Дмитрий Герасимов

Сорок третий номер…

© Герасимов Д.Г., 2010

© ООО «Издательство Астрель», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

В тот самый момент, когда башенные часы на площади Гагарина гулко стукнули один раз, оповещая тех, кто не спит, что в городе – час ночи, на другом конце Петрозаводска тревожно мигнула неоновая вывеска кинотеатра «Каскад». В трубках, равнодушно льющих холодный свет, что-то треснуло, и на фасаде погасли сразу четыре буквы. Ночной ветер, пробравшийся сюда с Онежского озера, взметнул с тротуара обрывки газет и грязную алую ленту, которой, вероятно, опоясывали траурный венок. Кровавой змеей она мелькнула в воздухе, прочертила мгновенную кривую над крышей здания и медленно опустилась на горящие в темноте неоновые буквы – «Кинотеатр «АД».

Через двадцать минут закончился последний сеанс, распахнулась массивная деревянная дверь, и на улицу, негромко переговариваясь, потекли поздние зрители. Их было немного. Кто-то поспешил к припаркованным рядом авто, кто-то бросился ловить голодные, шныряющие такси, а кто-то двинулся пешком по еще не остывшим от дневного тепла улицам.

Алексей Рыбаков, лысеющий мужчина лет тридцати с тусклыми, слегка выпученными глазами, и его молодая подружка, рыжеволосая девушка с короткой стрижкой, в красной аляповатой блузке, никуда не спешили. Он рассудил резонно: если жена с сыном захотели неожиданно вернуться из отпуска, то они уже дома. И в этом случае, почему бы лишние полчаса не прогуляться с очаровательной Раечкой по ночным аллеям парка. Если же горизонт чист и квартира пуста, то у них с Раисой еще и вся ночь впереди – жаркая, страстная, сладкая.

Свернув за угол здания, они неспешно миновали дворик с уснувшими детскими качелями, перешли совершенно пустую дорогу, нарочито весело дождавшись зеленого сигнала светофора, и двинулись в глубь небольшого сквера, освещенного единственным прожектором, установленным на крыше кинотеатра.

– Между нами говоря, фильм дурацкий, – хохотнул Рыбаков. – Навертели чего-то, накрутили. Остров, погоня, убийство, тюрьма… Равнобедренный четырехугольник называется квадрат! – И он обнял девушку за талию.

– Вам, математикам, виднее, – кокетливо согласилась та.

– Не математикам – физикам! – поправил Рыбаков. – Сколько раз тебе говорил: я – инженер-физик. И, между прочим, окончил институт с отличием!

– Что хрен, что редька! – беззаботно махнула рукой Раиса. – Мы институтов не кончали, в квадратах слабо разбираемся. Все больше поварихами работаем…

– За то и ценю. – Он чмокнул ее в щеку. – У меня жена тоже инженер. Скука скучная, доложу я тебе.

– А фильм все-таки страшноватый, Алеша, – повела плечами девушка. – Жутко такое на ночь смотреть.

– Да что там страшного? – рисуясь, воскликнул тот. – Детская сказочка!

– Знаешь, – Раиса прижалась щекой к его плечу, – когда та женщина в черной накидке прошептала: «Твой номер сорок три… Смерть дышит тебе в затылок…» – у меня дыхание перехватило и мурашки побежали. Вот, смотри! – Она сунула ему локоть под нос. – До сих пор кожа гусиная.

– Это потому, что ты у меня трусиха, – снисходительно улыбнулся Рыбаков. – А на самом деле не надо принимать близко к сердцу кино. Мы, физики, народ рациональный.

Они дошли уже до середины аллеи. Прожектор остался далеко позади, но еще дотягивался до них желтоватым светом. Две длинные тени, обнявшись, скользили по асфальту, по стволам деревьев, по черной, дрожащей листве.

Неожиданно где-то справа, в кустах, хрустнула ветка, зашуршала трава, и на дорожке перед ними возникла женская фигура.

Раиса вздрогнула так, что чуть не оступилась. Алексей замедлил шаг.

Невесть откуда появившаяся женщина двинулась им навстречу.

Рыбаков почувствовал неприятный холодок между лопатками. Раиса встала как вкопанная, вцепившись ледяными пальцами в его руку, и прошептала то, о чем он сам только что подумал с ужасом и растерянностью:

– Это она!..

Женщина в белом платье с черной накидкой на плечах и темными волнистыми волосами приблизилась к ним настолько близко, что они увидели дрожащий огонь безумия в ее широко раскрытых глазах. А может, это был отблеск все того же прожектора…

– Твой номер сорок три! – пронзительно зашептала она, глядя на Алексея. – Смерть дышит тебе в затылок…

– Сумасшедшая… – пролепетал тот. – Уйдите прочь!

Женщина смерила его долгим, страшным взглядом, потом развернулась и шагнула в густой кустарник, прямо в сплетение веток и черной листвы. Снова зашуршала трава, и все затихло.

– Идиотские шутки! – крикнул Рыбаков в темноту. – Морду надо бить за такое.

Раису трясло, как в ознобе.

Он решительно взял ее за руку.

– Пошли, дорогая, и ничего не бойся. Я читал в каком-то журнале, что студенты иногда так забавляются. Подкарауливают поздних прохожих и пугают их до полусмерти. Очень смешно, понимаешь.

– Какая же она студентка? – пробормотала Раиса. – Ей лет тридцать…

Дойдя до конца сквера, они перебежали через трамвайные пути, повернули за угол кирпичного трехэтажного дома с вывеской «Интернет-кафе» и оказались на Парковой улице.

Здесь оба отдышались.

– Мы почти пришли, – сказал Рыбаков и преувеличенно бодро хохотнул: – Испугалась, глупая? Киношки насмотрелась!

– А ты? – тихо спросила девушка. – Не наложил в штаны?

– Шутишь? – он презрительно скривил губы. – Только природная интеллигентность не позволила мне сразу же дать ей по заднице! Веришь: даже не посмотрел бы, что она слабый пол!

Они свернули во двор и остановились возле второго подъезда белой девятиэтажки.

– Значит так, – напомнил Алексей. – Я быстро поднимаюсь наверх, проверяю, дома ли жена, и делаю тебе знак вон из того окошка на третьем этаже.

– Это окно твоей квартиры? – уточнила Раиса.

– Это окно на лестничной площадке, – Алексей мотнул головой. – Как же я тебе подам знак из квартиры, если там жена? Кроме того, мои окна выходят на другую сторону, на улицу.

– Хорошо, – кивнула девушка и усмехнулась: – Ну ты точно физик!

Едва за Рыбаковым закрылась дверь подъезда, Раиса боязливо огляделась.

Уснувший двор тонул в вязкой, тревожной тишине. Она нащупала в кармане подушечку жевательной резинки и сунула ее в рот. Потом наклонилась, проверила в сумочке наличие другой резинки, успокоилась, вздохнула, подняла голову и вскрикнула. В шаге от нее стояла женщина в белом платье с черной накидкой и смотрела ей в глаза все тем же горящим, безумным взглядом.

Раиса охнула и осела на асфальт.

Женщина повернулась, бесшумно открыла дверь и быстро зашла в подъезд.

Спустя минуту или две распахнулось окно на третьем этаже.

– Алеша! – закричала Раиса, но из горла вырвался только сдавленный стон.

Рыбаков удивился, увидев из окна, что она сидит на асфальте, покачал головой и сделал знак рукой, мол, поднимайся наверх, горизонт чист. В ту же секунду что-то хлопнуло, стукнула створка рамы, и, всхлипнув, посыпалось вниз разбитое стекло. Вслед за ним, медленно и страшно отделившись от карниза, полетело большое, неестественно выгнувшееся тело Алексея Рыбакова.

Как гигантский кусок пластилина оно влепилось в асфальт рядом с онемевшей от ужаса девушкой.

Глава первая

Карелия, Петрозаводск, июль 2000 года

– Вставай, милая… День рождения проспишь!

Кира сладко потянулась в постели. С того самого дня, как ей исполнилось двадцать, она мечтала просыпаться вот так, от поцелуя любимого, от его жаркого и сладкого шепота, от теплых и смелых рук. Она мечтала о настоящей любви и настоящей семье, как и всякая девочка – милая, романтичная, доверчивая и невинная.

И сейчас, когда ей уже двадцать шесть, когда она, можно сказать, уже пожилая женщина… ну, ладно, не пожилая – зрелая… когда в ящике стола скопилась куча исписанных ею ежегодных органайзеров (осязаемое напоминание о ворохе лет)… кстати, не мешало бы их выбросить к чертовой матери!.. когда тонкая, как перышко, земная ось, прочертив во Вселенной очередной бестолковый круг, оставила на ее прекрасном лбу вертикальную морщинку… а, ведь, действительно, оставила!.. аккурат между бровями… про Вселенную – хорошо, надо будет записать и вставить в какой-нибудь лирический очерк… так вот, о чем, бишь?.. А! Когда очередной день рождения падает в ладошку не долгожданным детским подарком, а пожелтевшим календарным листком… тоже неплохо, надо записать… вот именно тогда у нее все это появилось! И любимый мужчина, ставший недавно ее законным мужем, и отец, которого она ждала всю жизнь, – словом, настоящая, взаправдашняя, обожаемая семья!

Кира опять потянулась.

– Ко-оля, – капризно позвала она, – поцелуй еще…

Он склонился над ней, коснулся губами ее подбородка, щеки, легонько куснул мочку уха, провел влажным, горячим языком по шее и пощекотал в ямочке над ключицей. Кира зажмурилась, обхватила его шею руками и притянула к себе. Он, как был – в брюках, в рубашке с галстуком, – упал в ее объятья, обнял сам, провел руками вниз по спине, задрал на ней ночнушку и… шлепнул ладонью по попе:

– Это добром не кончится! Мы оба опоздаем на работу!

– А я думала, мне прямо с утра полагается подарок, – хитро улыбнулась Кира.

– Тебя ждет подарок. И не один. – Николай поцеловал ее в губы. – Просыпайся, любимая.

Он встал, поправил галстук, подмигнул жене и вышел из комнаты.

Кира еще с полминуты нежилась в постели, потом поискала ногами на полу тапочки и, не найдя, пошлепала босиком в ванную.

Пустив воду, она встала перед зеркалом, натянув на спине ночнушку, чтобы та походила на вечернее облегающее платье, потом наклонилась и внимательно рассмотрела в отражении свое лицо. Нет, она определенно была хороша даже в свои двадцать шесть! Темные волнистые волосы, чудесная мраморная кожа, большие восхитительные глаза… ей все говорят, какие у нее красивые глаза!.. тонкий нос… может быть, чуть-чуть длинноват… хотя, в общем, ничего… очень редкий контур губ… эта дура Людка из отдела писем сказала, что он похож на татуаж!.. маленький подбородок… очень мило! И фигурка – хоть куда! Аппетитная, как говорит Колька. Только грудь небольшая… У Ангелины, редактора отдела новостей, пятый размер, и она этим необычайно гордится. Но пятый, все-таки, перебор. И когда Кира об этом прямо сказала Ангелине, та презрительно фыркнула: «А прыщики надо прижигать зеленкой!» Тоже дура…

Кира подмигнула своему отражению:

– С днем рождения, красавица!

Она, действительно, была недурна собой. И лицо, и фигура ей достались в наследство от матери. Портрет этой красивой женщины, сфотографированной много лет назад в светлом домотканом платье и с черной накидкой на плечах, стоит сейчас в гостиной на телевизоре. Все отмечают их поразительное сходство. Если бы не старомодное платье – вылитая Кира глядит печально со снимка!

Она тщательно почистила зубы, приняла душ, накинула, не вытираясь, на тело мягкий махровый халат и выскочила из ванной.

– Мне был обещан подарок! И не один!

В квартире было тихо.

– Эй! Все ушли, что ли? – Кира надула губки. – Вот тебе, девушка, и… – Она зашла в гостиную и ахнула: вся комната утопала в цветах. Ее любимые алые розы стояли в вазах повсюду: на подоконнике, на столе, на полу, на полке секретера. А те букеты, которым не хватило ни графина, ни даже кастрюли, были рассыпаны на паркете наподобие ковровой дорожки, сотканной из спелых бутонов и листьев.

– Колька! – Она подпрыгнула на месте, хлопнув в ладоши. – Ты – чудо!

Он, действительно, не был похож ни на одного из знакомых ей мужчин. Невысокого роста, худощавый, с жидкими волосами, зачесанными набок с идеально ровным пробором, невыразительными и даже тусклыми глазами, Николай не притягивал к себе женские взгляды. Но стоило начать разговор, как девушки находили в нем умного, приятного собеседника, начитанного и образованного, прекрасно воспитанного человека, с прекрасными манерами и чудесной, по-детски непосредственной улыбкой.

Он появился в ее жизни ничем не примечательным февральским днем – пришел в редакцию и долго топтался перед дверью кабинета. Кира входила, выходила, правила верстку, вычитывала материал, разговаривала по телефону, а он все стоял в коридоре, застенчиво переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди папочку из кожзаменителя.

Наконец она не выдержала:

– Вы ко мне?

Он испуганно помотал головой, мол, нет, я по другому делу, а потом виновато вздохнул:

– К вам…

В папочке оказалась целая стопка рукописных страниц.

– Что это? – нахмурилась Кира.

– Стихи…

Девушка возвела глаза к потолку: еще один графоман!

– Вряд ли смогу вам помочь. Наше издание – не литературное. Оно печатает публицистику, – заученно и монотонно объяснила она. – Кроме того, я не редактор и, тем более, не издатель. Я не работаю с авторскими материалами.

– Эти стихи – для вас… – Молодой человек покраснел и отвел глаза. – Можете сразу в корзину… Не читая.

После такого анонса Кира уже не могла не прочитать. Хотя бы пару страниц. Просто из любопытства. Не каждый же день тебе дарят ворох стихов!

Она раскрыла папочку перед сном и… не смогла оторваться до утра. Только обнаружив, что спать ей осталось от силы три часа, она охнула, отложила стихи в сторону и выключила торшер.

Весь следующий день она бродила по редакции сама не своя. Сделала себе кофе, прибралась на рабочем столе, чего не случалось уже почти год, поклацала на компьютере, опять заварила кофе, рассеянно полистала подшивку газет, снова пошла делать кофе и обнаружила, что не выпила предыдущий.

Молодой человек не шел у нее из головы. И дело, скорее всего, было не в том, что стихи оказались на редкость хороши, а в том, что Кира понятия не имела, что способна пробудить в ком-то такие чувства! Страсть для поэзии не редкость. Но содержимое скромной папочки не было похоже ни на вспышку желания, ни на взрыв пубертатных эмоций. Это был яркий монолог – тонкий, искренний и чистый. Перед Кирой возник современный Вертер, но не прыщавый подросток с горящим взором, а яркий, умный и, видимо, сильный мужчина.

Через пару дней она уже жалела, что не попросила его оставить номер телефона. Ведь сейчас можно было бы позвонить и сказать… а что, собственно, сказать?.. что он ее заинтересовал?.. что она почему-то думает о нем?.. Нет, конечно… Глупость какая-то… Ну, просто позвонить и сказать, что прочитала рукопись, что очень недурно… очень даже недурно… Или нет… Сказать, что готова порекомендовать его вирши знакомому редактору одного толстого журнала… редакторше… ага, фиг два!.. Та еще решит, что это ей посвящено!.. Нет, ничего не сказать… просто – позвонить… Абсурд! В любом случае, телефона нет, звонить некуда. Сам придет, никуда не денется. А если не придет?.. Если и впрямь решит, что она выбросила стихи в корзину, не читая, – что тогда?

Когда терзания Киры достигли точки кипения или, как говорят, «белого ключа», молодой человек появился снова.

Он ждал ее перед кабинетом, улыбаясь своей непосредственной, детской улыбкой и теребя в руках листок бумаги. У девушки дрогнуло сердце. Пришел! К своему изумлению, она вдруг почувствовала, что начинает злиться. Легок на помине! Не прошло и полгода! Ее переполняла обида обманутой невесты, которой жених назначил свидание в пять, а явился в десять минут шестого.

– Что принесли на этот раз? – спросила она насмешливо, кивая на листок. – Прозу?

– Нет, я…

– Рановато! Я еще стихи не осилила! – Киру несло. – Не помню, куда засунула вашу папку. У вас нет другой? Жаль. Буду искать. Приходите через год!

Он кивнул, еще раз виновато улыбнулся и побрел по коридору на выход.

– Эй, вы! – Кира поняла, что злится на саму себя. – Как хоть вас зовут?

– Николай. – Он остановился.

– Так что у вас сегодня с собой, Николай?

– Вот… – он повертел листком. – Билеты.

– Лотерейные? – Сердце Киры пело и ликовало, но она продолжала ерничать.

– Почти, – улыбнулся Николай. – В планетарий.

– Куда-а? – Девушка застыла от изумления.

– Понимаете… – Он быстрым шагом вернулся и ткнул пальцем в билеты. – Только сегодня в половине шестого можно увидеть…

– Луну?

– Созвездие Киры… – Он опять обезоруживающе улыбнулся. – Это бывает раз в десять лет…

И она пошла в планетарий. В конце концов, нет ничего плохого в том, чтобы взглянуть на созвездие, названное твоим именем, а потом забыть о нем на последующие десять лет.

С Николаем было не просто интересно – завораживающе! Он рассказывал ей про небесные светила и про земные пятна. Про Тунгусский метеорит и тайну Бермудского треугольника. Про сады Семирамиды и Вавилонскую катастрофу. Потом почему-то – про сибирских каторжан и рукописи Шнеерсона. Кира удивлялась не только его эрудиции, но и поразительной способности увлекать. Он умел рассказывать захватывающе и волнующе даже о вещах, казалось бы, тривиальных и простых. Впервые Кира устыдилась, что так мало знает.

– Из вас получился бы блестящий журналист, – сказала она задумчиво. – Не думали о том, чтобы сменить поприще?

– Не хочу составлять вам конкуренцию, – иронично, но вежливо ответил он.

– А кем вы работаете? – Девушка была заинтригована.

Оказалось, что Николай – философ по образованию – вот уже много лет трудится агентом по продаже недвижимости.

– Забавно, – сказала Кира, хотя и сама не могла объяснить, что же в этом, в сущности, забавного.

Они поужинали в уютном ресторанчике на углу Кирова и Германа Титова. День заканчивался чудесно. Немножко кружилась голова от легкого вина и милой, негромкой музыки, и девушка чувствовала, что потихоньку влюбляется в этого щуплого, странного, но такого необыкновенного мужчину. А когда он вдруг неожиданно встал, попросил у тапера место за инструментом и сыграл для Киры что-то совершенно волшебное… кажется, это был Берлиоз… впрочем, какая разница?.. она окончательно потеряла голову.

Никогда в жизни она не оказывалась в постели с мужчиной после первого же совместно проведенного вечера! А тут даже сама не поняла, как это все… Он проводил ее до дома… Они целовались в парадном, как восьмиклассники… А потом каким-то чудесным образом он оказался в ее квартире… И не просто в квартире, а в спальне. Они прошли на цыпочках, чтобы не разбудить отца, а когда остались наедине, то набросились друг на друга, словно изголодавшиеся хищники.

Николай оказался ко всему и хорошим любовником. Он был ненасытен. Кира тонула в его нежности и страсти. Он то утихал, медленно и томно целуя ее грудь, облизывая и покусывая упругие соски, то принимался наращивать темп. Девушка сжимала в объятиях его голову, кусала пальцы, кричала и ахала, окончательно позабыв и о том, что за стеной в соседней комнате спит отец, и о том, на каком она свете…

Под утро Кира была совсем без сил. Она чувствовала себя побежденной, поверженной и бесконечно счастливой. Николаю за короткий срок удалось то, чего иные поклонники добивались месяцами или даже годами: он влюбил ее в себя.

Но главное, чем он поразил воображение Киры, – это своей готовностью к безрассудным, сумасшедшим и по-настоящему красивым поступкам. Комната в цветах – еще что! Ранней весной, когда они только начали встречаться, Колька забрался к ней в окно редакции в самый разгар рабочего дня по обледеневшему карнизу. Кира готовила в номер большой материал про чиновников-мздоимцев, и нервничала, объясняя ответственному секретарю, что, подверстанная на четвертой полосе под колонкой для собаководов, эта статья не «выстрелит», останется незамеченной, как вдруг створка окна с грохотом распахнулась, и на подоконник сел огромный плюшевый заяц. От неожиданности все, кто находился в комнате, потеряли дар речи. И только когда из-за заячьих ушей выглянуло улыбающееся лицо Николая, редакторская взорвалась смехом и аплодисментами.

В мае (помнится, была суббота) за пять минут до полуночи в дверь позвонили. Кира открыла и с испугом посторонилась, пропуская двух грузчиков, тащивших в квартиру ящик, величиной с двухкамерный холодильник.

– Это вам, – буркнул один из них. – Распишитесь.

Полночи девушка распаковывала посылку. В ящике оказалась коробка поменьше. В ней – другая. В другой – третья. В третьей – еще одна. Когда Кира уже почти выбилась из сил, а прихожая и коридор были завалены картоном и оберточной бумагой, в ее ладони оказалась совсем маленькая бархатная коробочка. Открыв крышку, девушка обнаружила изящное колечко с сапфиром и записку: «Будешь моей женой? Жду ответа за дверью».

Николай и в самом деле просидел все это время на коврике перед квартирой Киры. Когда та распахнула дверь и бросилась ему в объятья, их брак стал решенным делом.

А месяц назад прямо в ЗАГС Киру… принесли рикши. Коля где-то раздобыл настоящее ландо с ручками и нанял здоровенных носильщиков. Они прибыли к дому невесты в перьях и балахонах. Николай договорился с администратором театра, и подобный маскарад оказался возможным.

Словом, Кира встретила настоящего принца – немножко сумасшедшего, но отважного и безумно влюбленного.

Она стояла в гостиной, опьянев от счастья и глупо улыбаясь, когда где-то в недрах ее сумочки заиграла мелодия Green leaves. Еще надо было найти ее, эту треклятую сумку! Кира двинулась на звук и увидела в коридоре отца. Тот стоял, хитро подбоченясь и что-то пряча за спиной.

– Папка! – Она кинулась ему на шею, словно отец появился не из своей комнаты, а из дальней командировки.

– С днем рождения, дочка! – Он улыбнулся в усы. – Ну, иди, возьми трубку. Всем хочется тебя поздравить. А я подожду.

– Ни в коем случае! – Кира замотала головой. – Никому не позволю тебя опередить!

– Ну тогда – поздравляю. – Он неловко вынул из-за спины сверток, вручил дочке и смущенно кашлянул: – Это мой тебе подарок…

– Милый папка! – Девушка расцеловала его в лоб, щеки и нос.

– Ну, ты посмотри, что там, – по-детски интригуя, попросил он. – Может, тебе не понравится…

В свертке оказался свитер из ангорки.

– Какое чудо! – восхитилась Кира.

– Правда нравится? – ревниво поинтересовался отец.

– Еще бы! – девушка улыбнулась. – Вдвойне спасибо за то, что даришь его в июле. Готовь сани летом!

Тот довольно хмыкнул:

– Я старался. И уверен, что он тебе очень пойдет.

– Он будет согревать меня в любую непогоду, – заверила Кира. – Теплом твоего сердца.

Отец был растроган.

– Ну иди, принимай поздравления, – сказал он, утирая рукавом глаза. – Ишь, неугомонные…

В сумочке продолжал надрываться заунывный Green leaves.

– Я сейчас, папка. – Девушка бросилась на кухню. – Только отвечу.

Звонил выпускающий редактор.

– Спишь, что ли? – хмуро поинтересовался он. – Давай, дуй на работу. Главный тебя ищет повсюду.

«Спасибо за теплые поздравления!» – мысленно воскликнула Кира, а вслух сказала:

– Здороваться надо, Пал Григорьич.

– Придешь – поздороваемся, – мрачно пообещал тот и положил трубку.

Она вышла в коридор с сумкой и телефоном и развела руками:

– Надо бежать. И в день рождения нет поблажек! А где Колька?

– С полчаса, как ушел, – ответил отец. – Обещал вернуться пораньше. – Он подмигнул. – С сюрпризом!

Кира счастливо рассмеялась:

– Вон, мой сюрприз! Вся гостиная в цветах! Видел, папка?

Тот покачал головой:

– Хороший муж у тебя, девочка. Держись за него.

– А я и держусь…

Чтобы добраться до редакции, Кире нужно было проехать всего две остановки на троллейбусе, и поэтому она всегда опаздывала на работу.

Газета «Петрозаводск Daily», несмотря на название, выходила три раза в неделю, но пользовалась бешеной популярностью у горожан. Это издание уже давно снискало уважение и у власть предержащих, и у простых смертных, и раскупалось мгновенно, едва только тираж попадал на витрины киосков. Возможно, поэтому работать в «пэдэ», как упрощенно именовали газету, было и почетно и выгодно.

