Подчеркнуто телеологичное повествование Рив, где счастливая развязка очевидна задолго до ее наступления, самой своей структурой воплощает идею благого Божьего Промысла, который, восстанавливая поруганную справедливость и воздавая за грехи, проявляет не «священную жажду мщения»[154], а милосердие к падшим. При всей «неисповедимости путей» Провидения гуманное и нравственное содержание его целей несомненно как для действующих лиц, так и для читателей «Старого английского барона». Формально перекликаясь с историей, рассказанной в «Замке Отранто», события книги Рив развертываются в рамках принципиально иной концепции мироустройства и на совершенно ином эмоциональном фоне, и фабульные параллели лишь подчеркивают сущностные различия двух произведений[155].

Первостепенное место в этой картине мира, несомненно, занимает Эдмунд Туайфорд — «дитя Провидения», «возлюбленное Небесами»[156], через индивидуальную судьбу которого во всей полноте раскрывается универсальная благость мироздания. В повествовательной структуре «Старого английского барона» он играет двоякую роль: будучи приоритетным объектом божественной заботы и защиты, Эдмунд одновременно предстает одним из главных орудий Небес в деле восстановления высшей правды и справедливости, олицетворением которых в сюжетных рамках романа становятся его собственные законные владетельные права и высокое общественное положение. С одной стороны, вся жизнь героя, включая выпадающие на его долю испытания, подчинена высшей, провиденциальной логике: даже дурное обращение Эндрю Туайфорда с приемным сыном может рассматриваться как проявление некой «личной теодицеи» протагониста — именно оно заставило барона Фиц-Оуэна обратить внимание на достоинства юного крестьянина и взять его слугой к себе в дом[157] (как выясняется в ходе повествования, родной дом Эдмунда). Сходным образом интриги и козни Уэнлока, Маркхэма и Хьюсона, призванные навредить Эдмунду, всякий раз оборачиваются против самих злоумышленников и служат «к его вящей чести»[158]. С другой стороны, важной составляющей психологического портрета героя оказывается процесс постижения им своей избранности, своего высокого и ответственного жизненного предназначения[159]. В отличие от уолполовского героя, больше действующего, чем размышляющего, Эдмунд показан автором как рефлексирующая, склонная к самоанализу личность, чье «осознание своих достоинств», временами разжигающее внутренний «огонь честолюбия»[160], по мере развития событий трансформируется в нравственно наполненное сознание своей миссии исполнителя предначертаний Небес. Переломным моментом в процессе обретения героем этой истины становится его второе пребывание в восточных покоях, когда то, что он еще накануне считал «тщеславными мечтами»[161], получает подтверждение из потустороннего мира и начинает осмысляться им как долг перед памятью его истинных родителей, перед Богом и перед самим собой[162]. Исследователями уже отмечался «гамлетический» характер поведения Эдмунда в этой сцене;[163] и действительно, повзрослевший за одну ночь протагонист романа обретает решимость, в которой проглядывает сила чувств трагедийного героя-мстителя; подобно датскому принцу, он восклицает: «Меня зовут! ‹…› И я повинуюсь призыву!»[164] — и, как и Гамлет, берет со свидетелей происшедшего клятву молчать об увиденном.

К осознанию своего провиденциального избранничества Эдмунда исподволь подводит целая череда дружественных — и, разумеется, также ведомых рукой Провидения — персонажей-помощников (от Филипа Харкли и Уильяма Фиц-Оуэна до отца Освальда и слуги Джозефа Хауэлла), убежденных, что он «рожден для более высокого положения» и «создан для великих дел»[165]. Примечательно, что эту убежденность упомянутые персонажи высказывают еще до того, как выясняется подлинное происхождение героя, полагаясь исключительно на благородство его духовного и физического облика: с самых первых страниц романа автором явственно утверждается просветительская идея внесословной ценности человека, отношение к которой недвусмысленно разводит действующих лиц по разным этическим полюсам[166]. Вразрез с общепринятыми социальными установлениями сэр Филип и крестьянин Джон Уайет (чьи «доброта и гостеприимство могли бы служить примером для иных высокородных и благовоспитанных особ») беседуют друг с другом «как собратья, от природы наделенные одними и теми же свойствами и дарованиями»; барон Фиц-Оуэн, приметив «редкую одаренность и приятный нрав» Эдмунда, держит его в доме не как слугу, а «как товарища своих детей», хотя и предвидит осуждение со стороны местной знати; наконец, герцог Йоркский, не имея возможности возвести в рыцарское звание сына простого крестьянина, тем не менее объявляет его «первым в числе достойных воинов, отличившихся в ‹…› сражении», и дарует ему «значительную часть» захваченной добычи[167]. В свою очередь недруги главного героя (которые, за исключением Роберта Фиц-Оуэна, старшего сына барона, однозначно отнесены к отрицательному нравственному полюсу изображаемого мира) неизменно выступают поборниками жесткой сословной иерархии, кичась своей знатностью, — и столь же неизменно оказываются посрамлены. (Весьма примечательно в этом смысле, что представленная в откровенно комических тонах паника Уэнлока и Маркхэма, теряющих при виде призрака остатки своего аристократического достоинства, разительно напоминает поведение слуг в аналогичном эпизоде «Замка Отранто» — и, с другой стороны, очевидно контрастирует с рассудительностью и благородной сдержанностью, проявляемыми в подобной ситуации старым слугой Джозефом.) Вопреки расхожим представлениям, типичным как для описываемой эпохи, так и для времени, когда создавался роман, в системе ценностей, утверждаемой в «Старом английском бароне», «происхождение уже не определяет характер; но характер может свидетельствовать о благородстве, несмотря на фактическое происхождение человека»[168]. И хотя свойственный главному герою аристократизм духа в ходе рассказа удостоверяется благородством крови, подтверждая тем самым существующую социальную стратификацию, наметившееся смягчение межсословных перегородок поддерживается в финальных сценах книги добросердечным обращением Эдмунда (уже принявшего имя и титул лорда Ловела) с приемными родителями и слугами, задавая перспективу возникновения «нового, более прогрессивного общественного устройства»[169]. Инструментом этого смягчения жесткой сословной иерархии становится чувствительность, которой маркированы образы центральных персонажей «Старого английского барона»; изначально торжествующая в отношениях Эдмунда с Уильямом, Фиц-Оуэном-старшим и Филипом Харкли, она постепенно распространяется на других действующих лиц и становится эмоционально-поведенческой доминантой повествования. «Рив переносит в феодальный, героический, мужественный мир рыцарского романа конвенции „чувствительного“ романа XVIII века»[170], которые, с одной стороны, придают финалу тон почти комической сентиментальности, с другой же — способствуют преодолению назревающих конфликтов (например, между бароном и сэром Филипом) и возникновению новых моральных парадигм, где узы дружбы встают вровень с родовым наследственным правом, а сердечная приязнь может оказаться сильнее голоса крови.

Контуры этой новой социальности и, более того, новой, идеальной государственности просматриваются в открыто утопической концовке романа. В финале «Старого английского барона» намечен недвусмысленно оптимистический вектор дальнейшего развития национальной истории, альтернативный истории подлинной и ведущий к ее мифологизации: если в ранних эпизодах книги, изображающих участие англичан в боевых действиях на территории Франции в середине 1430-х годов, еще сохраняются хотя бы внешние приметы историчности[171], то заключительные сцены (расписывающие жизнь основных персонажей и их потомков на десятилетия вперед) не содержат даже намека ни на грядущее поражение Англии в Столетней войне (1453 год), ни на разразившуюся вскоре междоусобную династическую Войну Алой и Белой Роз 1455—1485/1487 годов. Ассоциативная (и, разумеется, анахроничная) связь с последней угадывается, впрочем, в предыстории романного действия, в имени и судьбе лорда Артура Ловела, коварно и жестоко убитого своим кузеном и тайком захороненного в сундуке в одном из восточных покоев собственного замка[172]. Тень этого давнего преступления (которое почти буквально воплощает известный литературный образ «скелета в шкафу», ставший впоследствии, в XIX веке, распространенной метафорой семейной тайны), как и полагается в готическом сюжете, нависает над персонажами и событиями «Старого английского барона» — и даже грозит воплотиться в новое злодеяние: заговор, плетущийся Уэнлоком и его союзниками против главного героя, представляет собой очевидную параллель вероломству Уолтера Ловела, которое стоило жизни отцу Эдмунда[173]. Однако Провидение усилиями покровителей и друзей юноши расстраивает эти козни, не давая трагедии прошлого повториться в настоящем. Временная победа зла, ознаменовавшаяся убийством и узурпацией титула и владений, на следующем этапе семейной истории Ловелов сменяется торжеством добра, справедливости и закона, которое, как гласит надпись на могиле родителей Эдмунда, призвано служить «предостережением потомкам и доказательством справедливости Провидения и неотвратимости Возмездия»[174]. На примере судьбы рода Ловел, таким образом, утверждается дидактическая идея нравственных уроков, которые история способна преподать современности; эта идея позволяет увидеть в «Старом английском бароне» черты романа воспитания, объектами которого в данном случае оказываются не только отдельные персонажи, но и весь представленный в повествовании социальный мир[175]. В тексте романа неявно, но вполне определенно проводится аналогия между семьей и нацией, историей рода и историей государства[176], — и в заключительных сценах она достигает кульминации: словно взамен прежним, скомпрометированным родственным связям (Артур Ловел — Уолтер Ловел, Фиц-Оуэн — Уолтер Ловел, Фиц-Оуэн — Уэнлок) книгу венчает череда браков, связующих семьи из шотландских Марок, Йоркшира, Камберленда, Уэльса и с запада страны, где находится замок Ловел, и «способствующих превращению обособленного региона Англии в союз, который объединяет важнейшие элементы будущей Великобритании»[177]. В то время как драматичная развязка уолполовского повествования возвращает княжество Отранто в прошлое, в прежнюю, «досюжетную» точку его истории (смена узурпатора законным наследником ничуть не меняет замкнуто-автономного строя жизни этого государства), финал «Старого английского барона» отмечен устремленностью в будущее и предсказывает, вопреки реальной сложности дальнейшего социально-политического развития Англии, скорое и бесконфликтное формирование новой национально-государственной общности. В заключительных эпизодах романа все конфликтное, злокозненное, трагическое либо предстает достоянием уже преодоленного прошлого, либо оказывается географически удалено от идеального пространства становящейся британской государственности (как, например, изгнанный за пределы страны Уолтер Ловел или гибель Византийской империи, бегло упомянутая на последней странице — возможно, в качестве контрастной параллели положению дел в Англии).

Символом этого идеального пространства выступает в романе замок Ловел, который, в отличие от замка Отранто (арены тиранического своеволия и потустороннего хаоса), являет собой «воплощение законной и почитаемой власти»[178] и вместе с тем — домашнего уюта и семейного благополучия, а в финале, как уже отмечалось исследователями, и вовсе обретает откровенно райские черты[179], превращаясь в «обитель радости»[180] и земного благоденствия. Резиденция барона Фиц-Оуэна в изображении Рив — это не грозная средневековая твердыня, а скорее гостеприимная английская усадьба, где вместо разрушительной экспансии сверхъестественного торжествуют разумные и нравственные усилия человека, согласующиеся с высшей волей. Примечательно, что эти позитивные коннотации сохраняются за замком Ловел вопреки фабульной коллизии, связанной с переходом владений Фиц-Оуэна в другие руки и чреватой раздором между положительными персонажами книги. В этой сюжетной линии Рив, несомненно, усложняет заданную Лиландом и Уолполом структуру конфликта: в личное противостояние с узурпатором в ее романе вступает не сам законный наследник, а один из его покровителей (Филип Харкли), в то время как Эдмунд силой обстоятельств оказывается в ситуации имущественного противостояния другому своему покровителю — барону Фиц-Оуэну, который некогда купил замок у Уолтера Ловела и тем самым по неведению принял на себя роль формального узурпатора чужих владений. Означенная коллизия делает барона ключевой фигурой финальной части повествования Рив, что в свою очередь объясняет перемену заглавия (раскритикованную многими интерпретаторами романа — от В. Скотта до Дж. Уотта): чувство справедливости Фиц-Оуэна и его сердечная привязанность к Эдмунду и, с другой стороны, его отеческая любовь к собственным детям (которым в силу вновь открывшихся обстоятельств предстоит лишиться солидной части наследства) подвергаются в заключительных эпизодах серьезному испытанию[181], потенциально обещающему остроэмоциональный поворот событий и драматичную развязку. Подобное, однако, невозможно в созданной автором модели мироустройства, покоящейся на началах провиденциализма и дидактики, которые в случае Рив неизбежно ведут к счастливой концовке. В «Развитии романа» Юфразия говорит о «немалом вреде», причиняемом читательскому уму, особенно юному, «книгами мрачной направленности», и противопоставляет последним сочинения, которые «демонстрируют истину, внушая оптимизм», и «стимулируют исполнение общественного долга и ожидание награды за добродетельные поступки»[182]. Этому литературному кредо как нельзя лучше соответствует развязка «Старого английского барона» с ее гармоничным и справедливым разрешением всех потенциальных и реальных противоречий.

Для того чтобы подобная развязка оказалась возможной и владения барона Фиц-Оуэна, несмотря на смену владельца, не стали яблоком раздора между персонажами, каждый из которых достоин называться «поборником добродетели», автор запускает многоступенчатый финансово-юридический механизм перераспределения собственности, подкрепляемый взаимозависимыми компенсаторными браками (Роберт Фиц-Оуэн, питающий враждебность к Эдмунду, которому переходит часть его наследства, вынужден тем не менее согласиться на брак потомка Ловелов со своей сестрой, чтобы получить руку дочери лорда Клиффорда; в свою очередь леди Эмма, выходя замуж за Эдмунда, обретает статус хозяйки имения, которого недавно лишился ее отец). Детали соответствующих переговоров, подсчетов и распоряжений становятся в последней четверти романного текста приоритетным объектом авторского внимания и вкупе с некоторыми другими чертами содержания и поэтики книги многое проясняют в ее идеологической и художественной природе и в характере той ревизии, которой под пером Рив подверглась уолполовская концепция «готической повести». Примечательно, что современники писательницы, воспринимавшие «Старого английского барона» (в соответствии с авторской декларацией) как образец обновленного жанра romance, находили эти прозаические подробности неуместными в подобном повествовании. Шотландский историк и критик Джон Колин Данлоп в своей «Истории художественной прозы» (1814) отмечал, что в «Старом английском бароне» «события и обстоятельства реальной жизни ‹…› воспроизведены чересчур тщательно, и самые значительные и героические персонажи проявляют естественное беспокойство по поводу жилищ, съестных припасов и домашней утвари, которое плохо сочетается с величественными и страшными приметами рыцарского романа»[183]. В. Скотт также полагал, что эпизод, в котором «сэр Филип Харкли и барон Фиц-Оуэн погружаются в серьезные детальные подсчеты, взвешивая, с одной стороны, долги по имению, а с другой — расходы на образование и прежнее содержание наследника в доме барона», диссонирует с «грозными сверхъестественными происшествиями в восточных покоях» и «снижает стиль повествования»[184]. Позднейшие интерпретаторы, однако, увидели в этой «концентрации на финансовых вопросах в якобы средневековом романе» характерную «буржуазную озабоченность фунтами и пенсами»[185], в персонажах книги — носителей буржуазного (несмотря на аристократические одежды) и протестантского (несмотря на католический антураж) сознания, представителей верхушки английского среднего класса, становившегося в конце XVIII века все более влиятельной общественно-политической силой[186], а в самом произведении, как уже говорилось выше, — не усовершенствованный образец romance, а модификацию novel, развернутый на условно-историческом фоне, «опрокинутый» в прошлое семейный дидактический роман ричардсоновского типа. По образному выражению Э. Дж. Клери, Рив «переписывает „Отранто“ в виде „Памелы“ в маскарадном костюме с легким оттенком паранормального», создавая «иллюстрированное руководство по поведению с должной взаимосвязью богатства и добродетели»[187]. В результате возникает компромиссный «просветительский» вариант готического романа, в котором новаторская поэтика уолполовской книги инкорпорирована в пространство легитимного дискурса литературы века Просвещения с ее ведущими ценностно-смысловыми ориентирами — рационализмом, чувствительностью и дидактизмом. Экзотичность лиландовского опыта исторической стилизации и крайности предромантического экспериментаторства Уолпола потеснены в «Старом английском бароне» деловитой обстоятельностью слога Дефо[188], художественной умеренностью Филдинга и наследием морализма Джонсона и Ричардсона, что неизбежно ведет к сдержанно-осторожным, компромиссным авторским решениям — как образным (вроде «контролируемого сверхъестественного»), так и идеологическим. Глубокий кризис властных институтов старого режима, ставший постоянной темой готических романов XVIII века начиная с «Замка Отранто», где он засвидетельствован падением заглавного символа феодального деспотизма, в «Старом английском бароне» обретает разрешение в реформистской утопии, в сентиментальной и филантропической трансформации патриархальных социально-политических парадигм. В финале книги Рив, который «рассеивает все потенциальные основания для вражды, связанные с напряжением между подлинным статусом и сословной принадлежностью, между противоборствующими потребностями индивида и государства, между капиталистическим способом денежного обращения и стабильностью земельных интересов»[189], явлена утопическая альтернатива драматичной сложности реальной общественно-политической жизни Англии и Европы как XV, так и XVIII века. В этом смысле «Старый английский барон», при всей своей эстетической близости к novel, реализует характерную изобразительную тенденцию romance — он «показывает только приятную сторону картины, открывая одни лишь привлекательные черты и набрасывая вуаль на несовершенства»[190]. Отталкиваясь (в обоих смыслах слова) от уолполовской идеи синтеза прозаических форм, Клара Рив не только по-новому осмысляет формирующийся жанр «готической повести», но и предлагает собственный взгляд на соотношение реального и фикционального, исторического и современного, развлекательного и назидательного в художественной литературе своей эпохи.

«Старый английский барон» удостоился более благожелательных отзывов от первых рецензентов, чем «Замок Отранто» тринадцатью годами ранее (очевидно, в силу большей близости литературным конвенциям века Просвещения), и можно думать, что этот в целом одобрительный прием немало уязвил и раздосадовал Уолпола, спровоцировав его на пренебрежительные высказывания о романе Рив, приводившиеся выше. «Мансли ревью» откликнулось (в январе 1778 года) уже на первое издание книги, констатировав, что «Поборник добродетели» «более или менее успешно подражает стилю и манере старинного романа, историю оживляет приятное разнообразие событий, рассказ ведется просто и ясно, и все приспособлено для того, чтобы увлечь читателя, — при условии, что у него достаточно веры либо воображения, дабы интересоваться явлением призраков»[191]. Отзыв, помещенный в «Критикл ревью» в апреле 1778 года, в афористичной форме предрекал роману долгую жизнь, утверждая, что «Барон, вероятно, будет в добром здравии до тех пор, пока стоит Замок, но он никогда не должен забывать, что родился в Замке Отранто»[192]. Наконец, автор отзыва, появившегося в июле того же года в «Джентльменс мэгэзин», отметил «увлекательную манеру повествования» и более тонкую и искусную, чем в романе Уолпола, подачу сверхъестественного, но вместе с тем выразил опасение, что именно она может «ввергнуть в суеверие ‹…› некоторые слабые умы», убедив их в реальности подобных явлений[193].

Благосклонному приему со стороны критиков сопутствовал читательский и коммерческий успех книги, что в совокупности и сыграло решающую роль в окончательном утверждении Рив на профессиональной литературной стезе. На протяжении по крайней мере четырех десятилетий «Старый английский барон» переиздавался либо допечатывался каждые несколько лет — порой явно пиратским образом, что, как и в случае с «Замком Отранто», весьма запутывает его библиографическую историю[194] (кстати, на следующий год после смерти Рив, в лондонском издании 1808 года оба произведения впервые появились под одной обложкой). В 1787 году вышел в свет французский перевод романа, осуществленный П. А. де Лапласом, а в 1789-м — немецкий перевод, сделанный Ф. Шмитом. Озаглавленный в первом издании «Старый английский барон, или Отмщенные привидения», перевод Лапласа в том же году был републикован как «Поборник добродетели, или Старый английский барон», и, по-видимому, текст именно этого издания лег в основу первого русского перевода (1792), принадлежащего перу Корнилия Лубьяновича и получившего название «Рыцарь добродетели. Повесть, взятая из самых древних записок Английского Рыцарства». Несмотря на усиление готического колорита в заглавии перевода Лапласа, и французский, и русский переводчики подвергли оригинальный текст просветительского в своей основе романа Клары Рив дальнейшей рационализации, несомненно, отражавшей их собственные литературно-эстетические ориентиры и предпочтения, — а в отечественной версии «Старый английский барон» оказался еще и адаптирован к идеологии русского масонства, кругам которого был близок Лубьянович[195]. Между тем у себя на родине книга Рив также стала объектом адаптации и переделок — но не идеологического, а коммерческо-развлекательного характера. Уже в 1785—1786 годах сильно сокращенный вариант романа был напечатан в ежемесячном журнале «Бервик мьюзием»[196]. В 1797 году в лондонском издательстве «Минерва-пресс», специализировавшемся на выпуске массовой готической книгопродукции, выходит четырехтомный «исторический роман» Агнес Масгрейв «Эдмунд из леса», в котором название, явно восходящее к «Лесному роману» Радклиф, и сверхъестественные явления в стилистике «Замка Отранто» (в частности, говорящий портрет убитого предка главного героя) сочетаются со средневековым фоном и отдельными сюжетными коллизиями «Старого английского барона»[197]. Написанная белым стихом и изданная анонимно трагедия Джона Бростера «Эдмонд, сирота из замка» (1799) получила разгромный отзыв в «Бритиш критик» и не обрела сценической судьбы. Любопытной иллюстрацией рекламных стратегий того времени выглядит пространное заглавие-конспект анонимной переделки романа, изданной в 1818 году: «Замок Ловел, или Восстановленный в правах наследник: Готическая повесть, рассказывающая, как молодой человек, предполагаемый сын крестьянина, сцеплением необыкновенных обстоятельств не только открывает истинных родителей, но и то, что они были доведены до безвременной смерти; о его приключениях в комнате с привидениями, открытии рокового тайника и появлении призрака его убитого отца; рассказывающая также, как убийца был предан суду, о его исповеди и возвращении обездоленному сироте его титула и имущества»[198]. В соответствии с распространенной практикой, жертвами которой становились многие успешные писатели того времени, не только текст и сюжет книги Рив, но и само ее имя беззастенчиво привлекались издателями в коммерческих целях: например, стихотворная повесть поэта Томаса Седжвика Уолли «Эдви и Эдильда» (1779) была выпущена в 1783 году как «сочинение создательницы „Старого английского барона“». Впрочем, наряду с тривиально-подражательным, на грани плагиата, использованием художественного потенциала «готической повести» Рив массовой беллетристикой его активно осваивали и авторы, открывавшие новые пути развития жанра и новые жанровые территории (от Софии и Гарриет Ли до Анны Радклиф и Вальтера Скотта); при этом влияние поэтики «Старого английского барона» могло принимать различные формы — от заимствования общих изобразительных принципов до отдельных сюжетных реминисценций[199].

В более поздних сочинениях Рив получают дальнейшее развитие как просветительско-дидактические тенденции ее дебютного романа, так и глубокий интерес писательницы к истории, возникший под влиянием отца еще в детские годы. Нравоописательные эпистолярные романы из современной жизни «Два наставника» (опубл. 1783), «Изгнанники, или Мемуары графа де Кронштадта» (1783—1787, опубл. 1788), «Школа вдов» (1789?—1790, опубл. 1791), «Предназначение, или Воспоминание об одном семействе» (1799) и морально-педагогическое руководство «Планы воспитания, с замечаниями по поводу систем других авторов» (опубл. 1792) соседствуют в литературном наследии Рив с историческими повествованиями «Мемуары сэра Роджера де Кларендона, побочного сына Эдуарда Черного Принца, с занимательными историями о многих других выдающихся личностях четырнадцатого века» (1792—1793, опубл. 1793) и «Эдвин, король Нортумберленда: Повесть седьмого века» (1802). Одновременно с проникнутыми сентиментальностью «Изгнанниками» создается готический «Замок Коннор: Ирландская повесть» (1787), рукопись которого в результате досадной случайности была утрачена. В ряде случаев готические элементы играют важную роль в структуре романов Рив, осмысляющих общественные и нравственные коллизии современной ей эпохи: в тех же «Изгнанниках» в трагическую любовную историю, развивающую конфликт личного чувства и социальных установлений, вплетена мрачная «средневековая» тема алхимии, связанная с образом дяди главного героя. В «Школе вдов» мемуарно-эпистолярные повествования двух недавно овдовевших героинь — миссис Дарнфорд и миссис Стриктленд — о скрытой внутрисемейной тирании, которой отягощено их прошлое, дополнены вставными готическими историями, аккумулирующими темные страсти, безумие, тайное убийство, узурпацию старинного владения и мнимо-сверхъестественные происшествия[200]. И вместе с тем все эти произведения, несмотря на разнообразие их жанрово-тематических характеристик, с известной долей условности можно рассматривать как составные части единого авторского литературного «проекта», смысловым центром которого является идея морально-дидактического предназначения писательского ремесла[201]. Суть этой идеи предельно четко выражена Юфразией в «Развитии романа»: «Величайшая и важнейшая задача писателя состоит в том, чтобы подчеркивать различия между Добродетелью и Пороком и показывать одну вознагражденной, а другой наказанным. ‹…› Скучнейшая из когда-либо написанных книг, содержащая моральную цель, предпочтительнее, чем самая изысканная и остроумная, в которой эти различия упразднены»[202]. Именно это представление о смысле литературного творчества реализуется в названных сочинениях Рив, зачастую дополняясь нравоучительными авторскими заявлениями от первого лица. В «Двух наставниках» на примере главного героя, юного Эдварда Сэвилла, культивирование социальных и семейных добродетелей противопоставляется порочной, с точки зрения автора, честерфилдовской системе великосветского воспитания молодого английского аристократа. В «Изгнанниках» преждевременная смерть центральных персонажей романа становится своеобразной расплатой за недолжную победу страстей (толкнувших графа Фридриха де Кронштадта на неравный брак, а затем двоеженство) над разумом. «Мемуары сэра Роджера де Кларендона», которые публикуются в год драматичных революционных событий во Франции, призваны, по мысли романистки, преподнести нравственно-исторический урок современности, представив радикально настроенным соотечественникам, «английским якобинцам», «достоверный образ успешно управляемого королевства, где соблюдается должное соотношение рангов и степеней, во главе с великим принцем»[203].

В совокупности эти произведения ознаменовали, вероятно, один из последних взлетов дидактической мысли в литературе английского Просвещения; дидактический дискурс стремительно уходил в прошлое, сменяясь качественно иными, более сложными и не столь прямолинейными формами художественного убеждения, что неизбежно обрекало значительную, если не большую, долю написанного Кларой Рив, независимо от содержания высказанных ею идей, на скорое забвение. Миновать этой судьбы, по крайней мере отчасти, удалось, наряду со «Старым английским бароном», литературно-критическому трактату «Развитие романа: в веках, странах и стилях». Построенный в виде серии диалогов, которые вечерами ведут у камина трое друзей — эрудированная и остроумная Юфразия (как уже говорилось, очевидно являющаяся рупором авторских идей)[204], защищающая и уточняющая позицию подруги Софрония и насмешливый Гортензий (выполняющий роль сомневающегося простака, но в итоге неизменно признающий правоту суждений своих собеседниц), трактат дает широкую панораму развития европейского романа от античности до последней четверти XVIII века и утверждает высокую эпическую природу этого жанра[205]. Сама писательница, ценившая «Развитие романа» выше всех прочих своих сочинений, в письме ирландскому антиквару Джозефу Куперу Уокеру от 29 апреля 1790 года назвала эту книгу, потребовавшую «несопоставимо большего времени и труда, чем любая другая», «самой несчастливой из своих публикаций»: по прошествии пяти лет с момента выхода в свет приблизительно треть тиража (300 или 400 экземпляров из 1000 напечатанных) оставалась нераспроданной, не давая воплотиться идее исправленного и дополненного переиздания, на которое надеялась и которое готовила Рив[206]. Однако спустя время трактат стал восприниматься (несмотря на дидактическую окраску и гендерную пристрастность ряда его положений) как серьезный и основательный историко-литературный труд, к материалам и наблюдениям которого не раз обращались критики XIX века — в частности, упоминавшиеся выше Данлоп и Скотт. Сегодня «Развитие романа» — с его гендерно детерминированными взглядами главной участницы бесед, которая аргументированно и со знанием дела защищает высокий статус жанра, традиционно слывшего непритязательным женским чтением, — считается, и не без оснований, ранним образцом феминистской литературной теории[207].