Кира была на хорошем счету. Ее имя знали, а репортажи и очерки, выходившие из-под ее пера, читали вслух и на кухнях, и в институтах. Каждый выпускающий редактор боролся за ее материал, потому что знал, что от этого зависит успех номера.

Тем более странно, что Пал Григорьич сегодня с утра не в духе. Он начал не с обычного: «Дай что-нибудь на полполосы, кисонька…», а с грубости. И Кира на него обиделась.

Она пришла в газету девятнадцатилетней девчонкой-второкурсницей и за семь неполных лет проделала путь от стажера до обозревателя. Ее гонорарам завидовали даже бывалые журналисты. Один точный и хлесткий материал мог принести ей месячный доход, а крохотная «информашка» или комментарий, добытые из немыслимых, но верных источников, – высоченный рейтинг.

Год назад Кира смогла себе позволить купить трехкомнатную квартиру недалеко от центра и, наконец, выбралась из тесной комнатушки в коммуналке, которую в свое время получила от государства как сирота. Тогда у нее еще не было отца…

Едва она переступила порог редакции, ее поймал за локоть спецкор отдела спорта Айвар Ляомяэ – высокий, красивый мужчина, бывший чемпион Карелии по гребле на байдарках и каноэ, мечта многих дам из незамужнего коллектива «Петрозаводск Daily».

– С днем рождения, красотка! – Он чмокнул ее в щеку. – Я забыл: тебе уже восемнадцать?

Хоть Кира и считала, что двадцать шесть – это много, но все же не настолько, чтобы кокетничать своим возрастом.

– Скоро тридцать! – смело сказала она и чмокнула Айвара в ответ.

– А-я-яй, – сокрушенно покачал головой тот, – когда же я успел прозевать твое совершеннолетие? Знал бы – давно клинья подбил.

– Поздно, – улыбнулась девушка и сунула ему под нос безымянный палец с кольцом.

– Я знаю, – сказал Айвар. – Многие девушки носят кольцо с той же целью, что и баллончик с перечным газом – мужиков отпугивать! – И он хохотнул.

– Планерка была? – спросила Кира.

– Давно. Главный рвет и мечет. Но я ему намекнул, что у тебя день рождения и ты можешь вообще не прийти.

– А он?

Айвар затрясся в беззвучном смехе:

– А он говорит: ой, как не вовремя! Представляешь? Ты родилась некстати!

Они дошли до конца коридора, и Кира, поплевав через плечо, распахнула дверь приемной главреда.

– Ну, тебе – славно пообщаться, – хихикнул Айвар и, развернувшись, пошагал обратно, напевая строчку из песни Высоцкого: – А мне туда не надо…

Юсси Вильевич Тукс – плотно сбитый коротышка лет сорока пяти с живыми, колючими глазками и отвисшей нижней губой – занимал пост главного редактора со дня основания «Петрозаводск Daily». Он был необычайно подвижен, редко сидел на одном месте, даже во время редколлегии, и имел скверную привычку в разговоре постоянно переспрашивать собеседника, повторяя за ним последнюю фразу. Человека неискушенного такой риторический фокус раздражал. Работников редакции, напротив, забавляла манера начальника вести диалог, и они охотно пародировали ее в кулуарах.

– Юсси Вильевич! Миленький!.. – Кира, едва переступив порог, моляще сложила руки. – Не ругайте меня, непутевую!

– Не ругайте меня непутевую? – Редактор хлопнул по столу пухлой ладошкой. – Вас не ругать надобно, а пороть! Ну почему, ответьте мне, почему вас нет именно тогда, когда мы схватили за хвост сенсацию?

– Сенсацию? – посерьезнела Кира.

– Вы видели Пал Григорьича? – Коротышка вскочил с кресла, бросился к шкафу, вынул из него большую керамическую кружку с сердечками и витиеватой надписью «Красотка Сью», подержал ее в руке и сунул обратно. – Он так надеялся, что вы подверстаете что-нибудь в его выпуск.

– Вот оно что, – улыбнулась Кира и посмотрела на часы. – Еще успею загнать ему информашку про новые правила таможенного регулирования.

– Про новые правила таможенного регулирования? – Юсси Вильевич нахмурился. – Я бы на вашем месте не веселился. У меня уже была мысль поручить расследование Завадской.

– Завадская своей глуповатой прямолинейностью отпугнет источники, запутается в трех соснах и завалит материал, – дерзко ответила Кира. – И вы это знаете!

– И вы это знаете? – Тукс подскочил и сел перед ней на стол. – Я это знаю! Но что прикажете делать?

– Поручить расследование мне, – простодушно улыбнулась девушка. – Я ведь уже здесь.

– Я ведь уже здесь? – Редактор спрыгнул со стола и опять подбежал к шкафу. – А новость, может быть, уже тю-тю, кто-нибудь перехватил и теперь варит в большой кастрюле эксклюзив.

– Что-то горячее? – полюбопытствовала Кира. – Не томите, Юсси Вильевич.

– Не томите, Юсси Вильевич? – Тукс все-таки вынул кружку из шкафа и теперь раздумывал, что с ней делать. – Сядьте же!

Девушка послушно опустилась на стул.

Редактор, наконец вспомнив, протянул «Красотку Сью» Кире:

– С днем рождения!

Та прыснула со смеху:

– Ой, спасибо, милый Юсси Вильевич!

– Это от меня лично, – пояснил он важно. – А сотрудники вам еще подарят корпоративный подарок.

– Я это учту, – прикрывая рот рукой, сказала Кира. – А что же с вашей, то есть, нашей сенсацией?

Тукс плюхнулся в кресло, придвинулся вплотную к столу и торжественно произнес:

– Сегодня ночью на Парковой улице произошло самоубийство. Мужчина выпал из окна на глазах у любовницы.

– Тю… – цинично присвистнула Кира. – Тоже мне, сенсация.

– Не спешите, – редактор погрозил пальцем. – Это пусть другие издания думают, что тю… Информашками отстреляются все. А мне нужно хорошее, обстоятельное журналистское расследование, понимаете?

– Нет, – честно призналась Кира.

Юсси Вильевич поискал на столе и выудил блокнот из-под стопки бумаг.

– Я здесь кое-что сопоставил, – пробормотал он, слюнявя пальцы и листая страницы. – Три дня назад был похожий случай. И тоже при свидетеле.

– Волна суицида накрывает город! – с усмешкой предложила Кира возможный заголовок. – Или нет, лучше: репортаж с подоконника!

– Репортаж с подоконника? – Редактор нашел, наконец, нужную страничку в блокноте. – Не паясничайте, а послушайте. Я записал с ленты короткие сообщения агентств об этих двух происшествиях. И, знаете, что интересно: и там и там есть упоминание об одной мелочи, на которую никто до сих пор не обратил внимания.

– А именно?

– Обе жертвы незадолго до смерти были в кино. – Тукс торжествующе откинулся на спинку кресла. – Представьте себе: они смотрели один и тот же фильм в одном и том же кинотеатре и, судя по времени, на одном и том же сеансе! Только в разные дни. Каково?

– Забавно, – кивнула Кира.

– Забавно? – воскликнул редактор. – Это потрясающе! Два незнакомых человека посмотрели фильм, сразу пошли домой и свели счеты с жизнью. Здесь пахнет чем-то очень горелым. Может быть, скандальным. Печенкой чую, а вы знаете, что печенка меня никогда не подводила.

– Может, совпадение? – предположила девушка. – Или просто они оба были очень чувствительными людьми. Посмотрели мелодраму, прослезились, и – в петлю… То есть, на подоконник.

– Может, и совпадение, – задумчиво покачал головой Тукс. – Но есть еще одна странность: ни у одного из погибших не было ни малейших причин быть обиженными на судьбу. У обоих – семьи, любовницы, хорошая работа… Я уже проверил по ЦАБу.

– В Центральном адресном бюро знают про любовниц? – подмигнула Кира.

Юсси Вильевич достал платок и громко высморкался.

– ЦАБ – это Целиковский Альберт Борисович, деточка, – прогнусавил он. – Мой однокашник и большой проныра. Но это, к сожалению, все, что ему удалось узнать по нашему делу. Теперь слово за вами. Что скажете?

– Думаю, с чего начать, – пожала плечами Кира.

– Думаю, с чего начать? – Тукс вскочил с кресла. – Берите ноги в руки и дуйте на место происшествия. Мне еще вас учить? Поговорите с оперативниками, только тонко, как вы умеете. Привлеките этого вашего… друга. У него наверняка уже есть какая-то информация.

Кира помрачнела. О, нет, только не это! О Викторе она больше слышать ничего не хотела.

Они расстались полгода назад, когда у нее появился Николай, и с тех пор отставленный любовник не давал ей покоя: звонил, угрожал, слал оскорбительные эсэмэски, даже шпионил! Благо, профессия позволяла.

Виктор Кошкин был рядовым опером службы криминальной милиции УВД Петрозаводска. И, справедливости ради, нужно сказать – скверным опером. В свои тридцать три года он все еще носил погоны старшего лейтенанта. Начальство махнуло на него рукой, а коллеги посмеивались. У старлея-неудачника не получалось, как говорили, «ни плана, ни кармана». Следователи отказывались работать с его делами. «Где состав? Где доказуха? – кричали они на него. – Очередной «висяк» на шею!»

«Кошмарить» коммерсантов он тоже не умел. «Какой от тебя прок, – пеняли ему товарищи по службе, – если не можешь наладить «бизнес» на своей территории?»

Одним словом, неудачник. Правда, как мужчина он был ничего…

Он завоевывал Киру полтора года. А познакомились они прямо в городском управлении внутренних дел, куда журналистка приехала на брифинг.

– Возьмите у меня, девушка… – он схватил ее за локоть в коридоре у самого выхода и скверно подмигнул, – …интервью.

Она высвободила руку и презрительно усмехнулась:

– Рылом не вышел, герой…

Насчет «рыла» – это, конечно, со зла. Он был очень даже ничего себе. Высокий, широкоплечий… правда, с уже прорисовывающимся брюшком над ремнем… но, все равно, еще довольно спортивного сложения… голубоглазый, светловолосый. И, главное – ямочка на подбородке! Кира почему-то обожала, когда у мужчины имелась такая ямочка. Ей казалось, что это непременное свидетельство волевых качеств и одновременно детской наивности.

– А телефончик мой не запишете? – ничуть не смущаясь, спросил нахальный старлей.

– Я его и так знаю. – Кира сбежала по крыльцу и нырнула в редакционную машину. – Ноль два!

– Хорошо, – кивнул он. – До встречи. Я дерзких люблю.

Она показала ему из окна средний палец.

Блицкриг не получился, и Виктор перешел на осадное положение. Каждый вечер в конце рабочего дня он подъезжал к редакции на служебном автомобиле с включенными сигнальными огнями и воющей сиреной. С таким «эскортом» Кира отправлялась домой. Она ехала в свою коммуналку на другой конец города, а за ней по пятам следовала тревожная светомузыка, отпугивая прохожих и праздных зевак.

Он караулил ее везде: в подъезде, на улице. Он ездил с ней на репортажи, иногда откровенно мешая работе.

Служащий одной фармацевтической фирмы попросил журналистку о встрече, чтобы рассказать о контрафактных лекарствах, заполонивших аптеки города. Он ждал ее в парке, в самой глубине притихшей аллеи, соблюдая конспирацию, потому что рисковал не только должностью, но и головой. А Кира прибыла в сопровождении ревущей сине-белой машины, подъехавшей прямо к скамейке с застывшим на ней от ужаса фармацевтом.

Чтобы положить конец навязчивому сервису, девушка согласилась поужинать с неугомонным старлеем. Он привел ее в какую-то забегаловку, где группа подростков ломалась в танце под орущую музыку, очень быстро напился и принялся стращать бармена, размахивая удостоверением, чтобы тот не брал с него ни копейки. Кире едва удалось погасить назревающий скандал.

После того запоминающегося вечера они не виделись месяц. А потом Виктор возник опять. В воскресенье, в шесть утра, он заявился к ней домой с цветами. И она не смогла его прогнать до самого вечера.

Их роман закрутился как-то незаметно. Словно это был и не роман вовсе, а само собой разумеющийся финал. Он приучил ее к себе, к своему присутствию, нелепым и подчас грубоватым шуткам, полуночным звонкам, к своей ребяческой запальчивости и сумасшедшей ревности, к своему голосу и запаху. Она привыкла к нему. Поэтому, когда произнесла «люблю», то даже не удивилась: все было правильно, естественно и закономерно.

Они занимались любовью везде: у нее дома, у него в машине, даже в кабинете редакции на столе. Желание охватывало их внезапно и не всегда в подходящих местах. Виктор был чудесным любовником, и Кира чувствовала себя с ним хорошо и комфортно. А еще ей необычайно нравилось, что она всегда под надежной защитой. Защищать, правда, было особо не от кого, но сам факт, что рядом находится сильный мужчина, готовый броситься хоть тигру в пасть, был ей приятен.

Виктор нередко помогал Кире и в работе. Он узнавал для нее подробности того или иного уголовного дела, раскрывал секреты мошенников, известные лишь немногим посвященным, «пробивал» информацию по интересующим ее фигурантам журналистских расследований.

И только одно обстоятельство омрачало их отношения: Виктор был женат. Кира узнала об этом поздно, когда роман уже закрутился вовсю, и попыталась прекратить его. Она стала избегать встреч, не отвечала на телефонные звонки. Ей было тяжело. Вдвойне – оттого, что Виктор уже прочно вошел в ее жизнь, сделался тем, без чего казалось невозможным существование. Любовь это была или, все-таки, привычка – не важно. Судить о таких вещах можно только тогда, когда стихает боль, когда становится послушным разум.

Кира крепилась долго, иногда боялась, что не выдержит, отдергивала руку от телефона, но окончательно сдалась после того, как он приехал к ней ночью, упал на колени и, обхватив руками, разрыдался:

– Я не могу без тебя…

Роман вспыхнул с новой силой. Виктор не оставил семью и теперь разрывался между двумя домами. Кира смирилась с ролью любовницы, «второй жены», забыла даже о том, что всегда мечтала быть единственной, обожаемой, неповторимой, мечтала просыпаться от поцелуя и жаркого шепота любимого мужчины. Она обреченно шла по дороге в никуда. И, казалось, этой дороге нет конца…

Но прошлой зимой она вдруг поняла, что чувства угасают. Ничего экстраординарного не произошло. Не было жарких объяснений или подлых предательств, не было разочарований и обид. Просто в одно прекрасное утро Кира, проснувшись, осознала, что свободна. Она продолжала встречаться с Виктором, но – «по инерции», без страсти и душевных переживаний. Он стал «вещью» вроде мобильного телефона, который она машинально каждый день клала в сумочку и о котором не вспоминала «от звонка до звонка».

Все изменилось с появлением Николая. Жизнь заиграла новыми красками, обрела смысл и значимость. И Кира впервые почувствовала себя так, как рисовала в мечтах – единственной, любимой и желанной.

Она сразу призналась во всем Виктору. Тот выслушал ее спокойно, не произнес ни слова, потушил о стол сигарету и пропал на два дня. Утром третьего для Киры начался ад.

– Я убью этого заморыша! – заорал в трубку Виктор. – Выслежу и прикончу.

– Зачем же его? – стараясь говорить спокойно, возразила девушка. – Убей меня.

– Обоих убью!

Потом он пришел к ней домой. Трезвонил в дверь, стараясь унять противную дрожь в руках.

– Киры нет дома, – холодно объявил отец, загораживая дверной проем.

– А этот ее… поэт доморощенный? Он здесь?

– Послушай, Витя, – Кирин папа вздохнул. – Возьми себя в руки. Будь мужчиной.

Тот попытался его оттолкнуть и пройти в квартиру.

– Пусти, папаша! Все это добром не кончится.

– Верно говоришь, – согласился отец. – Если не уйдешь – добром не кончится.

Виктор, подумав, плюнул и ушел. Но вскоре предпринял еще одну попытку выяснить отношения с Кирой и ее «поэтом». Однажды он прислал эсэмэску: «Выйди во двор, поговорим на прощание. Я уезжаю в Чечню…» Кира немедленно вышла и тут же пожалела об этом.

– У меня предписание на обыск в твоей квартире, – дергая щекой, сказал Виктор. – Сейчас мои ребята найдут у тебя странный порошок белого цвета, и ты отправишься в тюрьму! Свадьба отменяется!

– Так ты не едешь в Чечню? – насмешливо спросила та. – Кишка тонка?

– Замолчи!

Но Киру уже нельзя было остановить. Ее трясло как в лихорадке, глаза горели.

– Как я только повелась на твое лживое сообщение! Ты же трус! Тебя хватит только на то, чтобы, спрятав в штанах табельный пистолетик, угрожать расправой женщине! Интересно, что бы ты делал, не будь на тебе погон?

Виктор влепил ей пощечину и в тот же миг словно протрезвел.

– Прости меня, Кира! Прости меня! Я сам не знаю, что творю! Просто я люблю тебя! Слышишь?

Она медленно провела рукой по пылающей щеке и тихо сказала:

– Есть предписание – иди, обыскивай. Нет – пошел вон!

И он пошел вон…

Сейчас вспоминать обо всем этом было неприятно, и Кира поморщилась.

– Я знаю, что вы расстались с этим вашим милиционером, – кивнул Юсси Вильевич. – Но все же позвоните ему, дорогая. Для работы нужно… Помните, как раньше говорили: общественные интересы выше личных.

– Хорошо, – вздохнула та. – Я подумаю. Дайте мне адрес места происшествия.

Тукс поспешно вырвал листок из блокнота и положил перед ней:

– Вот, Парковая улица, дом шесть…

Выйдя на улицу, Кира поймала такси. Дорога займет не более пятнадцати минут, и за эту четверть часа ей предстоит пересилить себя, переломать, растереть свою гордость, как плевок на ладони, и, достав из сумочки мобильник, набрать на нем десять цифр… кстати, их еще надо вспомнить, ведь абонент с именем Vitjusha уже давно удален…

Мысль о том, что она может не вспомнить номер Виктора, почему-то принесла ей облегчение. Действительно, не обязана же она помнить наизусть телефоны всех оперов Петрозаводска! Кроме того, Виктор, вполне вероятно, и помочь не сможет. Нужно выходить на начальника службы криминальной милиции и на замначальника милиции общественной безопасности. Разговорить их как следует, и дело в шляпе! А еще лучше – пообщаться с участковым и с местным УРом. А еще…

В сумочке взорвался Green leaves. Кира вздрогнула, пошарила рукой между косметичкой, связкой ключей, органайзером и диктофоном, достала мобильник и открыла рот: на дисплее беспардонным ответом на все ее переживания и сомнения мигало Vitjusha.

– С днем рождения, Кира… – голос Виктора дрожал. Вероятно, он волновался и поэтому частил скороговоркой: – Я желаю тебе здоровья, успехов в работе и… быть счастливой.

– Спасибо, – она облегченно вздохнула. Виктор, оказывается, помнил про ее праздник. Какая удача, что Vitjusha чудом остался в телефоне! – Знаешь, не хотела тебя тревожить… Мне, кажется, нужна твоя помощь. Мы можем встретиться прямо сейчас? На Парковой…

Он секунду помедлил и сказал:

– Буду там через двадцать минут.

Прибыв на место, Кира расплатилась с шофером, вышла из авто и огляделась. Одинаковые белые девятиэтажки, натыканные вдоль тротуара, напоминали нижнюю челюсть людоеда из мультика про Микки-Мауса. Она без труда отыскала шестой «зуб», зашла во двор и едва не угодила под колеса поливальной машины.

– Осторожнее, дамочка! – Старичок с аккуратной бородкой укоризненно покачал головой в окне первого этажа. – Этак еще один труп убирать придется!

– А первый был чей? – беззаботно спросила Кира. – Такой же дурехи, как и я?

Старичку явно понравилась ладная девушка в короткой юбке и белоснежном топике, поэтому он охотно продолжил беседу, облокотившись на подоконник:

– Рыбаков Лешка с третьего этажа выпал.

– С третьего – и насмерть? – усомнилась Кира.

– Всяко бывает, – философски заметил старик. – И с тротуара зашибиться можно, и в ванне утонуть.

Девушка кивнула, соглашаясь, что, действительно, плохо знает жизнь.

– Но здесь вы, похоже, правы, – продолжал ее собеседник в окне. – С третьего он бы только ноги сломал.

– А так – что-то еще? – осторожно спросила Кира.

– А так у него еще и пуля в башке.

Запиликал мобильник.

– Ты где? – поинтересовался Виктор.

– Во дворе шестого дома. – Кира вежливо поклонилась старичку и двинулась вдоль тротуара. – Здесь еще площадка…

– Я знаю.

Ей почему-то казалось, что он должен был измениться за полгода. Например, осунуться. Или полысеть. Но Виктор выглядел, как прежде. Даже, кажется, похорошел. Взгляд стал мягче, а глаза – синее. Голубая тенниска новая, такой у него не было. А джинсы старые, он их обычно надевал, когда предстояло много двигаться – ходить пешком по городу или даже бегать.

– Превосходно выглядишь, – Виктор ее опередил. – Какими судьбами в этих краях?

– Присядем? – предложила Кира.

Они пересекли двор и расположились на разноцветной скамейке под молодым кленом.

– Знаешь, что здесь произошло минувшей ночью? – спросила она.

Виктор грустно усмехнулся:

– Я догадался, по какому делу нужен тебе, когда ты назвала адрес.

– Значит, это ваша головная боль?

– Только оперативная поддержка, – он махнул рукой. – А занимается прокуратура.

– Прокуратура? Самоубийством? – Кира приподняла бровь.

Виктор сложил руки на груди и насмешливо покачал головой:

– О-е-ей! А то ты не знаешь, что убийством.

– Дедок с первого этажа доложил, но я не поверила.

– Отчего же?

Кира достала из сумочки блокнотный лист.

– Сам посуди, – сказала она. – Скромный инженер, семья, ребенок, долгов нет, увлечений и пагубных пристрастий – тоже, если не считать любовницы…

– А любовница – это увлечение или пагубное пристрастие? – перебил Виктор.

– И то и другое, – сухо ответила Кира. – Так вот, вопрос: кто и за что может убить такого? Да еще не в потасовке, не в семейном скандале, а ночью, из пистолета в голову! Прям, заказуха какая-то.

Виктор фыркнул.

– И откуда вы, журналисты, так быстро все разнюхиваете? И про семью, и про детей, и даже про любовницу…

– Сам знаешь, – улыбнулась Кира. – Это наш хлебушек насущный. А тебе к моему знанию есть что добавить?

– Пожалуй, нет. Путаная история. В одном ты права: убивать не за что. С другой стороны, девчонка-свидетель, та самая пагубная страсть покойного, утверждает, что видела женщину…

– Женщину? – заинтересовалась Кира. – Где?

– На месте убийства. А незадолго до этого ее же – возле кинотеатра «Каскад». А еще раньше – в самом кинотеатре.

– То есть, таинственная женщина следовала за ними до самого дома? – уточнила Кира.

– Выходит, что так, – кивнул Виктор.

– А перед этим смотрела кино?

– Похоже, что не она смотрела, а они… На нее.

Кира округлила глаза.

– Это как?

Виктор рассмеялся.

– С этого места просто чушь начинается. Мистика. То ли девчонке что-то померещилось на фоне пережитого шока, то ли она всегда была тронутой. По ее мнению, незнакомка в белом платье с черной накидкой преследовала их… сойдя с экрана.

– Это бывает, – улыбнулась Кира. – Помню, когда впервые посмотрела «Кошмар на улице Вязов», Фредди Крюгер преследовал меня повсюду. Даже в ванную стучался.

Виктор посмотрел на часы.

– Мне пора, детка. Сожалею, что разочаровал тебя.

– Не разочаровал, – тихо сказала Кира.

Они посмотрели друг на друга, и оба неловко отвели глаза.

– Слушай! – она преувеличенно бодро тряхнула головой. – А можно побеседовать с этой… любовницей? Где она сейчас?

Виктор пожал плечами.

– В прокуратуре. Ее допрашивает следователь.

– Отвезешь меня?

Он замялся.

– Не думаю, что прокурор будет в восторге.

– У меня есть аккредитация, – подмигнула Кира. – Поехали, Витюша…

Здание городской прокуратуры издалека напоминало дворец бракосочетаний, потому что уже давно, по замыслу какого-то остряка, было выкрашено в кричащий розовый цвет.

Виктор аккуратно проехал между запаркованными авто, утыкавшими с обеих сторон тротуары, и подкатил к шлагбауму.

– Только очень недолго, девочка, – предупредил он Киру. – Через полчаса мне нужно быть в управлении.

– Ты меня только заведи в кабинет, – попросила та, – и можешь ехать по своим делам.

Они миновали дежурного, поднялись на второй этаж и двинулись по бесконечному коридору, застеленному аляповатым и местами пузырящимся линолеумом. Виктор не удержался и взял Киру за руку. Та немного стушевалась, но руку не убрала. Они шли по прокурорским анфиладам, мимо многочисленных запертых и полуоткрытых дверей, как два старшеклассника, опаздывающих с перемены на урок географии, но ни капельки не обеспокоенных этим обстоятельством.

– Я очень хорошо запомнила эту женщину! – донеслось до них из распахнутой настежь двери в самом конце коридора. – И готова составить словесный портрет.

– Мы до этого дойдем, – пообещал мужской голос. – А пока еще раз постарайтесь вспомнить точно, слово в слово, сказанное ею…

Молодой следователь с узким, непропорциональным лицом, обрамленным рыжеватыми бакенбардами, недоуменно поднял голову, когда Виктор с Кирой возникли на пороге.

– Мы только на пару минут, – одними губами показал опер, подталкивая свою спутницу к стулу у самой стены. – Мешать не будем.

Допрашиваемая – худенькая девушка с короткой аккуратной стрижкой, в красной, уже не модной блузке – была так поглощена и взволнована беседой, что даже не обернулась на вошедших.

Следователь укоризненно покачал головой, мол, сотрудникам милиции надо своими делами заниматься, а тебе, Кошкин, тем паче, и снова обратился к свидетельнице.

– Значит, давайте еще раз, – он ободряюще кивнул. – Женщина, одетая в длинное белое платье с черной накидкой на плечах, встретилась вам, когда вы – что?

– Когда мы проходили через скверик, который сразу за кинотеатром, – подавшись вперед, ответила девушка.

– Итак, вы проходили через скверик, – благосклонно продирижировал ручкой следователь, – как вдруг…

– Как вдруг Леша…

– Алексей Рыбаков.

– Как вдруг Алексей Рыбаков остановился и говорит: «Это она!» У меня, прям, мурашки по телу побежали… – Девушка схватила со стола стакан с водой и громко сделала глоток.

– Кто – она? – терпеливо уточнил следователь.

– Она! Та женщина, которая в кино говорила, мол, твой номер – сорок три, мол, тебе смерть в затылок дышит!

– Давайте, я скажу, а вы меня поправите, если не так. – Молодой человек откинулся на стуле. – Значит, Алексей Рыбаков, проходя с вами вместе по скверу примерно в полвторого ночи, заметил женщину, необычайно похожую на ту, что вы несколько минут назад видели на экране в кино, правильно?

– Правильно.

– Эта женщина к вам подошла, – продолжал следователь, – и сказала…

– Она не подходила, – поправила девушка. – Она как бы вышла из темноты…

– Значит, она как бы вышла из темноты и сказала…

– Все то же самое, – пожала плечами свидетельница, – что и в кино.

– А именно?

– А именно: твой номер – сорок три, говорит, и смерть, мол, уже дышит тебе в затылок! – девушка начинала терять терпение. – Я вам три раза это рассказывала!

Кира за ее спиной, не удержавшись, громко чихнула.

– Вот, значит, правильно! – удовлетворенно констатировала девушка, обернулась на мгновение, потом – снова, и вдруг, поменявшись в лице, выскочила из-за стола:

– Это она! Она!

Следователь от неожиданности выронил ручку.

– Кто – она? – пробормотал он.

Кира заморгала. Виктор открыл рот.

– Она! Та женщина в сквере! – У свидетельницы дергались губы, а глаза вылезали из орбит.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Девушка собралась с силами и выдохнула Кире в лицо:

– Убийца!

Глава вторая

– Сюрприз!

Едва Кира переступила порог, в прихожей вспыхнул свет. Николай с отцом, улыбаясь, протягивали ей огромный, многоярусный торт, увенчанный розовым сахарным сердцем. Он был настолько велик, что двое мужчин с трудом удерживали его на вытянутых руках, а именинные свечки – даже если их было все двадцать шесть, а не меньше – смотрелись на нем редкими, крохотными светлячками.

– Спасибо, милые мои, – Кира вымученно улыбнулась.

– Отведайте наше сердце, сударыня! – торжественно произнес папа.

– Обязательно отведаю, – вздохнула та. – Несите его пока на кухню.

Николай первым почувствовал неладное.

– Что-то не так, дорогая? – с тревогой спросил он. – На тебе лица нет.

Отец тоже озабоченно нахмурился.

– Ты не заболела, дочка?

Кира бросила сумку на стул, стряхнула с ног туфли и жалобно попросила:

– Налейте мне водки.

Виктор был потрясен таким поворотом событий. Он чувствовал себя то ли обманутым, то ли подставленным. Давно ему не приходилось так униженно выслушивать нравоучения сначала от сопливого следователя, еще вчера зубрившего учебники по праву, а затем и от собственного начальства. Его снова назвали «опером-неудачником»!

Сорок минут назад он свернул на улицу Космонавтов и тут же попал в пробку. Машина, еще не оправившаяся от дневной жары, теперь хрипела раскаленным двигателем в вечернем автомобильном заторе. Он, сотрудник МВД, мог бы, наплевав на правила движения, развернуться через сплошную двойную линию и поехать в обратную сторону, но ему нужно было именно в эту! Он мог бы, моргая фарами, выйти на полосу встречного движения, но она тоже была забита такими же хрипящими от безысходности авто.

Оставалось смириться и, тоскливо переставляя ногу с газа на тормоз, еще раз осмыслить этот бестолковый, мерзкий и уже свернувшийся, как молоко, день.

С чего начались неприятности? С телефонного звонка. Он позвонил Кире и поздравил ее с днем рождения. Все нормально. Можно было нажать «отбой» и дожидаться следующего праздника, скажем, Нового года. Но она его опередила и попросила о встрече. И здесь можно было бы включить заднюю: сослаться на занятость, на усталость. В конце концов, он мог просто и твердо сказать: «Знаешь, дорогая, я полгода назад был изгнан тобой, отставлен в сторону, как старые лыжи, а теперь вдруг зачем-то понадобился… У меня тоже есть гордость!» Кроме того, он ведь сразу догадался, зачем, собственно, понадобился своей бывшей возлюбленной. Парковая улица! Еще бы ему не знать, где это, если всю минувшую ночь он провел там! Ушлая журналистка собиралась воспользоваться их прошлой дружбой, чтобы накопать побольше жареных фактов. И, даже зная это, он согласился на встречу! Зачем? Неужели так сильно соскучился?.. Пожалуй, да. Очень сильно. Ему хотелось увидеть Киру, заглянуть ей в глаза, услышать ее голос… Они встретились. И что? Он вел себя достойно. Не ерничал, не злился и, в общем, не передал ей никакой информации. Можно было спокойно отправляться на работу, тем более что он и так уже опаздывал. Нет же! Хитрая лиса опять заманила его в ловушку. Подвези в прокуратуру! У нее, видите ли, аккредитация! Ну, коли так, отправляйся сама, зачем тебе чья-то помощь? Но он опять дал слабину. Еще хоть двадцать минут с ней наедине!

Виктор зло загудел машине, попытавшейся влезть перед ним в полосу. Куда вам всем надо? Места нет ни слева, ни справа – какие маневры? Стой в своей полосе и не дергайся!..

И что же случилось потом? А потом произошло самое скверное. Единственный свидетель по делу о преднамеренном убийстве в присутствии следователя опознала убийцу в женщине, которую опер-уполномоченный Виктор Кошкин собственноручно привел в прокуратуру. И не просто привел, а – провел, представив своей хорошей знакомой.

Немыслимых усилий стоило ему убедить следователя, что «свидетельница не в себе», что ей нужен отдых после пережитого стресса. Но тот тем не менее взял с Киры письменные объяснения и поинтересовался, где она была минувшей ночью в промежутке между двенадцатью и двумя часами. Дальше – хуже. Выяснилось, что алиби у нее нет. Она, якобы, провела всю ночь дома, в своей постельке. А муж… этот сморчок слюнявый, поэт задрипанный… муж, оказывается, задержался допоздна на работе, потому что готовил сделку, и подтвердить алиби не сможет!

Виктор выключил зажигание. Хватить греть мотор! Термостат едва справляется. Стрелка уже приблизилась к ста градусам. Скорее всего, эта любовница Рыбакова просто спятила. Отсюда – и весь бред про женщину с экрана. Следовательно, если бы Виктор зашел в кабинет не с Кирой, а, скажем, с лейтенантом Таней Быструшкиной… кстати, она вчера была без лифчика… в форменной рубашке с погонами так аппетитно колыхалась ее грудь!.. Так вот, если бы зашел с Таней – то и она оказалась бы «той самой женщиной в сквере». Хорошо, коли так. А если нет? Если худая стерва в красной, как тряпка тореадора, блузке – нормальная, вменяемая особа с хорошей зрительной памятью и великолепными характеристиками с места работы? Тогда…

Виктор похолодел. Он даже не услышал, как ему гудят задние машины. Тогда… Это просто чудовищно! Такое даже предположить невозможно! Получается, что Кира, у которой, допустим, рыло в пуху… ну, может, она и не убийца, конечно… но вполне могла попасть в неприятную историю… выслеживала кого-нибудь, вынюхивала, искала материал для своей писанины и – бах – оказалась в неподходящее время в ненужном месте… получается, что Кира просто использовала его, как громоотвод. Кому придет в голову подозревать в чем-то нехорошем известную журналистку, которая с другом-оперативником сама приехала в прокуратуру «добывать информацию по этому делу»?

Виктор пошарил рукой по торпеде, схватил пачку сигарет, обнаружил, что она пустая, со злостью скомкал ее и выбросил в окно. Думай, товарищ старший лейтенант, что теперь делать. Искать доказательства Кириной невиновности или, напротив, стараться вывести эту хитрую и бездушную женщину на чистую воду?

Пробка стала редеть. Виктор запустил двигатель и теперь медленно двигался по мостовой в потоке оживших машин.

Пару дней назад, кстати, был похожий случай. Тоже мужчина и тоже возвращался из кино. Но, правда, не с любовницей, а с женой. Добрались до дома, легли спать. Глубокой ночью – звонок. Мужа попросили выйти поговорить на лестничную клетку. А потом он летит из окна пятого этажа. Приезжает наряд, то да се… Вызывают труповозку… И врачи обнаруживают у покойничка в затылке пулевое отверстие. Как всегда у нас… Менты ничего сами определить не могут. Они утопленника от зарезанного не отличат! Был, кстати, такой случай. В реке труп нашли. Приезжает «дежурка» из местного отдела. Протокольчик осмотра, туда-сюда. Вывод: утонул по пьяному делу. А у того нож из груди торчит. Ох, как нам не хочется «висяки» себе вешать!

Так вот, возвращаясь к выпавшему из окна мужу. Жену допрашивали, ничего не видела, не слышала. С кем супруг на лестницу потопал – понятия не имеет.

Виктор высунулся из окна:

– Эй, приятель, угости сигареткой!

Водитель машины, движущейся во встречном направлении, протянул ему раскрытую пачку.

– Мерси. – Кошкин щелкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся.

Это дело, кажется, сейчас у Пашки Щеголькова. Толковый следак, но завален работой по горло. Может статься, что после оперов несчастную жену, то есть, вдову погибшего еще никто не допрашивал.

Виктор нащупал в кармане телефон, достал его, набрал в поисковике Shegol и нажал кнопку вызова.

– Неприятная история, – покачал головой отец, когда Кира, наплакавшись вволю, сидела, поджав ноги, в кресле в гостиной и прихлебывала горячий шоколад из крохотной фарфоровой кружки. – Может дойти до журналюг из вражеского стана, и тогда те начнут зубоскалить вволю.

– Да будет вам, Андрей Иванович, – махнул рукой Николай. – Обойдется. Эта мадам, которая свидетель, видать, тронулась головой после пережитого. Оно и понятно: не каждый день любовники из окон выпадают. Уверен: завтра она придет в себя, и еще извиняться будет. А ты, дорогая, – он повернулся к жене, – напрасно меня не привлекла в свидетели. Я бы подтвердил твое алиби.

– Я тоже думаю, что все будет в порядке, – шмыгнула носом Кира. – И вообще, давайте все-таки допразднуем сегодняшний день, чуть-чуть подпорченный, но не переставший быть моим.

– Принести тебе кусочек нашего торта? – спросил отец.

– Нет, папка, – она покачала головой. – На ночь не буду. А вот лучше, знаешь, что?..

– Неужели еще водки? – ахнул Николай.

– Нет, – рассмеялась Кира. – Я хочу, чтобы папка выполнил мое желание… – Она мечтательно зажмурилась. – Хочу опять и опять слушать чудесную, трогательную и такую родную историю, как он меня искал, искал и, наконец, нашел. Хочу, чтобы ты, Колька, принес мне еще горячего шоколада, сел рядом и тоже послушал.

– В десятый раз? – улыбнулся он.

– Хоть в сто десятый. – Кира протянула ему пустую кружку и поудобнее устроилась в кресле. – Нет ничего на свете трогательнее этой истории!

Отец погладил усы и улыбнулся:

– С удовольствием, дочка. Ведь и для меня нет ничего в жизни важнее. Значит, так…

– Подожди, – девушка закрыла глаза. – Я буду представлять себе, как это было… – Она приготовилась. – Начинай, папка.

– Когда нас разлучили с твоей мамой, – он бросил влажный взгляд на фотографию в рамке, – я долго ничего о ней не знал. И уж тем более не предполагал, что она в тюрьме…

Я искал ее повсюду. Пытался найти людей, которые хоть что-нибудь могли мне о ней рассказать, силился ухватиться за самую тонкую ниточку, способную указать правильный путь. Знаешь, как в сказке: бросишь клубочек и идешь туда, куда он покатится. Хоть в тридевятое царство. Но такого волшебного клубочка у меня не было. И ниточки – тоже. Но я не отчаивался. Я так ее любил, что готов был ждать годы, перерыть горы песка ради одной золотой крупицы надежды.

– Как красиво… – вздохнула Кира. – Говори… говори…

– У меня была только вот эта ее фотография, – отец кивнул на телевизор. – Я смотрел на нее, и мне казалось, что моя любимая рядом, что стоит только сильно захотеть – и ее глаза на снимке потеплеют, губы прошепчут «люблю». Я хотел, очень хотел… Я разговаривал с ней долгими вечерами, засыпал и просыпался, прижимая к груди ее портрет. Но она не оживала. Только грустно смотрела на меня.

Шли годы, надежда моя не угасала, и однажды случилось чудо…

– Вот твой шоколад, любимая, – вернувшийся с кухни Николай протянул Кире кружку.

Та взяла ее, не открывая глаз, и приложила палец к губам:

– Тс-с…

– Однажды, в конце восьмидесятых, случилось чудо, – повторил отец. – Я разговорился на рынке с женщиной, торговавшей сигаретами. Слово за слово… Выяснилось, что она год как освободилась из колонии. Отбывала наказание по валютной статье, а потом ей еще прибавили за что-то… Словом, десять лет отбарабанила. Она рассказала: была, говорит, у нас женщина – одни ее считали сумасшедшей, другие – чуть ли не святой. Не от мира сего была. А срок тянула за убийство. Прикончила предателя, сексота. Отомстила за своего возлюбленного… – Отец часто заморгал и шмыгнул носом. – Это я потом догадался, что обо мне речь… А тогда, на рынке, меня словно ледяной водой окатило. Словно, голос какой-то внутренний проснулся и нашептывает мне: спроси, как звали ту странную женщину. Я говорю торговке, не помнишь, мол, имя той несчастной? Она отвечает: как, мол, не помнить, хорошо помню. Называет мне имя, и у меня сердце прямо под ноги ухнуло. И слезы из глаз. Торговка даже перепугалась. Я говорю ей: милая, а какова судьба той женщины? Не праздно спрашиваю, жена она мне, мною потерянная, тому уж как пятнадцать лет! Та – тоже в слезы. Говорит: а ведомо тебе, что она дитя родила в пересыльной тюрьме? Я рот открыл, хочу что-то сказать, а не могу. Дыхание перехватило. Как, дитя, – спрашиваю, – когда? Торговка отвечает: это, мол, еще до моего появления на зоне было, но вроде бы в семьдесят четвертом году ребеночек родился. Женского полу. Названа Кирой. А отчество и фамилия – по отцу, как заведено. Оказывается, только год дитю положено было с мамкой находиться в тюрьме. А потом – в дом малютки. Потому что срок у мамки верхний. Выше не дают. Выше только стенка, ИМН…

У Киры из-под закрытых век выкатилась слеза. Николай обнял жену. Отец помолчал, словно собираясь с силами, чтобы закончить нелегкий рассказ, и вздохнул:

– После того как ребеночка у нее забрали в детский дом, она, горемычная, еще семь лет прожила… И тихо-тихо ушла… На зоне говорили, мол, пришла из ниоткуда и ушла в никуда. Исчезла, словно и не была. Но оставила после себя самое главное свидетельство своей жизни и своей любви – дочь. Она сама говорила: мне надо, мол, сделать одно важное дело на этой земле, и я уйду… – Отец вытер рукавом глаза. – Вот так моя нечаянная радость обернулась горем, а горе – новой радостью: у меня растет дочурка! Где-то на земле ходит, дышит, смеется, плачет частичка меня. Бросился я искать ее по детским домам. Запросы слал, письма строчил в официальные организации. Я ведь не знал даже, где эта пересыльная тюрьма находится, в каком городе? Через три года мытарств и чиновничьих отписок получаю наконец ответ: город Петрозаводск, детский дом такой-то… Прилетел сюда как на крыльях, без труда отыскал приют, сразу – к директору. А он мне: опоздали, папаша, девочка ваша повзрослела, окончила школу с отличием и… покинула нас. Я говорю: где мне теперь искать ее? Тот пожимает плечами: в Москву она собиралась, учиться на журналиста. Способная дочка у вас…

– Да… – всхлипнула Кира. – Я хотела в столицу ехать, поступать в университет, но в самый последний момент осталась в Петрозаводске… Вот она, судьба… Получается, сама себе отсрочила свидание с отцом еще на несколько лет!

– Чего уж, – покачал головой тот. – Главное – встретились. А тогда я даже не ведал, с чего начинать. Как в этой Москве, огромной и бестолковой, искать маленькую, хрупкую девочку? Но – поехал. Все институты пешком обошел… Без результата. А потом мне говорят: не унывайте, папаша, двадцатый век на дворе, интернеты всякие… Если, мол, и впрямь журналистом стала девочка ваша – вмиг отыщется. И точно. В девяносто восьмом статью мне показывают. Про остров Хойту…

– Ой, – Кира поморщилась, – не вспоминай, пожалуйста, про ту жуткую публикацию. У нее были трагические последствия.

– Для кого-то, может быть, трагические, – возразил отец, – а для меня – счастливые. Я нашел свою девочку! Свою маленькую Киру. Нашел, чтобы не расставаться с ней уже никогда!..

В комнате повисла тишина. Было слышно, как вода капает из крана на кухне, постукивая по сложенным в раковине кастрюлям. Отец сидел, опустив голову, Николай обнимал жену и гладил ее руки, а та, не открывая глаз, беззвучно плакала. Каждый думал о своем и, в то же время, – о главном: о том, как странно и причудливо тасует жизнь колоду человеческих судеб, как пестро смешаны в ней картинки радостей и трагедий, черная масть безысходности и красная – надежд.

Тяжелый бархат тишины неожиданно треснул пополам, разрываемый холодным лезвием опостылевшего Green leaves. Все трое вздрогнули. Кира нехотя сползла с кресла, достала из сумочки мобильник и похолодела: в окошке дисплея мигало настырное Vitjusha.

– Кто там? – насторожился Николай.

– Это Виктор, – вздохнула Кира. – Вероятно, хочет поблагодарить за приятный день…

– Дай, я отвечу, – муж решительно протянул руку.

– Не нужно. Я сама за себя отвечу, – и она поднесла трубку к уху. – Алло…

– Жду тебя завтра в прокуратуре ровно в десять, – голос Виктора был сух. – И без фокусов. Иначе вызову повесткой.

– Я буду, – пообещала Кира. – Ровно в десять…

На следующее утро она надела темно-синее платье до колен, недавно подаренное ей мужем, собрала волосы на затылке в «хвост» и заколола наверх.

«Пусть видит, что я ничуть не напугана и не уязвлена вчерашним недоразумением, – решила Кира. – Буду вести себя естественно и непринужденно».

Но одно дело – принять решение, и совсем иное – заставить себя ему следовать. Она расплескала кофе, пока готовила себе завтрак, выронила нож, рассыпала соль и, в довершение всего, так и не притронулась к еде. Руки предательски дрожали, а сердце выпрыгивало из груди.

Нет, это невыносимо! Она чувствует себя виноватой, хотя ничего не натворила, она поставлена перед необходимостью оправдываться, хотя объяснять нечего!

На кухню зашел Николай. Он был в свежевыглаженной голубой сорочке с шелковым синим галстуком.

– Мы сегодня в одинаковых тонах, – слабо улыбнувшись, заметила Кира.

– Верно, – кивнул муж. – Потому что я еду с тобой.

– Это совершенно лишнее, – запротестовала она. – Да тебя и не пустят в прокуратуру!

– Мне так спокойнее. – Николай поджал губы, как делал всегда, когда хотел опередить возражения. – А если не пустят, подожду тебя во дворе, на лавочке. Не спорь, любимая.

– Одобряю, Коля! – Отец появился на кухне в футболке и серых тренировочных брюках. По его лицу было заметно, что минувшую ночь он провел без сна. – Наша девочка нуждается сейчас в поддержке. И никто этого не сделает лучше, чем самые родные и близкие люди.

Путь до прокуратуры они проделали, не проронив ни слова. Николай уверенно вел машину объездными путями, по переулкам и дворам, чтобы избежать утренних пробок. Когда в конце улицы показалось розовое здание, Кира испуганно сжала холодными пальцами руку мужа.

– Что-то мне не по себе… Предчувствие какое-то…

Тот улыбнулся и поднес ее пальцы к своим губам.

– Я с тобой, милая. Все будет хорошо, поверь мне.

На удивление, не только Николая, но и саму Киру не собирались пускать в прокуратуру.

– На вас не выписан пропуск, – объяснил дежурный.

– Странно… – пробормотала она и вынула из сумочки телефон, чтобы звонить Виктору.

– Возможно, он выписан на другую фамилию, – догадался Николай. – Моя жена поменяла ее чуть больше месяца назад.

– Верно, – улыбнулся дежурный, выудив из картонной коробки нужный пропуск. – Но, надо полагать, на эту фамилию у вас документика уже не имеется?

– Надо полагать, не имеется, – раздраженно подтвердила Кира. – Мне уходить?

– Вы ведь к Щеголькову, – радостно обнаружил дежурный, разглядывая пропуск. – Хороший следователь. Ушлый. Наизнанку вас вывернет. – И он подмигнул.

– Может, хватит? – выступил вперед Николай. – Или вы нас пропускаете, или…

– Пропускаю! – великодушно заявил дежурный. – Только данные запишу. Обоих…

Они поднялись на второй этаж и прошли, взявшись за руки, по коридору, по которому еще вчера, так же точь-в-точь, Кира шагала с Виктором. Теперь она жалела, что позволила этому мужлану-старлею думать, что они снова друзья.

Следователь Щегольков оказался очень высоким молодым человеком с грязными каштановыми волосами, тяжелым, грушевидным носом и умными карими глазами. Когда Кира с мужем появились на пороге кабинета, он сидел за столом и небрежно листал глянцевый журнал. Виктор тоже был здесь. Он поднялся навстречу вошедшим и, кивнув Кире, уставился на Николая:

– А этот сморчок прилизанный что здесь делает?

Кира изменилась в лице.

– Не смей говорить гадости о моем муже ни в его присутствии, ни за глаза! Ты понял?

– Я его сюда не звал! – огрызнулся Виктор. – Или вы все делаете вдвоем? Вместе чпокаетесь, вместе людей из окон выкидываете?

– Я полагал, – вмешался в назревающий конфликт Николай, – что мое присутствие не помешает вашей беседе. А мне очень важно здесь быть. Ведь разговор напрямую касается самого близкого мне человека…

– Он полагал! – вскинул руки Кошкин. – Посмотрите на него! Тут полагают другие, мил человек. Вы в прокуратуру пришли, а не на мужской стриптиз, где вам привычнее и комфортнее.

– Да брось, – махнул рукой Щегольков. – Пусть присутствует, если ему так важно. – Он повернулся к Николаю. – Прошу вас, присядьте вон на тот стул.

Виктор раздраженно хмыкнул и отошел к окну.

– Может, объяснишь, зачем звал? – Кира все еще не могла совладать с собой. Ее щеки пылали, а пальцы нервно теребили ремешок сумки.

– Я объясню. – Следователь поднялся из-за стола и достал с полки папку из плотного картона. – Видите ли, вчера вечером, по настоянию оперуполномоченного Кошкина, мы навестили одну даму… – Он неспешно развязал тесемки на папке. – Это жена… вернее, уже вдова господина Сидорского, погибшего несколько дней назад при обстоятельствах… – Он раскрыл папку и вынул из нее лист протокола. – …При обстоятельствах, похожих на те, при которых был убит уже известный вам господин Рыбаков…

Кира внимательно слушала. Она даже опустилась на стул, не сводя тревожного взгляда со следователя.