«Старый английский барон», на долгое время выпавший из поля зрения читателей и исследователей, в последние десятилетия стараниями зарубежных издателей и ученых избавился от незавидной репутации «подстрочного примечания к истории литературы» и возвратился в канон английского классического романа, оказавшись, кроме того, в кругу активно переосмысляемых произведений, которые способствовали формированию британской национально-культурной идентичности. Расценивавшийся некогда лишь как полузаконный «отпрыск „Замка Отранто“», предтеча сентиментально-готических романов Анны Радклиф и исторической прозы Вальтера Скотта, дебютный роман Клары Рив, при всей внешней архаичности его поэтики, включается сегодня в контекст масштабного и непрерывно развивающегося феномена женской готики, который является объектом многочисленных междисциплинарных исследований[208]. Теперь с полным и аутентичным текстом этой примечательной книги имеет возможность ознакомиться и российский читатель.

В. Э. Вацуро

РОМАН КЛАРЫ РИВ В РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ[209]

История проникновения в Россию готического романа и восприятия его русским читателем и русской литературой являет собою целую главу в истории русского литературного развития, и не будет слишком большой смелостью утверждать, что без ее учета наше представление об эволюции стилей и формировании романтизма окажется неизбежно неполным и даже искаженным. Широкая волна переводных готических романов захватывает русский книжный рынок в 1810-е годы; к этому времени она, как правило, предстает в глазах критики как нерасчлененная масса низкопробного чтива, рассчитанного на удовлетворение нетребовательного вкуса. Иначе относятся к ней читатель, поглощающий всю эту массу, и издатели, выпускающие двумя и тремя изданиями романы «славной Радклиф», а заодно и другие романы под ее именем, «для большего расходу оных на русском»;[210] иначе относится к ней и «большая литература» — от Карамзина и далее, вплоть до Достоевского, вольно или невольно впитывающая в себя художественные достижения этого Trivialroman’а. Восприятие готического романа в России прошло несколько этапов, и есть основания думать, что в 1790-е годы отношение к нему русской литературы было отнюдь не пренебрежительным, а заинтересованным и серьезным. Как бы то ни было, ранний период проникновения готического романа в русскую литературную среду заслуживает специального внимания, и примером тому является история перевода второго крупного романа данного типа (после «Замка Отранто» Г. Уолпола) — а именно романа Клары Рив «Старый английский барон» (1777). Нам уже приходилось мельком указывать[211], что как раз этот роман был выпущен в 1792 году без имени автора под следующим полным заглавием: «Рыцарь добродетели, повесть, взятая из самых древних записок Английского Рыцарства. Издание, посвященное всему Российскому Рыцарству. Перевел с Французского Корн. Лубьянович. Печатано с дозволения указного у Вильковского. В Санктпетербурге 1792 года»[212]. Скудные данные, которыми мы располагаем об этом переводе и его авторе, и более обширные — о литературной среде и обстоятельствах его появления — позволяют расценить упомянутое издание как совершенно закономерный факт общественно-литературной жизни 1790-х годов.

Имя Корнилия Антоновича Лубьяновича упоминается исследователями радищевского литературного круга. В 1810-е годы он был известен как крупный чиновник (управляющий Экспедицией о государственных доходах), дослужившийся до чина действительного статского советника, кавалер орденов Анны 1-й степени и Владимира 2-й степени. Он скончался 5 июля 1819 года в своей деревне Новоладожского уезда, и знавший его лично А. Е. Измайлов посвятил ему прочувствованный некролог, в котором отдельно подчеркнул его человеческие качества: «бедные, особенно вдовы и сироты, имели в нем благодетеля и покровителя. ‹…› Никому в жизнь свою не сделал он зла, и нередко, очень нередко платил добром за зло»[213]. Измайлов отмечал его «острый, беглый и самый основательный ум», трудолюбие, бессребреничество — но особенно благотворительность: «Долго жил в нужде и, уже будучи женат, нередко имел недостаток в самых необходимых для жизни потребностях», наконец, уже в преклонных годах, заняв место управляющего Экспедицией о государственных доходах, «получал в сем звании значительные денежные награды и пособия, был совершенно доволен своим состоянием, жил спокойно, умеренно и помогал еще многим»[214]. Нет сомнения, что Измайлов намеренно подчеркивал филантропическую деятельность Лубьяновича, так как видел в «благотворении» одну из задач своего журнала; однако здесь он ничуть не отходил от истины, и красноречивые подтверждения тому мы находим в переписке Лубьяновича с М. И. Антоновским, а также в мемуарах В. И. Сафоновича, прожившего с Лубьяновичем несколько лет[215].

Все это имеет некоторое значение, так как характеризует не только индивидуальный, но и социальный облик переводчика романа К. Рив. Лубьянович был убежденным масоном; его филантропия была практической реализацией этической программы масонства, усвоенной еще в ранней юности. С такого рода примерами мы встречаемся неоднократно: подобными явлениями была полна история новиковского кружка, биография Карамзина, деятельность масонских лож в 19-м столетии; Пушкин называл «практическую филантропию» в числе ярких отличительных качеств знакомых ему «мартинистов»[216]. Идейная закваска масонства оказалась сильна в Лубьяновиче; она наложила отпечаток на все, вплоть до его бытового поведения.

Корнилий Антонович Лубьянович родился в 1756 или 1757 году и являлся выходцем из демократических кругов: его отец был «небогатый гражданин» из Нежина; однако он сумел дать сыну образование в Киевской академии, где Лубьянович окончил курс философии после восьмилетнего обучения. Лубьянович приезжает в Петербург и готовится стать врачом; он служит учеником в одной из петербургских аптек, но, «увидя там некоторые злоупотребления», сообщает Измайлов[217], поступает копиистом в Сенат; в 1780 году он занимает должность подканцеляриста в только что организованной Экспедиции о государственных доходах, где и продолжает службу до конца дней своих. В 1784 году мы находим его имя в числе учредителей Общества друзей словесных наук[218], а в 1789 году он — один из сотрудников «Беседующего гражданина».

Мы мало знаем о деятельности Лубьяновича в Обществе друзей словесных наук. Он был дружен с секретарем Общества М. И. Антоновским, вместе с которым учился в «риторическом классе» Киевской академии;[219] заметим кстати, что он был однокашником также А. А. Прокоповича-Антонского и И. П. Сафоновича, отца мемуариста и члена того же Общества. Таким образом, чисто биографические узы связывали его с кружками московских и петербургских масонов, а тем самым и с Обществом университетских питомцев. Устав Общества друзей словесных наук, в создании которого Лубьянович принимал непосредственное участие, рассматривал оба эти общества как части единого целого и предписывал постоянный контакт и непрерывную взаимную информацию; несомненно, что рекомендуемое уставом упражнение в переводах книг, выбираемых с общего согласия и одобрения членов, было непосредственным продолжением деятельности московских Переводческой и Филологической семинарий по переложению на русский язык нравоучительных произведений лучших авторов[220]. Просветительские и пропагандистские устремления Лубьяновича, следовательно, вне сомнения, но какова была его индивидуальная позиция в Обществе — об этом у нас есть лишь отрывочные данные. Он был участником «Беседующего гражданина» (1789), где поместил «Завещание уездного дворянина своим детям» — с резким выпадом против злоупотреблений крепостным правом — и известный «Список с дневной записки городской думы», где брались под защиту интересы ремесленников, угнетенных дворянами[221]. Конечно, этого недостаточно, чтобы ставить вопрос об его идейной близости к Радищеву, и слишком мало, чтобы говорить об индивидуальных особенностях позиции. Нам известно лишь, что Лубьянович исповедовал принципы масонского гуманизма и увлекался масонскими же политическими, философскими и богословскими сочинениями; уже много позднее В. И. Сафонович видел у него разбросанные повсюду книги Юнга-Штиллинга, Эккартсгаузена и других мистиков, чтению которых Лубьянович предавался «со страстью»[222]. Этот-то человек и стал в 1792 году переводчиком сочинения, которое он озаглавил «Рыцарь добродетели».

Корнилий Лубьянович выбрал для перевода литературную новинку. Правда, первое английское издание романа появилось еще в 1777 году; однако лишь через десять лет, выдержав в Англии несколько переизданий, роман выходит в свет отдельной книгой во французском переводе П. А. де Лапласа[223] и в том же году переиздается под названием, объединявшим заголовки первого и второго английских изданий: «Поборник добродетели, или Старый английский барон» («Le Champion de la Vertu, ou Le Vieux Baron anglois»)[224]. Это издание, по-видимому, и послужило оригиналом Лубьяновичу[225].

Уже одно простое сопоставление заглавий дает некоторую почву для наблюдений. Выбор заглавия вообще отнюдь не безразличен: оно рекомендует читателю произведение и дает первый толчок к его восприятию. В известной мере заглавие отражает и читательский вкус. Для самой Клары Рив «Старый английский барон» был «литературным отпрыском „Замка Отранто“»[226] и в большой степени фактом литературно-эстетической полемики, о чем речь пойдет ниже. Последовательница Ричардсона, тесно связанная с моралистической просветительской литературой, она подчеркнула эту связь в первом издании романа, назвав его «The Champion of Virtue», то есть «Поборник добродетели». Авторская замена названия во втором издании — «The Old English Baron» — давала читателю почувствовать, что перед ним — повесть из времен Средневековья, «картина готических времен и нравов»[227], роман «тайн и ужасов», относящийся к традиции, начатой «Замком Отранто». Французские переводчики пошли по линии сгущения готического колорита: уже первое французское издание этого романа, осуществленное Лапласом, носило название «Le Vieux Baron anglois, ou les Revenans vengés» («Старый английский барон, или Отмщенные привидения»): так оно и вошло в восьмитомное «Собрание романов и сказок, переделанных с английского» Лапласа[228]. Следующий перевод, сделанный в 1800 году, носил уже название «Edouard, ou le Spectre du Château»[229] и т. д. Этот тип «рекламных» названий будут тщательно сохранять русские переводчики романов Радклиф и псевдо-Радклиф в 1800—1810-е годы. Лубьянович как будто намеренно избегает броского заголовка; из лапласовского названия, бывшего у него перед глазами, он сохраняет лишь первую и первоначальную «моралистическую» часть. Ссылка на «древние записки Английского Рыцарства» и посвящение проясняют замысел переводчика. Роман Клары Рив включается для него в круг дидактических масонских изданий.

Посвящение книги содержит намеки чисто масонского характера, которые далеко не везде поддаются расшифровке. Одним из них — и важным для нас — является указание на древнее английское рыцарство, которое переводчик избирает в качестве образца для рыцарства, то есть масонства, российского. Нет сомнения, что здесь лежит одна из причин обращения Лубьяновича к произведению английского автора и из эпохи английского Средневековья. Однако как раз эта сторона дела остается скрытой от нас. Известно, что в конце 1760-х — начале 1770-х годов вождь русского масонства И. П. Елагин проявляет острый интерес к так называемой древней английской системе масонства, которая, как утверждалось, сохранила в чистоте утраченные древние обычаи. Вообще Елагин более других тяготел к английской системе; он был утвержден в качестве великого провинциального мастера именно «великою Аглицкою селенскою ложею»[230] и в дальнейшем сблизился с Великой ложей Йоркских масонов, с которыми нередко смешивали «древних». Однако к 1790-м годам английская система давно уже не удовлетворяла большинство масонов; сам Елагин после некоторой борьбы вынужден был пойти на союз с Рейхелем, сторонником «шведско-берлинской» системы Циннендорфа, которая, однако же, походила на древнеанглийскую преимущественным вниманием к моральным упражнениям и довольно безразличным отношением к внешней пышности[231]. Вместе с тем новиковский круг и тесно связанный с московскими университетскими масонами кружок петербургских «любителей словесности» принадлежали уже не рейхелевской системе, а во многом противоположному ей розенкрейцерству. Вряд ли можно сомневаться в том, что розенкрейцером был и Лубьянович. Его обращение к традициям «древнеанглийского рыцарства» поэтому не совсем понятно; не исключена возможность, что оно было результатом подспудных брожений в масонстве 1790-х годов.

Здесь нам приходится обратить внимание на год издания книги. Он многозначителен. «Рыцарь добродетели» выходит из печати в разгар преследований масонства. В 1789 году Новиков лишается университетской типографии; в 1790 году развертывается процесс Радищева, с которым Лубьянович был, несомненно, знаком и, быть может, как предполагают некоторые исследователи, даже разделял в той или иной мере его позицию. Екатерина II установила прямую связь между Радищевым и масонами словами «автор мартинист», сказанными Храповицкому[232]. Наконец, в апреле 1792 года начинается следствие над Новиковым. В этих условиях издание книг, масонских хотя бы только по заглавию и фразеологии, оказывалось чревато самыми неблагоприятными последствиями; когда в 1791 году И. П. Лопухин решается все же издать свою книгу «Духовный рыцарь» с изложением основ герметической науки и морально-этической программы розенкрейцерства, он вызывает нарекания в опрометчивости[233]. Тем не менее Лубьянович издает свой перевод, отнюдь не масонский по существу, но явно и декларативно приноровленный к нуждам масонства[234], и обозначает на титульном листе свое имя полностью как переводчика книги. В 1792 году это было актом довольно большой смелости.

Как явствует из всего сказанного, перед нами отнюдь не случайная книга, а книга, подвергшаяся определенного рода интерпретации. Эта интерпретация достигалась определенным углом зрения, читательской акцентировкой тех или других моментов и эпизодов. Возможность такой акцентировки или даже переакцентировки создавалась тем, что «Старый английский барон» возник на скрещении двух типов художественного и социального сознания; романтическое мировоззрение и философия, возникавшие в эпоху кризиса просветительского сознания, не отменяли этого последнего, но вступали с ним в сложное взаимодействие и на первых порах даже своеобразный симбиоз. Второй этапный для истории жанра готический роман был написан рукой человека, воспитанного в духе Просвещения, и все его представления об этической норме, социальных связях, структуре личности положительных и отрицательных героев, индивидуальной психологии и т. д. несли на себе явственную печать просветительства.

Центральным героем романа Рив, несомненно, является Эдмунд Туайфорд — воспитывающийся в семье барона Фиц-Оуэна сын землепашца (а в действительности — потомок покойного лорда Артура Ловела), отличающийся редкими душевными и телесными качествами и вызывающий в силу этого зависть сыновей и племянников барона. Именно такую расстановку действующих лиц устанавливали последующие переводы и переделки романа[235]. Это подтверждается и последующей эволюцией готического романа, черты которого в «Старом английском бароне» еще не определились до конца. Фигура рыцаря Филипа Харкли, строго говоря, сюжетно излишня; подобного рода персонажи из готического романа вскоре исчезнут. Между тем именно Филип Харкли занимает ведущее место в восприятии романа его русским переводчиком: именно на нем сосредоточивает Лубьянович внимание своих читателей. Он снабжает свой перевод стихотворным посвящением, — а по существу интерпретацией текста:

К Российскому Рыцарству

Быть дружелюбивым, святити правоту,

Хранити свой Закон, честь, славу, чистоту,

Любить род человечь и защищать теснимых:

Есть свойство Рыцарей не ложных, справедливых.

Гарклай был таковым; он Рыцарям пример!

Был честен, храбр, друг, чист и не был изувер.

Вы Русски Рыцари с вниманием прочтите

Пример сей в Рыцарях! его примером чтите.

Издатель

В этом посвящении недвусмысленно выражена этическая программа переводчика. Легко заметить, что она близка к масонской программе самоочищения и самосовершенствования, хотя, взятая как формула практической этики, ничего специфически масонского в себе не содержит. Это просветительский идеал человеческого характера — и с подобной точки зрения фигура Харкли выдвигается для переводчика на первый план. Тип идеального рыцаря без страха и упрека вырисовывается из серии эпизодов, тщательно сохраненных в переводе. На них сделаны указания в посвящении. «Дружелюбие» (в первоначальном смысле слова: любовь к друзьям) — это преданность Харкли памяти своего погибшего друга лорда Ловела. Слова «святити правоту» и «защищать теснимых» обозначают центральную линию романа, связанную с Харкли: покровительство Эдмунду Туайфорду, защита его от гонителей, наконец, старания Харкли восстановить его в правах наследника Ловелов и вернуть ему родовое достояние; эти усилия завершаются судебным поединком Харкли с узурпатором Уолтером Ловелом, в котором рыцарь выступает под девизом «Поборник Добродетели» («The Champion of Virtue»). Подобной же моральной характеристикой Харкли является и его «любовь к человеческому роду», — но эта формула, как кажется, имеет более широкий и общий смысл. Она включает идею внесословной ценности человека, являющуюся одной из направляющих в поведении Харкли. Это особенно отчетливо видно в английском подлиннике: перевод Лапласа, как мы указывали, несколько сокращен. Однако и при дальнейшем сокращении текста Лубьянович удерживает характерные эпизоды дружеских и равноправных взаимоотношений Харкли с крестьянами, слугами — с людьми, занимающими низ социальной лестницы. Это имеет для Лубьяновича особое значение: вспомним, что он — автор статьи в «Беседующем гражданине», направленной против злоупотреблений крепостников. В сцене, где Эдмунд Туайфорд приезжает к Харкли просить помощи и покровительства, Лубьянович уже от себя вкладывает в уста своему герою слова: «Откудова, продолжал дворянин с видом неудовольствия, родились обряды для свидания со мною? ‹…› я не хочу, чтоб ко мне приходили так, как обыкновенно приходят к гордым людям, кои заставляют дорого платить за впуск к себе; да для кого б ето дом мой был так страшен?»[236]

Эта последовательная идеализация Харкли вполне соответствовала авторскому замыслу. Однако были случаи и расхождения — и очень показательные. Быть может, указанием на один из них является не совсем понятная формула в посвящении: «и не был изувер». Харкли — католик, и «хранит свой Закон» для него означало: строго следовать христианским заповедям в их католическом изводе. Известно, что масоны, неоднократно провозглашавшие свое безразличие к оттенкам вероучений, в то же время были откровенно враждебны обрядово-догматической стороне официальных религий;[237] католицизм же в XVIII веке был своеобразным ее воплощением; следующие за Рив готические романы («Монах» Льюиса, «Итальянец» Радклиф, отчасти «Мельмот Скиталец» Метьюрина) под влиянием антиклерикального théâtre monacal будут специально развивать тему католического религиозного изуверства. В «Старом английском бароне» католицизм Харкли — функционально нейтральная историческая реалия; однако как принадлежность рыцаря «не ложного, справедливого», призванного служить образцом для «Российского Рыцарства», она в глазах Лубьяновича требует если не извинения, то, во всяком случае, оговорки.

В романе есть сцена, прямо подвергшаяся переделке. Это сцена поединка и последующего допроса тяжело раненного Уолтера Ловела. Здесь Харкли подлинника и французской версии, обнаруживающий черты суровости или даже жестокости, перестает соответствовать тому облику мягкосердечного христианина, который создался в представлении русского переводчика. В русском тексте рыцарь спешит подать помощь раненому; в английском и французском — отказывает ему в священнике и хирурге до тех пор, пока тот не сознается в совершенном преступлении: «Vous aurez l’un et l’autre ‹…› mais il faut, préalablement, me répondre…»[238] Подобной же трансформации подвергается сцена вторичного допроса, где у ложа умирающего Ловела остаются Харкли и духовник. Драматическая исповедь преступника оставляет Харкли холодным: «Mon pénitent vous a tout dit… Que voulez-vous de plus? — Qu’il restitue, c’écria sir Philippe; qu’il rende à l’héritier, qu’il rende à l’orphelin son titre et tous les biens de ses parents»[239]. Лубьянович снимает содержащуюся здесь проблему «жестокости во имя блага»: «Добродушный Гарклай, смягчен будучи раскаянием Вальтера даже до слез, говорил ему все то, что токмо добродетельный человек может сказать во утешение Христианину»[240].

Акцентировав дидактические начала в романе Рив и выделив эпизодическое, в сущности, лицо, Лубьянович в значительной мере менял все восприятие романа. В литературном сознании эпохи для готического романа устанавливалась определенная иерархия героев. Удельный вес героя-злодея в художественной ткани романов этого типа с течением времени возрастал; столь же неизбежным их атрибутом становился и его антипод или жертва — герой или героиня идеального типа, конкретно ему противопоставленный. Такого рода центральную пару составляют в романе Рив Эдмунд Туайфорд и его антагонисты, прежде всего Уолтер Ловел. Ее-то и отодвигала на задний план трактовка Лубьяновича. По-видимому, русского переводчика не вполне удовлетворяла та пассивная роль, которая выпала в романе на долю Эдмунда Туайфорда; Лубьяновичем владела идея активного добра — и он нашел ее воплощение в фигуре Филипа Харкли.

Таким образом, готический роман в передаче Лубьяновича должен был потерять некоторые признаки жанра: он читался иначе, нежели был написан. Однако поэтика его не определялась только расстановкой персонажей. Едва ли не основным литературным заданием Рив было дальнейшее, по сравнению с Г. Уолполом, осмысление и развитие фантастического элемента в историческом романе. Подобно Уолполу, Рив отталкивалась от просветительского отрицания сверхъестественного в реальной жизни и допускала в свой роман фантастику лишь постольку, поскольку последняя была как бы санкционирована «народным суеверием» Средневековья. Этот аргумент окажется очень важным для просветительской эстетики, медленно уступавшей преромантическим веяниям; русские теоретики будут пользоваться им вплоть до 1820-х годов; романы Радклиф станут искать компромиссного решения в создании атмосферы сверхъестественного за счет естественных причин. Вместе с тем как раз на этой арене развертывается довольно острый спор между Уолполом и Рив: последовательница в специальном предисловии к своему роману восстает против слишком необузданной фантазии своего учителя, требуя соблюдения правдоподобия и вводя свои призраки в намеренно обытовленную обстановку[241]. Это вызывает иронию Уолпола: «призрак» и «правдоподобие» с просветительской же точки зрения несовместимы в самом своем существе; Уолпол пренебрежительно третирует роман Рив как «вялый», скучный и лишенный воображения[242].

Де Лаплас не мог обойти эту эстетическую проблему, которая уже возникала перед ним как переводчиком Шекспира. Видимо, у него была мысль сохранить авторское предисловие Рив; на экземпляр издания 1787 года с этим предисловием ссылается А. Киллен[243]. В нашем экземпляре, как и в «Собрании романов», оно заменено «Необходимым предуведомлением» самого Лапласа; переводчик счел более уместным представить французскому читателю, воспитанному на классической и просветительской литературе, непривычный ему род романа с фантастическим элементом в целом. Лаплас занимает ту же умеренно-классическую позицию, что и в споре о Шекспире, — и под его пером один из манифестов английского преромантизма выступает в своеобразном французском просветительском изводе. Он не верит в сверхъестественное, считая его порождением суеверий, нередких у просвещенных народов;[244] фантастическое же в романе для него — не более чем литературная условность, развлекающая читателя подобно волшебной опере на сцене, — и он готов допустить ее, если она имеет целью воздействовать в лучшую сторону на нравы. «Не по этим ли соображениям, — пишет он, — кавалер Уолпол не побоялся лет двадцать назад представить призраков пред стоические очи самой Англии в своем романе, озаглавленном „Замок Отранто“, — и его успех оправдал смелое начинание. Так и миссис Клара Рив, исходя из тех же идей, осмелилась сделать попытку обновить эту старинную историю, или готическую легенду, второе издание которой, дошедшее до нас, соблазнило нас поспешить представить французской публике, на свой риск и страх, это слабое подражание»[245].

Русский переводчик опустил предисловие. Как мы видели, в романе Клары Рив его интересовала вовсе не эстетическая сторона. Да и в развернувшемся споре он должен был занять несколько неожиданную позицию. Сверхъестественное для него не составляло дискуссионной проблемы — ни в эстетическом, ни в мировоззренческом смысле. Корнилий Лубьянович — мистик. Читатель Штиллинга и Эккартсгаузена, он убежден в реальном существовании явлений из потустороннего мира; он рассказывал В. И. Сафоновичу о явлении призрака некой особе, достойной полного доверия, и даже о своем собственном общении с духом Эккартсгаузена[246]. Его ближайший друг М. И. Антоновский в течение многих лет вел записи своих сновидений и предчувствий: среди этих записей есть и толкование одного из его снов, предложенное Лубьяновичем[247]. Такого рода бытовой мистицизм был довольно обычным явлением в масонской среде[248], и не исключена возможность, что он оказал влияние на выбор Лубьяновичем для перевода именно романа Рив и в какой-то степени наложил отпечаток на его восприятие.

* * *

В своей переводческой практике Лубьянович следовал уже сложившимся в XVIII веке принципам, которых придерживался и Лаплас. Он свободно переходил от почти дословного перевода к сжатому пересказу, сохраняя все основные сюжетные линии, мотивы и эпизоды. Текст сокращался — не столько за счет купюр, сколько за счет конспективности изложения. Сокращение коснулось в особенности второй части романа: во французской версии первая часть занимает 146 (113), вторая 179 (134) страниц; в русской (где деление на части не отмечено) — соответственно 111 и 87. «Конспектируя» роман, Лубьянович укрупнял смысловое членение оригинала, сводя до минимума побочные эпизоды и описания и добиваясь «единства действия». При этом систематически сжимались диалоги: они либо превращались в монологи, либо заменялись косвенной речью. Линия повествования выравнивалась и рационализировалась.

Это было частью намеренное, а частью неосознанное транспонирование раннего готического романа в стилистическую систему русской просветительской прозы. Лубьянович проделывал работу, как бы обратную той, которую совершил Уолпол в своем стремлении выйти за пределы «филдинговского» романа и примирить «новый» роман XVIII века со «старым», рыцарским. Сделать это до конца Уолполу не удалось, так как в самой основе своего литературно-эстетического и философского мышления он оставался просветителем. Еще в большей степени с просветительством была связана Рив. Как отмечали все исследователи, так или иначе касавшиеся «Старого английского барона», основой этого романа был роман филдинговского или, скорее, ричардсоновского типа[249] — и это сближало литературные позиции Рив и ее русского переводчика. Лубьянович сохранял эту основу, довольно последовательно отсекая готические наслоения. Так, ему совершенно непонятны робкие элементы стилизации «древней повести», имеющиеся в романе Рив. Стилистическая функция лакуны — имитация разрыва, порча текста — неинтересна русскому переводчику. Иногда он честно сохраняет «археографический комментарий» мнимого издателя, но предпочитает отказываться от него, где только можно. «Son ‹…› soin fut ‹…› d’honorer le Créateur, en secourant et protégeant la créature dans l’infortune; et… Ici se trouve une lacune dans l’ancien manuscrit, comportant à-peu-près l’intervalle de quatre années. La suite, qu’on va lire, est d’une autre main, et d’une écriture plus moderne», — стоит во французском тексте[250]. Русский переводчик рассматривает этот пассаж единственно как форму перехода от одной главы или части к следующей, своего рода эквивалент формулы: «Прошло четыре года». Соответственно он завершает предшествующую часть и далее ставит курсивом: «В рукописи пропущено четырехлетнее после сего время, а следующее написано другою рукою»[251], — и с абзаца продолжает рассказ. Строго говоря, примечание об изменении почерка — прием наивной мистификации — Лубьяновичу вовсе не нужно; он мог бы отказаться от него, как отказался от «датировки» почерка[252]. И уже абсолютно не нужно и непонятно ему вкрапление перифрастического стиля, своего рода цитата из якобы подлинной древней рукописи, ныне подаваемой мнимым издателем в модернизированном виде: «Elle obéit, la joue baignée de larmes, telle que la rose de Damas, que mouille la rosée du matin»[253] (с примечанием: «Ce sont les expressions littéralles de l’original»)[254]. Лубьянович попросту опускает его. Историзм мышления не был свойствен русскому переводчику — он удовлетворялся простой ссылкой «повесть из самых древних времен Английского Рыцарства» на титульном листе; осознания культурной специфичности «древней повести» у него не было, как не было его, впрочем, и у самой Клары Рив.