– Эта дама, – продолжал тот, демонстрируя собравшимся протокол, – пояснила следующее: вечером понедельника она отправилась с мужем в кинотеатр «Каскад» на последний сеанс. Посмотрев до конца художественный фильм «Сорок третий номер», примерно в двадцать минут второго ночи они вышли из кинотеатра и отправились домой. В сквере за кинотеатром к ним подошла женщина с распущенными темными волосами, в белом платье и черной накидке. Произнеся следующую фразу: «Твой номер – сорок три, смерть дышит тебе в затылок…», она развернулась и исчезла за деревьями. Придя домой, супруги Сидорские легли спать. Примерно в три часа ночи в дверь позвонили. Та же самая женщина с темными волосами, что встретилась им в парке, настоятельно просила господина Сидорского выйти на лестничную клетку «для короткой беседы». Сидорский, удивившись, все же согласился. Он услал свою жену в квартиру, пообещав, что вернется через пять минут. А спустя двадцать минут госпожа Сидорская, обеспокоенная длительным отсутствием мужа, вышла на лестничную клетку, но не обнаружила там ни его самого, ни женщины в белом платье.

Щегольков выложил перед Кирой лист протокола, чтобы она смогла убедиться в том, что все сказанное – чистая правда.

– А это, – он вынул из папки еще один лист, – протокол осмотра места происшествия, составленный в ночь убийства. Господин Сидорский был обнаружен мертвым, лежащим на тротуаре перед собственным домом. Согласно заключению, он выпал из окна, расположенного рядом с той самой лестничной клеткой, на которой разговаривал с ночной визитершей. Но причиной смерти стало не это падение. Экспертиза установила, что Сидорский был убит выстрелом в затылок из пистолета системы «Вальтер». – Щегольков с ловкостью фокусника извлек третий лист. – В собственноручно написанном объяснении вдова Сидорского указала, что на первом допросе скрыла факт появления женщины в белом платье с накидкой, поскольку боялась показаться ненормальной. Таинственная особа, с ее слов, похожа на ту, которую они с мужем видели на экране в кино.

Следователь захлопнул папку.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – осторожно спросила Кира. – Вчерашний инцидент… – она бросила быстрый взгляд на Виктора, – всего лишь недоразумение. Плод фантазии напуганной и расстроенной женщины.

– Целиком и полностью разделяю ваше мнение, – вежливо ответил Щегольков. – Но коль скоро у нас появилась еще одна пострадавшая дама – фигурант другого уголовного дела – и она находится за стеной в соседнем кабинете…

Кира вздрогнула.

– …то, после соблюдения некоторых формальностей, мы, скорее всего, будем объединять два дела в одно. – Следователь бросил папку на стол и двинулся к выходу.

– Каких формальностей? – пробормотала Кира и перевела взгляд на Виктора.

Тот оторвался от созерцания пейзажа за окном, повернулся к ней и коротко приказал:

– Распусти волосы.

– Что? – девушка растерялась.

– Я говорю: сними заколку и распусти волосы, – повторил Виктор.

– Может, ей еще и раздеться? – Николай поднялся со стула.

У Виктора дернулась щека.

– Когда мне было нужно, – сказал он, с презрением глядя на мужа, – она это делала с удовольствием. Но пока мне достаточно только снятой заколки.

Николай уже собрался что-то ответить, но Кира его опередила. Она поспешно расстегнула заколку и распустила волосы. «Потерпи, дорогой, – говорил ее взгляд. – Не поддавайся на провокации и грубость».

Через мгновение в кабинете снова появился Щегольков. Он поддерживал под руку женщину лет пятидесяти, в строгом брючном костюме и больших очках с затемненными стеклами.

– Георгина Адамовна Сидорская, – представил следователь.

Кира медленно поднялась со стула. Николай напряженно уставился на вошедшую. Виктор сложил руки на груди.

– Георгина Адамовна, – Щегольков наклонился к женщине, – посмотрите внимательно. Возможно, кто-то из присутствующих покажется вам…

Вопрос был явно лишним. Едва только дама переступила порог, как вздрогнула и ухватилась обеими руками за рукав следователя.

– Что-то не так? – участливо осведомился тот.

– Это она! – хрипло выдавила Георгина Адамовна, сняв очки и в ужасе таращась на Киру.

– Вам здесь кто-то знаком? – спокойно уточнил Щегольков.

– Это она! – Казалось, женщина стала задыхаться. – Та самая… В сквере… А потом ночью, на лестнице…

– Правильно ли я вас понял… – начал следователь, но Георгина Адамовна не дала ему договорить. Она бросилась к обомлевшей от страха Кире и вцепилась ей в волосы:

– С-сволочь…

Троим мужчинам не без труда удалось оттащить взбешенную женщину от журналистки.

Щегольков, который даже не рассчитывал на такой бурный результат «соблюдения формальностей», был явно доволен им, но поспешил увести рыдающую Георгину Адамовну в соседний кабинет.

Когда он вернулся, в комнате висела напряженная тишина.

Ошеломленная и напуганная Кира упала на стул и, закрыв лицо руками, беззвучно плакала. Виктор нервно барабанил пальцами по подоконнику.

– Вы считаете, – подал голос Николай, обращаясь к следователю, – что этот возмутительный спектакль похож на опознание или на очную ставку? Любой адвокат…

– Боюсь, что он вам действительно потребуется, – перебил Щегольков. – А то, чему мы только что были свидетелями, если возникнет необходимость, несложно запротоколировать с соблюдением всех процессуальных норм.

– Скажи, Кира, – Виктор отошел от окна, – ты понимаешь, что у меня могут появиться основания для твоего задержания? А может, и для ареста…

– Тому, что происходит, – пробормотал Николай, – наверняка есть какое-то объяснение…

– Мне бы хотелось его услышать, – кивнул следователь, присаживаясь за стол, – потому что я должен допросить Киру Андреевну в качестве подозреваемого.

– Подозреваемого – в чем? – Николай обнял жену за плечи. – В убийстве? Киру – в убийстве?

– Скажи, – Виктор продолжал обращаться к Кире, не обращая никакого внимания на ее мужа, – идея провести журналистское расследование по этим… случаям принадлежит тебе или твоему руководству?

– Руководству, – ответил за жену Николай. – Подготовить материал ей поручил главный редактор. И сказал, что это будет сенсация.

Виктор раздраженно повернулся к Щеголькову:

– Можно попросить заткнуться этого… рифмоплета?

Неожиданно Кира подняла голову. Ее глаза еще блестели от слез, но в них появилась решимость.

– Мне нужно два дня, – тихо, но твердо сказала она. – И я отвечу на все вопросы.

Кошкин и Щегольков переглянулись.

– Только два дня, – повторила Кира. – Я найду решение этой мистической загадки.

– А если вы скроетесь? – Следователь почесал щеку. – Если бросите нас, лишите своего общества?

– Это она может, – усмехнулся Виктор.

– Дайте мне два дня, – настаивала Кира. – Вы ничем не рискуете. У меня – подписка о невыезде, а у вас – распутанное дело на блюдечке.

– Хорошо, – поколебавшись, согласился Щегольков. – Будет вам два дня. Ищите разгадку, а заодно и доказательства своей непричастности.

– А как же презумпция? – поинтересовался Николай.

– Закрой пасть, умник! – не выдержал Виктор.

– А пока, – следователь вынул бланк протокола, – мне все равно нужно допросить вас… Порядок есть порядок.

Когда Кира с мужем покинули розовое здание прокуратуры и, пройдя через дворик, сели в машину, он взял ее за локоть:

– Зачем тебе эти два дня, любимая? Ты блефуешь? Что ты собираешься делать? Куда идти?

– Для начала – в кино, – она грустно улыбнулась. – Тем более мы с тобой целую вечность там не были.

– Куда? – Николай поморгал.

– В кинотеатр «Каскад», милый. На последний сеанс.

Глава третья

Юсси Вильевич Тукс был вне себя. Он ходил в своем кабинете из угла в угол, держа трубку у вспотевшего уха, и кричал:

– Послушайте, мы с вами так не договаривались! Я сделал все, как вы просили… Поручил расследование Кире… А теперь она оказалась впутанной в какую-то пренеприятную историю!.. Чего я так нервничаю? Это же скандал! Если конкуренты из других изданий пронюхают что-нибудь, мы потом не отмоемся очень долго! Я молодец? Я вовсе не молодец, что пошел у вас на поводу! Моей лучшей журналистке – конец! Но это еще полбеды. Репутация газеты – вот главное, понимаете? Я создавал эту самую репутацию годами, по зернышку, по крупинке. И все ради чего? Чтобы в один прескверный день все пошло к черту? Чего я кричу? Я кричу не так, а вот так: А-а-а-а!!! А с вами я не кричу, а взволнованно разговариваю… Я не знаю, какие у вас, в милиции, счеты с моей журналисткой, но так не делают, понимаете? Так не делают! Вы хотите ее уничтожить моими руками и за мой, так сказать, счет… Вернее, за счет газеты. Я ни при чем?.. Не волноваться?.. А что мне, позвольте спросить, остается делать?.. Какую статью?..

Тукс перестал бегать и встал как вкопанный посреди комнаты.

– Что написать? – у него округлились глаза. – Вы это серьезно? Что значит – опередить конкурентов? То есть, вы считаете, что если я опубликую материал, в котором уничтожу и раздавлю собственную журналистку раньше, чем это сделают другие, то я буду на коне?.. – Юсси Вильевич положил трубку и еще долго стоял, в задумчивости уставившись на собственные сандалии.

– Бред! – прошептал он. – Полный бред…

В дверь постучали.

Тукс вздрогнул, словно очнувшись, бросил телефон на стол и, запрыгнув в кресло, буркнул:

– Кто там еще?

В кабинете появился высокий, сухощавый мужчина лет шестидесяти с копной рыжевато-русых волос, подъеденных сединой.

– Секретаря, конечно, нет на рабочем месте! – громко, чтобы было слышно в приемной, сказал редактор. – И у нас проходной двор.

Рыжий пропустил мимо ушей эту неучтивость, закрыл за собой дверь и без приглашения уселся на стул в самом конце стола. Он неспешно раскрыл плоский портфель из грубой кожи и извлек из него номер «Петрозаводск Daily».

Тукс терпеливо ждал, что будет дальше.

Мужчина развернул газету, надел очки и углубился в чтение.

– Эй, – не выдержал Юсси Вильевич. – Кроме вас, здесь еще и я имеюсь в наличии. Или вы думаете, что пришли в избу-читальню?

Незнакомец снял очки, ткнул ими в газету и, не глядя на редактора, вздохнул:

– Хорошая статья, но… несвоевременная.

– Вы о чем? – насторожился Тукс.

– Я хотел бы поговорить с вашей журналисткой… – мужчина опять поднес очки к глазам, – с Кирой…

– Как? – вырвалось у редактора. – И вы тоже?

– Почему – тоже? – рыжий наконец удостоил собеседника взглядом.

– Почему – тоже? С ней многие хотели бы поговорить, – усмехнулся Юсси Вильевич. – И я бы не отказался… По душам, так сказать… С отеческим ремнем… Но, увы, она сейчас выдернута из наших рядов неотложными делами. Спасает собственную репутацию и, возможно, свободу.

– Спасает свободу? – удивился незнакомец. – Ей разве что-то угрожает?

– Возможно, – уклончиво ответил редактор. – А вы… кто?

– Я хотел бы поговорить с Кирой, – повторил рыжий. – У нас есть весьма интересная общая тема для разговора.

– Вы из милиции? – на всякий случай уточнил Тукс.

Мужчина поморщился.

– Не хочу иметь ничего общего с этим ведомством. – Он расстегнул рубашку, и глазам Юсси Вильевича предстал выколотый на волосатой груди синий храм с множеством куполов. Редактор не успел их пересчитать. Штук восемь, не меньше.

– Понятно, – кивнул он. – Как там в песне: «Столько лет платил я по счетам моих долгов…» Ну а Кира-то вам зачем? Вы с ней знакомы?

– Нет, – признался рыжий, застегивая рубашку. – Правда, когда-то я знавал ее отца.

– Вот как? – удивился редактор. – Он разве тоже… с куполами?

– Косвенным образом, я именно из-за него попал в тюрьму.

– Надеюсь, – Юсси Вильевич откинулся в кресле, – вы не мстить собрались, уважаемый?

– Нет, – мужчина помотал головой. – Мне на него обижаться не за что. Хороший, сильный человек с очень непростой судьбой. То, что выпало на его долю – врагу не пожелаешь.

– Это верно, – согласился Тукс. – Он провел в разлуке с дочерью без малого четверть века.

– Они встретились? – рыжий открыл рот. – Это просто потрясающе. Я рад за них. Искренне… Тем более мне нужно поговорить. С ними обоими.

Юсси Вильевич покачал головой.

– Не знаю, не знаю… Мы не имеем права давать адреса и телефоны сотрудников. Кроме того, у Киры сейчас серьезные неприятности. Вряд ли ей будет до вас. – Редактор приподнялся в кресле. – А что за статью в нашей газете вы комментировали?

Рыжий положил номер на стол.

– Про остров Хойту…

Тукс поморщился. Он вспомнил этот материал двухлетней давности, из-за которого у него было столько неприятностей.

Весной 1998 года молодая, но уже известная, благодаря своим частым публикациям в «Петрозаводск Daily», Кира принесла на планерку очерк про таинственный остров, затерянный где-то в паутине карельских рек и озер у самой границы с Финляндией. Туксу тогда, помнится, материал не понравился.

– Что за детские фантазии? – разозлился он. – Вам Стивенсоном хочется стать или Верном?

– Они оба мужчины, – улыбнулась журналистка. – Да и фантастика здесь ни при чем. Я предлагаю читателю только факты.

– Я предлагаю читателю только факты? – кипятился редактор. – Какие факты? Что на острове Хойту, который действительно существует, схоронены несметные сокровища? Что этот остров охраняется таинственной умершей старухой, которая бродит по камням в саване и сжигает огнем всех, кто пытается добраться до сокровищ? Это, моя хорошая, что угодно – легенда, былина, сага о Форсайтах, поэзия Вагантов, доморощенный карельский фольклор, – только не факты!

– Это факты, – упрямо твердила Кира. – У меня сохранились письма, адресованные мне матерью. Мама писала их, находясь в тюрьме, когда я не то что читать – ходить не умела. Но все эти письма хранятся с тех пор у меня. Я пронесла их через всю жизнь. Прятала от жестоких сверстников в детском доме, от злых воспитателей в интернате. Я переезжала с места на место, и первое, что брала с собой, было не хлеб и не вино, а стопка пожелтевших материнских писем.

– В них написано про сокровища? – недоверчиво щурился Тукс.

– И про сокровища тоже, – отвечала девушка. – В них – история любви моих родителей, их трагедия и боль. Короткая вспышка счастья и черная, непроглядная темень разлуки.

– Непроглядная темень разлуки? – Юсси Вильевич снисходительно улыбался. – Ну а про золото и про старуху там что написано?

– Хойту – самый настоящий остров сокровищ, – заявила девушка. – Но туда никому хода нет. Призрак в саване бдительно охраняет богатства и несет смерть каждому, кто на них позарится. Наверно, это прямая аллегория нашей жизни. Взять то, что отобрано у других, запустить руку туда, где покоятся чьи-то боль и скорбь, значит – обречь себя на страдания, на муки, на смерть.

– Очень красиво, – оценил с усмешкой редактор. – Покоится боль… обречь себя на муки… Но нам не аллегории нужны, а факты!

– Кто оценит эту историю – тот ее поймет, – возразила Кира. – А кто ее поймет – поверит ей…

За молодую журналистку вступился весь отдел, и редактор сдался.

Не прошло и недели, как он горько об этом пожалел. Тех, кто «понял» историю и, тем более, «поверил ей», оказалось так много, что редакцию целыми днями стали осаждать толпы энтузиастов, желающих отправиться на Хойту. В то время, как одна половина читателей писала гневные письма, в которых требовала от Тукса и его команды, чтобы «не морочили людям головы, а лучше бы занялись проблемой установки домофонов в подъездах», другая завалила мэрию проектами по организации экспедиции на остров сокровищ и предложениями о выделении средств на это. Пока в мэрии думали, в городе появилось общество с ограниченной ответственностью ХОЙТУ, которое в короткий срок получило инвестиции от частных лиц в размере трех миллионов долларов для реализации долгосрочного бизнес-проекта по освоению богатств острова. Собрав деньги, участники общества скрылись в неизвестном направлении, а обманутые вкладчики пришли в редакцию «Петрозаводск Daily» требовать возврат своих капиталов. Тукс был на грани инфаркта. В прокуратуре его заподозрили в том, что он умышленно распустил слухи о сокровищах, чтобы избавить недобросовестных коммерсантов и, в особенности, чиновников от необходимости объяснять происхождение своих доходов. Теперь на вопрос налоговиков: «Откуда у вас два пентхауса в центре города?», любой мздоимец мог ответить: «Нашел сокровища на острове Хойту».

Но настоящая трагедия произошла спустя месяц. Группа студентов предприняла попытку добраться до острова и, разбив там палаточный лагерь, заняться раскопками. Молодые люди добрались до озер, снарядили неизвестное плавсредство и отправились на Хойту. Ни один из них не вернулся. Поисковые бригады спасателей две недели осматривали с вертолета окрестности. Студенты исчезли бесследно.

Вот почему Туксу было неприятно любое упоминание о проклятой статье.

– Вы верите в эту дребедень? – спросил он насмешливо.

– Как вам сказать, – пожал плечами рыжий. – Я был на острове Хойту.

Юсси Вильевич вытаращился на своего собеседника.

– Я был на острове Хойту? – в своей обычной манере переспросил он. – Ну, раз вы живы, значит, точно дребедень. Чепуха все – и старуха, и сокровища. Романтический бред молодой журналистки, не осознающей, какие последствия могут иметь подобные враки.

– Сокровищ я не нашел, – признался мужчина. – Но старуху видел…

– Вы это серьезно?

– Я даже разговаривал с ней. – Рыжий задумался. – Вернее, говорила она, а я онемел от страха.

Тукс вскочил с кресла и зачем-то сделал круг по комнате.

– И что же она вам поведала? – спросил он, остановившись.

– Зачем вам? – Незнакомец сложил газету и аккуратно убрал ее в портфель. – Вы же не верите в эту дребедень.

Редактор фыркнул.

– Знаете, я столько натерпелся из-за той статьи, что тоже считаю себя пострадавшим от старухи в саване, – и он засмеялся коротким смешком, приглашая собеседника разделить его иронию.

Но тому было не до смеха. Он провел рукой по лицу, словно смахивая горестные воспоминания, и пробормотал:

– Все, что сказала мне старуха – сбылось… Моя жизнь рухнула к чертовой матери в одночасье. А знаете, почему? – Он поднял глаза на Тукса. – Потому что жил скотом… Ну, мне пора… – Рыжий застегнул портфель и поднялся. – Так вы не дадите мне адрес Киры?

Редактор, подумав, махнул рукой:

– Дам…

Женщина в белом домотканом платье, с черной накидкой на плечах смотрела на Киру красивыми темными глазами, полными слез.

– Твой номер сорок три… – шептала она. – Смерть дышит тебе в затылок…

Та сидела, потрясенная до глубины души, и такими же красивыми темными глазами смотрела на экран.

– Это же ты, родная… Это же ты! – Николай сжал ее руку. – Невероятно! Не могу поверить! – Он сам не заметил, что в порыве изумления кричит на весь кинотеатр.

Задние ряды зашикали:

– Хватит орать.

– Ведите себя прилично.

– Наверно, ему пива с попкорном не хватило…

На экране какие-то люди ссорились, кричали, угрожали. Неожиданно у женщины оказался в руках пистолет. Казалось, она вот-вот упадет без чувств.

– Вы убили нашего осведомителя, – сухо констатировал мужской голос. – И отомстили за своего любовника!..

Кровь… ночь… озеро… огни…

Экран давно погас, и в зале вспыхнул свет, а Кира все сидела, приложив пальцы к дрожащим губам, ошеломленная и притихшая. Николай тронул ее за локоть:

– Пойдем, любимая… Уже конец.

– Конец… – как эхо, повторила она.

Выйдя на улицу, они неспешно двинулись к машине, запаркованной у самого входа в кинотеатр. Пустынные ночные тротуары печально кивали им светом тусклых, покачивающихся на проводах фонарей. Кира молчала. Мысли путались в голове, а рваные, противоречивые чувства дрожали в сердце наподобие сброшенных на подоконник кусочков старого письма.

– Та женщина… В фильме… – нарушил молчание Николай. – Она очень похожа на тебя. Как две капли воды.

– Или я – на нее, – пробормотала Кира.

Они сели в машину, Николай повернул ключ, но стрелки на приборной доске остались недвижимы.

– Тьфу! – не выдержал он. – Все как назло! Наверное, аккумулятор сдох.

Кира его не слышала. Она смотрела невидящим взором прямо перед собой и беззвучно шевелила губами.

– Я говорю: придется ловить такси, – Николай повернулся к ней. – Ну приди в себя, детка!

– Знаешь, что самое невероятное? – прошептала она. – Этот фильм от начала до конца – подлинная история жизни моей матери… Все, что та описывала мне в своих письмах, мы сейчас с тобой видели на экране.

Николай с сомнением покачал головой.

– Как такое возможно, милая? Это же кино!

Кира вдруг встрепенулась:

– А какого года фильм? Ты не обратил внимание?

– Кино старое, – муж нахмурил лоб, что-то припоминая. – Вроде бы писали где-то, что картина была запрещена к показу, долго лежала на полке, и премьера состоялась только в наши дни.

– Значит, фильм снят давно… – задумчиво повторила Кира. – Надо будет разузнать о нем как можно больше. Завтра же попытаюсь связаться с прокатчиком.

– Знаешь, что? – Лицо Николая вдруг просветлело. – Только ты не обижайся, ладно? Не обидишься?

– Ну, говори, говори, – поторопила она.

– Я думаю, что твоя мама когда-то очень давно, посмотрев фильм, просто пересказала всю эту историю в своих письмах. Нам всем хочется, чтобы наша жизнь походила на роман или на приключенческую повесть.

– Ты же сам говоришь, что картины в прокате не было, – возразила Кира. – И, кроме того, как объяснить наше потрясающее сходство с героиней?

– Вот это – загадка, – согласился Николай. – А может, твоя мама была актрисой? Сыграла роль в этом фильме, а потом так расчувствовалась, что вообразила жизнь своего персонажа своей собственной жизнью. Это бывает у больших артистов. Они так вживаются в образ, что потом долго не могут из него выйти.

– Я родилась в тюрьме, – напомнила Кира. – Значит, по крайней мере эта часть жизни моей матери – реальная, а не киношная.

– А что, актриса не могла попасть в тюрьму? – пожал плечами Николай.

– После того, как снялась в фильме, который ей эту тюрьму пророчил?

– Такое тоже бывает… – Он вздохнул. – Во всяком случае, эта версия более правдоподобна, чем та, на которой ты настаиваешь.

– Я ни на чем не настаиваю, – сказала Кира. – Я сама ничего не понимаю. В голове – хаос… Знаешь, что? – Она тряхнула головой. – Поймай мне такси, милый. Я хочу собраться с мыслями, привести в порядок чувства. А ты реанимируй свой аккумулятор и приезжай поскорей.

– Как же я отпущу тебя одну? – Николай нахмурился.

– До дома – пятнадцать минут, – Кира улыбнулась. – И не бросать же тебе машину здесь, посреди улицы. – Она чмокнула его в щеку. – Я буду ждать тебя…

На следующее утро в квартире журналистки раздался телефонный звонок. Сонный Николай схватил трубку.

– Это Кошкин. – Голос на том конце провода был холоден.

– Вам Киру? – хрипло поинтересовался муж.

– А она дома?

– Кажется, на кухне. Что-то опять стряслось?

– Стряслось. – Виктор, похоже, обдумывал, как преподнести новость «рифмоплету». – Короче, в городе еще один труп…

– Что? – Николай протер глаза и сел в кровати.

– Что слышал. Уши не мыл? Еще одно убийство, точь-в-точь как два предыдущих. И тоже при свидетеле. Погибший – некто Малиновский из Санкт-Петербурга. Все, как и прежде: женщина в черной накидке, «твой номер – сорок три», пуля в затылке, падение из окна.

– Не может быть! – ахнул Николай.

– Где твоя жена была вчера вечером? – Виктор перешел в наступление.

– Мы оба были… в кино.

– Где?!

– В кинотеатре «Каскад» на последнем сеансе.

Трубка на секунду затихла. Виктор, казалось, еще не привык к совпадениям.

– А что было потом? – спросил он тихо.

– Поехали домой.

– Вдвоем?

Николай запнулся.

– Понимаете… Кира уехала раньше… У меня сел аккумулятор.

В трубке опять возникла пауза.

– В котором часу вы были дома? – спросил Виктор.

– Что-то около трех.

– А жена?

– Когда я приехал, она была в постели, – твердо ответил Николай. – В ночнушке…

– Мне неинтересно, в чем вы оба спите! – огрызнулся Виктор.

– Вам позвать Киру?

– Не нужно…

Николай положил трубку и еще долго в задумчивости смотрел на нее.

– Кто там, милый? – донесся с кухни голос жены.

– Это меня… – неуверенно откликнулся он. – С работы.

Пошел отсчет двум дням, выпрошенным Кирой у следователя. Успеть нужно было невообразимо много, но сейчас ее интересовал только вчерашний фильм.

В одиннадцать часов утра она нанесла визит в офис фирмы «Петросинема» – официального представителя прокатчика в городе.

– «Сорок третий номер»? – переспросили там. – Убогая лента. Это наш прокол. Мы полагали, что зрители толпами пойдут на фильм, запрещенный в советское время, но ошиблись. Картина не собирает в прокате и половины того, на что мы рассчитывали.

– Могу я получить аннотацию? – не унималась Кира.

– Что вы имеете в виду?

– Год выпуска, киностудия, творческий коллектив создателей.

– Не можете.

– Вот как? – удивилась журналистка. – Почему? Эта услуга платная?

– Эта услуга бесплатная, просто мы не можем ее оказать. Видите ли, у нас нет такой информации. Это нонсенс, конечно, но – факт.

– Разве так бывает? – Кира открыла рот. – А титры?

– Титров нет! Представляете, ни заявочных, ни финальных! Спасибо, хоть название осталось.

– А существует электронная копия этого странного фильма? – полюбопытствовала она.

– Насколько нам известно, издатель отказался от релиза. Впрочем, узнайте у него сами.

Визит к издателю оказался более результативным. Кира получила электронную версию картины в формате DVD, выложив за нее кругленькую сумму.

– Вам повезло, – заверили на фирме. – Перегон материала в цифру обходится гораздо дороже. Просто у нас уже есть матрица. Готовились к тиражу, но в последний момент отказались от этой затеи.

– Да, мне повезло, – согласилась Кира. – Теперь у меня появятся ответы на некоторые вопросы.

С диском в руках она отправилась через весь город к своему старому знакомому – Олли Куусинену. «Компьютерный гений» и просто добрый малый, он работал системным администратором в одной серенькой конторке по продаже оргтехники.

Кире он обрадовался необычайно.

– Привет, старушка! Каждый раз удивляюсь, какая ты красавица! – Олли чмокнул ее в щеку. – Жаль, что ты редко навещаешь малыша Куусинена.

– Привет, малыш Куусинен! – в тон ему ответила Кира. – У меня к тебе дело…

– Почему я не удивляюсь, – вздохнул тот. – О малыше вспоминают, только когда от него что-то нужно.

– Не обижайся, – улыбнулась она. – Просто у меня большие неприятности, а ты мне можешь помочь. Давай посмотрим с тобой одну занимательную киношку.

Почти три часа они сидели перед монитором компьютера голова к голове, прокручивая снова и снова кадры загадочного фильма.

– Когда ты все успеваешь? – скалился Олли. – И фельетоны писать, и в кино сниматься!

– Не отвлекайся, – хмурилась Кира. – А лучше прокрути-ка еще вон ту сцену. А этот кадр распечатай.

Куусинен запустил принтер.

– Дашь автограф? – куражился он. – А то у меня после тебя никогда ничего не остается.

– Как? – притворно удивилась Кира. – А запах духов, а теплые воспоминания?

– И еще эрекция, – добавил Олли.

– Ну, про это мне неведомо. – Она сдула со лба прядь и вдруг посерьезнела: – Стоп! Верни-ка предыдущий кадр!

На экране застыла картинка, и Кира, приблизив лицо к монитору, внимательно ее рассмотрела.

Женщина в кадре стояла у стены. Ее красивое лицо изображало муку, глаза были страдальчески возведены вверх, а губы кривились в отчаянии. Очевидно, только что прозвучал фатальный выстрел, изменивший ее судьбу. Открытые плечи забрызганы кровью, а пистолет в руке безвольно опущен.

– Давай увеличим, – попросила Кира. – Насколько возможно.

Олли пощелкал «мышью».

– А еще?

– Дальше уйдем в расфокус, – объяснил он.

– Попробуй, миленький! – взмолилась Кира. – Ты ведь все можешь.

– Знаешь, – усмехнулся Куусинен, клацая клавишами, – был такой фильм Антониони, шестидесятых годов… Там фотограф при помощи многократного увеличения снимка сумел обнаружить убийцу. Ты того же добиваешься?

– Возможно. – Она закусила губу. – Давай, еще крупнее!..

– Нужно переформатировать изображение, – развел руками Олли.

– Переформатируй! Сам говоришь: даже в шестидесятые такое было возможно, а уж при нынешней технике!..

Виктор нервничал. События последних дней выбили его из колеи. Работа не ладилась, начальство намекало, что четвертую звезду на погон он получит еще не скоро, кривая раскрываемости на грязном куске ватмана в его кабинете неумолимо ползла вниз и уже почти слилась с осью координат. А на душе творилось и вовсе форменное безобразие. Он даже вспомнить не мог, когда последний раз в нем с такой силой боролись оперативник с любовником. Чувства к Кире вспыхнули вновь, и потушить этот пожар могло только время. Немалое время.

Вместе с тем Кошкин испытывал огромное желание проучить эту взбалмошную девчонку, отомстить ей за измену и унижение.

«Предоставлю все на откуп судьбе, – решил он. – Если обнаружится, что журналистка из «Петрозаводск Daily» в чем-то виновата, спущу с нее три шкуры, лично защелкну наручники на ее тонких запястьях! А нет – так пусть катится с миром».

Но Виктор, похоже, врал себе. Ему очень хотелось, чтобы Кира оказалась невиновной. Он был готов ждать и два дня, и десять, цепляться за любую соломинку, способную вытащить ее из неприятностей. Однако у судьбы, которой он все предоставил на откуп, было, вероятно, на этот счет особое мнение.

Третье убийство теперь уже проходило эпизодом в рамках одного уголовного дела, расследование которого поручили Щеголькову. У Виктора для Щегла был сюрприз. Открытие, которое он сделал пять минут назад, изумило его и привело в смятение. Единственное, о чем Кошкин не мог с уверенностью сказать, – поможет ли этот сюрприз следователю в его работе. Скорее всего – повредит. Чем больше мистики и диких, необъяснимых фактов, тем труднее сплести версию, сложнее установить истину.

Он выскочил из Управления, сбежал по ступенькам служебного входа и у самой машины нос к носу столкнулся с Кирой. Та поджидала его на солнцепеке, обмахиваясь картонной папкой, в которой фотографы обычно разносят выполненные заказы.

– Тебе чего? – грубо спросил Виктор. – Закончила расследование?

– Знаешь, – Кира вздохнула, – хоть я и попросила два дня на собственную ОРД[1], мне все-таки без твоей помощи не обойтись.

– Ты ставишь меня в дурацкое положение, – пробормотал он. – Ведь если ты виновата, то, получается, я сам…

– Не виновата! – Кира стукнула кулаком по крыше его автомобиля. – Но у меня есть проблема…

«Начинается! – мелькнуло в голове у Виктора. – Я ведь догадывался, что у нее рыло в пуху. Где-то все-таки засветилась, журналисточка вездесущая…»

– Ты оказалась в неподходящее время в ненужном месте, верно? – насмешливо спросил он.

– Не совсем так… – Кира замялась. – Понимаешь, я не смогу доказать свою невиновность, потому что ее никто не сможет доказать…

Кошкин расхохотался.

– Иными словами, – сказал он, – ты признаешь свою вину. Суди сама: если никто не может доказать невиновность человека, значит, он виновен.

– Все наоборот, – возразила Кира. – Если никто не сможет доказать вину человека, то он невиновен. А в нашем случае виновность его никто не докажет!

– Что ты хочешь от меня?

– Витя, выслушай то, что я тебе скажу, без эмоций и ерничанья. – Она взяла его за руку. – Я почти убеждена: в этом деле вообще нет виновных.

– Да? – удивился тот. – А покойнички наши сами себе в затылок стреляли?

– Нет, не сами, – спокойно ответила Кира. – Но того, кто стрелял, нам не найти никогда, потому что его… то есть, ее… попросту нет на этом свете.

– Убийца привидение?

– Пожалуй, так… – Девушка вдруг перешла на шепот: – Это – женщина из фильма «Сорок третий номер».

Виктор раздраженно выдернул руку.

– Знаешь, – сказал он, – я далек от мысли, что умная, образованная девушка способна верить в подобную чушь. Поэтому я делаю иной вывод, более правдоподобный: ты умышленно водишь меня за нос! С самого начала, с нашей первой встречи во дворе на Парковой улице, ты уже точно рассчитала, как воспользуешься мной. Но я тебя разочарую: когда дело подойдет к развязке и когда на столе у следователя будут лежать доказательства твоей причастности к этим убийствам, я лично – слышишь? – лично арестую тебя!

– Баллистика готова? – вдруг спросила Кира.

– Что? – не понял Виктор.

– Я говорю: баллистическая экспертиза готова?

– Не важно. – Он сделал вид, что собирается садиться в машину.

– Нет, важно! – Кира дернула дверцу на себя. – Давай по-честному: ты мне – историю ствола, а я тебе – его номер!

Виктор усмехнулся.

– Ты все-таки ненормальная…

– Говори! – потребовала она. – Будь спокоен, я не блефую.

Кошкин, так и не сев в машину, захлопнул дверцу и сложил руки на груди.

– Значит, так… У «Вальтера» этого – давняя судьба. Когда-то он даже был на вооружении у специальной группы по приведению в исполнение смертных приговоров. Последний раз он фигурирует в картотеке по уголовному делу какой-то бабы… Она укокошила гэбэшного сексота за то, что тот сдал ментам ее сожителя.

– Все правильно, – кивнула Кира. – И было это в конце семьдесят третьего, верно?

– Возможно, – прищурился Виктор. – А ты откуда так осведомлена?

– Эта «баба» – моя мать.

– Ага, – кивнул он. – Значит, все правильно. Твоя мать застрелила человека, и теперь ты хочешь сказать, что яблоко от яблони…

Кира раскрыла папку и достала из нее пестрый снимок.

– Смотри.

Виктор уставился на фотографию.

– Что это?

– Это номер твоего «Вальтера», – торжествующе, ответила девушка. – Проверь…

– Откуда он у тебя? – Виктор колебался.

– Проверь, – настаивала Кира.

Тот нехотя потянулся за телефоном.

– Сплошной бред… Почему я все время иду у тебя на поводу?.. Алло, Серега… Да, это я… Не в службу, а в дружбу… Хотя, в службу – тоже… Глянь-ка результат экспертизы… У меня на столе, справа… Нет, не в сейфе, а на столе… Да, баллистика… Нет, не то взял… Там другой лист… Да, ствол, фигурирующий по последним эпизодам… Ага! Верно. Номер зачитай. Как?.. Полста восемь, так… Тринадцать… Спасибо. – Он убрал телефон в карман и, улыбаясь, протянул Кире снимок. – Не тот.

– Как, не тот? – ахнула та.

– А вот так, – он развел руками. – Номер ствола – другой. Ты опять захотела меня подурачить, да?.. Знаешь, что я тебе скажу?..

У Виктора в кармане заиграла мелодия.

– Я тебе скажу, что ты… – Он поднес трубку к уху. – Да, Серега… По «Вальтеру», конечно! А ты по чему диктовал?.. При чем здесь «ТТ»?.. А у «Вальтера» какой? – Виктор выдернул из рук Киры фотографию. – Четырнадцать… так… девяносто семь… так… двадцать один… – Он нажал «отбой» и устало опустил руки.

– Ну что? – Кира торжествовала.

– Откуда у тебя этот снимок? – Кошкин прищурился. – Ты держала в руках пистолет?

– Эта фотография – увеличенный на компьютере и распечатанный кадр из фильма «Сорок третий номер», – с расстановкой произнесла она. – И я это могу доказать.

Виктор нервно вытер ладонью лицо.

– А это значит… – Он растерянно повертел в руках снимок. – А это значит…

– Это значит, что и орудие убийства, и сама убийца находятся по ту сторону экрана, – закончила за него Кира.

– Я в это ни за что не поверю, – помотал головой Виктор. – А следователь и подавно. Знаешь, что здесь не клеится? Ствол-то существовал реально! И даже оставил след в нашей картотеке!

– Но ведь и мама моя существовала реально! – запальчиво возразила она. – И тоже оставила след в вашей картотеке. Пойми: таинственный и неизвестно откуда взявшийся фильм – точное описание происшедшего с ней. А женщина, похожая на меня, – моя мать! Вот почему я сказала, что убийцу никто не найдет!

– Выходит, ты допускаешь, что мамаша твоя настолько кровожадна, что способна стрелять в затылок ни в чем не повинным людям?

Кира закусила губу.

– Ты попал в точку, – тихо сказала она. – Это единственное, что не укладывается у меня в голове. Мамин образ… Ее письма…

– А у меня это далеко не единственное, что не укладывается в голове! – перебил Кошкин. – Здесь все от начала и до конца – бред! Нелепость! Фантасмагория. Вот смотри, – он извлек из кармана маленький целлофановый пакет. – Это мой сюрприз Щеглу. Здесь три билета в кинотеатр «Каскад»…

– Почему три? – поинтересовалась Кира.

– Потому что три убийства, – просто ответил Виктор. – А ты не знала? – Он внимательно посмотрел ей в глаза.

– Н… нет. Я знаю только о двух.

– Последнее было совершено вчера вечером.

У Киры опустились руки.

– Мне никто не поверит! – она чуть не плакала. – Завтра твой Щегол вызовет меня на очную ставку – и конец. Третий эпизод, третий свидетель… Меня арестуют, Витя!

– Тем более дослушай, – невозмутимо продолжал тот. – У следователя наверняка возникнет вопрос: почему, Кира, вы столь избирательны в выборе жертв? Заранее обдумай, что ответить.

– Ты издеваешься?

– Взгляни, – Виктор достал из пакетика билеты. – Один и тот же фильм, один и тот же сеанс, только даты разные… А теперь посмотри на место! Одно и то же на всех билетах!

– Сорок три… – пролепетала Кира.

– Я проверил: кресло под номером сорок три – единственное в зале. Оно есть только в седьмом ряду – он самый длинный.

– А это значит… – теперь и она растерянно моргала. – Это значит…

– Ничего это не значит! – буркнул Виктор. – Полная туфта. Еще одна мистическая загадка. Твоей мамаше, или кому там еще… не по нраву зрители, оказавшиеся на сорок третьем сиденье. Она их вылавливает по одному, говорит, мол, твой номер сорок три, уважаемый? Тогда получи пулю. Щегол будет в восторге!

– Что мне теперь делать? – У Киры на глазах выступили слезы. – И что собираешься предпринять ты?

– Что тебе делать – не знаю, – честно признался Виктор. – Езжай домой и никуда не выходи по вечерам. Хоть какое-то алиби. А мне сегодня предстоит поход в кино…

– Что? – она не верила ушам.

– Последний сеанс. Сорок третье место…

Дома на пороге ее встретил отец. Он нервно поглаживал усы, как делал всегда, когда был чем-то встревожен или расстроен.

– Мне нужно поговорить с тобой, девочка…

– Пап… – она бросилась ему на шею и, уже не сдерживая себя, разрыдалась.

– Знаю-знаю, – он гладил ее по волосам. – Нелегко тебе сейчас, родная.

– Я не понимаю ничего, – всхлипывала Кира. – Я не знаю, что мне делать. Происходит что-то чудовищное и необъяснимое. Помоги мне, папа!

– За этим я здесь. – Он взял дочь за плечи и заглянул ей в глаза. – Я появился в твоей жизни, чтобы оберегать тебя от невзгод. Вместе мы найдем выход из любого положения. Ты верь мне…

Они прошли в гостиную, Кира привычно бросила сумку на стул, а папку положила аккуратно на телевизор, рядом с фотографией. Женщина в белом платье по-прежнему грустно смотрела со снимка на мужа и дочь. Казалось, стоит только очень сильно захотеть, и она шевельнется, вздохнет и произнесет наконец что-то очень важное. Кире сейчас, как никогда, нужны были эти слова.

– Скажи, папа, – она внимательно вгляделась в фотографию, – откуда у тебя этот портрет?

– Мне подарила его твоя мама в нашу самую первую встречу, – отец сел в кресло. – Почему ты спрашиваешь?

Кира раскрыла папку и достала из нее точно такой же снимок, только поменьше.

– Эта фотография сделана из фильма «Сорок третий номер».

– Что за фильм? – удивился отец.

– Я сама не знаю, – горько вздохнула она. – О нем неизвестно ничего, ни кто его снимал, ни кто в нем снимался. Ничего, кроме одного: он слово в слово повторяет то, что писала мне мать в своих письмах – историю ее любви и ее непоправимой беды.

Отец покачал головой.

– Знаешь, – сказал он, – вот об этих письмах я и хотел с тобой поговорить.

– Давай, поговорим, – согласилась Кира. – Мне тоже нужно о многом тебя расспросить.

– Помнишь, – отец погладил усы, – в нашу первую встречу, когда мы были на седьмом небе от обретенного счастья, я попросил тебя об одном одолжении?

– Да, – ответила она. – Ты просил меня отправиться с тобой на остров Хойту. Ты говорил, это очень важно для нас обоих.

– Я и сейчас это повторю, – отец встал. – Хойту – злой гений и одновременно талисман нашей семьи. Он соединил нас с твоей мамой, и он же разлучил. То, что является трагической, неразрешимой загадкой для одних, для нас с тобой – единственный путь к раскрытию тайны и обретению счастья.

– Но мы ведь и так счастливы, – возразила Кира.

– Это верно, – отец обнял ее. – Мы отныне одна семья, и это главное. Однако жизнь продолжает подбрасывать нам трагедии и беды. Наш визит на остров – спасение от них. Когда-то твоя мать сказала мне: «На Хойту никому ходу нет, кроме тебя и… еще одного человека. Твоей дочери… Настанет день, и вы появитесь там, чтобы стать богатыми и счастливыми».

– Богатыми? – с сомнением переспросила Кира. – Мама писала, что золото, запятнанное чужой кровью, никого не сделает счастливым.

– Глупышка, – отец покачал головой. – Любое золото всегда в чьей-то крови. Так устроен мир. Но дело даже не в этом. Остров Хойту – не просто остров сокровищ. Он – путь к воссоединению душ. Нам предначертано там оказаться, и мы должны…

– Папа, – перебила Кира, – ты помнишь, что я тогда ответила? Я показала тебе последнее мамино письмо, которое помню наизусть. «Не поддавайся соблазнам и искушениям, – писала она. – Не пытайся никого облагодетельствовать или удивить своим появлением на острове. Ты не можешь попасть туда, пока страдает душа, пока не кончится срок воздушным мытарствам. Будет день, и ты придешь на Хойту. Но не за золотом и не за славой. А за тем, чтобы понять, что в жизни главное, без чего нет спасения. Когда настанет такой день – ты почувствуешь сама. Или я подскажу тебе…»

– Вот! – Отец многозначительно поднял палец. – «Или я подскажу тебе…» Дочка, я ведь с того нашего давнего разговора ни разу не затрагивал эту тему. Не хотел тревожить тебя или причинять тебе боль. Я молчал… до сегодняшнего дня.

Кира вопросительно подняла на него глаза.

– А что сегодня?

– Тебе не кажется, что последние события – знак? – спросил отец. – Череду необъяснимых и жутких происшествий – убийств, таинственных совпадений, фатальных пророчеств – объединяет одно: женщина в белом платье с черной накидкой на плечах. Женщина, с которой вы так похожи.

– Что ты имеешь в виду? – пролепетала Кира.

– «Или я подскажу тебе…» – шепотом процитировал он. – Я думаю, дочка, что тот день, о котором тебе говорила мать, настал.

В комнате повисла тишина, изредка нарушаемая шорохом занавесок, трепещущих от летнего ветра на распахнутом настежь окне.

– Знаешь, я тоже об этом думала, – призналась Кира. – Все, что происходит в последнее время, не имеет рационального объяснения. Бред, мистика, фантасмагория, как сказал один мой знакомый. Таинственный фильм… Странным и страшным образом возникшая мама… – Она бросила взгляд на фотографию. – Я хотела тебя спросить, папка… Это глупо, наверное, а может, даже кощунственно…

– Спрашивай смело, – кивнул тот.

– Моя мать… Она… – Кира запнулась. – Словом, она способна на убийства?

– Ты же знаешь, – вздохнул отец. – Она отомстила за меня и поплатилась за это своей жизнью.

– Я имею в виду – на убийства ни в чем не повинных людей. Убить человека, купившего по глупой случайности билет в седьмой ряд, на сорок третье место, только для того, чтобы подать мне знак… Чтобы «подсказать»…

– Сложный вопрос, – отец погладил усы. – Выходит, что способна…

– Как такое возможно? – выдохнула Кира. – Эта жестокость не укладывается в ее образ, в ее письма…

– Но ведь и старуха на острове убивает всех подряд, – возразил отец. – Наверное, там… – он воздел глаза к потолку, – свои законы…

– Высший закон – один, – жарко запротестовала девушка. – И он известен людям.

– Как бы там ни было, мы получили знак. Неприятности и беды сыпятся одна за другой. Ты еще не все знаешь, дочка… – Он неохотно потянулся к ящику секретера и достал из него газету. – Это сегодняшний номер «Петрозаводск Daily».

Кира схватила печатный лист со знакомым логотипом и похолодела. На первой полосе иудиным поцелуем чернел заголовок: «СМЕРТЕЛЬНАЯ КИРАмантия. Самонадеянная журналистка подозревается сразу в двух убийствах!»

Буквы поплыли перед глазами, а в сердце ледяной болью обрушилось отчаяние.

– Нет!.. Только не это!.. Они не могут так со мной поступить!..

«Удивительное дело, – ерничал автор статьи, – как слава и мнимый успех способны кружить людям головы. Но это полбеды. В их адском арсенале – метаморфозы посерьезнее. Погоня за рейтингом и деньгами нередко заканчивается железным лязгом тюремных засовов…»

Кира почти не дышала.

«Журналистка нашего издания, еще вчера дразнившая умных и порядочных читателей байками про сокровища острова Хойту и старуху в саване, убивающую людей, теперь сама решилась на убийство! Когда падает рейтинг и популярность, а потная ладошка уже привыкла к высоким гонорарам, остается идти ва-банк…»

Слезы закапали на газетный лист, размывая злые, черные строчки.

«Убийству вообще нет оправдания, а уж убийству ради интрижки – подавно. Наша Кира вызвалась вести журналистское расследование преступлений, которые сама же и совершила. Чем не блесна для доверчивого и всеядного обывателя? Пользуясь своей схожестью с актрисой, исполняющей главную роль в фильме, который рискует провалиться в прокате, она подкарауливала свои жертвы возле кинотеатра и пугала их зловещими предсказаниями. Возможно, поначалу это выглядело просто дурацкой игрой – праздной и глупой, но потом детские страшилки показались Кире цветочками. В ее руке блеснул револьвер. Она перешла к ягодкам…»

Газета дрожала в ее руках, а из горла рвался наружу хриплый стон.

«Журналистка заигралась в мистику. Ее гадание по шершавой ладони успеха превратилось в по-настоящему смертельную хиромантию. Ей невдомек, что она в ответе за гибель студентов, по-мальчишески наивно поверивших ее россказням про сокровища острова. Ей непонятно возмущение коллег и презрение общества. Ведь юридически она чиста. Но безнаказанность породила новый порок. Две бесценные человеческие жизни брошены к ногам золотого тельца, холодным колонкам рейтинга, отданы на растерзание беспринципности, жадности и тщеславию…»

Казалось, еще мгновение, и Кира упадет без чувств. Такого удара она не могла ожидать. Это был конец. Однозначный и безвозвратный.

«Наше издание гарантирует вознаграждение каждому, кто сможет пролить свет на другие деяния (теперь уже – не нашей) Киры, которые остались до поры до времени скрытыми от право-охранительных органов и от людского негодования. АННА ЗАВАДСКАЯ (спец. корр.)»

Кира опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

– Знаешь, что я думаю? – сказал отец. – Если ты не отправишься на остров, тебя ждет судьба твоей матери. А я себе этого никогда не прощу…

Женщина в белом домотканом платье смотрела на него с экрана своими прекрасными глазами. Печаль и страдание переполняли каждое ее движение, каждый вздох.

– Твой номер сорок три… Сорок три…

Виктор, раскрыв рот, таращился на свою Киру и беззвучно шевелил губами. Он приготовился к любому сюрпризу, но то, что ожидало его здесь, на последнем сеансе в кинотеатре «Каскад», не укладывалось в его прагматичное сознание ни под каким углом. Экранная, ненастоящая Кира ухаживала за ним, признавалась ему в любви, пророчила что-то печальное и безысходное, защищала его от преследователей и убийц, и сама с пистолетом в руке оказалась пойманной и погубленной.

«Надо будет запросить то уголовное дело семьдесят третьего года и внимательно изучить его, – сказал он сам себе. – Во всей этой истории и впрямь есть что-то фатальное и мистическое».