Однако английская писательница сознавала некоторую жанровую обособленность своей «готической повести», которая при всей ее близости к ричардсоновскому роману все же была литературным порождением «Замка Отранто» и теории Уолпола. Элементы техники «романа тайн» здесь присутствуют, причем даже в более развитом виде, нежели у родоначальника жанра. Вряд ли правы те исследователи, которые отказывают «Старому английскому барону» в стилевом новаторстве; как бы ни иронизировал Уолпол над беспомощностью «скучной и вялой» истории, классик жанра Радклиф и все другие представители сентиментальной ветви готического романа пошли по пути, который нащупывала Клара Рив. Волшебно-рыцарский реквизит «Замка Отранто» сменялся бытовой средой, той иллюзией реальности, которая распространялась и на сверхъестественные события; их психологическое предвосхищение и мотивировка отныне становились основными средствами создания напряжения, «атмосферы», которая коренным образом преображала всю стилистическую структуру романа, удаляя его от сказки в сторону современного бытописания. Через несколько десятилетий это станет едва ли не основным принципом фантастической литературы. Строго говоря, этот принцип и нес в себе начала, разрушительные для просветительской прозы; он был истинной и полной реализацией теоретических деклараций Уолпола о необходимости сблизить «реальное» и «фантастическое». Русский переводчик на материале романа Рив как бы учится технике «тайн и ужасов» на уровне стиля. И здесь его рационалистические тенденции ставят перед ним труднопреодолимый барьер. Сокращая диалоги и побочные описания, он следует принципу «необходимости», как он понимался в просветительской эстетике, — необходимости логической, сюжетной и композиционной — принципу непротиворечивого и последовательного развертывания действия. Однако в преромантической эстетике этот принцип уже терял свою силу — на смену ему приходили иные формы литературной организации, с бо́льшим удельным весом внефабульных элементов: пейзажа, интерьера, диалога чисто эмоционального назначения. Среди них диалогу принадлежало даже особое место: в теоретическом предисловии к «Замку Отранто» Уолпол писал о необходимости приближения романа к драме, имея в виду, конечно, не только характер развертывания сюжета, но и более наглядные формы драматизации с широким использованием диалога.

Этот-то драматизирующий диалог и исчезает у Лубьяновича. Короткие, прерывистые, возбужденные реплики персонажей переводчик заменяет плавными и завершенными описательными монологами, передающими всю фактическую основу оригинала, но безразличными к его эмоциональной окраске. Доминантой повествования оказывается эпический рассказ. Такова, например, сцена допроса крестьянки Марджери, приемной матери Эдмунда, которая должна пролить свет на тайну рождения юноши. Драматизм сцены увеличивается за счет нескольких моментов: во-первых, она представляет собой кульминацию «ожидания», так как находится в преддверии раскрытия тайны; во-вторых, она осложнена вторым «ожиданием», противоположно направленным: ожиданием торможения. Марджери запирается в своих показаниях, так как боится мужа, который вот-вот должен вернуться. Дополнительный осложняющий мотив, найденный еще Уолполом, — мотив болтливости слуг, который должен контрастировать с линией поведения главных героев и вуалировать либо подчеркивать тайну.

Схематически диалог может быть представлен примерно так:

1) Старый священник Освальд, друг Эдмунда, подозревает, что муж Марджери не является отцом ребенка (предполагается возможность адюльтера).

2) Марджери не вполне понимает Освальда, однако догадывается о его подозрениях и оскорбляется.

3) Освальд настаивает на ответе.

4) Марджери, после запирательств, сознается, что Эдмунд не ее ребенок.

5) Освальд поражен этим неожиданно открывшимся обстоятельством.

6) Освальд и Эдмунд настаивают на прояснении тайны.

7) Марджери колеблется между желанием помочь Эдмунду и боязнью перед мужем. Проступают намеки на некое преступление, которое должно держать в секрете из страха наказания, хотя бы и несправедливого.

8) Освальд и Эдмунд настаивают на откровенном рассказе, обещая сохранить тайну.

9) Рассказ-раскрытие тайны.

Весь этот довольно сложный комплекс противоречивых стимулов и побуждений почти полностью снят в переводе. Две «тайны» исчезают; остаются колебания Марджери между боязнью мужа и «верховной власти», именем которой допрашивает ее Освальд. «„Клянусь вам, что не я употребила обман в сем деле!“ — Едмунд в восторге бросился к ногам ее и заклинал ее не скрыть от них ничего. Маргарета, оглядываяся с беспокойным видом, не идет ли муж ее, говорила Едмунду: „‹…› признаюсь, что я не ваша мать! Случай доставил вас в мои руки; но ежели когда-либо муж мой узнает, что я открыла тайну сию, то я пропала. Однако я не могу думать, чтоб кто-нибудь из вас мог меня предать, и потому расскажу вам обо всем обстоятельно“»[255] и т. д. Переводчик, как мы видим, явно не владеет готической техникой, зато он пытается оживить диалог, пользуясь привычным средством речевой характеристики «низкого» персонажа — просторечием, и здесь он позволяет себе несколько изменить оригинал: «Sçavez-vous garder un secret? — Oh! Soyez-en sûrs: car je n’oserois le dire à mon mari. — C’est pour nous un bon garant, sans doute? mais il m’en faut encore un meilleur… Jurez donc sur se livre saint» и т. д. Лубьянович переводит: «Ах! почтенный отец! никогда не скажу! Андрей мне голову свернет. — Такое сильное ручательство надежнее всех клятв!»[256]

Примеры подобного рода можно значительно умножить. Нечувствительность русского переводчика к готической технике Рив выступает, однако, особенно явственно, когда в диалоге или описаниях появляется мотив предчувствия. Такова, например, сцена в замке, где Эдмунд, Освальд и слуга Джозеф становятся свидетелями сверхъестественных явлений: «‹…› ils furent tout-à-coup réveillés par un grand bruit, qui partoit des chambres au-dessous d’eux. Tout les trois frémissoient,… lorsqu’Edmond, en se levant, d’un air aussi froid qu’intrépide: c’est moi qu’on appelle (s’écria-t-il), et j’obéis». Переводчик упускает здесь едва ли не самое главное: именно то, что силой сверхчувственного Эдмунд ощущает некую связь между собой и призраком своего погибшего отца. В русском переводе нет этого: «меня зовут, и я повинуюсь», вместо этих слов стоит: «пойдем, говорил он, куда зовет меня опасность»[257]. Перед нами случай полного изменения психологической мотивировки; и это же изменение мотивировки заставляет переводчика опустить характерную реплику Эдмунда: «Je me sens anime d’une ardeur qui m’étonne moi-même!»[258] Опускает он и другой популярнейший в готике мотив — узнавания Эдмунда по портрету отца, хотя само упоминание о портрете сохраняет. Создается парадоксальное положение. Визионер и духовидец Лубьянович оказывается трезвым рационалистом, «реалистом» в своей литературной практике. Такова была инерция просветительского романа, не вмещавшего вторые смыслы, намеки, подтекст.

Литературная система оказывалась, таким образом, устойчивой и консервативной в самих своих стилевых основаниях. Столь же консервативна она была и в принципах подхода к человеческому характеру. Когда Лубьянович становится перед задачей передать характер Уолтера Ловела, злодея и убийцы, он вновь смещает акценты и полностью меняет авторские характеристики. Его просветительский дидактизм не допускает в герое-злодее черт привлекательности и психологической сложности, что в самом первоначальном, зачаточном виде присутствует в романе Клары Рив. Русский переводчик превращает суровость и твердость злодея в злобу и лицемерие, его драматическую исповедь — в признание под влиянием страха и не оставляет почти ничего от внутренней психологической логики страстей, которая закономерно ведет Ловела от зависти и преступной любви к предательскому убийству[259]. Тип героя-злодея, которому в пределах готического жанра предстояло вырасти до фигуры Мельмота и байронических героев, в художественной системе просветительского романа никаких потенций к развитию не имел.

Достаточно было и того, что Лубьянович тщательно передавал детали реквизита заброшенного и опустевшего замка с привидениями, «the haunted castle», описание которого само по себе уже служило созданию атмосферы тайн и ужасов. Но он делал и нечто большее. Он пытался изыскать дополнительные средства эмоционального «оживления» затянутого романа Клары Рив. Он сократил его вторую часть — и явно к выгоде своего перевода, так как детали взаимоотношений между героями после раскрытия тайны отнюдь не прибавляли «Старому английскому барону» ни интереса, ни драматизма. Он ввел пейзажное описание в духе «кладбищенской» литературы — и здесь проявил незаурядное стилистическое чутье: именно такого рода описания будет широко практиковать Радклиф: «Едмунд пошел в поле и предался тамо всей скорби. Вся природа наслаждалась покоем, но Едмунд пользоваться оным не мог. Он обращал печальные взоры свои на леса и рощи, и пение птиц усугубляло задумчивость его. Нещастие лорда Ловеля и жены его непрестанно начертавались в воображении его, а доверенность, Освальдом ему сделанная, умножала в нем скорбь. Предавшись печальным размышлениям, он не примечал, что наступает уже ночь ‹…›»[260]. Это типичный для готического романа вечерний, на грани ночи, пейзаж, описание так называемой «тихой природы». Наконец, Лубьянович значительно драматизирует любовную линию «Эдмунд — Эмма Фиц-Оуэн» в духе сентиментального романа.

Русский переводчик как будто нащупывает одну из самых слабых сторон книги Рив, свойственную, между прочим, и всему готическому роману. Любовная интрига, связанная с положительным героем, как и сам «идеальный» тип этого героя, отличается здесь необыкновенной вялостью и бесцветностью. Это будет характерно в дальнейшем даже для романов В. Скотта, преобразовавшего традицию.

И Лубьянович, подобно тому как он берет из арсенала «кладбищенской элегии» свое пейзажное описание, обращается в поисках драматизирующих средств к авантюрному и сентиментальному романам. Он дает мотивировку взаимной склонности молодых людей: «Эмма одолжена была жизнию Едмунду, которую он спас с опасностию своея»[261]. Он вводит отсутствовавший в подлиннике популярнейший мотив брака по принуждению родителей: барон Фиц-Оуэн собирается выдать дочь за Уэнлока, и этот брак грозит навсегда разлучить влюбленных[262]. Та же традиция авантюрно-сентиментального романа подсказывает Лубьяновичу понимание «страсти» как целостного, непротиворечивого и неразвивающегося душевного состояния, лишенного оттенков и градаций и прорывающегося в критических ситуациях: при виде возвращающегося Эдмунда Эмма «слезами и воплем обнаружила тайну сердца своего»;[263] в разговоре с братом она, «предавшись одним токмо душевным к любезному Едмунду чувствованиям, призналась брату в страсти своей»[264] и т. д. В подлинном тексте все несколько сложнее. Очень показателен в этом смысле перевод сцены свидания Эммы и Эдмунда перед отъездом последнего; эту случайную и, быть может, даже не вполне желательную встречу влюбленных русский переводчик мотивирует прямым ритуалом поведения идеального любовника, который не может оставить замок, не повидавшись с дамой, «к которой питал он тайную любовь», как поясняет Лубьянович[265]. Из следующего затем диалога исчезают намеки, полупризнания, взаимное непонимание — тот язык чувств, который не был разработан просветительским романом, но был уже достоянием ученицы сентименталистов. Архаическая для 1790-х годов литературная традиция в последний раз сказалась здесь — в узости диапазона чувств, прямолинейно логической схематизации внутреннего мира героев.

Первый русский перевод готического романа оказывается, таким образом, довольно знаменательным эпизодом в истории русских литературных связей конца XVIII века. Роман Клары Рив был избран как дидактико-моралистическое повествование в числе других изданий, соответствовавших масонской программе этического совершенствования. Литературное задание — внешние признаки стилизованности, а быть может, и сам фантастический элемент — было принято масоном-переводчиком, так как неожиданно сближало роман с преданиями, обрядностью и даже самой мистико-философской основой учения. Такое чтение привело к перемещению акцентов, неизбежно сказавшемуся на переводе.

Но если бы дело было только в этом, перевод книги Клары Рив был бы фактом прежде всего истории общественных идей. Он стал фактом истории литературы, ибо литературная проблематика романа Рив, пусть не осознанная до конца и значительно переосмысленная, вошла вместе с ним и в русскую литературу как первый предвестник «готической волны» 1810-х годов. Традиционный авантюрный роман обогащался новыми ситуациями и темами и самыми первоначальными элементами нового, романтического стиля. И в этом отношении перевод Лубьяновича представляет для нас первостепенный, хотя главным образом отрицательный интерес. Через художественную систему авантюрного просветительского романа в русскую литературу могли проникнуть ситуации, общие контуры характеров, мотивы, традиционные для одного из главных жанров европейской преромантической литературы. Этого оказывалось достаточно для массовой литературы и массового читателя; сквозь призму авантюрного романа будут смотреть на готический роман русские переводчики и критики спустя десятилетие. Психологическую же разработку характеров и ситуаций, философскую проблематику, тщательно разработанную технику тайн, намеков, «атмосферы», наконец, подтекст и многоплановость повествования, — всего этого уже не могла вместить традиция авантюрного романа — да и, более того, традиция просветительской прозы. Указанные художественные достижения готической литературы были восприняты другими, литературно более перспективными течениями преромантического периода, во главе которых в эти годы становится Карамзин, усваивавший и преломлявший в своей творческой практике именно эти стилистические и эстетические открытия готического романа.

Примечания

Клара Рив

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН

ГОТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ

Роман Клары Рив впервые был издан в 1777 году под названием «Поборник добродетели: Готическая повесть» («The Champion of Virtue: A Gothic Story»). Он был напечатан в Колчестере Уильямом Кеймером без указания имени автора и представлен читателю как перевод старинного английского сочинения, повествующего о подлинных событиях. Основной текст предваряло «Обращение к читателю», в котором излагались взгляды Рив на готический жанр и на принципы изображения сверхъестественного в современной литературе и которое вместе с тем выполняло мистифицирующую функцию. В этом обращении, написанном от лица анонимного редактора-переводчика, в частности, говорилось: «‹…› один мой друг владел манускриптом, написанным на древнеанглийском языке и содержащим историю, которая, ‹…› будь она изложена современным языком, могла бы развлечь тех, кому доставляют удовольствие рассказы подобного рода. Поэтому с разрешения моего друга мною были переписаны или, точнее, переведены некоторые страницы этой рукописи» [Reeve C. The Champion of Virtue (1777) // Varieties of Female Gothic: In 6 vol. / Gen. ed. Gary Kelly. L.: Pickering & Chatto, 2002. Vol. 1: Enlightenment Gothic and Terror Gothic. P. 7; далее это издание обозначается как: Reeve 2002).

Вскоре после выхода в свет первого издания писательница, при непосредственном участии своей подруги миссис Марты Бриджен (1736—1785), внесла ряд стилистических изменений в текст романа и затем продала права на публикацию лондонскому издателю Эдварду Дилли (1732—1779) за 10 фунтов стерлингов. В 1778 году братья Эдвард и Чарлз (1739—1807) Дилли выпустили второе издание книги, на титульном листе которого значились имя автора и новое, ставшее окончательным заглавие — «Старый английский барон: Готическая повесть» («The Old English Baron: A Gothic Story»). Вышеупомянутое «Обращение к читателю» трансформировалось здесь в текстуально близкое ему «Предуведомление», где К. Рив, отказавшись от установки на мистификацию, дала краткую характеристику изменений, которым подвергся в новом издании первоначальный текст. В том же году «Старый английский барон» был переиздан и затем неоднократно перепечатывался, иногда под одной обложкой с «Замком Отранто» (1764) предшественника Рив в готическом жанре Горация Уолпола (1717—1797)[266].

Спустя десятилетие после выхода в свет первоначального варианта роман появился во французском переводе Пьера Антуана де Лапласа (1707—1793) под названием «Старый английский барон, или Отмщенные привидения: Готическая повесть, переделанная с английского оригинала миссис (sic!) Клары Рив М. Д. Л. П. (мсье де Лапласом. — Ред.)» («Le Vieux Baron anglois, ou les Revenans vengés: Histoire gothique, imitée de l’anglois de Mistriss Clara Reeve, par M. D. L. P. (de la Place. — Ред.)», 1787). В том же году перевод Лапласа был републикован под другим названием, представляющим собой контаминацию заголовков первого и второго изданий: «Поборник добродетели, или Старый английский барон: Готическая повесть, вольно переведенная с английского М. Л. [П.] Д.» («Le Champion de la Vertu, ou le Vieux Baron anglois: Histoire gothique, traduite librement de l’anglois par M. L. [P.] D.», 1787). По-видимому, эта публикация и послужила основой для первого русского перевода романа, осуществленного К. А. Лубьяновичем; как и во втором издании перевода Лапласа, на титульном листе русского издания помещено контаминированное заглавие и отсутствует имя автора: «Рыцарь добродетели, повесть, взятая из самых древних записок Английского Рыцарства. Издание, посвященное всему Российскому Рыцарству» (СПб., 1792). Подробный анализ перевода Лубьяновича в сопоставлении с английским оригиналом романа и переводом Лапласа см. в статье В. Э. Вацуро (наст. изд.). В 1789 году в Нюрнберге был издан немецкий перевод романа («Der alte englische Baron: Eine gothische Geschichte»), выполненный Ф. Шмитом.

Перевод Г. И. Бушковой, публикуемый в настоящем томе, осуществлен по изд.: Reeve C. The Old English Baron: A Gothic Story / Ed. with an Introduction by James Trainer. L.; N.Y.; Toronto: Oxford University Press, 1967, — которое воспроизводит текст лондонского издания 1778 года. Посвящение миссис Бриджен, впервые появившееся в издании 1780 года, также переведено по указанному оксфордскому изданию 1967 года.

Нижеследующий комментарий предлагает читателю необходимые пояснения историко-политических, географических, культурных и бытовых реалий, встречающихся в тексте. Следует учесть, что приуроченность действия к первой половине XV века имеет в «Старом английском бароне» весьма условный характер, а упоминаемые Рив подлинные исторические имена и события не всегда являются принципиально важными для развития сюжета элементами повествования. Об этом свидетельствуют неточности в датировках и расхождения во временных указаниях, затрудняющие установление непротиворечивой хронологии событий романа. Тем не менее в нижеследующих примечаниях предпринята попытка ввести единую систему счета времени в повествовании и по возможности полно охарактеризовать исторический контекст происходящих с героями книги событий. Комментарий, основанный на подобных принципах, прилагается к «Старому английскому барону» впервые. Вместе с тем в предлагаемых примечаниях учтены краткие пояснения Джеймса Трейнера к тексту романа в оксфордском издании 1967 года, примечания Джеймса Уотта к новейшему критическому изданию книги (см.: Reeve C. The Old English Baron / Ed. by James Trainer, with an Introduction and Notes by James Watt. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2003. P. 141—144) и примечания Гэри Келли к недавней републикации «Поборника добродетели» (см.: Reeve 2002: 239—242).

В первом издании романа за названием «Поборник добродетели: Готическая повесть» следовал эпиграф из «Послания к Пизонам», более известного под названием «Наука поэзии» (19—14 до н. э.; ст. 338), римского поэта Квинта Горация Флакка (65—8 до н. э.): «Ficta voluptatis causa sint proxima veris» («Если ты что вымышляешь, будь в вымысле к истине близок». Пер. М. Дмитриева). Предваряя повествование этой цитатой, Клара Рив, вероятно, скрыто полемизировала с Уолполом и его «Замком Отранто»: второе издание (1765) этой книги было снабжено подзаголовком «Готическая повесть», программным предисловием, смело утверждавшим художественную ценность фантастически-неправдоподобного, и развивавшим эту идею эпиграфом из «Науки поэзии» (ст. 7—9), в котором сатирические строки Горация «Книга, где образы все бессвязны, как бред у больного, | И от макушки до пят ничто не сливается в цельный | Облик» (Пер. М. Л. Гаспарова) изменены следующим образом: «…[книга] вымыслов полна, однако ж | Вся, от макушки до пят, согласована в образ единый» (Уолпол Г. Замок Отранто: Готическая повесть / Пер. В. Е. Шора. СПб.: Азбука-классика, 2011. С. 42; далее это издание обозначается как: Уолпол 2011). В противовес уолполовской апологии свободной авторской фантазии эпиграф, выбранный Кларой Рив, утверждал необходимость  п р а в д о п о д о б н о г о  вымысла. Полемическое содержание этого эпиграфа (изъятого, впрочем, из текста издания 1778 года и последующих переизданий книги) развивается в «Предуведомлении» к роману, которое по ряду позиций отчетливо противопоставлено предисловию-манифесту Уолпола ко второму изданию «Замка Отранто». Подробнее о соотношении эстетических программ двух книг см. в статье С. А. Антонова, наст. изд.

Вальтер Скотт

КЛАРА РИВ

Очерк шотландского романиста, поэта и литературного критика Вальтера Скотта (1771—1832) о Кларе Рив впервые был напечатан в 1823 году в качестве предисловия к публикации «Старого английского барона» в пятом томе десятитомной «Баллантайновской библиотеки романистов» («Ballantyne’s Novelists’ Library») — книжной серии, которая выпускалась в Лондоне в 1821—1824 годах при участии эдинбургской издательской фирмы Джеймса (1772—1833) и Джона (1774—1821) Баллантайнов. Скотт был основным коммерческим партнером этой фирмы, а также являлся постоянным автором, инициатором и участником целого ряда ее изданий — в том числе составителем и редактором «Библиотеки романистов». Наряду с романом Рив в пятый том серии вошли произведения Лоренса Стерна, Оливера Голдсмита, Самюэла Джонсона, Генри Маккензи и Горация Уолпола, которым также были предпосланы предисловия Скотта. Позднее все вступительные очерки из «Баллантайновской библиотеки» были опубликованы — без ведома автора — отдельной книгой, которая получила название «Жизнеописания романистов» (см.: Lives of the Novelists: In 2 vol. P.: Galignani, 1825), приобрела широкую известность и неоднократно переиздавалась.

В настоящем издании очерк Скотта о Рив впервые публикуется в переводе на русский язык. Перевод выполнен по тексту издания: The Miscellaneous Prose Works of Sir Walter Scott: [In 7 vol.]. P.: Baudry’s European Library, 1837. Vol. 3: Biographical Memoirs of Eminent Novelists. P. 174—180. При подготовке комментария были учтены краткие примечания Й. Уильямса к публикации очерка в издании: Sir Walter Scott on Novelists and Fiction / Ed. by Ioan Williams. L.: Routedge & Kegan Paul, 1968. P. 469, — а также материалы и выводы ряда работ, специально посвященных литературной критике Скотта: Ball М. Sir Walter Scott as a Critic of Literature. N.Y.: The Columbia University Press, 1907; Boatright M. C. Scott’s Theory and Practice Concerning the Use of the Supernatural in Prose Fiction in Relation of the Chronology of the Waverley Novels // The Publications of the Modem Language Association of America. 1935. Vol. 50. № 1. P. 235—261; Клименко Е. И. История и теория литературы в сочинениях Вальтера Скотта // Клименко Е. И. Традиция и новаторство в английской литературе. Л.: Изд-во ЛГУ, 1961. С. 16—69. Следует отметить, что в очерке о Рив Скотт повторяет и развивает многие суждения, высказанные им ранее в предисловии к «Замку Отранто» (это предисловие впервые было напечатано еще в 1811 году в эдинбургском издании книги Уолпола, осуществленном Скоттом совместно с Джеймсом Баллантайном, а в 1823 году в значительно расширенном виде переиздано в пятом томе «Баллантайновской библиотеки романистов» — под одной обложкой с комментируемым очерком). С другой стороны, многие идеи, намеченные здесь, позднее были развиты Скоттом в эссе об английской писательнице Анне Радклиф (1764—1823), помещенном в десятом томе «Баллантайновской библиотеки» (1824), и в программной статье «О сверхъестественном в литературе и, в частности, о сочинениях Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана», опубликованной в журнале «Форейн куотерли ревью» в июле 1827 года. Созданные соответственно до и после очерка о Рив, эти критические работы составляют с ним общий идейно-тематический контекст, образуют единую линию авторских размышлений; в нижеследующих примечаниях русские переводы этих сочинений Скотта привлекаются в качестве сопоставительного материала.

Сост. С. А. Антонов

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА КЛАРЫ РИВ

(1729—1807)

1729 23 января. В Ипсуиче, в семье Уильяма и Ханны Рив, родилась дочь Клара.

1755 13 сентября. Умирает Уильям Рив. Вскоре после этого Клара и две ее сестры переезжают с матерью в Колчестер.

1769. Выходит в свет поэтический сборник Рив «Стихотворения на отдельные случаи».

1772. Опубликовано первое крупное произведение Рив — перевод романа Джона Баркли «Аргенида», озаглавленный «Феникс, или История Полиарха и Аргениды».

1777. В Колчестере анонимно опубликован первый роман Клары Рив — «Поборник добродетели: Готическая повесть».

1778. «Поборник добродетели» переиздается в Лондоне под названием «Старый английский барон», с указанием имени автора на титульном листе.

1783. Опубликован роман «Два наставника: Современная повесть».

1785. Опубликован трактат «Развитие романа: в веках, странах и стилях».

1787 Май. Во время пересылки из Ипсуича в Лондон при невыясненных обстоятельствах исчезла рукопись романа Рив «Замок Коннор: Ирландская повесть».

1788. Опубликован роман «Изгнанники, или Мемуары графа де Кронштадта».

1791. Опубликован роман «Школа вдов».

1792. Опубликованы «Планы воспитания, с замечаниями по поводу систем других авторов».

1793. Опубликован роман «Мемуары сэра Роджера де Кларендона, побочного сына Эдуарда Черного Принца, с занимательными историями о многих других выдающихся личностях четырнадцатого века».

1799. Опубликован роман «Предназначение, или Воспоминание об одном семействе».

1802. Опубликовано беллетризованное историческое сочинение для детей «Эдвин, король Нортумберленда: Повесть седьмого века».

1807 3 декабря. Клара Рив умерла в Ипсуиче в возрасте 78 лет.

Сост. С. А. Антонов

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

1. Клара Рив (1729—1807). Гравюра. Худ. Альфред Хольст Туррьер (1836—1892), мастер Бенжамен Луи Огюст Дамман (1835—1921). Фронтиспис изд.: Reeve С. The Old English Baron: A Gothic Story. Walpole H. The Castle of Otranto: A Gothic Story. L.: J. C. Nimmo & Bain, 1883.

2. Титульный лист «Поборника добродетели» — первого английского издания «Старого английского барона» (Colchester Printed for the Author by W. Keymer, 1777).

3. Титульный лист второго английского издания «Старого английского барона» (L.: Printed for Edward and Charles Dilly, 1778).

Иллюстрации к роману «Старый английский барон»

4. Фронтиспис лондонского издания «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

5. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

6. Иллюстрация к «Старому английскому барону» из «парного» с «Замком Отранто» издания (L.: J. C. Nimmo & Bain, 1883). Гравюра Б. Даманна по рисунку А. Х. Туррьера.

7. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

8. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

9. Фронтиспис лондонского издания «Старого английского барона» 1789 г. Гравюра Ройса по рисунку Б. Стратта.

10. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

11. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

12. Фронтиспис второго издания «Старого английского барона» (1778). Гравюра на меди. Худ. У. Гамильтон, мастер Дж. Колдуэлл.

13. Фронтиспис «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» (L.: Milner & Co., [s. а.], [c. 1880]).

14. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

15. Иллюстрация к французскому изданию 1788 г. (вышедшему под названием «Старый английский барон, или Отмщенные привидения» в серии «Собрание романов и сказок, переделанных с английского»). Гравюра. Худ. Антуан Борель (1743—1810), мастер Жан-Жак Гюбер (ок. 1760—1793).

16. Иллюстрация к «Старому английскому барону» из «парного» с «Замком Отранто» издания (L.: J. C. Nimmo & Bain, 1883). Гравюра Б. Даманна по рисунку А. Х. Туррьера.

17. Иллюстрация к лондонскому изданию «Старого английского барона» 1797 г. Гравюра Л. Чапмена.

Иллюстрации в альбоме

18. Гораций Уолпол (1717—1797), английский писатель и общественный деятель, автор готического романа «Замок Отранто», в 1759 г. Холст, масло. Худ. Аллан Рэмзи (1713—1784). Библиотека Льюиса — Уолпола, Йельский ун-т, Фармингтон, Коннектикут (США).

19. Г. Уолпол в библиотеке усадьбы Строберри-Хилл (вторая пол. 1750-х годов). Перо, тушь. Худ. Иоганн Генрих Мюнц (1727—1798). Частное собрание.

20. Усадьба Г. Уолпола Строберри-Хилл (южная сторона) в местечке Туикнем, Миддлсекс, Великобритания, в 1784 г. Гравюра на металле. Худ. Эдвард Эдвардс (1738—1806), мастер Фрэнсис Джукс (1745—1812). Опубл. в изд.: A Description of the Villa of Mr. Horace Walpole, Youngest Son of Sir Robert Walpole Earl of Orford, at Strawberry-Hill near Twickenham, Middlesex. Strawberry-Hill: Printed by Thomas Kirgate, 1784.