Когда в зале вспыхнул свет, Виктор растерянно огляделся. Немногочисленные зрители медленно потекли к дверям со светящейся табличкой, негромко переговариваясь и позевывая. Кошкин некоторое время сидел неподвижно на своем сорок третьем месте, потом встал и тоже направился к выходу.

Он чувствовал себя странно. С одной стороны, он понимал, что загадочная женщина, похожая на его любимую, была выдумкой, картинкой, невзаправдашним киношным персонажем. С другой – его отрезвляла мысль, что за этими настоящими стенами, на ночных, невыдуманных улицах происходят хладнокровные, всамделишные убийства.

Вот и сейчас, стоит только обойти здание кинотеатра, пересечь цветущую аллею сквера, и можно наконец увидеть того, кто поджидает свою добычу, услышать зловещий шепот: «Твой номер сорок три…», и почувствовать затылком холодную сталь взведенного «Вальтера».

Виктор – не трус. Он готов к нападению. У него у самого имеется пистолетик, в котором один из восьми патронов уже в патроннике. Но все это действенно, когда убийца – плотский, осязаемый. А если нет?..

Кошкин похолодел. На какое-то мгновение он вдруг поверил в то, над чем пару часов назад готов был потешаться. А если убийца – ненастоящий человек?.. В смысле, привидение, призрак, сошедший с экрана или вылезший из могилы… Тогда – что? Тогда ни смелость не поможет, ни пистолетик с загнанным в казенник патроном. Нет, понятно, что это все чушь, страшилки из комиксов, ужастики по рупь двадцать!.. Ну а вдруг?..

Ему стало не по себе. Он остановился за углом кинотеатра и осмотрелся. Теплый ветерок гонял по асфальту обрывки оберточной бумаги и картонный стаканчик из-под мороженого. Притихшие улицы медленно остывали после дневного зноя и устало прятались в темноту, дрожа оголенными фонарным светом коленками. Утопающие в ночи деревья шуршали черной листвой. Где-то лаяла собака.

Виктор нащупал под пиджаком кобуру, мотнул головой, разминая уставшую шею, и, медленно перейдя дорогу, двинулся в глубь сквера. Ему в спину бил желтый свет умирающего прожектора, установленного на крыше кинотеатра, и длинная тень, которую он отбрасывал перед собой, терялась в плотном частоколе кленовых стволов и переплетении ветвей. Сонная аллея глотала его шаги, как дворняга, лизала ему руки мягким, влажным языком. Он чувствовал лицом и ладонями свежесть фонтана, который в этот поздний час попросту забыли выключить в парке и который теперь умоляюще нашептывал что-то ближайшим деревьям.

Неожиданно в кустах раздался шорох. Виктор остановился и прислушался. Справа от него хрустнула ветка, и кто-то, невидимый, скользнул в сторону и замер, выжидая, что будет дальше. Кошкин медленно достал табельный ПМ, направил его в темноту и произнес:

– Выходим спокойно, без суеты, держа руки над головой! На счет «раз»!

Тот, кто притаился за деревом, не шевелился.

– Раз! – скомандовал Виктор и снял большим пальцем предохранитель.

Опять хрустнула ветка, но таинственный некто продолжал играть в прятки.

– Тебе конец, тварь! – Кошкин заводил сам себя, раззадоривал, чтобы вытолкать страх. – Сейчас я прострелю тебе башку! Патрон в патроннике, «Макар» снят с предохранителя. Я действую по обстановке. Предупредительного не будет!

– Успокойтесь! – услышал он мужской голос. – Я выхожу и держу руки над головой!

Зашуршали ветки, и через секунду из кустов появилась щуплая фигура.

Виктор вгляделся в нее и опустил пистолет.

– Ты что здесь делаешь, суслик дефлорированный?

Николай, продолжая держать руки поднятыми, нервно усмехнулся:

– Наверное, то же, что и вы. Караулю убийцу.

– Умно, – кривясь в улыбке, оценил Кошкин. – Сам додумался сидеть в засаде или подсказал кто?

– Нужно спасать Киру! – ответил Николай. – У нее остался один день. Вы бездействуете. Что мне еще оставалось?

– Я мог прострелить твою прилизанную башку, – огрызнулся Виктор. – И тогда был бы еще и четвертый эпизод по этому делу. Убирайся отсюда, спасатель. Мыслитель хренов.

– Послушайте, вам не надоело? Вы не можете простить мне Киру и поэтому злитесь? Хотите свести счеты или выяснить отношения – извольте.

Кошкин шагнул к нему и взял пальцами за подбородок.

– Когда я захочу выяснить с тобой отношения, я выдавлю из тебя все рифмы вместе с жидким стулом! А пока я просто по-человечески прошу: вали отсюда. Дуй к жене, которая ждет тебя в ночнушке.

– Хорошо, – согласился Николай, – я уйду. Но завтра же я отправляюсь к прокурору! А потом – в ГУСБ[2]. Я подробно расскажу им, как вы ищете там, где светло, как проводите «очняки» без должного соблюдения процессуальных норм, как угрожаете…

– Отправляйся завтра хоть к президенту, – кивнул Виктор. – А пока дуй домой. И это… Руки можешь опустить, храбрец.

Он проводил взглядом удаляющуюся фигурку, чернеющую скорбным силуэтом в лучах прожектора, постоял, что-то прикидывая в уме, потом неожиданно понюхал собственные пальцы и поморщился:

– Дерьмо!..

Глава четвертая

В половине одиннадцатого утра, когда Юсси Вильевич только-только закончил планерку и отпустил сотрудников по рабочим местам, дверь распахнулась, и в кабинет ворвался оперуполномоченный Виктор Кошкин.

– Что вы себе позволяете? – нахмурился Тукс.

– Это что вы себе позволяете! – Виктор швырнул на стол вчерашний номер «Петрозаводск Daily». – Здесь, я так понимаю, работают сплошные вруны и подлецы!

– Выбирайте выражения, това… молодой человек! – Редактор с достоинством выпрямился. – Вас что-то не устраивает в наших публикациях? Вы не согласны с авторами? Задеты ваши честь и достоинство? – Он вдруг вскочил из-за стола и указал на дверь: – В суд! Жалуйтесь, пишите иски! В суд! У нас правовое государство, милостивый… молодой человек!

– Какое еще достоинство? – с презрением переспросил тот. – У нас, как вы верно заметили, правовое государство. – Виктор шумно сел на стул. – Значит, назвать человека преступником, а тем более убийцей, вправе только суд. Суд, который вы только что дважды упомянули!

– Вы о ком, о Кире, что ли? – Юсси Вильевич заметно приуныл. – Согласен, переборщили немного. Завадская разошлась. Но, поймите, это, так сказать, превентивная мера. – Он вдруг перешел на почти интимный тон: – Я понимаю… Кира вам дорога… Вы с ней были, так сказать… Дружили… Но факты…

– Какие еще факты? – взревел Кошкин. – Вранье на вранье, и еще клевета…

– Вранье на вранье, и еще клевета? – переспросил Тукс и снова указал на дверь: – В суд! Только в суд!

– Вы навредили следствию – раз, – Виктор загнул палец. – Вы опорочили и оклеветали человека, с которым проработали вместе много лет, а это подлость. Два! Наконец, вы просто переврали факты – три!

– Три? – Редактор ослабил галстук и расстегнул ворот рубашки. – Теперь давайте мои пальчики посчитаем. – Он растопырил пятерню. – Кира завалила журналистское расследование – раз! Попала в гнусную, отвратительную историю – два! Бросила тень на своих товарищей и на всю газету – три! У издания упал рейтинг – четыре! Если бы я не опередил писак из других средств массовой информации, нам бы просто пришел конец – пять! – Юсси Вильевич прищурился. – Достаточно? Это я еще не вспоминаю про ее былые «заслуги»! Про остров Хойту, например, и про убытки, которые мы понесли после выхода той публикации.

Виктор поднялся из-за стола.

– Я не знаю, будет ли на вас подавать в суд Кира, – это было бы хорошо, потому что она выиграет дело! – а я лично буду жаловаться своему руководству и в прокуратуру. Вы одним росчерком пера свели на нет всю работу следствия! – Он направился к двери.

Тукс бросился за ним.

– Очень странно это слышать, това… молодой человек! Вы же сами меня просили потопить Киру…

Виктор остановился как вкопанный.

– Я?!

– Ну, не вы, – редактор пожал плечами. – Из вашего ведомства.

Кошкин незамедлительно вернулся на место.

– Вот с этого момента – поподробнее, – скомандовал он. – Что значит – потопить?

– Ну… – Юсси Вильевич развел руками. – Сначала просили, чтобы я поручил ей это расследование. Я поручил. Потом, когда выяснилось, что она… Того…

– Что – того? – раздраженно спросил Виктор.

– Ну, что она замешана в убийствах…

– Вам это тоже в нашем ведомстве сказали? – Он постучал пальцами по столу.

– Разумеется! – расширил глаза Тукс. – А потом Кира сама подтвердила, мол, неприятности у нее в прокуратуре… Подозревают ее…

– Она искала у вас поддержку, – вздохнул Виктор. – Или хотя бы сочувствие! А вы…

– А мы, – подхватил редактор, – были расстроены! Даже очень! Но в вашем ведомстве нам опять посоветовали держать себя в руках и быть на коне.

– Это как?

– Посоветовали опередить конкурентов и потопить журналистку. Ей, мол, все равно конец. – Тукс покашлял в кулак. – Старый испытанный метод: бей своих, чтоб чужие боялись.

Кошкин задумался.

– А кто конкретно из нашего ведомства вам предложил этот испытанный метод? – поинтересовался он.

Редактор погрозил ему пальцем.

– Все вам скажи! Один сотрудник высокого ранга…

– Вы с ним лично беседовали? – небрежно спросил Виктор. – Или по телефону?

– Конечно, лично! – ответил Юсси Вильевич тоном, словно ему задали вопрос: «Вы разбираетесь в журналистике?» – Он и удостоверение показал. Все как положено.

– Удостоверение нашего Управления? – уточнил Кошкин. – Вот такое? – Он вынул из нагрудного кармана красную корочку.

– Почти, – кокетливо улыбнулся Тукс.

– Что значит – почти? – нахмурился Виктор. – Или да, или нет.

– В удостоверении было написано, – редактор поднял глаза к потолку, словно там крылась шпаргалка, – Главное управление…

– Внутренних дел? – машинально закончил Кошкин.

– Исполнения наказаний, – поправил Тукс.

Виктор вытаращился на редактора.

– ГУИН? К вам приходил человек из ГУИНа?

– Да, – торжественно кивнул Юсси Вильевич. – Вот видите: я вам и так много рассказал. Только из уважения…

Ошеломленный Кошкин поднялся из-за стола.

– Если что-то понадобится еще, – торопливо добавил редактор, – какая-нибудь информация… Приходите, не стесняйтесь. Всегда буду рад помочь.

Дверь за Виктором не успела закрыться, как распахнулась снова.

– Здравствуйте. – В кабинет, прихрамывая, вошел совершенно седой человек в дорогом черном костюме. Манжеты белой накрахмаленной рубашки выглядывали из-под рукавов, и Тукс обратил внимание на крупные золотые запонки. В руках незнакомец держал изящную трость. – Я к вам по делу…

Редактор хлопнул ладонью по столу.

– Когда-нибудь, хотя бы для вида, у нас появится в приемной секретарша или нет? – заорал он.

Человек замер на пороге.

– Возможно, я не вовремя, – сказал он с заметным акцентом и почему-то оглядываясь. – Но мне бы хотелось побеседовать с вами, господин… – он сверился с визиткой, – господин Тукс.

– О чем? – нетерпеливо спросил тот. – Только не говорите, что о журналистке по имени Кира!

– Именно о ней, – вошедший удивленно поднял брови. – Видите ли, когда-то она написала статью про остров Хойту…

Редактор разразился страшным хохотом.

– А вчера, – продолжал незнакомец, немного тушуясь от странного поведения собеседника, – я узнал, что у нее неприятности…

– Вы из милиции? – сотрясаясь от смеха, спросил Тукс. – Погодите, не отвечайте, я угадаю! Вы – зэк! Расстегните рубашку, у вас имеются купола?

– Простите? – не понял вошедший.

– А! – не унимался редактор. – Вы кладоискатель!

– Я в некотором смысле – ваш коллега, – внес ясность мужчина. – Работаю в издательстве High too. Моя фамилия Голд. Эндрю Голд.

– Ничем вам не могу помочь, коллега. – Тукс перестал смеяться. – Информацию о наших сотрудниках, даже бывших, мы не даем. Всего хорошего.

Седой учтиво поклонился и, прихрамывая, вышел из кабинета.

В приемной он задержался, размышляя, не вернуться ли и не предложить ли без обиняков редактору деньги, но передумал и направился в коридор.

У торцевого окна, облокотившись на подоконник, стоял Айвар Ляомяэ и лениво попыхивал сигаретой. Завидев необычного субъекта в шикарном костюме и с тростью, он выпрямился и на всякий случай приветливо кивнул. Незнакомец воспринял этот знак как желание пообщаться и, подойдя поближе, тоже облокотился на подоконник.

– Я говорю: костюм у вас классный, – зачем-то пояснил Айвар.

– Пошит в Лондоне, – охотно ответил мужчина с едва заметным акцентом. – У мастера по фамилии Геймер.

– Полосатенький! – оценил с улыбкой Ляомяэ. – Люблю костюмы в полоску.

– Полосатые костюмы – моя слабость, – седой задумался. – Я одно время только в них и ходил. Скажите… – он положил трость на подоконник, – вы работаете в этой редакции?

– А то! – подтвердил Айвар. – Я – специальный корреспондент.

– И знаете журналистку по имени Кира? – незнакомец пытливо заглянул ему в глаза.

– Кто же не знает старушку Киру! – ухмыльнулся тот.

– Давайте так, – седой оживился. – Я вам плачу триста долларов, а вы мне рассказываете про нее все, что знаете.

– А вы кто? – Айвар потушил сигарету и смерил незнакомца взглядом. – Дальний родственник, что ли?

– Я работаю в одном британском издательстве, – объяснил мужчина. – И готовлю книгу про остров Хойту. Моя фамилия Голд.

– Во-он что, – протянул Ляомяэ. – Тогда понятно. Значит, Кирочка имеет шанс попасть на страницы лондонской прессы? Это справедливо. У нас-то она уже прославилась! – И он подмигнул.

– У нее неприятности? – уточнил седой. – Из-за острова?

– Из-за здоровья. – Айвар оскалился. – У Киры началось головокружение от успехов.

– В газете написано, что она убила человека, – незнакомец покачал головой. – Просто так, из-за рейтинга. Как такое возможно?

– У нее все возможно, – махнул рукой спецкор. – Самовлюбленная девица, ничего собой не представляющая, но с огромным апломбом, она всегда была темной лошадкой. Нахапала бабла, купила квартиру, а запросы все растут и растут. Ну, попробовала кормить читателей жареными утками, а те оказались с тухлятиной. Дальше – хуже. Вступила в сговор с кинопрокатом, чтобы тот делился барышами, а взамен собиралась устроить скандальчик, переоделась героиней фильма – то ли баронессой, то ли царицей, а может, просто «синим чулком», подкараулила мужика, который вышел из кинотеатра, и… грохнула. Скорее всего, она хотела только попугать, жути нагнать, а тот, не будь дураком, стал сопротивляться, звать на помощь. Кира видит, что далеко зашла, ну и… – Айвар цокнул языком, – прикончила. Думала, с рук сойдет. Но остался свидетель. Какой-то пацан выгуливал овчарку. Смотрит: мужик кровью истекает, ну и пустил собаку по следу. Та и привела оперативников прямо к Кирочке в теплую постельку. Кстати, о постельке… Она и замуж-то вышла за какого-то клопа. Вот такого роста, – Айвар ткнул себя в плечо. – Полное ничтожество. Сидел дома и безропотно отстирывал окровавленные перчатки, когда жена возвращалась с очередного «дела».

– Мда-а… – протянул седой. – Слишком глупо, чтобы быть похожим на правду.

– Да это лишь десятая часть всей правды! – с жаром воскликнул спецкор. – Хотите, я вам про ее личную жизнь расскажу?

– Не стоит, – вздохнул незнакомец и полез в карман за бумажником. – Достаточно… Очень и очень жаль… Знаете, – он отсчитал купюры и протянул Айвару, – я заплатил бы вдвое больше, если бы все оказалось неправдой.

– Да? – тот закусил губу. Знай он об этом раньше, его рассказ изобиловал бы сейчас совсем другими подробностями. – А про Завадскую хотите что-нибудь услышать?..

На выходе из редакции прихрамывающего мужчину остановил Кошкин.

– Я вас видел в приемной, – заявил он, демонстрируя красную книжицу. – А потом – с Айваром у окна. Вы журналист?

– В некотором смысле – да, – с достоинством поклонился тот. – Я писатель.

– Еще один! – ухмыльнулся Виктор. – И поэт, наверно?

– Нет, стихи – не по моей части, – седой покачал головой. – А вы не любите поэтов?

– Терпеть не могу, – признался Виктор. – Особенно современных.

– Бывает, – посочувствовал тот. – Теперь, когда вы знаете, что я не поэт, у вас больше нет вопросов?

Кошкин перестал ухмыляться.

– Вы интересуетесь Кирой? – мрачно спросил он.

– Да, интересуюсь, – спокойно подтвердил мужчина. – А вы занимаетесь расследованием ее дела?

Виктор не ответил. Он, казалось, что-то обдумывал.

– Она действительно убила человека? – снова поинтересовался седой.

– Знаете, что… – Кошкин посмотрел на часы. – Уделите мне двадцать минут вашего времени.

Кира не могла найти себе место. Она бродила по квартире в полном отчаянии, двигала с места на место предметы на столе, пробовала принять душ, чтобы успокоиться, даже глотнула водки – ничего не помогало. Слезы душили ее, ноги сделались ватными, а сердце разрывалось от боли.

Как они могли! Люди, с которыми она проработала бок о бок, плечом к плечу семь лет, не просто отвернулись – они завязали потуже узел веревки на ее шее, они поспешно забросали землей яму, в которую она оступилась в темноте! Ей не верит никто: ни следователь, ни Виктор, ни коллеги. Она угодила в ловушку, расставленную глупыми и жуткими обстоятельствами. А может быть, не обстоятельствами, а… ее матерью? Может быть, прав отец, и все происходящее – знак, надрывный императив, зовущий ее сделать то, о чем она пока даже не помышляет? Неужели поездка на остров – волшебное лекарство от боли и бед, а клубок немыслимых катаклизмов распутывается одним только шагом на каменный берег?

Она остановилась перед фотографией матери. Печальный взгляд – и ничего больше! Ни намека, ни подсказки, ни сострадания…

– Мне плохо, мама… – прошептала Кира. – Помоги мне! Как понять тебя? Как расшифровать хитрую и жестокую вязь трагедий, которые, кажется, связаны с тобой? – Она тяжело опустилась на стул.

Ответа не было. Холодная тишина висела в комнате, и лишь неугомонный ветер тормошил занавески на открытом окне. Кире вдруг почудилось, что она замерзает. Ледяная волна, как предчувствие, плеснула из сердца и разлилась по всему телу. Она с удивлением посмотрела на свои дрожащие ладони, на покрытые гусиной кожей колени и испугалась: это – озноб! Предвестник лихорадки или другой болезни. Если через мгновение остановится сердце – она будет избавлена от мук, но так навсегда и останется в памяти людей убийцей, кровожадным монстром, бездушной и циничной авантюристкой.

Стуча зубами, Кира вскочила со стула, бросилась к окну и с силой его захлопнула. В ту же секунду магнитная пластинка, держащая на весу декоративный экран батареи парового отопления, отскочила, и он рухнул на пол с одного бока, придавив Кире ногу.

Зажмурившись от боли, она присела на корточки и… замерла. Плоский целлофановый пакет с вещами, втиснутый между экраном и батареей, выглядел здесь столь же нелепо, сколь и пугающе. Кире, даже если бы захотелось что-то спрятать, никогда не пришло бы в голову отдирать экран. Она даже не знала, что он крепится на магнитах!

Дрожа то ли от озноба, то ли от волнения, она вынула пакет и вытряхнула на пол содержимое. Словно бомба, взорвавшаяся у нее в голове, глухо стукнул о паркетную доску пистолет. Прямо на него из пакета посыпались вещи – такие знакомые и такие… страшные. Белое домотканое платье и черная полушерстяная накидка.

Кира поняла, что вот-вот лишится чувств. В глазах померк дневной свет, льющийся из окна, а дыхание перехватило железной, чудовищной хваткой мгновенного ужаса. Она сидела на полу, дико таращась на свою находку, и беззвучно шевелила губами.

– Что ты делаешь? – раздался голос над головой, и Кира вздрогнула так, что чуть не потеряла равновесие.

Неизвестно откуда выросший за спиной отец с тревогой наблюдал за происходящим.

– Что с тобой, дочка? Почему ты на полу? – Он присел рядом и поднял накидку. – Откуда это у тебя?

– Папка… – прошептала она. – Это – самое ужасное, что могло произойти за последние два дня…

Но тот, казалось, ее не слышал. Он в изумлении рассматривал накидку и платье, словно Золушка, которой приготовили бальный наряд.

– Мамины вещи… Невероятно…

– Здесь еще одна… вещь, – Кира пальцем, словно боясь обжечься, подвинула ему пистолет.

– «Вальтер»! – ахнул отец. – Я, наверно, сплю…

– Значит, мы спим вместе, – хрипло сказала девушка. – И это – дурной сон, папка…

Он, моргая, смотрел на дочь, а она – на него.

– Что делать? – спросила Кира. – Эти вещи были спрятаны за батареей, и спрятаны кем-то! – она сделала ударение на последних словах. – Сами собой они появиться не могли. А тем более – в таком прагматичном месте.

– Звони Виктору! – выдохнул отец. – Немедленно!

– Чтобы он меня арестовал?

– И арестовал бы! Обязательно! – он затряс головой. – Если бы все это нашли во время обыска… Звони! А к пистолету не прикасайся.

– Я его боюсь… – плаксиво скривилась Кира.

– Кого: пистолета или Виктора?

– Обоих…

Отец поднялся с пола, поискал глазами сумочку, схватил ее и протянул дочери:

– Звони!

Кира медленно, словно выходя из оцепенения, достала из сумки телефон, набрала срывающимся пальцем Vitjusha и вдруг испуганно подняла глаза на отца:

– А вдруг это он мне подбросил?

– Кто?

– Виктор. – Она даже похолодела от такого предположения. – Чтобы потом найти спрятанное и арестовать меня.

Неожиданно затрещал дверной звонок, и отец с дочерью разом вздрогнули.

Он посмотрел на часы.

– Что-то рановато для Николая…

Кира ахнула и закрыла ладонью рот.

Звонок повторился.

– Все, папка… Поздно… Это за мной…

Она медленно встала и направилась к двери.

– Подожди! – испуганно крикнул отец. – Я спрячу вещи!

Он сгреб в охапку сваленное на полу и бросился вон из комнаты.

Ледяными пальцами, словно снимая оружие с предохранителя, Кира отвела в сторону «собачку» замка. Дверь бесшумно открылась, и сухощавый пожилой мужчина, возникший на пороге, почтительно наклонил рыжеволосую голову:

– Здравствуйте, вы – Кира? Я бы хотел поговорить с вами и вашим отцом. Меня зовут Олаф Петри…

Глава пятая

Карелия, Петрозаводск, сентябрь 1973 года

Олаф Петри, начальник следственного изолятора № 1, – высокий, сухощавый мужчина лет сорока, с тонкими, интеллигентскими чертами лица и копной рыжевато-русых волос – никому не сообщил, где собирается провести ночь. По инструкции он обязан был это сделать, но пикантность и щекотливость ситуации заставили его промолчать. Никому – ни дежурному по СИЗО, ни тем более прокурору, вовсе необязательно было знать, что его жена с дочерью еще не вернулись с курорта, а он сам уже вторую неделю ночевал не дома.

Сегодня с самого утра моросил противный ледяной дождь, а к вечеру небо и вовсе рассердилось не на шутку. Налетевший со стороны Онежского озера ветер швырял на ветровое стекло, словно лопатой, тяжелые, рваные водяные россыпи. На своем новеньком ВАЗ 2101 (предмете гордости и неоспоримого превосходства начальника СИЗО перед подчиненными) Олаф проехал по мостовой Октябрьского проспекта, пузырящейся потоками взбешенной стихии, свернул на Московскую улицу и через пять минут был уже на набережной.

Там он остановился, сдал задом на бетонный пятачок перед Геологическим музеем и выключил двигатель. Последующие сорок минут Олаф топтался на тротуаре с поднятой рукой, ежась от мокрого ветра и пытаясь разглядеть в стене дождя спасительный зеленый огонек свободного такси.