21. Вид усадьбы Строберри-Хилл — с авантитула первого издания книги Г. Уолпола «Описание виллы мистера Горация Уолпола, младшего сына сэра Роберта Уолпола, графа Орфорда, в Строберри-Хилл возле Туикнема, Миддлсекс» (Strawberry-Hill: Printed by Thomas Kirgate, 1774).

22. Усадьба Строберри-Хилл. Современная фотография.

23. Подлинный замок Отранто, Южная Италия, в 1785 г. Гравюра Иниго Барлоу с акварели Уилли Ревели (1760—1799). Фронтиспис изд.: The Castle of Otranto: A Gothic Story / Transl. by William Marshal, Gent. from the Original Italian of Onuphrio Muralto, Canon of the Church of St. Nicholas at Otranto. 6th ed. Parma: Printed by Bodoni for J. Edwards, 1791.

24. Титульный лист первого английского издания романа Г. Уолпола «Замок Отранто» (L.: Printed for Thomas Lownds, 1765 [1764]).

25. Титульный лист второго английского издания «Замка Отранто» (L.: Printed for William Bathoe and Thomas Lownds, 1765).

26. Титульный лист эдинбургского издания «Замка Отранто» (Edinburgh: Printed by James Ballantyne and Co., 1811) с предисловием сэра Вальтера Скотта.

27. Фронтиспис «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» (L.: Printed for C. & L. Rivington, 1826). Гравюра. Худ. Томас Юинс (1782—1857), мастер Энтони Кардон (1772—1813).

28. Иллюстрация к «Замку Отранто». Перо, сепия. Худ. Берти Грейтхед-младший (ок. 1781—1804). Копии этой и трех других иллюстраций Грейтхеда сохранились в уолполовском экземпляре итальянского англоязычного издания романа (Parma: Printed by Bodoni for J. Edwards, 1791).

29—30. Иллюстрации к «Замку Отранто» из «парного» со «Старым английским бароном» издания (L.: J. C. Nimmo & Bain, 1883). Гравюры Б. Даманна по рисункам А. Х. Туррьера.

31. Титульный лист итальянского англоязычного издания «Замка Отранто» (Parma: Printed by Bodoni for J. Edwards, 1791).

32. Титульный лист «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» (L.: Milner & Co, [s. а.], [с. 1880]).

33. Титульный лист «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» (L.: Printed for C. & L. Rivington, 1826). Гравюра. Худ. Т. Юинс, мастер Амброз Уильям Уоррен (1781—1856).

34. Титульный лист «парного» английского издания «Замка Отранто» и «Старого английского барона» (L.: J. C. Nimmo & Bain, 1883).

35. Титульный лист второго французского издания «Старого английского барона» (P.: Chez Hardouin & Gatty, 1787).

36. Титульный лист первого немецкого издания «Старого английского барона» (Nurnberg: In der Felseckerischen Buchhandlung, 1789).

37. Титульный лист иллюстрированного английского издания «Старого английского барона» (с гравюрами Л. Чапмена) 1811 г.

38. Титульный лист первого русского издания «Старого английского барона» (СПб.: Печатано с дозволения указного у Вильковского, 1792).

39—41. Мистер-Ловелл-холл, усадьба виконта Фрэнсиса Ловелла, прототип замка Ловел в «Старом английском бароне». Современный вид.

Сост. С. А. Антонов

Примечания

1

«По плоду узнается дерево» (лат.).

2

Букв.: на каком основании (лат.); здесь: возражения.

3

Такое расширительное (по сравнению с бытовавшим в науке в прежние десятилетия) понимание готики, выводящее этот феномен за временные рамки 1760—1820-х годов и включающее его в позднейший (в том числе современный) литературный и культурный контекст, все активнее утверждается в новейших исследованиях. См., напр.: The Cambridge Companion to Gothic Fiction / Ed. by Jerrold E. Hogle. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 2002; Punter D., Byron G. The Gothic. Malden (MA); Oxford; Carlton: Blackwell Publishing, 2004; Teaching the Gothic / Ed. by Anna Powell and Andrew Smith. Basingstoke; N.Y.: Palgrave Macmillan, 2006; The Routledge Companion to Gothic / Ed. by Catherine Spooner and Emma McEvoy. L.; N.Y.: Routledge, 2007; Smith A. Gothic Literature. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007.

4

Spector R. D. The English Gothic: A Bibliographic Guide to Writers from Horace Walpole to Mary Shelley. Westport (CT); L.: Greenwood Press, 1984. P. 98.

5

См.: Reeve C. The Progress of Romance, through Times, Countries, and Manners; with Remarks on the Good and Bad Effects of It, on Them Respectively; in a Course of Evening Conversations // Bluestocking Feminism: Writings of the Bluestocking Circle, 1738—1785: In 6 vol. / Gen. ed. Gary Kelly. L.: Pickering & Chatto, 1999. Vol. 6: Sarah Scott and Clara Reeve. P. 159—275, 311—316.

6

См., напр.: Turner Ch. Living by the Pen: Women Writers in the Eighteenth Century. L.; N.Y.: Routledge, 1992.

7

Следует заметить, что длительная и внутренне конфликтная история понятия «предромантизм» и по сей день не увенчалась выработкой целостного и общепринятого научного представления о его категориальном статусе, содержательных характеристиках и временных параметрах. Утвердившееся в литературоведении в первой пол. XX в. благодаря исследованиям П. Азара, Д. Морне, П. Ван Тигема, А. Монглона, В. М. Жирмунского и др., решительно оспоренное в целом ряде работ 1960—1970-х годов, подвергшееся новым — на наш взгляд, также далеко не бесспорным — попыткам теоретизации и системного описания в последующие десятилетия (в отечественной науке — в статьях и монографиях И. В. Вершинина, М. Б. Ладыгина, Н. А. Соловьевой, В. А. Западова, Вл. А. Лукова, И. А. Тютюнник и др.), это понятие по-прежнему выглядит концептуально не проясненным и методологически уязвимым. «Нижняя» и «верхняя» временные границы предромантизма в различных национальных литературах Европы, его соотношение с просветительской идеологией, точки схождения с барокко, классицизмом, рококо, сентиментализмом, степень проспективности по отношению к будущему романтизму, круг репрезентативных авторов и произведений — все эти вопросы до сих пор остаются не решенными в должной мере. В порядке самокритики добавим, что и предложенная нами ранее (в соавторстве с А. А. Чамеевым) трактовка предромантизма как сугубо условного обозначения антипросветительских явлений в литературе конца XVIII в. нуждается в серьезной коррекции, предполагающей наполнение этого термина позитивным содержанием (см.: Антонов С. А., Чамеев А. А. Анна Радклиф и ее роман «Итальянец» // Радклиф А. Итальянец, или Исповедальня Кающихся, Облаченных в Черное. М.: Ладомир: Наука, 2000. С. 376—378).

8

Хейзинга Й. Homo ludens: Опыт определения игрового элемента культуры / Пер. В. В. Ошиса // Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М.: Прогресс: Прогресс-Традиция, 1992. С. 214.

9

Там же. Курсив наш. — С. А.

10

Шефтсбери. Моралисты. Философская рапсодия, состоящая в рассказе о некоторых беседах на темы природы и морали / Пер. Ал. В. Михайлова // Шефтсбери. Эстетические опыты. М.: Искусство, 1975. С. 87, 88.

11

[Аддисон Дж.] «Спектейтор» / Пер. Е. С. Лагутина // Из истории английской эстетической мысли XVIII века: Поп. Аддисон. Джерард. Рид. М.: Искусство, 1982. С. 201.

12

Там же. С. 117.

13

Вольтер. Философские письма / Пер. С. Я. Шейнман-Топштейн // Вольтер. Философские сочинения. М.: Наука, 1988. С. 185.

14

См.: Lovejoy A. O. The First Gothic Revival and the Return to Nature // Modern Language Notes. 1932. Vol. 47. № 7. P. 425—430.

15

О судьбе понятия «готическое» во французской культуре XVIII в. см.: Holbrook W. C. The Adjective «Gothique» in the Eighteenth Century (1941) //The English Gothic Novel: A Miscellany: In 4 vol. / Ed. with Introductions and Notes by Thomas Meade Harwell. Salzburg: Institut für Anglistik und Amerikanistik, Universität Salzburg, 1986. Vol. 1: Contexts. P. 69—74.

16

Богатую подборку документов, связанных с историей готического возрождения в Англии XVIII в., см. в изд.: The Gothic Revival, 1720—1870: Literary Sources & Documents: In 3 vol. / Ed. by Michael Charlesworth. Mountfield: Helm Information, 2002. Vol. 1—2.

17

О вкладе Грея в «готическое возрождение» см.: Clark K. The Gothic Revival. An Essay in the History of Taste (1928). N.Y.; Chicago; San Francisco: Holt, Rinehart & Winston, 1962. P. 33—39; Roberts M. Thomas Gray’s Contribution to the Study of Medieval Architecture // Architectural History. 1993. Vol. 36. P. 49—68.

18

См.: Clark K. Op. cit. P. 48—53; Lovejoy A. O. Op. cit. P. 432—433.

19

Hurd R. Letters on Chivalry and Romance, with the Third Elizabethan Dialogue / Ed. with Introduction by Edith J. Morley. L.: Henry Frowde, 1911. P. 119, 122.

20

Ibid. P. 117.

21

Выражение Элизабет Монтегю в «Опыте о сочинениях и гении Шекспира в сравнении с греческими и французскими драматическими поэтами; с некоторыми замечаниями о неверных суждениях мсье де Вольтера» (1769); цит. по: Gothic Documents: A Sourcebook. 1700—1820 / Ed. by Emma J. Clery and Robert Miles. Manchester; N.Y.: Manchester University Press, 2000. P. 37.

22

Подробнее см.: Craig S. Shakespeare among the Goths // Gothic Shakespeares / Ed. by John Drakakis and Dale Townshend. Abingdon; N.Y.: Routledge, 2008. P. 42—46; Townshend D. Gothic and the Ghost of «Hamlet» // Ibid. P. 65—68.

23

См. примеч. 12 к «Старому английскому барону» в наст. изд.

24

Цит. по: William Shakespeare: The Critical Heritage: In 6 vol. / Ed. by Brian Vickers. L.; N.Y.: Routledge, 1995. Vol. 2: 1693—1733. P. 303.

25

Johnston A. Enchanted Ground: The Study of Medieval Romance in the Eighteenth Century. L.: University of London: The Altone Press, 1964. P. 79—82.

26

См.: The Works of Alexander Pope, Esq.: In 9 vol. L.: J. and P. Knapton, 1752. Vol. 3. P. 277—278.

27

Подробнее см.: Lovejoy A. O. Op. cit. P. 435—446; Тютюнник И. А. Истоки предромантических идей в английской литературной критике XVIII века. Киров: ВятГГУ, 2008. С. 113—118.

28

См.: Первушина Е. А. Категория «гений» в эстетике английского просветительского классицизма // Другой XVIII век: Сб. науч. работ. М.: Экон-информ, 2002. С. 68—75; Махов А. Е. Гений: Формирование идеи // Европейская поэтика от античности до эпохи Просвещения: Энциклопедический путеводитель. М.: Изд-во Кулагиной: Intrada, 2010. Стб. 321—322; Цурганова Е. А. Понятие гения в английской поэтике XVIII в. // Там же. Стб. 323—324.

29

Young E. Conjectures on Original Composition, in a Letter to the Author of «Sir Charles Grandison» // English Critical Essays (Sixteenth, Seventeenth and Eighteenth Centuries) / Select. and ed. by Edmund D. Jones. L.: Oxford University Press, 1963. P. 289, 283.

30

Ibid. P. 283, 295.

31

Ibid. P. 273, 274.

32

Ibid. P. 299.

33

Подробнее см.: Аникст А. Эдуард Юнг и его значение в истории шекспировской критики // Шекспировские чтения 1976. М.: Наука, 1977. С. 140—148.

34

См.: Луков Вл. А. Предромантизм. М.: Наука, 2006. С. 61.

35

См.: Johnston A. Enchanted Ground: The Study of Medieval Romance in the Eighteenth Century. L.: University of London: The Altone Press, 1964. P. 79—82.

36

О творческой истории, поэтике и литературной судьбе книги Макферсона подробно см.: Левин Ю. Д. «Поэмы Оссиана» Джеймса Макферсона // Макферсон Дж. Поэмы Оссиана. Л.: Наука, 1983. С. 461—501; Он же. Оссиан в русской литературе (конец XVIII — первая треть XIX века). Л.: Наука, 1980.

37

Обстоятельный очерк истории понятия «возвышенное» от античности до рубежа XVIII—XIX вв. см. в изд.: Monk S. H. The Sublime: A Study of Critical Theories in XVIII-Century England. N.Y.: Modern Language Association of America, 1935; об «Исследовании…» Бёрка — p. 84—100.

38

Кассирер Э. Философия Просвещения / Пер. В. Л. Махлина. М.: Росспэн, 2004. С. 358.

39

См.: Лаку-Лабарт Ф. Проблематика возвышенного / Пер. А. Магуна // Новое литературное обозрение. 2009. № 1(95). С. 18.

40

Бёрк Э. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного / Пер. Е. С. Лагутина. М.: Искусство, 1979. С. 159.

41

Там же. С. 72.

42

[Аддисон Дж.] Указ. соч. С. 129, 142, 211—212, 214—216, 94.

43

Хатчесон Ф. Исследование о происхождении наших идей красоты и добродетели / Пер. Е. С. Лагутина // Хатчесон Ф., Юм Д., Смит А. Эстетика. М.: Искусство, 1973. С. 104.

44

Шефтсбери. Указ. соч. С. 206.

45

Хатчесон Ф. Указ. соч. С. 82.

46

Подробнее об этом см.: Spacks P. M. The Insistence of Horror: Aspects of the Supernatural in Eighteenth-Century Poetry. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1962.

47

Поуп А. Элоиза Абеляру / Пер. Д. Веденяпина // Поуп А. Поэмы. М.: Худож. лит., 1988. С. 125, 126, 131.

48

См.: Вершинин И. В. Эстетика и поэтика английского предромантизма // Известия РГПУ им. А. И. Герцена. Общественные и гуманитарные науки. 2003. № 3(5). С. 170; Луков Вл. А. Указ. соч. С. 54, 160.

49

Впрочем, еще в первой пол. XIX в. достоянием печати стал восходивший ко временам юности Г. Уолпола слух о том, что настоящим его отцом был не Роберт Уолпол, а лорд Карр Харви (1691—1723) и что самому наследнику знаменитой фамилии было об этом известно. Столетие спустя авторитетные биографы писателя У. Ш. Льюис и Р. У. Кеттон-Кремер уверенно дезавуировали это предположение, однако совсем недавно оно было реанимировано и поддержано в заслуживающей внимания работе Э. Уильямс (см.: Williams A. Reading Walpole Reading Shakespeare // Shakespearean Gothic / Ed. by Christy Desmet and Anne Williams. Cardiff: University of Wales Press, 2009. P. 13—36; о сомнительности отцовства Р. Уолпола — P. 20—25).

50

Ketton-Cremer R. W. Horace Walpole. L.: Methuen, 1964. P. 109.

51

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence: In 48 vol. / Ed. by W. S. Lewis [et al.]. New Haven; L.: Yale University Press, 1960. Vol. 20. P. 111.

52

Ketton-Cremer R. W. Op. cit. P. 112.

53

Ames D. S. Strawberry Hill: Architecture of the «as if» // Studies in Eighteenth-Century Culture. 1979. Vol. 8. P. 352.

54

Walpole H. A Description of the Villa of Mr. Walpole at Strawberry Hill near Twickenham, Middlesex // The Works of Horatio Walpole, Earl of Orford: In 5 vol. L.: G. G. and J. Robinson, 1798. Vol. 2. P. 397.

55

Креленко Н. С. Историческая тема в английском предромантизме // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М.: Едиториал УРСС, 2002. Вып. 9. С. 161.

56

Следует заметить, что среди исследователей жизни и творчества Уолпола в настоящее время нет единого мнения о том, где в действительности был напечатан роман. На титульном листе первого издания значится: «Лондон, 1765», а также имя лондонского издателя и книготорговца Томаса Лаундза; этим выходным данным доверяет большинство биографов и комментаторов, которые полагают, что сомневавшийся в успехе романист-дебютант стремился избежать каких-либо ассоциаций со своей персоной и потому отдал книгу другому издателю (см.: Ketton-Cremer R. W. Op. cit. P. 194; Gamer M. Introduction // Walpole H. The Castle of Otranto / Ed. with Introduction and Notes by Michael Gamer. L.; N.Y.: Penguin Books, 2001. P. XVI). Однако авторитетный американский исследователь готики Ф. С. Франк в подготовленном им недавно обстоятельном критическом издании «Замка Отранто» уверенно утверждает, что роман, официально заявленный как продукция Лаундза, де-факто печатался в «Строберри-Хилл-пресс» (см.: Walpole H. The Castle of Otranto: A Gothic Story, and The Mysterious Mother: A Tragedy / Ed. by Frederick S. Frank. Peterborough (ON): Broadview Press, 2003. P. 11, 16, 44).

57

Вальтер Скотт о «Замке Отранто» Уолпола / Пер. В. Е. Шора // Уолпол Г. Замок Отранто. Казот Ж. Влюбленный дьявол. Бекфорд У. Ватек. Л.: Наука, 1967. С. 234.

58

Там же. С. 239.

59

Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики: Исследования разных лет. М.: Худож. лит., 1975. С. 394.

60

Ладыгин М. Б. Предромантические тенденции в романе Х. Уолпола «Замок Отранто» // Проблемы метода и жанра в зарубежной литературе. М.: МГПИ, 1977. С. 21.

61

Уолпол Г. Замок Отранто: Готическая повесть / Пер. В. Шора. СПб.: Азбука: Азбука-Аттикус, 2011. С. 60.

62

См.: The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1980. Vol. 42. P. 178.

63

См.: Mehrotra K. K. Horace Walpole and the English Novel. A Study of the Influence of «The Castle of Otranto», 1764—1820. Oxford: Basil Blackwell, 1934. P. 11; Summers M. The Gothic Quest: A History of the Gothic Novel. L.: The Fortune Press, 1938. P. 201; см. также новейшую работу, специально посвященную этой теме: Neklyudova M. Pythagorean Mysteries of Otranto: Horace Walpole and «Secret Histories» // The Real life of Pierre Delalande: Studies in Russian and Comparative Literature to Honor Alexander Dolinin. Stanford: The Department of Slavic Languages and Literatures, Stanford, 2007. Pt. 2. P. 700—712.

64

Уолпол Г. Указ. соч. С. 43.

65

Подробнее см.: Глогер Б. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде / Пер. А. Беленькой. СПб.: Евразия, 2003. С. 212—213, 225—231, 258—264.

66

На переклички истории Манфреда с легендой о Фридрихе II и с судьбой его рода впервые указала французская исследовательница А. Киллен (см.: Killen A. M. Le roman terrifiant ou roman noir de Walpole à Anne Radcliffe et son influence sur la littérature française jusqu’en 1840. P.: Honoré Champion, 1923. P. 5).

67

«Однажды утром в начале июня я пробудился от сна, из которого запомнил только, что находился в старинном замке (вполне естественный сон для такой головы, как моя, переполненной готическими историями) и на верхних перилах парадной лестницы видел огромную руку в латной перчатке. Вечером того же дня я принялся писать, не имея ни малейшего понятия, о чем собираюсь рассказывать. Рукопись росла и становилась все дороже моему сердцу; добавьте к этому, что тогда я рад был думать о чем угодно, лишь бы не о политике. Короче, я увлекся этой повестью и закончил ее менее чем за два месяца, причем однажды после чаепития я приблизительно в шесть часов сел за рукопись и не мог оторваться от нее до половины второго ночи, когда пальцы мои так устали, что я не сумел завершить предложение и прервал беседу Матильды с Изабеллой прямо посредине абзаца» (The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1937. Vol. 1. P. 88. Пер. С. Антонова и Л. Бриловой).

68

Mehrotra K. K. Op. cit. P. 17. Ср. также афористичное замечание М. Саммерса: «Замок Отранто — это Строберри-Хилл в литературе» (Summers M. Op. cit. P. 181).

69

Уолпол Г. Указ. соч. С. 47. Курсив наш. — С. А.

70

Подробнее см.: Lewis W. S. The Genesis of Strawberry Hill // Metropolitan Museum Studies. 1934. Vol. 5. № 1. P. 89—90; Mehrotra K. K. Op. cit. P. 17—18; Lévy M. Le roman «gothique» anglais, 1764—1824. Toulouse: Association des Publications de la Faculté des Lettres et Sciences Humaines, 1968. P. 116—117.

71

См. об этом: Smith W. H. Architecture in English Fiction. New Haven: Yale University Press; L.: H. Milford: Oxford University Press, 1934. P. 81; Ketton-Cremer R. W. Op. cit. P. 140, 189; Антонов С. А., Чамеев А. А. Указ. соч. С. 381—382; Антонов С. А. Призрак в доспехах, или Взгляд на готические игрушки сквозь готические стекла // Уолпол Г. Указ. соч. С. 29—30.

72

Вальтер Скотт о «Замке Отранто» Уолпола. С. 240.

73

Бахтин М. М. Указ. соч. С. 302.

74

Зыкова Е. П. Чудесное и сверхъестественное в сознании английских просветителей // Другой XVIII век: Сб. науч. работ. С. 20, 21.

75

Кайуа Р. В глубь фантастического. Отраженные камни / Пер. Н. Кисловой. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2006. С. 110—111.

76

Уолпол Г. Указ. соч. С. 44—45.

77

Вальтер Скотт о «Замке Отранто» Уолпола. С. 243.

78

Уолпол Г. Указ. соч. С. 51, 57.

79

Там же. С. 49, 50, 57.

80

Там же. С. 57.

81

См. об этом: Chaplin S. The Scene of a Crime: Fictions of Authority in Walpole’s «Gothic Shakespeare» // Gothic Shakespeares. P. 102—103; Williams A. Op. cit. P. 14—15, 26—30.

82

Всесторонний анализ шекспировского влияния на Уолпола и ранний готический роман см. в изд.: Mydla J. Spectres of Shakespeare: Appropriations of Shakespeare in the Early English Gothic. Katowice: Wydawnictwo Uniwersytetu Śląskiego, 2009.

83

Ладыгин М. Б. Указ. соч. С. 28—29, 25.

84

Уолпол Г. Указ. соч. С. 72.

85

Там же. С. 137.

86

Подробнее см.: Burney E. L. Shakespeare in «Otranto» // Manchester Review. 1972. Vol. 12. P. 61—64; Bedford K. «This castle hath a pleasant seat»: Shakespearean Allusion in «The Castle of Otranto» // English Studies in Canada. 1988. Vol. 14. № 4. P. 415—435.

87

Уолпол Г. Указ. соч. С. 45—46.

88

Ср., напр., диалоги охваченной нетерпением Джульетты со своей кормилицей в «Ромео и Джульетте» (II. 5 и III. 2).

89

О функциях этого персонажного типа в готической прозе подробнее см.: Lawrence J. Th. The Third Person in the Room: Servants and the Construction of Identity in the Eighteenth-Century Gothic Novel.

URL: http://digitalarchive.gsu.edu/english_diss/28 (дата обращения: 27.07.2012).

90

Подобная организация повествования очевидно расходится с предромантической увлеченностью Уолпола «иррегулярным» Шекспиром и выглядит вольной или невольной уступкой конвенциям классицистской эстетики. Высказывания писателя на эту тему внутри и вне романа образуют неснятое противоречие: в письме маркизе дю Деффан от 13 марта 1767 г. он заявил, что сочинил свою книгу «наперекор всем правилам, критикам и философам» (The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1939. Vol. 3. P. 260), тогда как в предисловии к первому изданию «Замка Отранто» заметил — и вполне обоснованно, — что «развитие действия почти на всем протяжении рассказа происходит в соответствии с законами драмы» (Уолпол Г. Указ. соч. С. 45. Курсив наш. — С. А.).

91

Там же.

92

См. об этом: Hogan Ch. B. The «Theatre of Geo. 3» // Horace Walpole: Writer, Politician and Connoisseur. Essays on the 250th Anniversary of Walpole’s Birth / Ed. by Warren Hunting Smith. New Haven; L.: Yale University Press, 1967. P. 227—240.

93

См.: Evans B. Gothic Drama from Walpole to Shelley. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1947.

94

Елистратова А. А. Готический роман // История английской литературы: [В 3 т.]. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1945. Т. 1. Вып. 2. С. 593.

95

Ср.: «Одно из значений инцестуального мотива — он выражает узость мира, узость отношений. Люди хотят и не могут войти в большую жизнь, нет вольностей большой судьбы, нет вольностей развития. Неведомо для них самих их гонит обратно, к лону, откуда они вышли, им суждено погибнуть в теснинах кровного родства, как внутри здания, стены которого сдвинулись» (Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л.: Худож. лит., 1973. С. 262. Курсив наш. — С. А.). Не будучи исключительной принадлежностью готического романа, мотив инцеста именно в нем получил необыкновенно широкое развитие и стал устойчивым элементом его художественной структуры: по наблюдениям исследователей, более пятидесяти произведений этого жанра, созданных в период предромантизма и романтизма, содержат данный мотив. В свою очередь сцены, разворачивающиеся в подземельях, присутствуют едва ли не в каждом третьем «страшном» романе эпохи (см.: Tracy A. B. The Gothic Novel, 1790—1830: Plot Summaries and Index to Motifs. Lexington: The University Press of Kentucky, 1981. P. 199, 201; Вацуро В. Э. Готический роман в России. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 91, 186). Содержательный анализ топики замкнутого пространства в готическом романе дан в изд.: Engel L. The Role of the Enclosure in the English and American Gothic Romance // Essays in Arts and Sciences. 1982. Vol. 11. P. 59—68; Harwell Th. M. Toward a Gothic Metaphysic: Gothic Parts // Publications of the Arkansas Philological Association. 1986. Vol. 12. № 2. P. 33—43; Hogle J. E. The Restless Labyrinth: Cryptonomy in the Gothic Novel // Gothic: Critical Concepts in Literary and Cultural Studies: In 4 vol. / Ed. by Fred Botting and Dale Townshend. L.; N.Y.: Routledge, 2004. Vol. 1. P. 145—166.

96

Ср.: «Страшный мир страшен тем, что он окончательно сложился, не обещая движения, перемен. Собственно, это мир, в котором история кончилась, просветы кончились, мир без окон и без дверей, со сплошными стенами» (Берковский Н. Я. Указ. соч. С. 161).

97

См. об этом: Frank F. S. Proto-Gothicism: The Infernal Iconography of Walpole’s «The Castle of Otranto» // Orbis litterarum. 1986. Vol. 41. № 3. P. 199—212.

98

Уолпол Г. Указ. соч. С. 110.

99

См. подробнее, с более широким кругом примеров: Morris D. B. Gothic Sublimity // New Literary History: A Journal of Theory and Interpretation. 1985. Vol. 16. № 2. P. 303—305.

100

Наблюдение американского исследователя Р. Кили (см.: Kiely R. The Romantic Novel in England. Cambridge (MA): Harvard University Press, 1972. P. 39). Разумеется, нетрудно увидеть здесь традиционные, известные с античных времен и прошедшие через всю историю европейского романа и драмы авантюрные мотивы (в частности, мотив встречи разлученных родственников, сопровождающейся внезапным узнаванием), однако в рамках готической картины мира они получают принципиально иное смысловое наполнение.

101

Вальтер Скотт о «Замке Отранто» Уолпола. С. 242.

102

Уолпол Г. Указ. соч. С. 204.

103

См. подробнее: Geary R. F. The Supernatural in Gothic Fiction: Horror, Belief and literary Change. Lewiston (NY): Edwin Mellen Press, 1992. P. 24—31. Ср., однако, противоположные трактовки, согласно которым сверхъестественное не утрачивает в финале своих провиденциальных функций: Conger S. M. Faith and Doubt in «The Castle of Otranto» // Gothic: The Review of Supernatural Horror Fiction. 1979. Vol. 1. P. 51—59; Ehlers L. A. The Gothic World as Stage: Providence and Character in «The Castle of Otranto» // Wascana Review. 1980. Vol. 14. № 2. P. 17—30.

104

Цит. по: Horace Walpole: The Critical Heritage / Ed. by Peter Sabor. L.; N.Y.: Routledge, 1995. P. 68—69.

105

Цит. по: Ibid. P. 71—72.

106

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1955. Vol. 28. P. 5.

107

Ibid. P. 6.

108

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1948. Vol. 14. P. 137.

109

Точное число публикаций указать едва ли возможно, так как существуют два разных (хотя и отпечатанных с одного набора) издания романа, заявленных как «третье» (1766 и 1769), и два одновременных «шестых» издания (вышедших, соответственно, в Лондоне и Парме в 1791 г.), не считая пиратских перепечаток и переводов на другие языки.

110

См., впрочем, закрывающую этот вопрос недавнюю публикацию «Сэра Бертрана» как сочинения Джона Эйкина в авторитетной антологии готических текстов под редакцией Риктора Нортона: Aikin J. Sir Bertrand, a Fragment (1773) // Gothic Reading: The First Wave, 1764—1840 / Ed. by Rictor Norton. L.; N.Y.: Leicester University Press, 2000. P. 7—10.

111

См.: Report on the Manuscripts of Lady Du Cane, Presented to Parliament by Command of His Majesty. L.: Ben Johnson & Co., 1905. P. 238; Casler J. M. Clara Reeve: life and Works // Reeve C. The School of Widows / Ed. by Jeanine M. Casler. Newark: University of Delaware Press; L.: Associated University Presses, 2003. P. 17—18.

112

См.: C. R. Original Poems on Several Occasions. L.: T. and J. W. Pasham for W. Harris, 1769. P. XI.

113

См.: Kelly G. Introduction: Clara Reeve // Varieties of Female Gothic: In 6 vol. / Gen. ed. Gary Kelly. L.: Pickering & Chatto, 2002. Vol. 1: Enlightenment Gothic and Terror Gothic. P. LXV.

114

Cм. «Предуведомление» в наст. изд.

115

Мать Теодора перед смертью повязала ему на руку записку, из которой он узнал, что является сыном графа Фальконары (см.: Уолпол Г. Указ. соч. С. 161).

116

О характерологии романа Рив подробнее см.: Напцок Б. Р. Типология «готических» образов в романе Клары Рив «Старый английский барон» // Мир науки, культуры, образования. 2009. № 2(14). С. 36—39.

117

См. об этом: Runge L. L. Introduction // Reeve C. The Old English Baron. Walpole H. The Castle of Otranto / Ed. by Laura L. Runge. Glen Allen (VA): College Publishing, 2002. P. 34.

118

Впрочем, рассказ об узурпации замка Ловел в некоторых деталях обнаруживает сходство не столько с романом Уолпола, сколько с книгой Лиланда: подобно Уильяму, графу Солсбери, якобы погибшему на поле битвы в Гаскони, лорд Артур Ловел объявляется убитым во время подавления мятежа в Уэльсе; как и лиландовским узурпатором лордом Раймондом, Уолтером Ловелом движет страсть к жене законного владельца имения; наконец, в обоих романах играет важную роль персонаж по имени Освальд, который становится защитником истинного наследника. В трактате-диалоге «Развитие романа: в веках, странах и стилях» Рив (устами своего alter ego Юфразии) относит произведение Лиланда к числу «романов необычных и оригинальных» (Reeve C. The Progress of Romance, through Times, Countries, and Manners… P. 236).

119

Trainer J. Introduction // Reeve C. The Old English Baron: A Gothic Story / Ed. with an Introduction by James Trainer. L.; N.Y.; Toronto: Oxford University Press, 1967. P. X.

120

См.: Kelly G. Introduction: Clara Reeve. P. LXVH; Idem. Clara Reeve, Provincial Bluestocking: From the Old Whigs to the Modern Liberal State // Reconsidering the Bluestockings / Ed. by Nicole Pohl and Betty A. Schellenberg. San Marino (CA): Huntington Library Press, 2003. P. 122—123.

121

Cм. «Предуведомление» в наст. изд.

122

Филдинг Г. История Тома Джонса, найденыша / Пер. А. Франковского. М.: Худож. лит., 1973. С. 334—335.

123

Ср.: «Образы, явившиеся ему (сэру Филипу. — С. А.) во сне, отчетливо сохранились в его памяти, но рассудок старался их развеять. Нет ничего удивительного, думал он, ни в том, что история, которую он услышал, породила видения, потревожившие его в забытьи, ни в том, что все они так или иначе касались его несчастного друга» (см. наст. изд.); «Он (Эдмунд. — С. А.) прекрасно помнил всё, что ему пригрезилось, и задумался над тем, что же предвещают эти сны» (см. наст. изд.).

124

См. об этом: Вацуро В. Э. Указ. соч. С. 87.

125

Подробнее см.: Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу / Пер. Б. Нарумова. М.: Дом интеллектуальной книги: Русское феноменологическое общество, 1997.

126

См. наст. изд.

127

Ли С. Убежище, или Повесть иных времен / Пер. И. Б. Проценко. М.: Ладомир, 2000. С. 16. Курсив наш. — С. А.

128

См. наст. изд.

129

См. наст. изд.

130

«Мебель за долгие годы обветшала, прогнила и разваливалась. Постель, изъеденная молью, служила пристанищем для крыс, не одно поколение которых безнаказанно вило в ней свои гнезда. К тому же она была сырою, так как на нее текло с потолка, и Эдмунд решил лечь одетым. В дальней стене комнаты он заметил две двери, у каждой в замке был ключ, и, поскольку юноше совсем не хотелось спать, он решил осмотреть их. Первая дверь открылась с легкостью, и Эдмунд вошел в большую столовую, мебель которой также была в плачевном состоянии» (см. наст. изд.). Начиная с романа Рив, изображение опустевших, тронутых временем интерьеров, как нельзя более подходящих для появления призраков, станет типичной приметой готического жанра и будет вводиться в повествование для сюжетной и эмоциональной подготовки именно таких сцен.

131

См. примеч. 44 к «Старому английскому барону» в наст. изд.

132

В «Замке Отранто», по сути, имеет место даже не ожидание, а внезапно мелькнувшее у героини подозрение, которое передано предельно лаконично: «Изабелла вскрикнула, решив, что перед ней призрак ее жениха Конрада» (Уолпол Г. Указ. соч. С. 76). Главная же причина страхов уолполовской героини — не полумрак подземелья и якобы скрывающиеся в нем призраки, а следующий за ней по пятам Манфред. Напротив, в «Старом английском бароне» именно внезапная темнота становится источником иррационального страха, на короткое время овладевшего душой Эдмунда, она усиливает его мистические ожидания, эмоционально подготовленные суеверными слухами и общим видом интерьера и развернутые в мысленный диалог героя с самим собой: «Если здесь замешаны потусторонние силы, — сказал он себе, — я постараюсь узнать тому причину, а если явится привидение, заговорю с ним» (см. наст. изд.).

133

Клара Рив сюжетно реализует здесь предположение уолполовской героини о том, что таящийся в темноте незнакомец — скорее всего, «какой-нибудь слуга из замка» (Уолпол Г. Указ. соч. С. 75).

134

Один из самых выразительных примеров объясненного сверхъестественного в романе Радклиф «Удольфские тайны» (1794), несомненно, восходит к ситуации ночного пребывания Эдмунда в восточных покоях и его последующего тайного отъезда из владений барона. Речь идет об исчезновении слуги Людовико после ночи, проведенной в пустующей комнате Удольфского замка, в которой, по слухам, водятся привидения (т. IV, гл. 6—8); позднее (т. IV, гл. 14) выясняется, что он был похищен через потайной ход разбойниками. Принципиальная разница заключается в том, что у Радклиф эта ситуация до поры до времени представляет собой загадку не только для персонажей, но и для читателя, тогда как читатель романа Рив изначально знает истинные обстоятельства исчезновения Эдмунда из замка. Уже в начале XIX в. мотив заброшенных, населенных призраками покоев стал восприниматься в качестве одного из стереотипов готической прозы. Вальтер Скотт во вступительной главе своего первого романа «Уэверли, или Шестьдесят лет назад» (1805—1814, опубл. 1814) заранее предупредил читателя, что тот не встретит в этом произведении «замка, по размерам не уступающего Удольфскому», восточное крыло которого «с давних пор оставалось бы необитаемым, а ключи от него были бы либо потеряны, либо поручены заботам пожилого дворецкого или кастелянши, чьим неверным шагам суждено было бы к середине второго тома привести героя или героиню в это разрушенное обиталище» (Скотт В. Уэверли, или Шестьдесят лет назад / Пер. И. А. Лихачева // Скотт В. Собр. соч.: В 20 т. М.; Л.: ГИХЛ, 1960. Т. 1. С. 68). Примечательно, что соответствующие эпизоды «Удольфских тайн» на самом деле разворачиваются не в восточной, а в северной части замка: рискнем предположить, что Скотт, рассуждая о книге Радклиф, невольно вспомнил сюжетную деталь из аналогичной сцены «Старого английского барона». Впоследствии указанный мотив все же был использован Скоттом, несмотря на его ироническое отношение к этому клише, в романе «Антикварий» (1815—1816, опубл. 1816; гл. 10) — с участием персонажа, носящего фамилию Ловел (!), — и в рассказе «Комната с гобеленами, или Дама в старинном платье» (1828).

135

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1955. Vol. 28. P. 381—382.

136

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1937. Vol. 2. P. 110.

137

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1980. Vol. 41. P. 410 (письмо Роберту Джефсону от 27 января 1780 г.).

138

См. очерк В. Скотта «Клара Рив» в наст. изд.

139

[Barbauld A. L.] Clara Reeve // The British Novelists; with an Essay and Prefaces, Biographical and Critical, by Mrs. Barbauld: [In 50 vol.]. L.: F. C. and J. Rivington [et al.], 1810. Vol. 22. P. II.

140

Уолпол Г. Указ. соч. С. 50.

141

Там же. С. 46.

142

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1960. Vol. 22. P. 271 (письмо Хорэсу Манну от 20 декабря 1764 г.).

143

The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence. New Haven; L.: Yale University Press, 1974. Vol. 38. P. 380 (письмо французскому адвокату Жан-Батисту Жаку Эли де Бомону от 18 марта 1765 г.).

144

Цит по: Horace Walpole: The Critical Heritage. P. 71.

145

См. «Предуведомление» в наст. изд.

146

Trainer J. Op. cit. P. XI.

147

См. «Предуведомление» в наст. изд.

148

Tompkins J. M. S. The Popular Novel in England, 1770—1800. L.: Constable & Co., 1932. P. 229—230.

149

Clery E. J. The Rise of Supernatural Fiction, 1762—1800. Cambridge; N.Y.: Cambridge University Press, 1995. P. 85.

150

См. «Предуведомление» в наст. изд.

151

См. наст. изд.

152

См. наст. изд.

153

Символической иллюстрацией ощущения Божественного всеприсутствия и покровительства является диалог Джона Уайета и Филипа Харкли; на вопрос слуги: «‹…› не принести ли вам огня?» — рыцарь отвечает: «Нам довольно того света, что льется с Небес» (см. наст. изд.).

154

Уолпол Г. Указ. соч. С. 177.

155

О роли Провидения в идеологии и поэтике «Старого английского барона» подробно см.: Geary R. F. Op. cit. P. 32—40.

156

См. наст. изд.

157

Об этом сам Эдмунд говорит Эндрю Туайфорду в финале романа: «‹…› твоя суровость была первым шагом на моем пути к возвышению: из-за нее меня заметило это благородное семейство. Всё, что ни случалось со мною с тех пор, становилось новой ступенью к нынешнему почету и счастью» (см. наст. изд.).

158

См. наст. изд.

159

Этот мотив напрочь и вполне закономерно отсутствует в «Замке Отранто», поскольку раскрытие тайны происхождения Теодора и возвращение ему законного места в социуме и мире происходят одномоментно, внезапно и императивно в финальной сцене книги, тогда как в «Старом английском бароне» аналогичные события разведены во времени и их постепенная подготовка составляет значительную часть сюжетного содержания романа. См. об этом: Runge L. L. Op. cit. P. 30.

160

См. наст. изд.

161

См. наст. изд.

162

См. об этом: Ehlers L. A. «A Striking Lesson to Posterity»: Providence and Character in Clara Reeve’s «The Old English Baron» // Enlightenment Essays. 1978. Vol. 9. P. 74—75; Runge L. L. Op. cit. P. 33.

163

См.: Townshend D. Op. cit. P. 81.

164

Cм. наст. изд.

165

См. наст. изд.

166

См. об этом: Ellis K. F. The Contested Castle: Gothic Novels and the Subversion of Domestic Ideology. Urbana; Chicago: University of Illinois Press, 1989. P. 63—64.

167

См. наст. изд.

168

Wein T. British Identities, Heroic Nationalisms, and the Gothic Novel, 1764—1824. Basingstoke; N.Y.: Palgrave Macmillan, 2002. P. 80.

169

Watt J. Introduction // Reeve С. The Old English Baron / Ed. by James Trainer; with an Introduction and Notes by James Watt. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2003. P. XVII.

170

Chaplin S. The Gothic and the Rule of Law, 1764—1820. Basingstoke; N.Y.: Palgrave Macmillan, 2007. P. 76.

171

Эти эпизоды задают также выразительный параллелизм между событиями завершающего этапа Столетней войны, составляющими исторический фон повествования, и временем создания романа. Антианглийские заговоры и мятежи в оккупированных французских областях, вспыхнувшие в 1430-е годы, весьма вероятно, ассоциировались в сознании первых читателей книги с начавшейся в 1775 г. Войной за независимость — восстанием тринадцати североамериканских колоний против британского господства: дополнительную мотивировку этой аналогии придавала военная и экономическая помощь американским сепаратистам со стороны Франции, пытавшейся ослабить своего давнего внешнеполитического противника — Великобританию — и возместить потери, понесенные в результате Семилетней войны. См. об этом: Kelly G. Introduction: Clara Reeve. P. LXVIII; Idem. Clara Reeve, Provincial Bluestocking: From the Old Whigs to the Modern Liberal State. P. 124; Price F. Ancient Liberties? Rewriting the Historical Novel: Thomas Leland, Horace Walpole and Clara Reeve // Journal for Eighteenth-Century Studies. 2011. Vol. 34. № 1. P. 30—31. В этих и некоторых других эпизодах романа Г. Келли, Т. Уэйн, Дж. Уотт и Ф. Прайс вскрывают актуальную для Англии 1760—1770-х годов историческую и социально-политическую проблематику, увязывая ее с близкой Рив идеологией «старых вигов».

172

Как неоднократно отмечали исследователи и комментаторы романа, ситуация погребения лорда Ловела в потайной комнате, возможно, является отголоском романтической легенды, связанной с личностью Фрэнсиса Ловелла, 1-го виконта Ловелла (1454—1487?), который стал одной из последних жертв противостояния Йорков и Ланкастеров в эпоху Войны Роз. Ближайший друг и сподвижник короля Ричарда III, активный участник мятежа Ламберта Симнела, организованного Йоркской партией в 1487 г. с целью свержения Генриха VII, Фрэнсис Ловелл бесследно исчез после битвы при Стоук-Филд (16 июня 1487 г.) и был объявлен погибшим. В 1708 г., во время строительных работ в его усадьбе Минстер-Ловелл-холл, расположенной близ г. Уитни в графстве Оксфордшир, была обнаружена потайная подземная комната, где находился скелет человека в некогда роскошном, но полуистлевшем костюме, сидевший за столом, на котором лежали книга, перо и бумага; когда в помещение проник свежий воздух, скелет рассыпался в прах. Легенда гласит, что это были останки виконта Ловелла, скрывавшегося в добровольном заточении от агентов секретной службы Генриха VII и умершего от голода. См.: Archbold W. A. J. Lovell, Francis // Dictionary of National Biography: [In 63 vol.] / Ed. by Sidney Lee. N.Y.: Macmillan & Co.; L.: Smith, Elder & Co., 1893. Vol. 34. P. 172—173; Summers M. Architecture and the Gothic Novel // Architectural Design and Construction. 1931. Vol. 2. № 2. P. 80; Mehrotra K. K. Op. cit. P. 48.

173

См.: Ellis K. F. Op. cit. P. 66.

174

См. наст. изд.

175

См. об этом: Wein T. Op. cit. P. 81.

176

См. об этом: Coykendall A. Gothic Genealogies, the Family Romance, and Clara Reeve’s «The Old English Baron» // Eighteenth-Century Fiction. 2005. Vol. 17. № 3. P. 462. В одном случае эта аналогия эксплицирована в тексте: узнав всю правду о злоумышлениях Уэнлока и его сообщников против Эдмунда, барон Фиц-Оуэн восклицает: «Стоит ли удивляться, до чего часто монархи бывают обмануты своими приближенными, если даже я, частное лицо, так ошибся в собственном родственнике?» (см. наст. изд.).

177

Wein T. Op. cit. P. 72.

178

Watt J. Op. cit. P. XIX.

179

См.: Wein T. Op. cit. P. 91.

180

См. наст. изд.

181

См. об этом: Ellis K. F. Op. cit. P. 62—63.

182

Reeve C. The Progress of Romance, through Times, Countries, and Manners… P. 233.

183

Dunlop J. The History of Fiction: Being a Critical Account of the Most Celebrated Prose Works of Fiction, from the Earliest Greek Romances to the Novels of the Present Age: In 3 vol. Edinburgh: James Ballantyne & Co., 1814. Vol. 3. P. 384. Курсив наш. — С. А.

184

См. очерк В. Скотта «Клара Рив» в наст. изд.

185

Coleman W. E. On the Discrimination of Gothicisms. N.Y.: Arno Press, 1980. P. 63—64.

186

См.: Watt J. Op. cit. P. XV.

187

Clery E. J. Op. cit. P. 86.

188

Еще В. Скотт проницательно заметил, что прозаические подробности в финале повествования Рив напоминают «прием Дефо, который, дабы придать своей истории правдоподобие, вводил в нее множество мелких деталей, несущественных или странных, и ‹…› уместных только потому, что они достоверны» (см. очерк В. Скотта «Клара Рив» в наст. изд.).

189

Wein T. Op. cit. P. 72.

190

См. «Предуведомление» в наст. изд.

191

The Monthly Review, or Literary Journal. 1778. Vol. 58. P. 85.

192

The Critical Review, or Annals of Literature. 1778. Vol. 45. P. 316.

193

The Gentleman’s Magazine, and Historical Chronicle. 1778. Vol. 48. P. 325.

194

В «Новой Кембриджской библиографии английской литературы» говорится о как минимум десяти изданиях, вышедших к 1800 г.; Л. Рунге упоминает о «пятнадцати различных печатных версиях» романа, появившихся к этому времени, включая одно американское и два ирландских издания (см.: The New Cambridge Bibliography of English Literature: In 5 vol. / Ed. by George Watson. L.; N.Y.: Cambridge University Press, 1971. Vol. 2: 1660—1800. Col. 1005; Runge L. L. Op. cit. P. 14).

195

Подробнее об этом см. в статье В. Э. Вацуро «Роман Клары Рив в русском переводе», наст. изд.

196

См.: Mayo R. D. The English Novel in the Magazines, 1740—1815; with a Catalogue of 1375 magazine novels and novelettes. Evanstone: Northwestern University Press; L.: Oxford University Press, 1962. P. 466.

197

См.: Frank R. S. The Gothic Romance, 1762—1820 // Horror Literature: A Core Collection and Reference Guide / Ed. by Marshall B. Tymn. N.Y.; L.: R. R. Bowker, 1981. P. 122.

198

Ibid. P. 106.

199

В числе последних, помимо уже приводившихся ранее примеров, стоит, вероятно, упомянуть обстоятельства гибели маркиза Анри де Монтальта (убитого по приказу брата и схороненного в сундуке в подземелье аббатства Сен-Клер) в «Лесном романе» Радклиф, прямо отсылающие к истории убийства лорда Артура Ловела.

200

Подробнее см.: Kelly G. Introduction: Clara Reeve. P. LXXII; Григорьева Е. В. «Готическое» и «сентиментальное» в творчестве К. Рив («Школа для вдов») // Литература в диалоге культур — 9: Материалы заочн. междунар. науч. конф. Ростов н/Д: Foundation, 2011. С. 45—48.

201

Содержательные обзоры творчества Рив 1780—1800-х годов с этой точки зрения см. в изд.: Foster J. R. History of the Pre-Romantic Novel in England. N.Y.: Modern Language Association of America; L.: Oxford University Press, 1949. P. 200—206; Kelly G. Introduction: Clara Reeve. P. LXVIII—LXXX; Casler J. M. Op. cit. P. 21—48.

202

Reeve С. The Progress of Romance, through Times, Countries, and Manners… P. 260.

203

Reeve C. Memoirs of Sir Roger de Clarendon, the Natural Son of Edward Prince of Wales, Commonly Called the Black Prince; with Anecdotes of Many Other Eminent Persons of the Fourteenth Century: In 3 vol. L.: Hookham & Carpenter, 1793. Vol. 3. P. XVI.

204

Именно Юфразии принадлежит известное и часто цитируемое определение двух разновидностей романного жанра, близкое формулировкам Рив в «Предуведомлении» к «Старому английскому барону»: «Romance — это героическое сказание, которое имеет дело с невероятными персонажами и обстоятельствами. Novel — это картина подлинной жизни и нравов того времени, в которое он написан. Romance возвышенным и величественным слогом описывает то, что никогда не происходило и, по всей вероятности, не могло происходить. Novel представляет собой обыденное изложение таких событий, какие происходят ежедневно на наших глазах, таких, которые могут случиться с нашими друзьями или с нами самими; и его наивысшее воплощение состоит в том, чтобы представить каждую сцену в легкой и естественной манере и подать упомянутые события столь достоверно, чтобы у нас возникла иллюзия (хотя бы на время чтения), будто все это правда, чтобы мы временно оказались захвачены радостями или несчастьями персонажей этой истории, как если бы эти радости и несчастья были нашими собственными» (Reeve C. The Progress of Romance, through Times, Countries, and Manners… P. 210—211). Эти дефиниции, ставшие своеобразным итогом многодесятилетней литературно-критической рефлексии над упомянутыми терминами, которую инициировал еще У. Конгрив в предисловии к роману «Инкогнита» (1692), без существенных изменений перешли из трактата Рив в позднейшую теорию литературы. См.: Williams I. Introduction // Novel and Romance, 1700—1800: A Documentary Record / Ed. by Ioan Williams. N.Y.: Barnes & Noble, 1970. P. 1—24; Schulz D. «Novel», «Romance» and Popular Fiction in the First Half of the Eighteenth Century // Studies in Philology. 1973. Vol. 70. № 1. P. 77—91; Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы / Пер. А. Зверева, В. Харитонова, И. Ильина. М.: Прогресс, 1978. С. 233.

205

Подробнее о трактате Рив см.: Григорьева Е. В. Эстетическая рефлексия Клары Рив о жанре «romance» // Вестник Тамбовск. ун-та. Сер. Гуманитарные науки. 2011. Вып. 12(104). С. 226—231.

206

См.: Kelly G. Introduction: Clara Reeve. P. LXX.

207

См.: Ibid. P. LXIX—LXX.

208

Подробнее см.: The Female Gothic / Ed. by Julian E. Fleenor. Montreal; L.: Eden Press, 1983; Clery E. J. Women’s Gothic from Clara Reeve to Mary Shelley. Plymouth: Northcote House, 2000; Kelly G. General Introduction // Varieties of Female Gothic: In 6 vol. / Gen. ed. Gary Kelly. L.: Pickering & Chatto, 2002. Vol. 1: Enlightenment Gothic and Terror Gothic. P. XI—LX; The Female Gothic: New Directions / Ed. by Diana Wallace and Andrew Smith. Basingstoke; N.Y.: Palgrave Macmillan, 2009.

209

От редакции. Статья выдающегося российского филолога В. Э. Вацуро о первом русском переводе «Старого английского барона» была впервые напечатана в тематическом сборнике ИРЛИ АН СССР (Пушкинский Дом) «Россия и Запад. Из истории литературных отношений» (Л.: Наука, 1973. С. 164—183) и долгое время оставалась единственной отечественной работой о романе Рив. Позднее в несколько измененном виде она вошла отдельной главой в посмертно изданную книгу ученого «Готический роман в России» (М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 52—68). В настоящем издании статья печатается по первой публикации с уточнением библиографических сведений и транслитерации имен персонажей, а также с частичным сокращением авторского пересказа событий романа Рив, избыточного ввиду появления на русском языке его полного аутентичного перевода.

210

Ср. примечание известного российского библиографа нач. XIX в. B. C. Сопикова к описанию первого русского издания (1802—1803) романа М. Г. Льюиса «Монах» (1794, опубл. 1796): «Известно, что автор сей книги есть Левис; но для большего расходу оной, на русском издана под именем Радклиф» (Сопиков B. C. Опыт российской библиографии, или Полный словарь сочинений и переводов, напечатанных на славянском и российском языках от начала заведения типографий до 1813 года: В 5 ч. СПб.: Тип. Императорского театра, 1816. Ч. 4. С. 268 (№ 9392)). (Примеч. ред.)

211

См.: Вацуро В. Э. Литературно-философская проблематика повести Карамзина «Остров Борнгольм» // XVIII век. Л: Наука, 1969. Сб. 8: Державин и Карамзин в литературном движении XVIII — начала XIX века. С. 192.

212

В дальнейшем в ссылках это издание обозначается как: Лубьянович. (Примеч. ред.)

213

Измайлов А. Е. Некрология // Благонамеренный. 1819. № 14. С. 130. Курсив Измайлова. — В. В.

214

Там же. С. 132—133.

215

Материалы переписки Лубьяновича с Антоновским (1810-е годы, неизд., ИРЛИ) см. ниже; воспоминания о нем Сафоновича см.: Воспоминания Валерьяна Ивановича Сафоновича // Русский архив. 1903. Кн. 1. С. 114—117; кн. 2. С. 160—167.

216

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: [В 16 т.]. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. Т. 12. С. 32. Материалы о «практической филантропии» в идеологии масонов см.: Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. Пг.: Тип. Акц. о-ва тип. дела в Пг., 1917. С. 198 и след.; об отражении ее в литературе см.: Степанов В. П. Повесть Карамзина «Фрол Силин» // XVIII век. Сб. 8: Державин и Карамзин в литературном движении XVIII — начала XIX века. С. 229—244.

217

Измайлов А. Е. Указ. соч. С. 131.

218

См.: Бабкин Д. С. А. Н. Радищев: Литературно-общественная деятельность. М.; Л.: Наука, 1966. С. 306.

219

См. письмо М. И. Антоновского Лубьяновичу от 11 июля 1815 г. (см.: ИРЛИ. Ф. 405. № 3. Л. 82об.). В 1810-е годы, когда Антоновский впал в ужасающую нищету, Лубьянович помогал ему и выплачивал ежемесячный «пенсион» в размере 25 рублей; во время одной из размолвок вспыльчивый Лубьянович писал ему: «Я не знаю, мой друг, кого ты бранишь, что в прежнее время тебя объедали, а ныне и помогать тебе не хотят. Я тебя никогда не объедал, а что ел хлеб твой, то, кажется, меня в этом неблагодарностию тебе упрекать не следовало бы, ибо, я так думаю, мы были всегда хорошие и друг другу усердные друзья, друг у друга ели хлеб как когда случалось, и бессовестно теперь тебе меня, а мне тебя упрекать» (Там же. № 5. Л. 20); и далее: «‹…› за что же ты беспрестанно по очам меня хлещешь неблагодарностию?» (Там же. № 5. Л. 20об.). По-видимому, в годы юности Антоновский оказывал Лубьяновичу какую-то поддержку; об этом как будто говорит тон приведенного отрывка и ответ Антоновского, намеренно самоуничижительный: «Я вам не смею указывать в ваших всех делах — и тем, как вы горько меня упрекаете, беспрестанно по очам вас хлестать неблагодарностию»; «Не вы мне, а я вам, за премногие ваши оказанные и оказываемые нам благодеяния, обязан вечно благодарностию, хотя бы вы и перестали быть нашим благодетелем, прогневавшись на меня» (Там же. № 3. Л. 105).

220

См.: Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 208—211.

221

Анализ этих статей см.: Семенников В. П. Литературно-общественный круг Радищева // А. Н. Радищев: Материалы и исследования. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. С. 263, 282 и след. Возможно, Лубьяновичу принадлежали и другие статьи; так, была выдвинута гипотеза, что он являлся автором «Рассуждения о том, в чем состоит разум любомудрия» (см.: Лотман Ю. М. Из истории литературно-общественной борьбы 80-х годов XVIII века: А. Н. Радищев и А. М. Кутузов // Радищев: Статьи и материалы. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та им. А. А. Жданова, 1950. С. 100—101); сомнения в этой атрибуции высказал П. Н. Берков (см.: Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 373).