Было примерно полдвенадцатого вечера, когда он, промокший до нитки, злой и уставший, добрался до серой пятиэтажки, угрюмым пятном прилепленной к старому городскому кладбищу в самом конце Фабричной улицы. В этот поздний час скорбный погост выглядел еще печальнее. Он выбрасывал из темноты со вспышками молний очертания крестов и надгробий и, казалось, отчаянно взывал о чем-то к черному, взбешенному небу.

Олаф медленно поднялся по лестнице на второй этаж, поискал глазами нужную кнопку звонка на обшарпанной стене и позвонил.

Дверь сразу же открылась, и женщина лет тридцати пяти, в плотном домашнем халате, расшитом безвкусными лилиями, бросилась Олафу на шею.

– Наконец-то, милый! А я уже начала волноваться, что ты не придешь. Такая непогода…

Он прошел в квартиру, устало стянул с себя мокрый плащ, сел на табурет в прихожей и коротко приказал:

– Налей мне водки…

…Сползая все ниже и ниже, женщина медленно и чувственно целовала его грудь, покрытую рыжеватыми вьющимися волосами, и дряблый живот. Она ласкала губами его бедра, а он, закрыв глаза, постанывал от удовольствия, прогибался всем телом и теребил руками край одеяла. В тот самый момент, когда Олаф уже почувствовал приближение развязки, когда, закусив губу, зарычал в предвкушении сладкого мгновенного взрыва, на тумбочке рядом с кроватью противно затрещал телефон.

Женщина вздрогнула и подняла голову, досадуя, что нелепая случайность бесцеремонно нарушила ее идиллию. Олаф поморщился и зло хлопнул ладонью по одеялу:

– Что за скоты!.. В два часа ночи!.. Небось, дружок твой какой-нибудь, Ксана!

– Я понятия не имею, кто может звонить так поздно! – испуганно заверила та и, сев на кровати, схватила трубку.

– Алло!.. Что?.. Кого?!..

Она поморгала в недоумении и протянула трубку Олафу.

– Это… тебя.

– Меня? – одними губами переспросил тот и в ужасе уставился на телефон. – Это невозможно…

– Вы ошиблись. Здесь таких нет… – неуверенно пробормотала женщина, поднеся трубку к уху.

Еще несколько секунд она слушала ответ и опять повернулась к Олафу:

– Это тебя… Возьми.

Тот рывком сел на кровати и схватил трубку.

– Ну что, спрятался, кот потасканный? – прошуршал в мембране голос, который нельзя было перепутать ни с каким другим. – И инструкцию нарушил, и моральный облик замарал…

Даже в темноте было видно, как Олаф побледнел.

– Я здесь совершенно случайно, товарищ прокурор, – пролепетал он, шаря ногами по холодному полу в поисках тапочек. – Зашел по делу к машинистке, чтобы забрать документы.

– А ты слышал, мой хороший, – насмешливо продолжал прокурор, – народную мудрость: кто предал жену, предаст и родину?

Олаф молчал.

– Как теперь тебе, товарищ коммунист, – ерничал голос в трубке, – партия может доверять важные дела? Как может поручать ответственные задания?

– Николай Львович… – взмолился начальник СИЗО. – Прошу вас… Честное слово…

– Я еще подумаю, как с тобой быть, – сурово пообещал голос. – Завтра напишешь объяснительную на мое имя…

– Слушаюсь… – прохрипел Олаф.

– А пока… – прокурор откашлялся в трубке, – застегни брюки, донжуан, вытри рот, и чтобы через двадцать пять минут был у меня…

– Через двадцать… пять минут… – растерянно повторил начальник СИЗО, мгновенно представляя, как будет добираться под проливным дождем до своей машины, брошенной возле Геологического музея на набережной.

– Что, конспиратор, проблемы с транспортом? – хмыкнул прокурор.

– Н-нет, – промямлил Олаф, – нет проблем.

– Это хорошо, что нет, – одобрил голос в трубке. – Но на всякий случай – моя машина там у тебя, под окнами…

Проклиная все на свете – и этот промозглый вечер, и свою неблагодарную, нервную работу, Олаф Петри натянул на все еще горячее от вожделения тело влажную, холодную одежду и поплелся к дверям. На пороге он остановился, озаренный внезапной догадкой, и, обернувшись, спросил зло:

– Интересно, а каким образом прокурор города узнал, что я здесь?

Женщина села на кровати, торопливо застегнула халат, подняла глаза на своего любовника и пожала плечами:

– Почем я знаю?

Олаф еще секунду помедлил, распахнул дверь и покачал головой на прощанье:

– Сука…

В подъезде, спускаясь по лестнице, он увидел в окно прокурорскую «Волгу». Мрачной черной пантерой она застыла у тротуара, словно готовясь к решающему прыжку, грозящему ее жертве неминуемой смертью. А еще Олафу показалось, что старое кладбище за окном шевельнулось, и белые надгробия зловеще задрожали в сырой темноте.

Он машинально остановился на площадке между этажами, наклонился к квадрату оконной рамы, вглядываясь в черноту улицы, и провел ладонью по влажному стеклу, словно пытаясь стереть наваждение. В тот же миг створка дернулась под его рукой, и тяжелая прозрачная пластина куском разорвавшейся ночи рухнула на пол. Осколки стекла звонко посыпались по ступенькам лестницы, прочертив тишину подъезда оглушительным эхом. Олаф вздрогнул от неожиданности всем телом и отпрянул от окна. Ледяной ужас скатился от сердца куда-то вниз и ухнул к ногам, подобно разбитому стеклу. Олаф попятился к перилам, щурясь от сырого ветра, ударившего с улицы в обнаженную раму, развернулся на каблуках, намереваясь продолжить путь, и… вскрикнул от мгновенного страха. Прямо перед ним, на второй ступеньке лестничного пролета, ведущего на верхний этаж, стояла старуха с бледным, как лунное пятно, лицом и не моргая смотрела ему в глаза.

«Черт бы тебя побрал! – мысленно воскликнул начальник СИЗО. – Старая ведьма! Напугала до полусмерти!»

Между тем было совершенно непонятно, каким образом очутилась здесь эта жуткая старуха с немигающим ледяным взором. Любой человек, зашедший сюда с улицы, непременно стоял бы на ступеньках пролета, ведущего наверх, а не вниз.

«Верно, она живет здесь, – успокоил себя Олаф, – в одной из квартир. Мучается бессонницей, старая, вот и вышла, услышав звон стекла…»

– Простите… – пробормотал он, виновато моргая. – Я случайно задел створку… На улице такой ветер… А стекло было плохо закреплено…

Старуха не проронила ни слова. Она смотрела на Олафа студенистыми мертвыми глазами, и тот почувствовал, что недавний ужас снова морозит ноги, сжимает тисками грудь и медленно вливается обратно в сердце.

Было еще что-то очень странное в этой застывшей мумии, кроме неподвижного взгляда и бледного бескровного лица. Начальник СИЗО никак не мог понять – что именно? Волосы старухи были скрыты ситцевым простеньким платком, запахнутым под острым подбородком и завязанным на затылке, как это обычно делают женщины, работающие в поле или на гумне. Казалось, что ее морщинистое лицо кем-то тщательно разглажено и запудрено, а поджатые губы склеены навечно в тонкую прозрачную полоску. Старуха была закутана в длиннополую светлую ткань, скрывавшую не только ее фигуру, но и руки.

«Платье у нее странное…» – ответил наконец сам себе Олаф и неуверенно двинулся по ступенькам вниз.

Он уже дошел почти до конца пролета, как кто-то, безжалостный и страшный, взвизгнул в мозгу: «ДА ЭТО ЖЕ САВАН!»

Олаф почувствовал слабость в коленях и ухватился за перила, чтобы не потерять равновесие от нового приступа холодного страха. Он не смел обернуться, потому что боялся, что старуха стоит сейчас прямо за его спиной, двумя ступеньками выше, и молча смотрит ледяным взглядом ему в затылок. Он даже ощутил ее сырое дыхание на своей шее. А может, это был все тот же ночной ветер, ворвавшийся сюда через створку разбитого окна…

– Номер сорок три… – услышал он треснувший, сухой голос у самого уха и замер, вцепившись в перила обеими руками, боясь даже вздрогнуть, не то что повернуть голову.

– Сорок третий номер, – хрипло, но явственно повторил голос над ухом, – это твоя погибель!

Олаф зажмурился, отпустил руки, отчаянно шагнул через последние три ступеньки и нырнул в гулкую темноту парадного, к скрипучей двери подъезда, отделявшей его от спасительной «Волги», припаркованной на улице.

Тяжело дыша, он плюхнулся на заднее сиденье машины, как человек, только что оторвавшийся от преследования, прильнул к стеклу, всматриваясь в темноту мертвой улицы, и нетерпеливо бросил в спину водителя:

– Поехали, поехали!..

Шофер даже не шевельнулся. Он сидел неподвижно, положив руки на руль, и Олафу был виден лишь его стриженый затылок, потому что зеркало заднего обзора не отражало ничего, кроме черной пустоты. Начальник СИЗО на секунду замер и, уже заранее чувствуя недоброе, медленно протянул руку к голове водителя:

– Слышь… Ты это…

В следующее мгновение Олафу словно плеснули в лицо ледяной водой: шофер резко повернул к нему искаженное лицо, и в полумраке салона вспыхнули ядовитым свечением два безумных глаза. Олаф отпрянул на спинку сиденья, задыхаясь от ужаса.

– П-простите, – пролепетал водитель, тряся головой, словно приходя в себя после внезапного помешательства. – Я заснул… Да так крепко! Еще раз – простите. Сегодня был жуткий день, и я вымотался… Уже едем!

И он запустил двигатель.

Городской прокурор Николай Львович Штырь – тучный человек лет пятидесяти пяти, с широким, вечно потеющим лицом и маленькими, живыми карими глазками – восседал в огромном кресле своего кабинета за длинным столом, покрытом коричневым сукном. Прямо за головой прокурора раскинулась на полстены географическая карта Петрозаводска, утыканная разноцветными флажками. Остальное убранство комнаты состояло из массивного дубового шкафа – тяжелого и мрачного, как и сам хозяин, несгораемого сейфа и крохотных, почти детских стульчиков, выставленных вдоль стены. Любой проситель, чудом попавший на прием к городскому обвинителю, чувствовал себя на таком стульчике не только некомфортно – раздавленно. Ему приходилось смотреть на хозяина кабинета снизу вверх, как пристыженной собачонке, топчущейся возле собственной лужи.

Штырь слыл человеком жестоким и жадным. В компетентных кругах про него ходили жуткие легенды, в которых очень сложно было отличить ложь от истины. Суровая правда казалась невероятной, а безжалостная выдумка – очень правдоподобной.

Рассказывали, что Николай Львович получил свою нынешнюю должность, когда после нехитрых, но иезуитских комбинаций выдал дочь-десятиклассницу замуж за тридцатилетнего балбеса – сына первого секретаря горкома. Лет девять назад, на одной из богемных вечеринок, посвященных дню рождения известного карельского писателя, лауреата многих Государственных премий, Штырь подпоил горкомовского сынка и отправил в самую дальнюю комнату – отдохнуть и прийти в себя. За ним следом бездушный отец втолкнул в комнату свою дочь – закомплексованную девочку-переростка с крупными чертами лица и вечно испуганными глазами. «Раздевайся! Живо! – приказал ей Штырь. – Ляжешь к нему голая – и все!.. И больше ничего от тебя не понадобится. Этот дебил все сделает сам!..»

Проспавшийся «дебил» потом долго не мог понять, почему рядом с ним на кровати в чужой квартире рыдает голая девица и вытирает слезы окровавленной простыней…

Штырь, который тогда был прокурором межрайонной прокуратуры, долго шмыгал носом в горкоме: «Конечно… я не дам делу ход, хотя это сто семнадцатая статья с отягчающими… Но позор-то какой! Какая незаживающая рана в сердце ребенка!.. И ее отца…»

Свадьбу сыграли той же осенью. Николай Львович умудрился не потратить на нее ни копейки.

Между тем, вопреки расхожей логике, брак семнадцатилетней девушки и взрослого, но глуповатого мужчины оказался крепким и долгим. Дочь прокурора рожала детей каждые полтора года, пока наконец рассерженный отец не сделал ей выговор: «Угомонись, крольчиха! У вас у обоих мозгов нет! Этому вообще все равно, куда пипетку макать, а моя и рада стараться! Кто из вас двоих дураков думает детей обеспечивать? На меня надеетесь? Или на партийного папика?..»

Через год после этого разговора дочь Штыря умерла от энцефалита.

Николай Львович редко виделся с внуками. Трижды в год – в дни рождения, а также к 7 ноября он присылал им шоколадные наборы с поздравительными открытками, на которых неизменно красовалась одна и та же машинописная строчка: «С уважением и наилучшими пожеланиями, Штырь Н.Л.».

А «партийный папик» заменил детям и мать, и отца, и второго деда.

Еще одной отличительной особенностью городского прокурора была его почти болезненная, иногда необъяснимая страсть к ИМН. Даже коллеги Штыря нередко брезгливо морщились, наблюдая, как тот добивается «исключительной меры наказания» по тому или иному делу. Если прокурор находил количество «расстрельных» дел, передаваемых в суд, недостаточным, он орал на следователей и районных прокуроров, угрожал им понижением в должности или, наоборот, сулил золотые горы в случае успеха. Говаривали, будто Штырь лично набирает сотрудников в спецгруппу по приведению в исполнение смертных приговоров и нередко присутствует на казни.

«Ночные планерки» прокурора уже давно никого не удивляли. Утомительное многочасовое смакование будущей казни – одна из слабостей Штыря, о которой известно и в прокуратуре, и в Главном управлении исполнения наказаний, и в МВД области.

Поэтому Олаф не сильно удивился срочному вызову. Завтра – «расстрельный день», а значит, этот бессердечный боров Штырь намеревается всю ночь мусолить подробности предстоящего «мероприятия».

Начальник СИЗО, в силу занимаемой должности, являлся также руководителем «расстрельной группы». Олафа воротило от этой дополнительной миссии, но он никогда даже взглядом не показал, как противна ему «профессиональная нагрузка». Штырь такое не простил бы никогда. Прокурору были чужды любые проявления человечности или того, что он сам называл «соплями интеллигента». Он готов был простить Олафу его любовные интрижки на стороне, но все, что касалось работы, – было святым и незыблемым. «Чего такая харя у тебя недовольная, Петри? – допытывался как-то на планерке Штырь. – Обещаю, слюнтяй, что когда-нибудь заставлю тебя самолично произвести выстрел! Хочу понаблюдать за тобой, когда брызнет кровушка и лопнет мозжечок казненного…»

Олаф никогда не присутствовал на казни. Он лишь отдавал приказы. Всегда – устно и только тем, кого это касалось. В его группу входили десять человек. Все они являлись сотрудниками СИЗО. Кроме непосредственных исполнителей, в «команде А» значились также двое водителей, врач и представитель МВД. Штырь был главой государственной надзорной инстанции над деятельностью расстрельной группы. Он же, по сути, и руководил ею. Год назад прокурор навязал Олафу нового сотрудника по фамилии Недельский. «Возьми его в «команду А», Петри! – распорядился Штырь, улыбаясь одними уголками губ. – Незаменимый кадр! Вам, сраным интеллигентам, даст сто очков вперед!»

«Незаменимый кадр» оказался извращенцем-садистом. Коренастый молодой человек лет двадцати семи, со светлыми, не по моде коротко стриженными волосами, большим ртом и абсолютно ледяными глазами, он всякий раз вымаливал у Петри мандат на исполнение, приезжал на место казни раньше положенного срока и подолгу мерил шагами узкую камеру со звуконепроницаемыми стенами, готовясь к убийству. Недельский присаживался на корточки и гладил ладонью пулеуловитель – черный шершавый щиток, пристроенный в углу мрачной комнаты, улыбаясь и шевеля губами, словно нашептывая страшные, неведомые заклинания. Затем он наклонялся лицом к стальному зарешеченному люку для стока крови в самом полу и, закрыв глаза, вдыхал одному ему ощутимый аромат смерти. Ему чудилось, что невидимая смесь агоний, судорог, криков и вздохов, накопившаяся в этой комнате за последнее десятилетие, проникает в легкие, в самое сердце и делает его сверхчеловеком – бесстрашным, неуязвимым и сильным.

Когда в назначенный час двое сотрудников «команды А» вводили в камеру приговоренного – очередного дрожащего от немого ужаса человека с завязанными глазами, Недельского тоже охватывала дрожь. Но это была дрожь волнения, не сравнимого для него ни с каким другим. Ничего подобного он никогда не испытывал даже в постели с женщиной. Облизывая пересохшие губы и тяжело дыша, Недельский опускал свою безвольную, парализованную страхом жертву на колени и целил ей в затылок из табельного пистолета. Процедура, которая в обычное время должна занимать не более десяти секунд, превращалась у Недельского в двух-, а иногда и в пятиминутную оргию. Он рычал на подручных, заставляя их то поменять положение жертвы перед пулеуловителем, то опустить ее грудью на пол, свесив голову прямо в люк, то приподнять голову сачком для ловли бабочек «в целях более точного попадания». Когда сотрудники уже начинали роптать и раздражаться, а приговоренный – выть и хрипеть, Недельский подходил к нему вплотную и нажимал на курок.

В камере появлялся врач, констатировал биологическую смерть, потом тело упаковывали в целлофановый пакет, а «незаменимый кадр» все стоял перед люком, прикрыв веки и тихонько постанывая. Он испытывал сильнейший оргазм.

Болезненная, отвратительная страсть Недельского была известна начальнику СИЗО, он презирал нового сотрудника, но не мог избавиться от него. Олаф догадывался, что и сам прокурор – такой же извращенец, как и его мерзкий протеже, что Штырь с пистолетом в руке – зрелище не менее гадкое и скотское, чем дрожащий от вожделения Недельский. Такое открытие было сродни скандалу, и любой другой руководитель спецгруппы давно бы уже бил в колокола. Но Петри молчал. У него самого было рыльце в пуху, и Штырь цепко держал его за горло.

– А вот и герой-любовник! – воскликнул прокурор, когда Олаф переступил порог кабинета.

Все присутствующие разом повернули головы. Их было трое, и только одного из них Петри знал в лицо – начальника КГБ Петрозаводска Игоря Туманова. Спокойный, приятный в общении мужчина лет сорока, с изысканными манерами и умным взглядом, в разное время дважды встречался начальнику СИЗО. Один раз Олаф видел его в обкоме партии на торжественном приеме, посвященном 50-летию Октября, в другой раз – месяц назад, когда глава КГБ приезжал в следственный изолятор на беседу с осужденным по 68-й статье[3] бывшим сотрудником своего же ведомства.

Петри вспомнил, что тогда, выйдя из камеры, в которой проводил допрос, главный чекист поморщился: «За один МИГ платят жизнью…»[4]

Очень скоро того, с кем Туманов беседовал в камере, этапировали в Москву, на Лубянку, а начальник КГБ Петрозаводска получил очередное звание. Болтали, будто осужденный был его другом.

– Еще тепленький, – продолжал Штырь, ухмыляясь. – Я его с бабы снял. Небось, до сих пор воняет шоколадом и духами «Мадам Роша»!

Олаф в то же мгновение вспомнил, что Ксана действительно обожает дорогие французские духи, которые он ей никогда не дарил. «Откуда они у простой машинистки?» – мелькнула в голове тоскливая мысль. Он расстроенно вздохнул. «Теперь уже не важно…»

– Довольно, Николай Львович! – оборвал прокурора Туманов и опять повернулся к вошедшему: – Здравствуйте, товарищ Петри.

Олаф вяло кивнул.

Штырь откинулся в кресле и нахмурился.

– Проходи и садись, – сухо приказал он. – О тебе речь.

Все собравшиеся в этот поздний час в кабинете прокурора с любопытством наблюдали, как начальник СИЗО растерянно отодвинул стул, сел на краешек, потом неожиданно встал, поменял стул на другой и опять сел.

– Завтра… Нет, уже сегодня – расстрельный день, – напомнил Штырь, и в его маленьких глазках засветилась радость. – День справедливого возмездия, – он цокнул языком, – торжества закона и народной воли… Карающей десницы правосудия!

Туманов, для которого поэтизация расстрела была в новинку, бросил на прокурора удивленный взгляд.

– День очищения горизонтов жизни во имя лучшего будущего, – ничуть не смущаясь, закончил Штырь.

Туманов едва заметно покачал головой и обратился к Петри:

– Доложите о готовности «команды А».

– Спецгруппа укомплектована полностью и в любое время готова выполнить приказ, – словно заученный урок, устало отбарабанил Олаф.

– В твоей группе с этого часа два новых сотрудника, – прокурор кивнул на мужчин, сидящих за столом напротив Петри. – Представитель МВД товарищ Макеев и врач – товарищ Шамис.

«А прежние чем провинились?» – чуть не вырвалось у Олафа. Но он промолчал и озадаченно уставился на своих новых сотрудников. Оба мужчины шевельнулись за столом, демонстрируя мрачное удовлетворение от возможности работать под руководством Олафа. «Если эти – такие же, как Недельский, то можно сразу в петлю», – живо подумал тот, а вслух произнес:

– Мне нужны их объективки, личные дела и учетные карточки, чтобы провести внутренним приказом…

– Никаких карточек и приказов! – отрезал прокурор. – Времени нет.

Настал черед Олафа удивляться. Он театрально вскинул брови и наклонил голову:

– Я ослышался, Николай Львович? Вы предлагаете мне зачислить людей в спецгруппу без приказа и даже без личных данных?

– Я тебе уже назвал их личные данные! – рявкнул Штырь. – Мент и врач!

– Мне нужно кое-что объяснить. – Туманов постучал ладонью по столу. Ему явно не хотелось, чтобы прокурор с начальником следственного изолятора выясняли между собой отношения. – Неожиданные изменения в составе группы, товарищ Петри, продиктованы срочной и важной необходимостью. Вы человек искушенный и, уверен, отдаете себе отчет в том, что глава КГБ в кабинете у прокурора – событие не рядовое.

«А действительно! – мысленно воскликнул Олаф. – Чего это госбезопасность делает в прокуратуре, да еще и ночью? Не извращенца же слушать пожаловала!» А вслух промямлил:

– М-м… конечно.

Туманов кивнул и подытожил:

– Не рядовое.

Олаф вдруг почувствовал неприятный холодок между лопатками.

Весь минувший день словно готовил его к чему-то страшному и безысходному. Сначала на работе не клеились дела. Он пытался сосредоточиться, собраться, взять себя в руки, но мысли не слушались. Они путались, кривлялись и норовили ускользнуть куда-то в щель оконной рамы – в вязкую патоку машин и людей на улицах равнодушного города. В итоге день был скомкан, как выдернутый из пишущей машинки лист. Потом этот жуткий ливень, холодный и злой. Впервые Олаф ехал к любовнице без приятного сердцебиения. Как-то обыденно, словно на работу. Пока ловил такси, вымок до нитки, а когда добрался – не было ни сил, ни желания. А дальше… Даже вспоминать противно. Ночной звонок и мерзкий голос прокурора в трубке. Ксана-Ксана… Она ничем не отличается от партийных шлюх-сексотов, которых подкладывают в постели к чиновникам и начальникам разного ранга. Компромат – вот ковровая дорожка на ступеньках субординации! Тот, у кого рыло в пуху – сговорчив и послушен вдвойне. Теперь и Олаф попался на такую уду. Как сопляк! Ему не стыдно, он просто зол на себя. Во всем случившемся приятного мало. Но то, что произошло в подъезде на лестнице, иначе как мистической жутью не назовешь.

Олаф вздрогнул. Он словно опять явственно услышал звон разбитого стекла и хриплый голос над самым ухом: «Сорок третий номер… Твоя погибель…»

– Не к добру… – неожиданно громко произнес Петри.

Туманов по-своему понял это высказывание.

– Как раз наоборот! – назидательно произнес он. – КГБ появляется за тем, чтобы предотвратить зло. Или… когда грядет трудная и опасная работа.

– Опасную работу предстоит выполнить мне? – догадался Олаф.

Туманов открыл рот, чтобы ответить, но его опередил прокурор.

– Партия поставила перед нами ответственную задачу, – казалось, Штырь выплевывает слова, и они прыгают по столу подобием металлических шариков, – но я не уверен, что морально шаткий сотрудник способен с ней справиться.

Прокурор сделал паузу, ожидая заверений в обратном, но Петри не проронил ни слова.

– Вот что… – Туманов откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. – Полагаю, вопрос моральной неустойчивости вы решите в рабочем порядке. Обсудите его в профкоме или на партсобрании, и виновный получит то, что заслуживает. Общественное порицание, выговор, наконец… – Он опять наклонился к столу. – А сейчас прошу вас вернуться к делу.

Штырь поморщился: кагэбэшник опять помешал ему влепить звонкую пощечину зарвавшемуся Петри – она в третий раз выходила скользкой и безболезненной.

– Вы что-нибудь слышали про остров Хойту? – понизив голос, спросил Туманов, пристально глядя в глаза Олафу.