222

Воспоминания Валерьяна Ивановича Сафоновича // Русский архив. 1903. Кн. 2. С. 163; ср.: Измайлов А. Е. Указ. соч. С. 132. Некоторые сведения о круге чтения Лубьяновича (правда, позже, в 1815—1816 гг.) мы получаем из писем М. И. Антоновского: 1 февраля 1816 г. Антоновский просит вернуть ему взятые книги: «L’an 2440», «Essai sur les Hiéroglyphes», «La France en perspective», «Merveilles du Ciel et d’Enfer» (2 т.) Э. Сведенборга и др. (см.: ИРЛИ. Ф. 405. № 3. Л. 99об.); в том же 1816 г. Антоновский просит у него для прочтения Штиллинга (см.: Там же. Л. 93). Вообще библиотека Лубьяновича была, по-видимому, довольно велика; в 1815 г. он просил Антоновского помочь ему в ее разборе и составлении описи (см.: Там же. Л. 107об. И др.).

223

См.: Le Vieux Baron anglois, ou les Revenans vengés: Histoire gothique, imitée de l’anglois de Mistriss Clara Reeve, par M. D. L. P*** [de la Place]. Amsterdam; P.: Didot et Jombert, 1787.

224

См.: Killen A. M. Le roman terrifiant ou roman noir de Walpole à Anne Radcliffe et son influence sur la littérature française jusqu’en 1840. P.: Champion, 1923. P. 226. В известном указателе Ж.-М. Керара отмечено одно издание 1787 г., озаглавленное «Le Vieux Baron anglois…»; к библиографической записи сделано примечание, что многие экземпляры его имеют иной титульный лист: Le Champion de la Vertu, ou le Vieux Baron anglois: Histoire gothique, traduite librement de l’anglois par M. D. L. [P.]. P., Hardouin et Gattey, 1787 (см.: Quérard J. M. La France littéraire, ou Dictionnaire bibliographique des savants, historiens et gens de lettres de la France, ainsi que des littérateurs étrangers qui ont écrit en français, plus particulièrement pendant les XVIIIе et XIXе siecles. P.: Didot frères, 1835. T. 7. P. 491).

225

Русский перевод воспроизводит контаминированное заглавие и так же, как и оно, не содержит указания на имя автора.

226

См. «Предуведомление» в наст. изд.

227

Там же.

228

См.: Collection de romans et contes, imités de l’anglois, corrigés et revus de nouveau par M. de la Place. P.: Cussac, 1788. T. 7. P. 5—247. Текст здесь подвергся, по-видимому, лишь незначительной технической правке. В дальнейшем в ссылках издание 1787 г. («Le Vieux Baron anglois…»; экземпляр получен из Национальной библиотеки в Париже) обозначаем как: La Place; вслед за тем в скобках даем указание на соответствующую страницу седьмого тома «Collection de romans…» как более доступного русскому читателю.

В ссылках на оригинальный текст «Старого английского барона» указываются страницы изд.: Reeve C. The Old English Baron. A Gothic Story / Ed. by James Trainer. L.; N.Y.; Toronto: Oxford University Press, 1967; далее: Reeve. (Примеч. ред.)

229

«Эдуар, или Призрак замка». (Примеч. ред.)

230

[Елагин И. П.] Новые материалы из истории масонства. Записка И. П. Елагина // Русский архив. 1864. № 1. Стб. 103.

231

См.: Вернадский Г. В. Указ. соч. С. 31—37. Ряд исследователей масонства приводят, впрочем, материалы, свидетельствующие о том, что стремление к «первоначальной простоте» масонских обычаев не угасало и позже возобладало в XIX в.; см., напр.: Пыпин А. Н. Русское масонство: XVIII и первая четверть XIX века. Пг.: Огни, 1916. С. 138 и след.; Соколовская Т. О. Русское масонство и его значение в истории общественного движения (XVIII и первая четверть XIX столетия). СПб.: Изд. Н. Глаголева, [1907]. С. 56 и след.

232

[Храповицкий А. В.] Памятные записки А. В. Храповицкого, статс-секретаря императрицы Екатерины Второй. М.: Унив. тип., 1862. С. 226.

233

См.: Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. М.: Тип. Грачева и Комп., 1867. С. 306—307.

234

Случаи такого рода были довольно распространены; по наблюдению Т. Соколовской, масоны постоянно «подтасовывали ‹…› в желательном для себя направлении» произведения иностранных писателей (Соколовская Т. О. Указ. соч. С. 29).

235

М. Саммерс приводит названия этих переделок: «Edouard, ou le Spectre du Château» (фр. пер. 1800); «Edmond, the Orphan of the Castle» («Эдмонд, сирота из замка». — Ред.; анонимно вышедшая трагедия; 1799). Любопытен своеобразный пересказ романа в заглавии переделки 1818 г.: «Замок Ловел, или Восстановленный в правах наследник: Готическая повесть, рассказывающая, как молодой человек, предполагаемый сын крестьянина, сцеплением необыкновенных обстоятельств не только открывает истинных родителей, но и то, что они были доведены до безвременной смерти; о его приключениях в комнате с привидениями, открытии рокового тайника и появлении призрака его убитого отца; рассказывающая также, как убийца был предан суду, о его исповеди и возвращении обездоленному сироте его титула и имущества» (Summers M. The Gothic Quest: A History of the Gothic Novel. N.Y.: Russell & Russell, 1964. P. 188).

236

Лубьянович. С. 129—130; ср.: La Place. P. 178—179 (136—137); Reeve. P. 84—85; наст. изд.

237

См.: Соколовская Т. О. Указ. соч. С. 66 и след.

238

«Вы получите того и другого ‹…› но прежде вы должны ответить мне…» (La Place. P. 214 (162)); Лубьянович. С. 157; ср.: Reeve. P. 101; наст. изд.

239

«Мой кающийся сказал вам все… Чего вы еще хотите? — Чтобы он возвратил наследнику, — воскликнул сэр Филип, — чтобы он отдал сироте его титул и все имущество его родителей» (La Place. P. 226 (172)); ср.: Reeve. P. 106; наст. изд.

240

Лубьянович. С. 166.

241

См. «Предуведомление» в наст. изд.

242

См.: Summers M. Op. cit. P. 187.

243

См.: Killen A. M. Op. cit. P. 11—12.

244

См.: La Place. P. 87 (69).

245

[La Place P. A. de] Avertissement nécessaire // Ibid. P. [3—4].

246

См.: Воспоминания Валерьяна Ивановича Сафоновича // Русский архив. 1903. Кн. 2. С. 165—166.

247

См.: ИРЛИ. Ф. 405. № 2 («Предчувствования, сновидения, мечты, чутье замечательное моих родителей» — заглавие, данное сыном Антоновского). На л. 19 (под датой «1804 г.») — эпиграф: «Lex viis futura homini Deus denunerat per somnia, portenta aves, intestina, spiritum et Sybillam. Mercurius Trismegistus Ægyptius» («Бог возвещает будущее человеку снами, вещими знамениями, внутренностями животных, явлением духов и пророчествами. Меркурий Трисмегист Египетский»). Толкование сна Лубьяновичем — в духе обычной для него этической программы: «Лубьянович, при рассказывании своем о гневе государевом на меня, сказал, что-де гнев его наипаче за то, что я скупо содержу людей в доме; на что я сказал: разве роскошно слишком» (Там же. Л. 3Зоб.).

248

Ср., напр., рассказ идиллика В. И. Панаева, сына известного масона И. И. Панаева, о явлении его матери призрака покойного мужа (см.: Панаев В. И. Воспоминания // Вестник Европы. 1867. Т. 3: Сентябрь. С. 204—205).

249

Ср.: Dibelius W. Englische Romankunst. Leipzig: Mayer: Müller, 1922. Bd. I. S. 285 ff.

250

«Он ‹…› заботился о том, чтобы ‹…› почитать Создателя, поддерживая и покровительствуя в несчастье созданию; и… В старинной рукописи здесь лакуна, охватывающая период приблизительно в четыре года. Продолжение написано другой рукой, и манера письма приближена к современной» (La Place. P. 36 (31)).

251

Лубьянович. С. 33.

252

Ср. аналогичные примечания: La Place. P. 45 (38), 53 (44); Лубьянович. С. 33, 45—46.

253

«Она повиновалась, орошая слезами щеки, подобные дамасской розе, которую увлажняет утренняя роса» (La Place. P. 312 (237)).

254

«Это подлинные выражения оригинала» (Ibid).

255

Лубьянович. С. 98—99.

256

«Сумеете ли вы сохранить тайну? — О, будьте уверены: я не осмелюсь рассказать о ней моему мужу. — Для нас это хорошая гарантия, не так ли? Но мне нужна гарантия еще лучше… Поклянитесь на Святом писании» (La Place. P. 128 (100)); Лубьянович. С. 104—105.

257

«‹…› внезапно их разбудил громкий шум, доносящийся из расположенных внизу покоев. Все трое вздрогнули… тогда Эдмунд, поднявшись, хладнокровно и бесстрашно воскликнул: „Это меня зовут, и я повинуюсь“» (La Place. P. 106—108 (84)); Лубьянович. С. 92.

258

«Я чувствую, как меня охватывает рвение, которое удивляет меня самого» (La Place. P. 108 (85)).

259

Ср.: «Ses terres, sa femme et son titre sont seuls capables d’acquitter tous les maux dont il m’a fait gémir», и далее («Только его земли, его жена и его титул могли оплатить мне причиненные им страдания». — La Place. P. 222 (170), 223—224 (171—172)); Лубьянович. С. 163 и след.

260

Лубьянович. С. 62—63; ср.: La Place. P. 64 (53).

261

Лубьянович. С. 34; ср.: «Il est vrai, qu’un service accidentel qu’elle en avoit reçu, l’avoit disposée en sa faveur» («Действительно, он расположил ее к себе благодаря случайной услуге, которую ей оказал». — La Place. P. 38 (32)).

262

См.: Лубьянович. С. 149—151. У Лапласа барон впервые с негодованием узнает о намерении Уэнлока сделаться его зятем: «Lui, mon gendre! — s’écria le baron. — A-t-il jamais dû s’en flatter! M’en a-t-il jamais témoigné quelque espoir?» («Он, моим зятем? — вскричал барон. — Ему никогда не следовало обольщаться на сей счет! Разве он когда-нибудь говорил мне, что питает какую-то надежду?» — La Place. P. 201 (154)) и т. д.

263

Лубьянович. С. 196.

264

Там же. С. 126.

265

Там же. С. 109.

266

Подробный перечень изданий романа Рив см. в изд.: Summers M. A Gothic Bibliography. N.Y.: Russell and Russell, 1964. P. 271, 449—450.

Комментарии

1

Вы… как и подобает дочери Ричардсона… — Самюэл Ричардсон (1689—1761) — знаменитый английский писатель эпохи Просвещения, автор психологических нравоописательных романов, литературный кумир К. Рив. Марта Бриджен — дочь Ричардсона и его второй жены, Элизабет Лик (1696—1773).

2

Эта повесть — литературный отпрыск «Замка Отранто»… написана на тот же сюжет в стремлении соединить всё наиболее притягательное и интересное, что свойственно старинному рыцарскому сказанию (the ancient Romance) и современному роману (the modern Novel)… — В предисловии ко второму изданию «Замка Отранто» Уолпол писал: «В этом произведении была сделана попытка соединить черты средневекового и современного романов (two kinds of romance, the ancient and the modern). В средневековом романе все было фантастичным и неправдоподобным. Современный же роман всегда имеет своей целью верное воспроизведение Природы, и в некоторых случаях оно действительно было достигнуто. В вымысле нет недостатка и ныне; однако богатые возможности воображения теперь строго ограничены рамками обыденной жизни. Но если в новом романе Природа сковала фантазию, она лишь взяла реванш за то, что ею полностью пренебрегали в старинных романах. ‹…› Автор произведения, следующего за этим предисловием, счел возможным примирить названные два вида романа. Не желая стеснять силу воображения и препятствовать его свободным блужданиям в необъятном царстве вымысла ради создания особо занятных положений, автор вместе с тем хотел изобразить действующих в его трагической истории смертных согласно с законами правдоподобия; иначе говоря, заставить их думать, говорить и поступать так, как естественно было бы для всякого человека, оказавшегося в необычайных обстоятельствах» (Уолпол 2011: 49—50; Walpole Н. The Castle of Otranto: A Gothic Story / Ed. by Wilmarth S. Lewis; with a New Introduction and Notes by Emma J. Clery. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 1998. P. 9—10). Подробнее о дихотомии «romance/novel» см. в статье С. А. Антонова, наст. изд.

3

…она названа «готической повестью», поскольку рисует картину готических времен и нравов. — См. в статье С. А. Антонова, наст. изд.

4

…иные весьма умные и ученые особы отвергают их без разбору… — Подразумевается отрицательное отношение к «вымышленным историям» (fictitious stories) и в особенности к роману как «незаконному» и «безнравственному» жанру, характерное для большинства теоретиков английского и европейского классицизма XVII—XVIII вв.

5

…не что иное, как эпос в прозе. — Ср. замечание английского прозаика и драматурга Генри Филдинга (1707—1754) в предисловии к роману «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса» (1741, опубл. 1742): «‹…› если эпос может быть и трагическим, и комическим, то равным образом ‹…› он возможен и в стихах, и в прозе: в самом деле, пусть не хватает ему одного из признаков, которыми критики определяют эпическую поэму, а именно метра, все же, когда в произведении содержатся все прочие признаки, фабула, действие, типы, суждения и слог, и отсутствует один только метр, — правильно будет ‹…› отнести его к эпосу ‹…›» (Филдинг Г. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса / Пер. Н. Вольпин // Филдинг Г. Избр. соч. М.: Худож. лит., 1989. С. 281).

6

…старой поговорки, недавно снова введенной в оборот модными ныне мыслителями: «Всякая палка о двух концах». — Приведенное Рив выражение [англ. «Every earthly thing has two handles») — усеченная цитата из «Морального руководства» (ок. 120), содержащего мысли и изречения древнеримского философа-стоика Эпиктета (ок. 50—138). «Модным мыслителем» Рив, скорее всего, называет популярного в Англии XVIII в. писателя и ученого Роберта Бёртона (1577—1640), который в своей знаменитой книге «Анатомия меланхолии» (опубл. 1621, оконч. ред. 1652; ч. II, разд. 3, гл. 3) приводит фразу философа полностью: «Всякая вещь, сказал Эпиктет, имеет две стороны (Everything, saith Epictetus, hath two handles), одной из которых следует держаться, а другой нет» [Burton R. The Anatomy of Melancholy. L.: Chatto & Windus, 1881. P. 402). Отметим также несомненно известный Кларе Рив случай употребления этого выражения в современной ей литературе — реплику Уолтера Шенди в романе английского прозаика Лоренса Стерна (1713—1768) «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» (1759—1766, опубл. 1760—1767; т. 2, гл. 7): «Всякая вещь на свете, — продолжал отец (набивая новую трубку), — всякая вещь на свете, дорогой братец Тоби, имеет две рукоятки (every thing in this earthly world ‹…› has two handles)» (Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена // Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена; Сентиментальное путешествие по Франции и Италии / Пер. А. Франковского. М.: Худож. лит., 1968. С. 105; Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. Oxford: N.Y.: Oxford University Press, 1992. P. 83).

7

…тот, кто достиг лишь первого, доставив развлечение читателю! — В оригинальном тексте вместо «первого» значится «последнего» («the latter»), что, исходя из используемой Рив конструкции и общего смысла фразы, — явная описка.

8

…меч такой величины, что нужна сотня человек, чтобы поднять его… — Имеется в виду эпизод из гл. 3 уолполовской книги, в котором описано прибытие в замок Отранто маркиза Фредерика да Виченца, Рыцаря Большого Меча. Среди тех, кто составляет его многочисленную свиту, писатель упоминает сотню «дворян, несших огромный меч и, казалось, изнемогавших под его тяжестью» (Уолпол 2011: 131).

9

…шлем своей тяжестью проламывает настил во дворе замка, образуя проход в сводчатую подземную галерею, достаточно широкий, чтобы по нему мог пробраться человек… — События «Замка Отранто» начинаются с того, что сын Манфреда, князя Отрантского, Конрад, погибает, раздавленный неведомо откуда взявшимся во дворе замка «гигантским шлемом, во сто раз большим, чем любая каска, когда-либо сделанная для головы человека, и увенчанным огромным пучком перьев» (Уолпол 2011: 61). Молодой крестьянин Теодор, заметивший сходство этого шлема с другим, покрывающим голову мраморной статуи Альфонсо Доброго в близлежащей церкви, по приказу Манфреда оказывается заключен внутрь «смертоносной каски» и оставлен без пищи и воды. Однако ему удается через пролом, образованный шлемом в каменном настиле двора, проникнуть в проходящий внизу подземный коридор и помочь юной Изабелле да Виченца спастись от преследований Манфреда.

10

…портрет выступает из рамы… — В гл. 1 «Замка Отранто» содержится сцена, в которой описывается, как на глазах у князя Манфреда оживает портрет Рикардо, его покойного деда, висящий в одном из покоев замка.

11

…призрак-скелет является в одеянии отшельника… — В гл. 5 «Замка Отранто» Фредерику да Виченца является дух старика отшельника, встреченного некогда маркизом в Палестине и умершего у него на руках, и предостерегает его от женитьбы на дочери Манфреда Матильде.

12

…произойдет то же, что с иными переводчиками и подражателями Шекспира: форму удастся сохранить, а дух улетучится. — В оригинальном тексте романа «духу» (spirit) произведения противопоставлены «единства» (unities); тем самым Рив отсылает читателя к длительной истории классицистской критики Шекспира (который не соблюдал в своих пьесах пресловутого правила «трех единств», намеченного в «Поэтике» Аристотеля и детально разработанного в XVI—XVII вв. итальянскими и французскими теоретиками драмы) и многочисленных попыток адаптировать его сочинения к нормам классицистской эстетики. Подобные переделки предпринимались как в Англии — в частности, поэтами и драматургами Уильямом Давенантом (1606—1668) и Джоном Драйденом (1631—1700), так и на родине европейского классицизма, во Франции, — в том числе будущим переводчиком «Старого английского барона» П.-А. де Лапласом (чьи переводы британской драматургии были собраны в восьмитомном издании «Английский театр» (1745—1749), наполовину состоявшем из переложений и пересказов шекспировских пьес) и Жаном Франсуа Дюси (1733—1816), который в 1760—1790-е годы адаптировал переводы Лапласа для французской сцены. Замечание Рив является своеобразным продолжением уолполовской защиты Шекспира (в предисловии ко второму изданию «Замка Отранто») от нападок Вольтера (наст. имя Франсуа-Мари Аруэ; 1694—1778) — знаменитого философа, общественного деятеля и писателя, виднейшего теоретика просветительского классицизма во Франции, чье принципиальное, порой ожесточенное идейно-эстетическое противостояние английскому драматургу и его «варварскому» влиянию на французский театр продолжалось несколько десятилетий (несмотря на явную и сознательную ориентацию на Шекспира в ряде вольтеровских трагедий). См. об этом: Кагарлицкий Ю. И. Шекспир и Вольтер. М.: Наука, 1980. В английской эстетике возможность отказа от драматических единств (и стоявшего за ними принципа правдоподобия) открыто постулировал лексикограф, эссеист, критик, биограф и поэт Самюэл Джонсон (1709—1784) в предисловии к предпринятому им в 1765 г. восьмитомному изданию пьес Шекспира.

13

…напечатала первое издание книги в провинции… — См. преамбулу наст. комментария.

14

Когда английский король Генрих Шестой еще не достиг совершеннолетия… — События романа приурочены к последнему периоду Столетней войны между Англией и Францией (1337—1453), пришедшемуся на время правления короля Генриха VI Ланкастера (1421—1471), который унаследовал английский престол девятимесячным ребенком. Коронация Генриха VI состоялась в 1429 г., а его фактическое правление началось по достижении им совершеннолетия, в 1437 г. В 1461 г. он был низложен и сменен у власти Эдуардом IV Йорком (1442—1483, король Англии в 1461—1470 гг. и 1471—1483 гг.), в 1470 г. — восстановлен на троне, в 1471 г. — вновь свергнут и вскоре убит.

Начальные эпизоды романа, несмотря на ряд хронологических противоречий внутри текста и отдельные фактические неточности, можно предположительно датировать 1432 г. — исходя из сведений о возрасте главного героя, Эдмунда Туайфорда, и их соотношения с упоминаемыми Кларой Рив подлинными историческими событиями (см. ниже примеч. 33). Эту датировку подтверждает и другое обстоятельство: в тексте «Поборника добродетели» цитируемая фраза содержит упоминание (изъятое автором из текста «Старого английского барона») о том, что Генрих VI к этому времени «был коронован также как король Франции» (Reeve 2002: 9), — а эта коронация состоялась в соборе Парижской Богоматери 16 декабря 1431 г.

15

Когда… регентом Франции был прославленный Джон, герцог Бедфордский, а Хамфри, добрый герцог Глостерский, — лордом-протектором Англии… — Сразу после провозглашения Генриха VI королем Англии был создан регентский совет, призванный осуществлять правление страной от имени монарха-младенца. Во главе совета стал Джон Ланкастер, 1-й герцог Бедфордский (1389—1435), назначенный, согласно предсмертной воле его старшего брата, Генриха V Ланкастера (см. след. примеч.), регентом Франции (над которой Англия несколькими годами ранее одержала серьезную победу, подтвержденную мирным договором, подписанным в Труа 21 мая 1420 г.). Во время его пребывания во Франции фактическим правителем (протектором) Англии при малолетнем короле являлся другой брат Генриха V, Хамфри Ланкастер, 1-й герцог Глостерский (1390—1447). Однако в период, к которому предположительно относятся первые эпизоды «Старого английского барона», протекторат под давлением парламента был уже отменен (в ноябре 1429 г.). «Добрый герцог Глостерский» — утвердившееся в исторической традиции именование, связанное с меценатскими усилиями Хамфри Ланкастера (одного из самых образованных людей той эпохи) и его щедрыми пожертвованиями Католической церкви. Ср. во второй части (1590) исторической трилогии Шекспира «Генрих VI» (1590—1592, опубл. частично 1594—1595, полн. 1623):

Хотя его и любит чернь,

Зовет: «Наш добрый Хемфри, герцог Глостер!»

И рукоплещет, громко восклицая:

«Храни его высочество, Господь!

Дай Бог тебе здоровья, добрый герцог!»

Все ж я боюсь, что он при доброй славе

Окажется протектором опасным.

(I. 1. 153—159. Пер. Е. Бируковой)

Нумерация строк в цитатах из произведений Шекспира здесь и далее приводится по изд.: Complete Works of William Shakespeare / Ed. Peter Alexander. Glasgow: Harper-Collins Publishers, 1994.

16

Генрих Пятый (1387—1422) — король Англии в 1413—1422 гг. В период его правления Англия возобновила военные действия против Франции и одержала крупную победу в битве при Азенкуре (25 октября 1415 г.), в 1419 г. покорила Нормандию и ряд других французских областей, принудив Францию к временной капитуляции, юридически закрепленной мирным договором в Труа в 1420 г.

17

…поступил на службу к греческому императору… — То есть к правителю Византийской империи, в состав которой входила Греция. Здесь подразумевается предпоследний император Византии, Иоанн VIII Палеолог (1392—1448), который занимал трон в 1425—1448 гг. (как соправитель со своим отцом Мануилом II Палеологом — с 1421 г.); его имя упоминается в финале романа.

18

Сарацины (от греч. σαρακηνοί — восточные люди) — европейское название арабов и мусульман в Средние века.

19

Кент — графство на юго-востоке Англии, территория которого с востока омывается водами Дуврского пролива (самой узкой части пролива Ла-Манш), отделяющего о. Великобритания от материковой Европы.

20

Йоркшир — историческое графство на севере Англии.

21

…отправился на запад Англии, где находился замок Ловел. — Построенная ок. 1435 г. усадьба виконта Фрэнсиса Ловелла (1454—1487?), в судьбе которого просматриваются некоторые аналогии с историей лорда Артура Ловела — персонажа романа Рив (см. об этом сноску 172), находилась на юге Англии, в графстве Оксфордшир, в 4 км к западу от г. Уитни; была покинута и демонтирована одним из позднейших владельцев в 1747 г.; доныне сохранился лишь живописный каменный остов ее главного здания.

22

…поход против мятежного Уэльса… когда король разбил мятежников… — В 1400 г. в Уэльсе — расположенной на западе Англии исторической области, население которой отличается глубокой этнической и культурной самобытностью, вспыхнуло мощное восстание против английской власти, установленной там еще в 1284 г. при короле Эдуарде I Плантагенете (1239—1307, правил с 1272 г.). Восстание возглавил Оуэн Глендоуэр (1354/1359—1415/1416), один из правителей северного Уэльса. Масштабные вооруженные выступления против англичан, предпринятые отрядами Глендоуэра в 1401—1405 гг. на всей территории полуострова, были поддержаны некоторыми английскими феодалами, а также Францией, которая стремилась спровоцировать короля Генриха IV Ланкастера (1367—1413, правил с 1399 г.) на возобновление открытых военных действий (временно прекращенных в результате перемирия в 1396 г.). Однако зимой 1405—1406 гг. в вооруженном противостоянии валлийских отрядов и английской армии наметился перелом в пользу англичан: борьбу с мятежниками возглавил юный принц Уэльский, сын Генриха IV и будущий король Англии Генрих V, который предпринял серию походов против Глендоуэра и к 1410 г. сумел окончательно подавить восстание. В Уэльсе был введен режим жестокого национального угнетения, а Глендоуэр, не принявший королевского прощения, до самой смерти скрывался в безлюдных горных районах на севере полуострова. Подробнее о валлийском мятеже нач. XV в. см.: Минеева Т. Г. Восстание Глендоуэра // Англия и Уэльс в период позднего Средневековья. Арзамас: АГПИ, 1999. С. 62—89.

Участие лорда Артура Ловела в походе против Глендоуэра — явный анахронизм: из наиболее конкретных временных указаний, имеющихся в тексте романа, следует, что отъезд из дома и смерть этого персонажа приходятся на 1417 г. (см. ниже примеч. 33); однако мятеж в Уэльсе был полностью подавлен за несколько лет до названной даты.

23

Фиц-Оуэн. — В фамилии барона, буквально означающей по-норманнски «сын Оуэна», английские комментаторы усматривают завуалированную отсылку к имени лидера валлийского мятежа, Оуэна Глендоуэра (см. выше примеч. 22).

24

Нортумберленд — самое северное графство Англии.

25

…вся наша жизнь — вечное паломничество! — Распространенное религиозное представление о человеческой жизни как странствии, паломничестве на пути к Богу, восходящее к Библии (ср.: Пс. 118: 19; Евр. 11: 13). В литературе эта идея нашла отражение во множестве аллегорических поэм, среди которых наиболее известны опубликованная в 1510-е годы трилогия французского монаха-цистерцианца Гийома де Дегильвилля (ок. 1295 — после 1358) «Странствие человеческой жизни» (1330 — 1335, англ. пер. 1426), «Странствие души» (1355—1358, англ. пер. ок. 1413) и «Странствие Иисуса Христа» (1358), «Видение Уильяма о Петре Пахаре» (ок. 1362 — ок. 1387) англичанина Уильяма Ленгленда (ок. 1330 — ок. 1386), «Божественная комедия» (1307—1321, опубл. 1472) Данте Алигьери (1265—1321). В новоевропейской словесности ярчайшим воплощением темы жизни-странствия стал аллегорический роман английского писателя и пуританского проповедника Джона Беньяна (1628—1688) «Путь паломника из мира сего в мир грядущий» (опубл. 1678—1684). Этому представлению отдана дань и в непосредственном литературном предшественнике «Старого английского барона»: в гл. 3 «Замка Отранто» безымянный монах в разговоре с отцом Джеромом замечает, что «все мы в этой жизни — только паломники ‹…›» (Уолпол 2011: 129).

26

Мастер (master) — издавна принятое в Англии именование юноши.

27

…Тот, Кого я признаю Господом своим… умывал ноги своим ученикам. — Евангельская аллюзия. Ср.: «Перед праздником Пасхи Иисус, зная, что пришел час Его перейти от мира сего к Отцу, явил делом, что, возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их. ‹…› [Он] влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан» (Ин. 13: 1, 5).

28

…дал юноше золотой… — В оригинале «angel of gold» (англ. — золотой ангел). Имеется в виду старинная золотая монета весом 5,2 г с изображением архангела Михаила, поражающего дракона, на реверсе. Эту монету в Англии начали чеканить в 1465 г., т. е. на несколько десятилетий позже того периода, к которому приурочены события «Старого английского барона».

29

Арбалет (фр. arbalète, от лат. arcus — лук и ballista — метательный снаряд) — ручное метательное оружие, усовершенствованный лук, с прицелом, прикладом и спусковым механизмом. Вышел из употребления в XVI в. с появлением огнестрельного оружия.

30

…пожертвовав свое достояние Церкви, служители коей не всегда распоряжаются им наилучшим образом. — Намек на многочисленные имущественные злоупотребления Церкви, породившие во второй пол. XIV в. мощную антикатолическую оппозицию в различных слоях английского общества, идеологом которой был профессор Оксфордского университета богослов Джон Уиклиф (ок. 1330—1384). Он активно выступал против политического господства папского Рима, церковного землевладения и социальных привилегий духовенства, отвергал епископат и ряд церковных догм. Хотя народное движение последователей Уиклифа (лоллардизм) было объявлено ересью, позднее многие его требования были воплощены в жизнь в ходе Реформации, осуществленной в 1530-е годы королем Генрихом VIII Тюдором (1491—1547, правил с 1509 г.); в частности, были упразднены монастыри, а их имущество и земли конфискованы в пользу короны и затем проданы (либо пожалованы в собственность) средне- и мелкопоместному дворянству и буржуа. Действие романа Рив происходит за сто лет до Реформации, в эпоху, когда Англия еще была католической страной и проблема феодальных владений Церкви сохраняла свою актуальность.

31

Далее в манускрипте пропущено четыре года… — Эта и другие подобные ремарки — рудименты первоначального, мистификационно-стилизаторского замысла книги, который был воплощен в «Поборнике добродетели» и дезавуирован саморазоблачением автора в «Предуведомлении» к «Старому английскому барону» (см. преамбулу наст. комментария). Заметим, что, говоря о пропуске в четыре года, Рив допускает неточность: в предыдущем фрагменте упоминалось, что второму сыну барона Фиц-Оуэна (Уильяму) идет шестнадцатый год и что Эдмунд Туайфорд — его ровесник, события, описываемые далее, начинаются со времени, когда Эдмунду исполняется 18 лет. Следовательно, пробел в рукописи, под которую стилизовано повествование, охватывает здесь промежуток в 2,5—3 года. На  ч е т ы р е  года от начальных эпизодов книги отстоит не эпизод, непосредственно следующий за данной лакуной в повествовании, а поездка героев во Францию, описанная в романе чуть далее и относящаяся, по-видимому, к 1436 г.

32

…враги устроили заговор… — В оригинале использовано слово «cabal», означающее, согласно Оксфордскому словарю английского языка, «тайную интригу злонамеренного характера, организованную узким кругом лиц», «секретную или приватную встречу ‹…› участников какой-либо клики либо группировки», «небольшую группу людей, вовлеченных в тайные происки или козни» (The Oxford English Dictionary: [In 13 vol.]. Oxford: Oxford University Press, 1933. Vol. 2. P. 2). В указанных значениях существительное «cabal» начало употребляться лишь с сер. XVII в., и анахроничное появление этого слова в романе, выдаваемом за манускрипт четырехсотлетней давности, — явный след вмешательства в текст вымышленного «редактора-переводчика».

33

В те дни… скончался великий герцог Бедфордский. — Герцог Бедфордский умер 14 сентября 1435 г. Как следует из текста романа, Эдмунду исполнилось этой осенью 18 лет. Следовательно, он родился (а его отец, лорд Ловел, был убит) в 1417 г.; события же, открывающие книгу, происходят спустя 15 лет после смерти Артура Ловела и, соответственно, относятся к 1432 г.

34

Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, стал регентом Франции… — Должность английского наместника во Франции Ричард Плантагенет, 3-й герцог Йоркский (1411—1460), занимал в 1436—1437 гг. и 1440—1445 гг. В этом и следующем фрагменте Рив, судя по всему, «сжимает» повествовательное время и синхронизирует разные исторические события, в реальности имевшие место как несколько позже, так и значительно раньше 1435 г.

35

…многие провинции… восстали… — В 1434—1436 гг. в оккупированных французских областях, и в первую очередь в Нормандии (где, судя по упоминанию чуть далее Руана, и разворачиваются батальные эпизоды романа), разгорелась настоящая партизанская война против англичан. Народное сопротивление, число участников которого в отдельных районах достигало 50 тысяч человек, порой возглавлялось французскими рыцарями и поддерживалось действиями войск короля Карла VII (см. ниже примеч. 36). Тем не менее в 1436 г. ценой немалых усилий английской армии партизанское движение на севере Франции было жестоко подавлено.

Не исключено также, что здесь имеется в виду другое событие, произошедшее вскоре после смерти герцога Бедфордского. 21 сентября 1435 г., после демонстративного отбытия английской делегации с переговоров в Аррасе (созванных по инициативе Папы Римского Евгения IV для заключения мира между Англией и Францией), Филипп Добрый (1396—1467, герцог Бургундский с 1419 г.), долгое время бывший союзником англичан, перешел на сторону Карла VII. Потеря столь влиятельного союзника, как Бургундия, во многом предопределила поражение Англии в Столетней войне.

36

…дофина Карла. — Именование короля Франции Карла VII Валуа (1403—1461, правил с 1422 г.)  д о ф и н о м  (т. е. не королем, а всего лишь наследником престола) в связи с событиями, относящимися к 1430-м годам, — очевидный анахронизм. Договор в Труа (см. выше примеч. 15, 16), идеологически подготовленный окружением герцога Бургундского и поддержанный королевой Франции Изабеллой Баварской (ок. 1370—1435), формально был мирным договором воюющих сторон, но по сути представлял собой политическую сделку между английской правящей династией и «бургундской партией» и прописывал условия, на которых последняя соглашалась помочь утверждению английской власти во Франции. По условиям договора (фактически являвшегося договором об объединении французской и английской корон) король Англии Генрих V становился регентом и наследником французского престола. За безумным Карлом VI Валуа (1368—1422), правившим с 1380 г., пожизненно сохранялся титул французского короля; однако перед Францией стояла реальная перспектива потерять после его смерти государственную независимость и стать частью объединенного англо-французского королевства. Предусмотренный договором брак Генриха V с дочерью Карла VI Екатериной (1401—1437) обеспечивал их детям право наследования французской короны. Сын же Карла VI и Изабеллы Баварской, дофин Карл, был лишен наследных прав, объявлен бастардом (незаконнорожденным) и приговорен к изгнанию из Франции.

Однако политический расчет англичан на то, что смерть тяжелобольного Карла VI откроет Генриху VI путь к французской короне, не оправдался. Английский король умер  р а н ь ш е  Карла VI — внезапно, в расцвете лет — умер  р е г е н т о м  Франции, а не королем. Всего через шесть недель после этого не стало Карла VI. Воспользовавшись ситуацией безвластия и юридически двусмысленным положением сторонников объединения корон, дофин Карл объявил договор в Труа незаконным и провозгласил себя французским королем Карлом VII. Англичане и герцог Бургундский отвергли его притязания на титул и корону; исполняя предсмертную волю Генриха V, они возвели на французский престол его сына — девятимесячного Генриха VI. Франция окончательно раскололась на два политических лагеря (каждый из которых имел своего короля-лидера, не признанного противоположной стороной) и распалась на три крупных территориальных образования: север страны был оккупирован и подчинялся английскому наместнику — герцогу Бедфордскому, восточные области находились под властью герцога Бургундского, провинции, расположенные южнее р. Луары, управлялись Карлом VII.

Самопровозглашенный король стал реальной политической силой, весьма опасной для англичан, поскольку воспринимался широкими слоями населения Франции как законный представитель французской королевской династии, как национальный лидер, как символ независимости государства и знамя сопротивления английской оккупации. В июле 1429 г., после Орлеанского триумфа Жанны д’Арк (ок. 1412—1431), Карл VII наконец короновался в Реймсском соборе — традиционном месте коронации французских монархов — и тем самым приобрел легитимность не только в глазах народа, но и в международном общественном мнении. Англичане, как и в 1422 г., опровергли его права на престол и противопоставили ему «законного» короля — малолетнего Генриха VI, который был торжественно коронован в Париже в кон. 1431 г. Однако позднее, после поражения Англии в Столетней войне, королевский статус Карла VII получил окончательное признание, и период с 1422 по 1461 г. с тех пор традиционно считается в европейской историографии временем его правления во Франции.

37

Одно сражение следовало за другим, сдавались и брались города… — Эта характеристика в большей степени соответствует событиям не 1435 г., а 1436—1439 гг., когда Англия предприняла несколько отчаянных попыток переломить ход войны и резко активизировала свои боевые действия во Франции. «Высадившиеся в 1436 г. в Кале английские войска во главе с герцогом Ричардом Йоркским совершили грабительский устрашающий рейд по Фландрии. ‹…› За этим последовал ряд успехов английских войск: они отбили у французов несколько городов в Нормандии и Мене, захватили Понтуаз, закрепили свои позиции в Иль-де-Франсе, что позволило совершать рейды до самых стен Парижа. ‹…› К концу 1436 — началу 1437 г. англичане развернули войну во Франции с невиданным после 1420 г. размахом: их войска действовали одновременно во Фландрии и Гиени. В 1436—1438 гг. во Францию из Англии ежегодно направлялись подкрепления. И все же в целом военные действия шли с переменным успехом; удачам английских войск противостояли успешные операции французов (захват Суассона, укрепление позиций на северо-востоке Франции). К началу 1439 г. стало ясно, что огромные затраты средств и сил не принесли Англии решающего перелома в войне» (Басовская Н. И. Столетняя война 1337—1453 гг. М.: Высш. школа. 1985. С. 136).

38

…обоз с провиантом для осажденных Руана. — Упоминание об осажденных позволяет предположить, что речь идет о знаменитой семимесячной осаде Руана (столицы Нормандии) англичанами в июле 1418 — январе 1419 г., которая сопровождалась жесточайшим голодом среди защитников города, унесшим жизни почти трети его населения. Применительно к событиям романа Рив это явный анахронизм: действие «Старого английского барона» приурочено к другому — завершающему — этапу Столетней войны, когда серьезные военные неудачи преследовали уже не французов, а англичан.

39

…призван королем Генрихом Четвертым в поход на Уэльс… — См. выше примеч. 22.

40

…в церкви Святого Остина… — Святой Остин (св. Августин Кентерберийский; ум. 604) — римский монах-бенедиктинец, основатель христианской Церкви в Англии, архиепископ Кентерберийский с 598 г.

41

…Он, отделивший свет от тьмы… — Ветхозаветная аллюзия. Ср.: «И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы» (Быт. 1: 4).

42

…клянусь тебе, как Ионафан Давиду, и призываю Небо в свидетели, что моя дружба с тобой будет верной и нерушимой. — Ветхозаветная аллюзия. Ср.: «И известил Ионафан Давида, говоря: отец мой Саул ищет умертвить тебя; итак берегись завтра; скройся и будь в потаенном месте; а я выйду и стану подле отца моего на поле, где ты будешь, и поговорю о тебе отцу моему, и, что увижу, расскажу тебе. И говорил Ионафан доброе о Давиде Саулу, отцу своему, и сказал ему: да не грешит царь против раба своего Давида, ибо он ничем не согрешил против тебя, и дела его весьма полезны для тебя; ‹…› для чего же ты хочешь согрешить против невинной крови и умертвить Давида без причины? ‹…› И сказал Ионафан Давиду: чего желает душа твоя, я сделаю для тебя. ‹…› Так заключил Ионафан завет с домом Давида и сказал: да взыщет Господь с врагов Давида! И снова Ионафан клялся Давиду своею любовью к нему, ибо любил его, как свою душу» (1 Цар. 19: 2—5; 20: 4, 16—17). Ионафан — сын Саула, первого царя Израиля. Давид — в юности простой вифлеемский пастух, прославившийся тем, что убил в поединке великана-филистимлянина Голиафа; позднее — царь Иудеи, преемник Саула.

43

Дик — дериват (производная форма) имени Ричард.

44

Юноша поставил лампу на пол ~ мерцающий свет на ступенях. — Ср. эпизод блужданий Изабеллы в подземелье замка Отранто в гл. 1 романа Уолпола: «‹…› надеясь встретить доброжелателя в любом человеке, кроме Манфреда, Изабелла хотела уже двинуться вперед, как вдруг дверь, видневшаяся слева невдалеке от нее и стоявшая полуприкрытой, тихонько отворилась настежь; но, прежде чем пламя светильника, который Изабелла подняла над головой, дало ей возможность разглядеть того, кто открыл дверь, он поспешно отступил во тьму. ‹…› Подбодрив себя ‹…› и предположив по всем признакам, что стоит у входа в подземную пещеру, она приблизилась к двери, которую только что открыли перед ней; но внезапный порыв ветра, ударив ей в лицо, едва она подошла к порогу, загасил светильник, и она осталась в полной темноте.

Нельзя описать словами то ужасное положение, в котором очутилась Изабелла. Она была одна в таком безотрадном положении, вся еще под впечатлением страшных событий минувшего дня, почти без надежды на спасение, ожидая каждый миг появления Манфреда, не видя для себя утешения и в том, что совсем рядом с ней находится кто-то неизвестный, очевидно, не без причины скрывающийся здесь. Она мысленно обратилась ко всем святым на небесах с горячей мольбой о помощи. В течение некоторого времени, охваченная отчаянием, она не в силах была шевельнуться. Но наконец Изабелла все же стала нащупывать дверь, двигаясь по возможности неслышно, и, найдя ее, с трепетом вступила под своды, откуда до нее донеслись вздох и шаги. На мгновение она испытала что-то похожее на радость, увидев слабый, мерцающий свет застилаемой тучами луны, проникавший сверху, где часть потолка, по-видимому, обвалилась и откуда свисал не то кусок земли, не то обломок какой-то стены, что именно — Изабелла не могла разобрать» (Уолпол 2011: 75—76).

45

«…если явится привидение, заговорю с ним». — Ср. слова Гамлета о призраке старого короля в трагедии Шекспира «Гамлет, принц Датский» (1601, опубл. 1603; I. 2. 243—244): «И если вновь он примет вид отца, | Я с ним заговорю ‹…›» (Пер. М. Лозинского). Вслед за Уолполом Рив при изображении сверхъестественных явлений ориентируется на аналогичные сцены шекспировской пьесы.

46

Карадок — имя, заимствованное у персонажа средневековых валлийских легенд, вероятным прототипом которого был Карактак, или Каратак (ум. 54), — вождь кельтского племени катувеллаунов, один из лидеров борьбы валлийцев против римского завоевания Британии в сер. I в. н. э. С городом Колчестер, где долго жила Рив и где был опубликован «Поборник добродетели», связаны некоторые эпизоды биографии Карактака; его именем (символизировавшим в британском культурном сознании XVIII в. сопротивление иноземному гнету) названа популярная в период предромантизма историческая трагедия (1759) английского поэта и драматурга Уильяма Мэйсона (1725—1797), друга Уолпола.

47

— Меня зовут! ‹…› я повинуюсь призыву! ‹…› я ощущаю прилив необычайного мужества. — Несомненная аллюзия на слова Гамлета в сцене встречи с призраком: «Мой рок | Зовет меня и каждой жилке в теле | Всю силу льва Немейского дает. | Он все зовет! Пустите, господа!» (Шекспир У. Гамлет. I. 4. 81—84. Пер. А. Радловой).

48

В тот же миг откуда-то снизу донесся тяжкий глухой стон. — Практически дословное заимствование из гл. 3 «Замка Отранто», в которой вслед за судьбоносной клятвой, данной Теодором, немедленно «откуда-то сверху прозвучал глухой протяжный стон» (Уолпол 2011: 145).

49

Джек — дериват имени Джон.

50

…поднимать такой переполох. — Поведение Уэнлока и Маркхэма в сцене встречи с призраком и их рассказ о происшедшем очевидно восходят к аналогичному эпизоду с участием Жака и Диего (слуг в замке Отранто) в гл. 1 романа Уолпола.

51

Святая Винифред (ум. ок. 650) — валлийская мученица, покровительница северного Уэльса.

52

…лицо, что было мне дорого двадцать три года назад! — Характерный пример противоречивости временных указаний, содержащихся в тексте романа. Эдмунду совсем недавно исполнился 21 год, следовательно, этот разговор происходит в 1438 г. Соответственно, личная встреча Филипа Харкли, о которой ныне вспоминает рыцарь, имела место в 1415 г. Однако эта дата не согласуется с упомянутым в начале книги фактом  т р и д ц а т и л е т н е г о  пребывания сэра Филипа на чужбине (вплоть до 1432 г.), во время которого общение рыцаря с лордом Ловелом ограничивалось лишь перепиской.

53

Если предъявить ему обвинение как лорду, его будет судить суд пэров… — Принадлежность к высшему титулованному дворянству — сословию пэров — подразумевала особый общественный статус, выражавшийся в наличии у них ряда важных привилегий. «Они были подсудны только суду „равных“, могли быть арестованы только за государственную измену или тяжкое уголовное преступление, были свободны от вызовов в суд, принесения судебной присяги, к ним не применяли пыток и позорных видов казни» (Дмитриева О. В. Английское дворянство в XVI — начале XVII в.: границы сословия // Европейское дворянство XVI—XVII вв.: Границы сословия. М.: Археографический центр, 1997. С. 19—20).

54

…в доме его дяди, старого лорда Ловела. — Хотя сэр Уолтер везде именуется просто «родственником» (kinsman) Артура Ловела, из этой фразы следует, что он его кузен.

55

…отправиться на границу с Шотландией и испросить дозволения у правителя тех земель решить там свой спор. Сэр Филип согласился… и лорд Клиффорд… написал лорду Грэму… правителю пограничной области… — Речь идет об одной из областей (так наз. Марок) англо-шотландского пограничья — особого региона со сложной системой внутри- и внешнеполитических связей, на протяжении столетий являвшегося ареной многочисленных военных конфликтов и административно-юридических противоречий. Вероятнее всего, имеется в виду небольшая территория в составе Западных Марок, именовавшаяся «спорной землей» (Debatable Land), которая в XV в. не подчинялась ни английской, ни шотландской короне и фактически находилась во власти местных лордов. «Спорная земля» входила в сферу властного влияния старинного шотландского рода Грэмов (а также ряда других шотландских кланов), представители которого еще в начале столетия получили лордский титул; по-видимому, один из отпрысков этого рода и подразумевается в романе. См.: Игнатьев С. В. Шотландия и Англия в первой половине XV в.: Высшая политика и религиозные амбиции. СПб.: Алетейя, 2011. С. 24, 151.

56

Паж — в Западной Европе в Средние века сын дворянина, стремящийся получить рыцарское звание и временно состоящий в услужении у короля или крупного феодала (часто — рыцаря). По достижении четырнадцатилетнего возраста паж становился оруженосцем (esquire), а в 21 год — рыцарем.

57

«E fructu arbor cognoscitur». — Латинская пословица, восходящая к Библии. Ср.: «Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый, ибо всякое дерево познается по плоду своему ‹…›» (Лк. 6: 43—44); «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак по плодам их узна́ете их» (Мф. 7: 18—20); «Или признайте дерево хорошим и плод его хорошим; или признайте дерево худым и плод его худым, ибо дерево познается по плоду» (Мф. 12: 33).

58

Камберленд — графство на северо-западе Англии, в описываемые времена входившее в состав английской Западной Марки.

59

…в Святую землю… — То есть в Палестину.

60

Левант (от ит. levante — восток) — часто употреблявшееся в старину собирательное обозначение стран восточного Средиземноморья (Сирии, Ливана, Турции, Египта и др.); современное название — Ближний Восток.

61

…среди Ливанских гор… — Имеется в виду Ливанский хребет, проходящий по территории современного государства Ливан вдоль побережья Средиземного моря.

62

…греческому императору, Иоанну Палеологу… — См. выше примеч. 17.

63

…гибель этой империи… — В 1453 г. при императоре Константине XI Палеологе (1405—1453, правил с 1449 г.) Константинополь после длительной осады был захвачен турками-османами, и Византийская империя прекратила свое существование.

64

…дочерью преподобного Уильяма Рива, магистра искусств, приходского священника Фрестона и Кертона, Саффолк, пожизненного викария церкви Св. Николая. — Более подробных сведений об Уильяме Риве (ум. 1755) не обнаружено. Фрестон и Кертон — деревушки в графстве Саффолк на востоке Англии. Церковь Св. Николая — церковь в г. Ипсуич, Саффолк.

65

…преподобный Томас Рив, сначала приходской священник в Сторем Аспал, а впоследствии настоятель церкви Св. Марии в Стоке, Ипсуич… — Сторем Аспал (правильно — Сторнхэм Аспал) — деревня в Саффолке. Сток — район на юге Ипсуича. О Томасе Риве, деде К. Рив по отцовской линии, других сведений не обнаружено.

66

…жила на правах свободных горожан. — То есть полноправных граждан города (фрименов), обладавших достаточным имущественным цензом и имевших право вступать в городскую общину и участвовать в муниципальном самоуправлении.

67

Мать мисс Рив носила в девичестве фамилию Смитис… — Ханна Смитис Рив умерла в Колчестере (см. ниже примеч. 77) 10 августа 1783 г. в возрасте 78 лет.

68

…ее отцом был Смитис, придворный ювелир… — Кроме имени (Уильям), никаких сведений о нем не обнаружено.

69

Георг I (1660—1727) — король Великобритании в 1714—1727 гг., представитель Ганноверской династии, по женской линии связанной со Стюартами.

70

В письме к одному из друзей… — Источник приводимого далее эпистолярного фрагмента, судя по всему, до сих пор не был идентифицирован исследователями; так, Г. Келли называет это письмо «недатированным» и цитирует его по тексту очерка Скотта (см.: Kelly G. Introduction: Clara Reeve // Varieties of Female Gothic: In 6 vol. / Gen. ed. Gary Kelly. L.: Pickering & Chatto, 2002. Vol. 1: Enlightenment Gothic and Terror Gothic. P. LXIII). Между тем предпринятые разыскания позволяют утверждать, что Скотт ссылается на пространное письмо Рив от 18 апреля 1792 г., опубликованное в январе 1808 г. в лондонском ежемесячнике «Мансли мэгэзин» в тексте посвященного писательнице анонимного некролога (см.: The Monthly Magazine, or British Register. 1808. Vol. 24. № 6 (165). P. 600—601). Адресатом послания в некрологе назван «один джентльмен, с которым эта леди периодически переписывалась» (Ibid. P. 600); рискнем высказать предположение, что этим джентльменом был ирландский антиквар, почитатель творчества Рив, Джозеф Купер Уокер (1761—1810).

71

…был старым вигом… — Виги — английская политическая партия, возникшая в конце 1670-х годов, отражавшая интересы крупной торговой и финансовой буржуазии, а также нового дворянства (new nobility) и ратовавшая — в противоположность партии тори — за ограничение королевской власти в пользу парламента. После Славной революции 1688—1689 гг. в политической практике вигов нередко просматривались прокоролевские позиции, сближающие их с партией тори.

В данном случае речь идет о возникшем на рубеже XVII—XVIII вв. радикальном крыле партии вигов — о «старых» (или «истинных») вигах, которые противопоставляли компромиссной идеологии вигского большинства идеи классического республиканизма. Примечательно, что далее в цитируемом письме Клары Рив упомянут своего рода идеологический манифест этого политического течения — «Письма Катона» Тренчарда и Гордона (см. ниже примеч. 73).

72

…изучать «Историю Англии» Рапена — книгу сухую, но содержащую много полезных сведений. — Поль де Рапен де Туаре (1661—1725) — французский историк-протестант, переселившийся после отмены в 1685 г. Нантского эдикта сперва в Англию, затем в Голландию. Его десятитомная «История Англии» (1707—1725), впервые опубликованная в Гааге в 1724—1727 гг., неоднократно переиздавалась на протяжении XVIII в.; немало переизданий выдержал и английский перевод Никола Тиндала (1687—1774), существенно дополненный в сравнении с оригинальным текстом и впервые вышедший в свет в 1726—1731 гг. Третий и четвертый тома этого труда охватывают период, к которому приурочено действие «Старого английского барона».

73

…«Письма Катона» Тренчарда и Гордона… — Имеется в виду серия эпистолярных политических заметок вигских публицистов (из числа «истинных» вигов) Джона Тренчарда (1662—1723) и Томаса Гордона (ок. 1692—1750), печатавшаяся сначала в «Лондон джорнал», а затем в «Бритиш джорнал» в 1720—1723 гг. под названием «Письма Катона, или Опыты о свободе, гражданской и религиозной, и о других важных предметах»; полностью — в количестве 144 писем — эти заметки были опубликованы в 1724 г. отдельным изданием в четырех томах и впоследствии неоднократно переиздавались. Избранное авторами в качестве псевдонима имя Марка Порция Катона Младшего (95—46 до н. э.) — римского политического деятеля, активного сторонника республики и гражданских свобод, выступавшего против стремления Цезаря к диктатуре, — было популярным среди вигских идеологов — отчасти благодаря трагедии Джозефа Аддисона (1672—1719) «Катон» (1713).

74

…«Жизнеописания» Плутарха… — «Сравнительные жизнеописания» (110—115?) древнегреческого историка Плутарха (ок. 46 — ок. 119) были впервые переведены на английский язык Томасом Нортом (1535—1604) в 1579 г. (дополн. изд. 1595, 1603). Клара Рив, вероятно, знала эту книгу в так называемом драйденовском переводе (опубл. 1683—1686), который был выполнен несколькими переводчиками и предварялся биографией Плутарха, написанной Джоном Драйденом (см. примеч. 12 к «Старому английскому барону»).

75

После смерти мистера Рива… — Уильям Рив умер 13 сентября 1755 г. в возрасте 56 лет.

76

…с тремя дочерьми… — Речь идет о Кларе Рив и ее младших сестрах — Саре и Джейн.

77

Колчестер — город в графстве Эссекс на востоке Англии.

78

…в 1762 году…. опубликовала свое первое произведение — перевод с латыни прекрасного старого романа Баркли «Аргенида» (в переводе озаглавленного «Феникс»). — «Аргенида» (1619?—1621, опубл. 1621) — неоднократно переводившийся на английский язык философско-политический роман Джона Баркли (1582—1621) — писавшего на латыни шотландского прозаика, поэта и богослова. Перевод Клары Рив, озаглавленный «Феникс, или История Полиарха и Аргениды» и опубликованный в 1772 г. (Скотт датирует его неверно), не был ее  п е р в ы м  литературным опытом: еще в 1769 г. она опубликовала поэтический сборник «Стихотворения на отдельные случаи»; именно эта книга (а не «Поборник добродетели», как утверждает далее Скотт) является ее первым  о р и г и н а л ь н ы м  произведением.

79

Оно было издано под названием «Поборник добродетели: Готическая повесть» мистером Дилли… — В действительности «Поборник добродетели» — первоначальный вариант романа, представленного в настоящем томе — был выпущен в свет в Колчестере издателем Уильямом Кеймером. Братья Эдвард и Чарлз Дилли (см. преамбулу комментария к «Старому английскому барону») были издателями «Старого английского барона» — второй, исправленной версии романа, опубликованной в Лондоне в 1778 г. Скотт, упоминая лишь одного мистера Дилли, по-видимому, имеет в виду старшего из братьев — Эдварда.

80

Поултри — улица в лондонском Сити, на которой в доме № 22 жили братья Дилли.

81

…книга посвящена миссис Бриджен, дочери Ричардсона, которая, как сообщают, помогала ее править. — См. «Посвящение» в наст. изд., а также примеч. 1 к «Старому английскому барону».

82

«Два наставника: Современная повесть» — двухтомный дидактический роман в письмах, изданный в 1783 г.

83

«Развитие романа: в веках, странах и стилях» (опубл. 1785) — литературно-критический трактат-диалог Рив, посвященный истории романного жанра.

84

«Изгнанники, или Мемуары графа де Кронштадта» (1783—1787) — трехтомный эпистолярный роман Рив, опубликованный в 1788 г.

85

…сюжетная линия этого произведения заимствована из романа мсье д’Арно… — Скотт дословно повторяет утверждение из анонимного некролога, посвященного Кларе Рив и помещенного в «Джентльменс мэгэзин» в декабре 1807 г. (см.: The Gentleman’s Magazine. 1807. Vol. 77. Pt. 2. P. 1233), не уточняя (как и автор некролога), о каком именно произведении популярного в Англии конца XVIII в. французского прозаика Франсуа-Тома-Мари де Бакюлара д’Арно (1718—1805) идет речь. В числе основных источников романа «Изгнанники» исследователями в разное время назывались роман французского писателя Антуана Франсуа Прево д’Экзиля (1697—1763) «Киллеринский настоятель: Моральная история» (опубл. 1735—1740, англ. пер. 1742—1743) и повести Бакюлара д’Арно «Либман: Немецкая история» (1775), «Д’Алманци: Французская история» (опубл. 1776) и «Граф Глейхен» (опубл. 1784, англ. пер. 1786). См. об этом: Summers М. The Gothic Quest: A History of the Gothic Novel. L.: The Fortune Press, 1938. P. 188; Foster J. R. The Abbé Prévost and the English Novel // The Publications of The Modern Language Association of America. 1927. Vol. 42. № 2. P. 459; Idem. History of the Pre-Romantic Novel in England. N.Y.: Modern Language Association of America; L.: Oxford University Press, 1949. P. 204; Kelly G. Reeve, Clara (1729—1807) // Oxford Dictionary of National Biography: From the Earliest Times to the Year 2000: In 60 vol. / Ed. by H. C. G. Matthew and Brian Harrison. Oxford; N.Y.: Oxford University Press in association with the British Academy, 2004. Vol. 46. P. 335.

86

«Школа вдов» (1789?—1790) — трехтомный дидактический роман в письмах, опубликованный в 1791 г.

87

«Планы воспитания, с замечаниями по поводу систем других авторов» (1791—1792, опубл. 1792) — дидактическое эпистолярное сочинение Рив, небеллетристическое продолжение «Школы вдов».

88

«Мемуары сэра Роджера де Кларендона, побочного сына Эдуарда Черного Принца, с занимательными историями о многих других выдающихся личностях четырнадцатого века» (1792—1793, опубл. 1793) — трехтомный исторический роман, посвященный временам правления английских королей Эдуарда III (1312—1377, правил с 1327 г.) и Ричарда II (1367—1400; правил с 1377 по 1399 г.).

89

…«Замок Коннор: Ирландская повесть»… Рукопись попала в чьи-то беспечные или нечестные руки и ныне безвозвратно утрачена. — Рукопись второго готического романа Рив, отправленная издателю с почтовой каретой в мае 1787 г., была утеряна по дороге из Ипсуича в Лондон. Рив сообщает об этом в предисловии к «Изгнанникам» (а не к «Старому английскому барону», как утверждает Скотт).

В 1942 г. американский исследователь Джон К. Ривз высказал предположение, что роман «Сиротка Фанни, или Первый выход юной леди в свет: Воспоминания маленькой попрошайки и ее благодетелей», изданный в Лондоне в 1819 г. как сочинение «автора „Старого английского барона“», — это и есть пропавший некогда «Замок Коннор», текстуально видоизмененный и переименованный публикатором (см.: Reeves J. K. The Mother of «Fatherless Fanny» // English Literary History. 1942. Vol. 9. № 3. P. 224—233; ср. также: Foster J. R. History of the Pre-Romantic Novel in England. P. 204). В дальнейшем, однако, эта гипотеза не получила поддержки: позднейшие исследователи и комментаторы «Старого английского барона», упоминая «Сиротку Фанни», возвращаются к точке зрения М. Саммерса, оспаривавшего принадлежность этой книги перу Рив (см.: Summers M. The Gothic Quest. P. 188—189, 300; Trainer J. Chronology of Clara Reeve // Reeve C. The Old English Baron: A Gothic Story / Ed. with an Introduction by James Trainer. L.; N.Y.; Toronto: Oxford University Press, 1967. P. XXI; Kelly G. Introduction: Clara Reeve. P. LXXX).

90

…1803 года… — Ошибка Скотта: Клара Рив умерла в 1807 г. В 1803 г. скончался ее брат Самюэл Рив, вице-адмирал военно-морского флота, упоминаемый в эссе несколькими строками ниже.

91

…вблизи могилы… преподобного мистера Дерби. — По-видимому, речь идет о Самюэле Дарби (ок. 1723—1794), преподавателе Джизус-колледжа Кембриджского университета, а впоследствии приходском священнике Уотфилда и Бредфилда в графстве Саффолк.

92

…брат писательницы, преподобный Томас Рив… — Имеется в виду младший брат писательницы, Томас Рив (1744/1745—1824), приходской священник Брокли и учитель Бангейской средней школы в графстве Саффолк.

93

Со слов самой писательницы мы знаем, что «Старый английский барон» является «литературным отпрыском „Замка Отранто“». — См. «Предуведомление» и примеч. 2 к «Старому английскому барону».

94

…некоторые экстравагантные выдумки Уолпола: меч и шлем гигантских размеров, ходячий портрет, скелет в рясе отшельника. — См. примеч. 8—11 к «Старому английскому барону».

95

…внушить Манфреду иллюзию (а ни о чем другом речь и не идет), что портрет его предка ожил и задвигался! — Это утверждение Скотта не вполне точно. Случай с ожившим портретом предка Манфреда (см. примеч. 10 к «Старому английскому барону») представлен Уолполом не как обман зрения или плод воображения князя, а как подлинное происшествие, которое, подобно другим чудесным событиям книги, свидетельствует о присутствии в замке Отранто сверхъестественных сил. Речь не может идти о галлюцинации Манфреда, поскольку Изабелла, находящаяся в этот момент в комнате, также слышит глубокий вздох, издаваемый призраком.

96

…вспомним об аналогичной величины страшном видении Фэдауна в «Жизни Уоллеса» Слепца Гарри… — Уильям Уоллес (ок. 1272—1305) — шотландский патриот, рыцарь и военачальник, один из лидеров национальной борьбы за независимость. Его подвигам посвящена масштабная эпическая поэма «Деяния и свершения прославленного и доблестного борца сэра Уильяма Уоллеса» (ок. 1477), автором которой был шотландский поэт, известный как Слепец Гарри и Генри Менестрель (ок. 1440 — ок. 1492). В XVIII в. получила широкое распространение обработка этой поэмы, сделанная Уильямом Гамильтоном из Гилбертфилда (ок. 1665—1751) и озаглавленная «Жизнь и героические деяния сэра Уильяма Уоллеса» (опубл. 1722).

Сравнение призрака из романа Уолпола с призраком Фэдаун (правильно — Фодаун (Fawdoun); в написании Скотта пропущено «w») из шотландской поэмы автор очерка использовал также в предисловии к «Замку Отранто», где упомянутый фантастический эпизод «Жизни Уоллеса» прокомментирован следующим образом: «Этот призрак являлся не к кому иному, как к самому Уоллесу, национальному герою Шотландии, в старинном замке Гаскхолл. То был дух одного из соратников Уоллеса, убитого им по подозрению в предательстве» (Вальтер Скотт о «Замке Отранто» Уолпола / Пер. В. Е. Шора // Уолпол Г. Замок Отранто. Казот Ж. Влюбленный дьявол. Бекфорд У. Ватек / Изд. подгот. В. М. Жирмунский и Н. А. Сигал. Л.: Наука, 1967. С. 241; далее это издание обозначается как: Скотт 1967). Много раньше этот эпизод был изложен Скоттом более подробно в примечании к строфе XXI первой песни его поэмы «Песнь последнего менестреля» (1802—1804, опубл. 1805). В обоих случаях Скотт ссылается на публикацию соответствующего фрагмента «Жизни Уоллеса» в антологии «Образцы [творчества] ранних английских поэтов, предваряемые историческим очерком развития английской поэзии и английского языка»; эта антология, составленная близким другом Скотта, поэтом-сатириком, дипломатом и ученым Джорджем Эллисом (1753—1815), была впервые опубликована в 1790 г., а в 1801 и 1803 гг. появились ее расширенные переиздания.

97

Калибан — персонаж романтической драмы Шекспира «Буря» (1612, опубл. 1623), получеловек-получудовище, олицетворение темных сил, невежества, уродства.

98

Ариэль — фантастический персонаж «Бури», дух воздуха.

99

…они убедительны потому ~ удивительно удачном выражении. — Ср. аналогичное рассуждение Скотта в статье об Э. Т. А. Гофмане: «Шекспир ‹…› подыскал для „мертвого повелителя датчан“ такие слова, какие уместны в устах существа сверхъестественного и по стилю своему отчетливо разнятся от языка живых действующих лиц трагедии. В другом месте он даже набрался смелости раскрыть нам в двух одинаково сильных выражениях, как и с какой интонацией изъясняются обитатели загробного мира:

И мертвый в саване на стогнах Рима

Скрипел визгливо да гнусил невнятно.

Тем не менее то, с чем справился гений Шекспира, будет, пожалуй, выглядеть комичным, если это выйдет из-под пера менее одаренного писателя ‹…›» (Скотт В. О сверхъестественном в литературе и, в частности, о сочинениях Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана / Пер. А. Г. Левинтона // Скотт В. Собр. соч.: В 20 т. М.; Л.: Худож. лит., 1965. Т. 20. С. 607; далее это издание обозначается как: Скотт 1965). Цитата, в обоих случаях приводимая Скоттом — в очерке о Рив в сокращенном виде: «‹…› писка и невнятного бормотания ‹…›» («squeaking and gibbering»), — заимствована из трагедии «Гамлет, принц Датский» (I. 1. 115—116); ср. у Шекспира: «‹…› The graves stood tenantless, and the sheeted dead | Did squeak and gibber in the Roman street» («‹…› гробы | Разверзлись; в саванах с невнятным бормотаньем | По римским улицам вопили мертвецы». Пер. К‹онстантина› Р‹оманова›). Фразеологически и контекстуально близкий образ возникает также в трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» (1599, опубл. 1623; II. 2. 24): «And ghosts did shriek and squeal about the streets» («На улицах визжали, выли духи». Пер. А. Величанского).

Размышления Скотта о языке фантастических персонажей Шекспира обнаруживают значительное сходство (и, возможно, преемственно связаны) с наблюдениями Аддисона в статье, опубликованной в журнале «Спектейтор» («Зритель») 1 июля 1712 г. (№ 419). Ср.: «Та благородная необузданность фантазии, которой он (Шекспир. — С. А.) владел со столь великим совершенством, позволяла ему свободно касаться этой слабой суеверной стороны воображения своего читателя; и дала ему возможность одерживать успех там, где он мог полагаться только на силу своего гения, и ни на что больше. В речах его призраков, фей, ведьм и тому подобных воображаемых существ есть нечто столь дикое и одновременно столь торжественное, что мы не можем не считать эти речи естественными, хотя у нас нет правил, в соответствии с которыми мы могли бы судить о них, и должны сознаться, что если такие создания существуют в мире, то кажется в высшей степени вероятным, что они должны говорить и действовать так, как он их изобразил» ([Аддисон Дж.] «Спектейтор» / Пер. Е. С. Лагутина // Из истории английской эстетической мысли XVIII века: Поп. Аддисон. Джерард. Рид. М.: Искусство, 1982. С. 216).

100

…семье, собравшейся вокруг рождественского полена… — Зажигание рождественского полена в домашнем очаге, у которого в сочельник собирается вся семья, — старинный обычай, входивший в новогодний ритуал многих народов Европы еще с дохристианских времен и сохранившийся в ряде стран и поныне. У разных народов эта традиция воплощается в различных формах и имеет неодинаковый смысл, олицетворяя и почитание предков, и поклонение богам домашнего очага, и пожелание хорошего урожая в новом году. Древними британцами этот обычай был заимствован в Средние века у викингов; вытеснив более древний обряд разведения костров, вокруг которых в канун Рождества собиралась вся община, он сохранил то же сакральное значение: «путем имитативной магии облегчить возвращение солнца, а с ним тепла и света. ‹…› Утром в сочельник все мужчины дома отправлялись в лес, выбирали толстый дубовый ствол, срубали его и везли домой. К вечеру полено украшали ветками вечной зелени, к веревкам, которыми его должны были тащить, привязывали вьющиеся веточки плюща, верхом на бревно сажали маленького ребенка и торжественно втаскивали украшенное бревно в кухню, клали его в очаг и поливали пивом или элем. Вечером полено разжигали остатками рождественского бревна прошлого года. Рождественское полено должно было гореть не менее 24 часов не погаснув (погасание считалось плохой приметой)». В современной Англии «в сочельник вместо традиционного рождественского бревна зажигают толстую рождественскую свечу» (Гроздова И. Н. Народы Британских островов // Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. XIX — начало XX в.: Зимние праздники. М.: Наука, 1973. С. 87, 88).

101

…это молчаливый призрак… — Ср. в статье о Гофмане: «‹…› в многочисленных ‹…› романах, на которые мы могли бы сослаться, привидение, так сказать, утрачивает свое достоинство, появляясь слишком часто, назойливо вмешиваясь в ход действия и к тому же еще становясь не в меру разговорчивым или, попросту говоря, болтливым. Мы сильно сомневаемся, правильно ли поступает автор, вообще разрешая своему привидению говорить, если оно к тому же еще в это время открыто человеческому взору» (Скотт 1965: 607).

102

…яркий дневной свет, способный рассеять наши почтительные чувства. — Ср. суждения Скотта о «Замке Отранто»: «Громоздя чудеса на чудеса, м-р Уолпол рискует вызвать самый нежелательный для него результат — пробудить ‹…› тот холодный здравый смысл, который он по справедливости считал злейшим врагом искомого им эффекта. К этому можно также добавить, что сверхъестественные явления в „Замке Отранто“ озарены слишком резким дневным светом, обладают чрезмерно отчетливыми, жесткими контурами. Таинственная мгла более согласуется или даже обязательно сопрягается с нашим представлением о бесплотных духах» (Скотт 1967: 240). Ср. также размышления Скотта в статье о Гофмане: «Чудесное скорее, чем какой-либо иной из элементов художественного вымысла, утрачивает силу воздействия от слишком яркого света рампы. ‹…› Сверхъестественные явления ‹…› кажутся нашему напуганному воображению особенно значительными тогда, когда мы и сами не можем в точности сказать, что же, собственно, мы видели и какой опасностью это видение угрожает нам» (Скотт 1965: 605).

103

Фруассар Жан (ок. 1337—1404/1410) — средневековый французский историк и поэт, автор знаменитых «Хроник Франции, Англии, Шотландии, Испании, Бретани, Гаскони и Фландрии» (1370-е — 1400, опубл. ок. 1498). Отразив события 1325—1400 гг., Фруассар дал подробное и красочное описание жизни английского и французского рыцарства эпохи Столетней войны. Английский перевод «Хроник…», сделанный Джоном Бёрчером, 2-м лордом Бернерсом (1467—1533), был впервые опубликован в 1523—1525 гг.

104

Оливье де Ла Марш (1425/1426—1502) — французский дипломат, поэт и хроникер, автор знаменитых «Мемуаров», охватывающих события 1435—1492 гг. и впервые опубликованных в 1562 г.

105

В ее времена Макбета играли в полной генеральской форме… — Вплоть до сер. XVIII в. в эстетике английского театра сохраняли свою силу принципы классицизма, оказывавшие, среди прочего, заметное влияние на характер постановок Шекспира (см. примеч. 12 к «Старому английскому барону»). В текстах пьес, как правило, присутствовали значительные искажения, а сценическое оформление спектаклей — декорации, костюмы и проч. — отличалось пышностью и богатым убранством, но не исторической точностью: персонажи шекспировских хроник и трагедий в основном представали перед публикой в модной одежде английских придворных XVIII в. Трагедия «Макбет» (1606, опубл. 1623) долгое время шла на сцене в переработке, сделанной в 1662 г. драматургом Уильямом Давенантом (1606—1668); ее заглавного героя многие актеры той поры — Томас Беттертон (1635—1710), Джеймс Куин (1693—1766) и др. — действительно играли в костюме генерала английской армии. Определенные изменения в сложившуюся эстетику театрального костюма внес знаменитый английский актер Дэвид Гаррик (1717—1779); он же создал в 1744 г. свою версию «Макбета», значительно приближенную к подлинному шекспировскому тексту. Однако и Гаррик, исполняя заглавную роль (с 1744 по 1769 г.), представал перед зрителями в генеральском облачении: в ярко-красном камзоле, обшитом золотыми галунами, нарядном синем жилете, коротких шелковых штанах и пудреном парике с косичкой и лентой. В шотландском национальном костюме Макбета впервые сыграл в 1773 г. Чарлз Маклин (ок. 1699—1797). Об этом см.: Полнер Т. Н. Давид Гаррик. Его жизнь и сценическая деятельность. СПб.: Тип. Ю. Н. Эрлих, 1891. С. 55—56; Минц Н. Дэвид Гаррик и театр его времени. М.: Искусство, 1977. С. 116—120.

106

…лорд Гастингс был одет как современный лорд-камергер, собравшийся явиться ко двору. — Речь идет о постановке «Трагедии Джейн Шор» (1713, опубл. 1714) английского драматурга Николаса Роу (1674—1718). Ср. в опубликованной в июне 1826 г. в «Куотерли ревью» (см.: The Quarterly Review. 1826. Vol. 34. № 67. P. 196—248) рецензии Скотта на книгу английского драматурга и театрального критика Джеймса Боудена (1762—1839) «Воспоминания о жизни Джона Филипа Кембла, эсквайра, включающие историю сцены со времен Гаррика до настоящего периода» (1825): «До эпохи Кембла в наших театрах не наблюдалось такого явления, как соответствующий роли костюм. Где бы и когда бы ни происходило действие, актеры изображали Макбета и его жену, Бельвидеру и Джафьера, и большинство других персонажей, надев поношенные придворные платья титулованной знати. ‹…› Нам доводилось видеть „Джейн Шор“, где Ричард представал в старом английском плаще, лорд Гастингс — в полном придворном облачении, с белым жезлом, подобно лорду-камергеру времен предыдущего правления, а Джейн Шор и Алисия — в корсетах и кринолинах» (Scott, Sir W. Life of J. P. Kemble and Kelly’s Reminiscences // The Miscellaneous Prose Works of Sir Walter Scott. P.: Baudry’s European Library, 1838. Vol. 7: Periodical Criticism. P. 250). Упомянутый Скоттом Уильям Гастингс (ок. 1431—1483) — английский государственный деятель, ближайший сподвижник короля Эдуарда IV, получивший от него в дар большие земельные владения и занимавший высокие придворные должности — в том числе должность лорда-камергера (лорда-гофмейстера) при королевском дворе (с 1461 по 1483 г.). Скотт, таким образом, имеет в виду несоответствие сценического костюма не должности реального лорда Гастингса, а изображаемой эпохе.

107

…в романах французской школы она могла обнаружить чувства и манеры придворных Людовика XIV, перенесенные во времена Кира или Фарамонда либо в Рим периода ранней республики. — Речь идет о популярных в Англии второй пол. XVII — нач. XVII в. французских прециозных романах, в которых под видом героев древней истории изображалось придворно-аристократическое общество Франции эпохи Людовика XIV Бурбона (1638—1715, правил с 1643 г.). Так, в романе Мадлен де Скюдери (1607—1701) и ее брата Жоржа де Скюдери (1601—1667) «Артамен, или Великий Кир» (опубл. 1649—1653) древнеперсидский царь-завоеватель Кир II (ок. 590—529 до н. э.) награжден вторым, вымышленным именем Артамен и выведен в амплуа идеального любовника. Помимо «Артамена» Скотт подразумевает также роман «Клелия: Римская история» (опубл. 1654—1660) Мадлен де Скюдери и повествующий о легендарном франкском короле V в. роман «Фарамонд, или История Франции» (опубл. 1661—1670), начатый Готье де Костом де Ла Кальпренедом (1610—1663) и продолженный Пьером д’Ортигом де Воморьером (1610/1611—1693). Как и многие другие английские писатели, Скотт оценивал романы этой школы невысоко. В предисловии к «Замку Отранто» он, в частности, писал: «При Карле II всеобщее увлечение французской литературой привело к распространению у нас скучнейших пухлых повествований Кальпренеда и мадемуазель де Скюдери, книг, представляющих собою нечто среднее между старинными рыцарскими историями и современным романом. Оба эти жанра были соединены здесь чрезвычайно неловко, вследствие чего означенные сочинения сохранили от рыцарской прозы ее нестерпимо долгую протяженность и обширность, подробные описания множества однообразных сражений, а также неестественные и экстравагантные повороты действия, но без тех изобильных примет таланта и силы воображения, которые нередко отличают старинные романы; вместе с тем в них видное место занимали чувствительные излияния и плоская любовная интрига современного романа, но они не были оживлены свойственным последнему разнообразием персонажей, верностью в изображении чувств или проницательными воззрениями на жизнь. Такого рода несуразные вымыслы удерживали свои позиции дольше, чем можно было бы предполагать, только потому, что они считались произведениями развлекательными и их нечем было заменить. Даже во времена „Зрителя“ представительницы прекрасного пола любили уединяться в своих будуарах, словно с самыми близкими друзьями, с „Клелией“, „Клеопатрой“ и „Величественным Киром“ (так это драгоценное сочинение было окрещено его неуклюжим переводчиком). Но этот извращенный вкус стал ослабевать в начале восемнадцатого века, а к его середине был окончательно вытеснен интересом к произведениям Лесажа, Ричардсона, Филдинга, Смоллетта ‹…›» (Скотт 1967: 231—232).

108

…Уолпол… строивший свои диалоги в строгих рамках верности обычаям и языку эпохи… — Ср. в предисловии Скотта к роману Уолпола: «„Замок Отранто“ написан чистым и правильным английским языком, на нынешний взгляд несколько старомодным и более соответствующим классическим образцам, нежели современный язык. ‹…› Всю свою силу Уолпол приберегает для диалога; особенно примечательно, что он, распоряжаясь своими „земными“ персонажами с искусством современного драматурга, последовательно соблюдает „рыцарский“ стиль речи, характеризующий время действия. Это достигается не расцвечиванием повествовательных частей или диалога старинными словечками и вышедшими из употребления выражениями, но тщательным исключением всего, что может вызвать современные ассоциации. В противном случае его сочинение походило бы на современное платье с нелепо нацепленными на него антикварными украшениями, а так оно словно обряжено в старинные доспехи, с которых, однако, счищена ржавчина и сметена паутина. Для иллюстрации сказанного сошлемся на сцену первой встречи Манфреда с князем да Виченца, в которой превосходно воспроизведены обычаи и речь рыцарского сословия и вместе с тем мастерски изображено смятение человека, сознающего свою вину и испытывающего замешательство при своей попытке оправдаться даже перед безмолвным обвинителем» (Скотт 1967: 242).

109

«Стоит только исключить рыцарские турниры»… — Цитата из сатирико-дидактической поэмы английского поэта-классициста Александра Поупа (1688—1744) «Опыт о критике» (1709, опубл. 1711; ст. 278). Ср. в пер. А. Субботина: «‹…› Был только бой из пьесы исключен».

110

…во времена Карла II или любого из двух наследовавших ему монархов. — Карл II Стюарт (1630—1685) — король Англии с 1660 г. Его сменил на троне младший брат Яков II Стюарт (1633—1701), правивший с 1685 по 1688 г. В результате Славной революции 1688—1689 гг. английский престол в 1689 г. занял правитель Нидерландов Вильгельм III Оранский (1650—1702); он правил под именем Вильгельма III вплоть до своей смерти, с 1689 по 1694 г. — совместно с супругой Марией II (1662—1694), старшей дочерью Якова II.

111

Таким образом, прилагая крайние усилия ~ как предполагается, правил этот король. — Ср. в рецензии Скотта на книгу Боудена: «Строгое и педантичное соблюдение исторической достоверности в театральных костюмах различных эпох было невозможно, да к нему и не стремились. В эпоху, когда, как предполагается, жил Лир, британцы, судя по всему, раскрашивали тела и покрывали их татуировками, и для полной достоверности Эдгару следовало бы обнажить плечи, перед тем как принять образ бедного Тома» (Scott, Sir W. life of J. P. Kemble and Kelly’s Reminiscences. P. 250). Предположительное время правления легендарного британского короля Лира — IX в. до н. э.

112

Филдинг Генри (1707—1754) — английский романист и драматург эпохи Просвещения.

113

Смоллетт Тобайас Джордж (1721—1771) — английский прозаик, публицист и историк эпохи Просвещения, автор сатирических нравоописательных романов.

114

…«пестроту существования». — Цитата из стихотворного «Пролога, произнесенного мистером Гарриком на открытии Королевского театра Друри-Лейн» (1747; ст. 3) Самюэла Джонсона (см. примеч. 12 к «Старому английскому барону»).

115

…государственный деятель… — Гораций Уолпол был членом палаты лордов английского парламента с 1741 по 1768 г.

116

…«знавший мир, как знает его мужчина»… — Источник цитаты не установлен.

117

…прием Дефо, который, дабы придать своей истории правдоподобие, вводил в нее множество мелких деталей, несущественных или странных, и… уместных только потому, что они достоверны. — В 1809—1810 гг. Скотт совместно с Джоном Баллантайном выпустил в свет двенадцатитомное собрание сочинений английского романиста и публициста Даниэля Дефо (1660—1731), которое открывалось краткой биографией автора, составленной Баллантайном. Позднее Скотт написал о творчестве Дефо собственное критическое эссе, построенное как непосредственное продолжение биографического очерка Баллантайна, и намеревался предпослать оба текста публикации романов Дефо в одиннадцатом томе «Баллантайновской библиотеки романистов». Однако по финансовым причинам этот том, предполагавшийся к изданию в 1825 г., так и не вышел в свет, и эссе Скотта было напечатано (вместе с очерком Баллантайна) в четвертом томе «Разнообразных прозаических сочинений» писателя, изданных в Эдинбурге в 1827 г. В этом эссе автор отмечает «присущее романам Дефо очарование», которое «следует главным образом отнести на счет несравненного искусства, с каким писатель создает иллюзию подлинности тех событий, о коих повествует». Рассуждая о романе Дефо «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка» (1719), Скотт заключает: «Ситуация, в которой оказывается герой, особенно соответствовала обстоятельному стилю Дефо. Робинзон Крузо помещен в такие условия, в которых даже самое мелкое происшествие вполне естественным образом производит на него впечатление, а Дефо не из тех, кто упустит случай о подобном происшествии рассказать. Когда он упоминает, что к берегу прибило два башмака, а затем добавляет, что они оказались непарными, — мы ощущаем, сколь значительно это обстоятельство для несчастного отшельника» [Scott, Sir W. Daniel De Foe // The Miscellaneous Prose Works of Sir Walter Scott P. 1837. Vol. 3: Biographical Memoirs of Eminent Novelists. P. 322, 330. Пер. Г. Усовой под ред. С. Антонова).

118

…«давним суеверным векам»… — В оригинале «superstitious elde» — усеченная строка из комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы» (1597, опубл. 1602, полн. 1623; IV. 4. 35). Полный вариант — «the superstitious idle-headed eld» («суеверная пустоголовая старина»).

119

…суеверные чувства, втайне гнездящиеся едва ли не в каждой душе… — Ср. в статье Скотта о Гофмане: «‹…› тяга человека к сверхъестественному ‹…› присуща всем классам нашего общества, и, быть может, особенно захвачены ею те люди, которые усвоили себе несколько скептический взгляд на этот предмет; так что и вам, читатель, вероятно, приходилось порой слышать в разговоре, как некто, заявив о своем крайнем недоверии к рассказам о чудесном, кончает тем, что сам пытается занять собеседников какой-нибудь вполне достоверной историей, которую нелегко, а то и вовсе невозможно согласовать с непримиримым скептицизмом рассказчика. Сама по себе вера в сверхъестественное ‹…› тесно связана с закономерностями самой природы человеческой, которые подсказывают нам, что, покуда длится наш искус в подлунном царстве, тут же по соседству с нами и вокруг нас существует некий призрачный мир, устои которого недоступны людскому разуму, ибо наши органы недостаточно тонки и чувствительны, чтобы воспринимать его обитателей» (Скотт 1965: 602—603).

Content

Старый английский барон

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН Готическая повесть

Посвящение миссис Бриджен

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

СТАРЫЙ АНГЛИЙСКИЙ БАРОН Готическая повесть

ДОПОЛНЕНИЯ

Вальтер Скотт КЛАРА РИВ

ПРИЛОЖЕНИЯ

С. А. Антонов У ИСТОКОВ ГОТИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ Клара Рив и ее роман «Старый английский барон»

В. Э. Вацуро РОМАН КЛАРЫ РИВ В РУССКОМ ПЕРЕВОДЕ

Примечания

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА КЛАРЫ РИВ (1729—1807)

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Примечания

Комментарии