Тот на секунду задумался и растерянно пробормотал:

– Про… остров…

– Хойту, – повторил начальник КГБ, буравя его взглядом.

Конечно, Олаф слышал про остров. Он смеялся, когда кто-то из сотрудников рассказал ему жуткую легенду об этом Богом забытом клочке земли, затерянном в паутине рек, среди холодных скал – почти у самой границы с Финляндией. «Вам не вертухаем в следственном изоляторе нужно работать, а сказочником на детском утреннике!» – пристыдил он рассказчика. «Люди говорят… – обиженно пожал плечами тот. – А дыма без огня… Сами знаете».

История была глупая. Нарочито пряная, как в детской страшилке. Мол, остров Хойту – ведьминский. Мерзкая старуха, величиной с гору, одетая в саван, бродит по пустынному каменистому берегу, вглядываясь в туманную муть мертвых озер застывшим стеклянным взглядом. Время от времени она поднимает голову к черному небу и подолгу смотрит на поцарапанную ржавую луну, на которой, как на циферблате часов, невидимая стрелка отсчитывает минуты, часы, дни и годы страшного проклятья, нависшего над островом. Старуха сторожит сокровища, спрятанные в скале. И каждого, чья нога ступит на каменистый безжизненный берег, ждет мучительная и ужасная смерть. Пять лет назад группа смельчаков высадилась на остров с вертолета и сгинула. Уцелевший пилот сошел с ума и потом долго, сбивчиво рассказывал одну и ту же историю – сначала в компетентных органах, а потом – в больничной палате, про то, как появилась жуткая ведьма в саване, как заглянула прямо в кабину зависшего над скалами вертолета, как потом сожгла огнем и засыпала камнями беспомощных людей, высадившихся на берег…

История глупая и безыскусная. Но сейчас она вдруг показалась Олафу не такой уж нелепой. Он поежился и неуверенно пробормотал:

– Н-нет… Ничего не слышал.

– Неправда, – коротко резюмировал Туманов, не сводя глаз с оробевшего Петри.

– Ну… вернее… ерунду всякую, – неохотно поправился тот.

– Говори прямо, когда тебя спрашивают! – подал голос Штырь. – Небось не у девки в постели находишься.

Начальник КГБ поджал губы и возвел глаза к потолку. Прокурор начинал его раздражать.

– И все же, – Туманов опять вернулся к диалогу, – какую именно ерунду?

Олаф помедлил с ответом. Он мысленно прикидывал, какими дополнительными расспросами может обернуться рассказанная легенда. Возможно, ушлый кагэбэшник захочет узнать что-нибудь и про суеверного надзирателя, и про то, о чем еще болтают во вверенном Олафу учреждении.

– Я слышал, – осторожно произнес он, – что остров Хойту называют «островом сокровищ». Но это ведь чушь, верно?

Петри выдавил из себя улыбку, призывая окружающих оценить его здравомыслие.

Туманов не шевельнулся за столом и даже не поменял выражения лица.

– Почему же чушь? – холодно сказал он. – В некотором смысле – действительно «остров сокровищ».

Олаф открыл рот.

– Впрочем, – кагэбэшник небрежно откинулся на стуле, – если на острове что-то и спрятано, то это представляет интерес не для кладоискателей, а для истории. Может быть – для науки. Поясню. – Туманов знаком остановил уже намеревавшегося вставить свое слово прокурора. – У нас есть предположения… подчеркиваю: только предположения, что четырнадцатый пехотный дивизион вермахта, покидая Карелию, оставил на одном из островов некие ценности. Возможно – имущество, не подлежащее транспортировке. Еще вероятнее – документы.

За столом повисла тишина. Было слышно, как в недрах дубового шкафа тикают шахматные часы, подаренные прокурору в день его пятидесятилетия. Словно кто-то из игроков нажал кнопку и ждал следующего хода. Олаф интуитивно понимал, что именно ему предстоит сейчас передвинуть фигуру на невидимой доске, и поэтому пребывал в полной растерянности.

– А… при чем здесь мы? – выдавил он из себя, чувствуя, что проигрывает партию.

– Вот и я говорю! – взорвался наконец Штырь. – Какое отношение к делу государственной важности может иметь слюнявый ловелас, слабый на передок? Как можно доверить задание партии интеллигентишке, разрушившему ячейку общества? Ведь семья – это основа нашего с вами…

– Я сейчас уйду, – раздраженно пообещал Туманов, – чтобы не мешать вам цементировать разрушенные ячейки! А задание партии будут выполнять другие.

Эта угроза на секунду подействовала. Прокурор замолчал и, положив на стол бордовые кулачищи, зловеще скрипнул зубами.

– Наша с вами задача, – продолжал кагэбэшник, повернувшись к Олафу, – выяснить, существуют ли схроны на острове Хойту, и если – да, то постараться вывезти спрятанные ценности на Большую землю.

Петри колебался. Спрашивать про ведьму было глупо. Но и таить в себе нарастающую тревогу не было сил.

– Вы назвали эту работу опасной и трудной… – напомнил он и вопросительно уставился на Туманова. – Что именно в ней… рискованного?

– Она связана с риском для жизни, – ответил тот небрежным тоном, как если бы предупреждал старшеклассников о вреде курения.

– Прямо скажем, работа не для сопляков! – не выдержал прокурор.

– Я слышал… – Олаф помялся, – будто на Хойту уже была экспедиция.

Туманов ответил не сразу. Он стряхнул с рукава невидимую пыль, одернул манжеты модной рубашки с широким отложным воротником и, поколебавшись, неохотно кивнул:

– Была. В шестьдесят восьмом году. Она… не увенчалась успехом.

– На острове ничего не нашли? – допытывался Олаф. – Участники вернулись ни с чем?

В глазах кагэбэшника мелькнул злой огонек. В его планы не входило рассказывать подробности трагедии пятилетней давности. Он лихорадочно обдумывал, как поступить. Перед ним сидел хоть и морально неустойчивый, но все же коммунист, начальник центрального следственного изолятора, руководитель специальной группы, в которой болтать не принято. «Пусть знает все, – решил наконец Туманов. – Если на то пошло, не в Сочи его посылаю…»

– Участники прошлой экспедиции, – медленно произнес он, – не вернулись с задания. Они погибли. Мы предполагаем, что группа стала жертвой хитроумной западни, капканов, расставленных гитлеровцами на подходах к скале. Вероятнее всего, наши люди подорвались на минах-ловушках.

– Это все, что известно? – быстро спросил Олаф.

– А тебе мало, что ли? – крикнул прокурор. – Еще что-то хочешь услышать? Баб там нету! Одни только камни и скалы. И все заминировано.

– Если немцы так позаботились о сохранности своего барахла, – задумчиво произнес Петри, – значит, оно, действительно, представляет большую ценность.

– Может быть, – кивнул Туманов. – Это и надлежит выяснить. – Он наклонился и достал из-под стола небольшую черную кожаную папку. – Вы готовы обсудить детали предстоящего дела?

– У меня еще один вопрос. – Олаф нахмурил лоб. – Почему – «команда А»? Мы ведь не спецы по таким делам. Существует армия, милиция, саперы, наконец…

Лицо кагэбэшника приобрело насмешливое выражение. Он наклонился через стол к Петри и негромко произнес:

– А вы не догадываетесь?

Олаф на секунду замер, в его глазах мелькнуло недоумение, которое сменилось неподдельным ужасом:

– Вы это серьезно?! Разве так… делают? Не на войне, все-таки…

– Ошибаешься! – подал голос прокурор. – Именно – на войне! Наша партия, наш народ ведет ежедневную, ежечасную войну с расхлябанностью и предательством, с трусливыми интеллигентишками и слюнтяями!

– Вы готовы обсудить детали предстоящего дела? – повторил Туманов, расстегивая папку.

– Готов, – вздохнул начальник СИЗО.

Разве у него был выбор?

Уже совсем рассвело, когда в прокуренном кабинете городского прокурора закончилось совещание. Бледное, холодное солнце струилось сквозь щели в тяжелых шторах и тонуло в сигаретном дыму. Комната теперь выглядела иначе. При свете дня заговорщики за столом словно потеряли яркость, поменяли очертания, ушли в расфокус. Надвигающийся день размывал их лица, теснил и делал прозаичными их зловещие планы. Собеседники Олафа уже не смотрелись важными и таинственными. Это были просто уставшие люди, одуревшие от бессонной ночи, сигаретного дыма и кучи навалившихся проблем.

Петри тяжело поднялся из-за стола.

– Я все понял. Могу идти?

– Ступайте, – кивнул Туманов. – И помните: на вас лежит огромная ответственность. Вы – руководитель группы.

– Я назначил ему в помощь заместителя, – прокурор метнул победный взгляд на Олафа.

Тот остановился и с тревогой уставился на своего мучителя.

– У меня есть заместитель? Кто же он? Как его фамилия?

– Недельский…

Глава шестая

Этот запах! Он был сильнее всех других запахов, висевших в комнате. Он растворил и кислый табачный дух, и яркий аромат неведомого парфюма, которым пользовалась Анна, и терпкие, вызывающие приступ дурноты пары алкоголя. Так пахнет лезвие топора, забытого на плашке в мерзлом сарае, так когда-то очень давно пахла холодная дверная ручка чулана, в котором бабушка запирала непослушного внука. Это запах железа. А еще это – запах страха.

Казалось, от него некуда деться. От него тошнило сильнее, чем от водки. Он пропитал собой комнату, осел на руках, на мокрой плюшевой подушке, на ледяном кольце чьих-то недвижимых и совсем неуютных объятий. Словно холодный, сытый питон обвил шею и замер, передумав душить свою жертву.

Невыносимый, яркий свет ударил в глаза. Бесцеремонно, грубо он выдернул из покойной темноты мозг, всадил в него тупую и острую иглу. Хотелось укрыться, спрятаться, не дать себя обнаружить и потревожить. Если бы не жуткий запах железа и не стальные объятия неподвижного питона – в сонном полумраке прокуренной комнаты было так безмятежно!

– Оставаться на месте и не делать резких движений!

Больные, уставшие от сонного дурмана, глаза долго привыкали к свету. Они едва различали людей, застывших, как глыбы, как мрачные изваяния, прямо над диваном. Странные, черные люди. И все как один – незнакомые. А через мгновение обрели очертания предметы и вещи. Стала неуютной и мерзкой почерневшая от сырости плюшевая подушка под головой, расцвел отвратительными узорами скомканный плед, путавший руки, а перед самым лицом в смертельном, ледяном ужасе застыли глаза Анны, почему-то утратившие свой обычный зеленый цвет. Она смотрела, не мигая, куда-то, мимо страшных людей, а ее полные руки – тяжелые и холодные – оказались тем самым уснувшим питоном. Ее объятия окостенели, из них было непросто выбраться, и само полуобнаженное тело Анны в лоскутах разорванной одежды было грузным и неподатливым. Оно неловко скатилось на спину, и в нестерпимо ярком свете чешской люстры студенисто задрожал вспоротый, как пашенная борозда, живот мертвой женщины.

Этот запах! Он был зарыт в пледе, в подушке, он пропитал насквозь диван, он висел душным, приторным облаком прямо над головой, путаясь в тяжелых шторах, сползал по стенам и грузно оседал в черную лужу на паркете. Это запах крови. Запах чужой смерти и дыхание – своей собственной…

– Встать!.. – Черные люди, нетерпеливо топчущиеся возле дивана, пришли поставить точку. Последнюю точку на мнимом уюте и спокойствии больного забытья, на тлеющей надежде обрести семью и родить дочь, на скучной и никудышной работе, на глупой, ставшей никому не нужной и не важной жизни…

– Встать!..

Андрей Голота с трудом разлепил веки и тяжело сел на шконке. Окошко в стальной двери было распахнуто, и надзиратель громко стучал ключом по откинутой полке раздачи.

– Встать!.. Прием пищи!..

Голота доплелся до двери, получил алюминиевую миску с похлебкой, два куска ржаного хлеба и, пошатываясь, побрел обратно в дальний угол камеры, где, едва различимый в полумраке дежурного освещения, торчал из стены стол, привинченный двумя ножками к полу.

Один и тот же сон мучает Голоту последние десять месяцев. Он лежит на залитом кровью диване в тяжелом и невыносимом похмелье, плохо соображая, щурит глаза, болящие от яркого света, и пытается рассмотреть стоящих над ним людей. В голову словно кто-то всадил тупую, раскаленную иглу. От запаха кислого железа дурнота подкатывает к горлу. Он силится привстать на своем кровавом, смятом ложе и перед самым лицом видит два мертвых, невидящих глаза. Анна лежит рядом с ним на диване, обвив ледяной, застывшей рукой его шею. Он силится освободиться из ее жутких объятий, еще не понимая, что происходит, мотает головой, пробует упереться плечом в прокисшую от крови подушку. Наконец он садится на диване, ошеломленно уставившись на лежащую рядом с ним женщину. Анна мертва, но воспаленный мозг Голоты еще не может до конца осознать весь ужас и всю невероятность случившегося. Он сидит на диване, покачиваясь от еще не выветрившегося из головы алкоголя, и силится сосредоточиться на чем-то очень важном. На чем-то главном. И это ускользающее от него открытие – по-настоящему страшно и нелепо. Люди, стоящие рядом, держат его за руки и высвобождают из его одеревеневших пальцев огромный кухонный нож. Деревянная ручка в засохшей крови прилипает к ладони, словно не желая расставаться с хозяином.

– Вставай, мразь!.. – Голоту стаскивают с дивана. Он падает коленями и локтями в холодную черную скользкую лужу на полу. Он даже не чувствует боли, когда ему заламывают за спину руки, а запястья обжигает мертвая хватка стальных браслетов. Но в этот самый миг, в эту самую секунду, отбитую щелчком наручников, Голота вдруг явственно понимает, что пришел конец…

Так бывало и раньше, в далеком, почти забытом детстве. Андрею снились кошмары. Какие-то люди пытались его схватить, обвинить в чем-то страшном и непоправимом. Он кричал, закрывал лицо влажными от страха ладонями и… просыпался. Это ощущение, когда кошмар, только что казавшийся реальным и безысходным, вдруг рассыпался на глазах, оборачивался спокойствием тихой и уютной комнаты, оставляя после себя лишь жуткие воспоминания и насмешку над собственной глупой фантазией, – было сейчас таким желанным, таким необходимым!

Нынешний кошмар не исчезал, не растворялся в рассветных лучах, не рассеивался с пробуждением. Этот сон был зловещим рефреном происшедшего наяву. Он мучил Голоту каждую ночь, висел над ним черным проклятием. Рассвет не приносил облегчения, а пробуждение не только не радовало, а, наоборот, вызывало тоску и отчаяние.

Голота пошевелил ложкой в алюминиевой миске, выудил скользкую картофелину из густой жижи с плавающими мокрицами, подержал ее на весу и, всхлипнув, уронил обратно в похлебку. Посидев с полминуты в каком-то болезненном оцепенении, он бросил ложку и закрыл лицо ладонями.

«Ты закончишь свою жизнь в тюрьме! Как твой никудышный отец!» – эти слова матери, Софьи Борисовны Голоты, которые та часто повторяла в раздражении или во хмелю, сейчас походили на сбывшееся пророчество.

Андрей родился в Ленинграде весной 1937 года. Воспоминания его детства были сотканы из ярких, почти осязаемых картинок. Летний закат над Невой, еще не скованной объятиями бетонных конструкций. Горьковатый дым заводских труб. Бабушка, разглаживающая морщинистыми руками скатерть на столе. Уставшая мать, пахнущая свежей краской, какой на фабрике, где она работала, пропитывали швейные нитки. Пацаны во дворе, с гомоном катящие по асфальту металлические колесики со спицами. А еще – ботинки, выставленные в длинном коридоре большой коммунальной квартиры. Мать замазывала чернилами дырки на прохудившейся обуви, потому что денег на новую не было.

Сколько себя помнил, Андрей боялся мать даже больше, чем соседского Митьку, который носил в бездонных карманах холщовых штанов здоровенный кастет. Измученная непосильным трудом и постоянным безденежьем, женщина часто прикладывалась к бутылке. Маленький Андрей сидел сычом в самом дальнем углу их двадцатиметровой комнаты и всякий раз гадал, чем обернется опьянение матери. Бывало, она, очнувшись от долгих раздумий над пустым стаканом, искала сына взглядом и, подозвав, хватала за волосы, прижимала лицом к своей груди и всхлипывала: «Родненький мой… Сиротинушка моя горемычная!.. Пропадем мы с тобой пропадом!..» Голота смиренно терпел эти излияния нежности и скорби, угрюмо сопя в материнскую кофту, пропахшую ненавистной краской. Он мысленно благодарил водку за то, что не сделала сегодня из его мамы чудовище.

Впрочем, проклинать бутылку ему приходилось гораздо чаще. В такие дни мать с налитыми кровью глазами царапала Андрею лицо, била наотмашь по щекам и по затылку. Он громко плакал, пытаясь загородиться от ударов маленькими ручонками, но это приводило мать в еще большее бешенство. «Паразит! – кричала она, брызгая вонючей слюной и проворачивая сыну ухо ледяными пальцами, словно ключ в дверном замке. – Лишенец! Пропади ты пропадом, прожорливая тварь! Ступай за отцом своим поганым!»

Отца своего Голота не помнил. Бабушка рассказывала, что он происходил из крестьян, а перебравшись в Питер, работал укладчиком мостовых и до конца дней был неграмотным. Между тем у болтливых соседок по коммунальной квартире было на этот счет иное мнение. Нередко, особенно когда Андрей забывал выключать после себя свет в уборной, он слышал в спину шипение: «Вы поглядите на этого интеллигента недорезанного! Весь в отца пошел! Тот тоже книжки читал и свет в уборной не гасил! За то и покарал его народный гнев!»

Отца расстреляли в 38-м. Андрей так никогда и не узнал – за что. Мать не любила эту тему и отвечала односложно: «За то, что сволочью был!»

Как все обстояло на самом деле, Андрей так и не узнал. Единственное, что было очевидным, – он всю жизнь носил фамилию матери – Голота, а в повторно выданной метрике в графе «отец» красовалось безыскусное: «Иванов Иван Иванович». Имярек.

Бабушка умерла в блокаду. Из всех картинок детства самой черной, болящей и мучительной был замерзающий, голодный Ленинград. Андрей на всю жизнь запомнил вой сирены воздушной тревоги, осунувшиеся, хмурые лица соседей: «Борисовна! Ты почему малого своего, Андрюшку, никогда не берешь в убежище? Во всем Ленинграде был единственный слон в зоопарке, и того разбомбило!» Мать брезгливо морщилась: «Андрюшка не слон. Авось не взорвется!»

Став старше, Голота понял, что мать играла со смертью в поддавки. А ставкой в игре был он – несмышленый пятилетний мальчик. Если отвалится лишний рот – значит, судьба такая. А останется жить – опять же, судьба…

Он выжил.

Может быть, зря? Именно сейчас, в сентябре 1973-го, в камере смертников, самое время задать себе простой и, в то же время, главный вопрос: «А зачем я жил? Ради чего Господь отвел от меня смерть тогда, во время блокады? Зачем не дал умереть от голода и погибнуть под бомбой врага?.. Чего Он ждал от меня все эти годы, раз за разом отводя верную гибель и неминуемую беду? Покаяния? Он ждал, что я исправлю свою жизнь, и поэтому медлил с наказанием?

«Некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу, и пришел искать плода на ней, и не нашел. И сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу. Сруби ее. На что она и землю занимает? Но он сказал ему в ответ: Господин! Оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом. Не принесет ли плода. Если же нет, то в следующий год срубишь ее…»

Голоте великодушно дали в камеру Библию. «Полосатикам»[5] можно все.

Потому что недолго осталось до Последнего Вздоха. Говорят, почти все приговоренные к ИМН читают Библию. Даже непреклонные атеисты. Даже отъявленные душегубы. И в этом факте, несмотря на его кажущуюся простоту, скрыта великая мудрость устройства человеческой души. Ох, как непросто бодрствовать тому, кто не знает, когда придет господин. Но тот, кому известен свой последний день и час, должен торопиться.

Когда не чувствуешь на своем затылке дыхания смерти, когда не понимаешь, что до конца всего лишь миг – тогда лень думать о том, что там, за чертой. Потому что жизнь безбрежна и ты не веришь в смерть, и о самой жизни не думаешь.

Все меняется вдруг, когда черным рассветом встает зловещее: «Завтра ты умрешь!» И тогда ледяной судорогой сжимается сердце: «Не может быть, что это конец! Не может быть, что за ним – пустота!» Мозг отказывается расшифровывать значение того, что не имеет значения. Он не в силах осознать отсутствие всего. Теперь он так же не понимает слово ничто, как еще вчера не понимал слово вечность. Маленький и чванливый человеческий мозг, готовый предположить, что у бесконечности есть конец, тут же выдает следующий закономерный вопрос: «А что за ним?» Действительно, если вселенная где-то заканчивается стеной, то что дальше? Бесконечная стена? Опять бесконечная?

Последние полгода Голота читал Евангелие. Он словно пытался добежать туда, куда до недавнего времени не помышлял даже взглянуть. Он раз за разом спрашивал себя, не за что срубили смоковницу, а почему это произошло только сейчас? Ведь столько раз он был у последней черты! Столько раз был на волосок от гибели! Он уцелел во время бомбежек, не умер с голоду в блокадном Ленинграде…

Следующее его свидание со смертью состоялось уже после войны.

Андрей учился в пятом классе. Он был тихим, забитым ребенком, сотканным из комплексов и страхов. Его смиренная покорность и немногословность удивляли соседей, радовали учителей, а дворовые мальчишки, которые сначала превратили его в объект насмешек и подтруниваний, очень скоро махнули рукой на «маменькиного сынка» и, казалось, даже забыли о его существовании.

Маленький Голота не вызывал никаких чувств у окружающих его людей. Ни расположения, ни сочувствия – потому что не делал никому добра, ни раздражения – потому что никому не мешал, ни даже любопытства – потому что был замкнут и нелюдим. Лишь один человек на всем белом свете испытывал к нему сильное и неподдельное чувство. «Маменькин сынок» был ненавидим собственной матерью.

Софья Голота в послевоенные годы была похожа на себя прежнюю только скверным, тяжелым характером, а также любовью к бутылке. Во всем остальном она заметно изменилась. Исчезли роскошные черные локоны, и их место заняла шапочка жидких волос, подернутых сединой. Ее лицо, которое когда-то можно было назвать миловидным, теперь расплылось в бесформенный непропеченный блин, на котором раздавленным урюком чернели злые щелочки глаз. Но главная метаморфоза произошла в ее голове. Мать стала подозрительной и неразговорчивой. Андрей уже давно не слышал от нее ни жалоб на судьбу, ни ругани, ни угроз. Он подозревал, что с матерью происходит что-то неладное, но не мог объяснить – что именно. Бывало, он вдруг замирал за столом, обжигаемый ее ледяным, ненавидящим взглядом. Софья могла часами молча наблюдать за сыном, как хищник, который следит за своей жертвой в ожидании, когда та сделает непоправимую ошибку. Андрей втягивал голову в плечи и деревенел от страха.

Раз в неделю мать варила суп из капусты и картофеля. Она убирала огромную кастрюлю в холодильник и всякий раз, доставая обратно, прежде чем нести на кухню разогревать нехитрый обед, проводила пальцем по желтым от застывшего жира стенкам.

– Вроде, меньше стало… – повернувшись к сыну, она устремляла на него ядовитый взгляд. – Ты открывал холодильник в мое отсутствие?

– Нет-нет! – испуганно заверял тот. – Честное слово! Даже не прикасался!

Мать, не мигая, смотрела ему в глаза:

– Я тебе верю, Андрюша… Ты ведь не хочешь расстроить маму, правда?

Голота кивал, всеми силами стараясь скрыть волнение. Ему казалась ужасной сама мысль о том, что мать может не поверить ему и прийти в бешенство.

Софья уходила на кухню, а Андрей еще долго дрожал от страха. Странности матери сейчас пугали его больше, чем когда-то – ее необъяснимая жестокость.

Ко всему прочему, в их дом стали наведываться мужчины, а некоторые из них даже оставались на ночлег. Мать выдвинула на середину комнаты бабушкин шкаф, а кровать мальчика задвинула подальше в угол – между стеной и комодом. По ночам Андрея будили звуки, которым он – двенадцатилетний подросток – уже мог дать объяснение определенного толка. Голота сжимал кулаки и жмурился в брезгливом отвращении и страхе, слушая, как скрипит кровать под грузным и потным мужиком, ерзающем на его хрипло постанывающей матери.

Он перестал здороваться с соседями, норовя шмыгнуть незамеченным в уборную или на кухню. Он боялся встретиться с ними даже взглядом, потому что с животным ужасом ждал, что кто-нибудь из них рассмеется ему в лицо и бросит презрительно: «Твоя мать – шлюха!»

Софья Голота между тем продолжала зорко и с подозрением наблюдать за сыном, и тот наконец сделал первое открытие, потрясшее его до глубины души. Убедившись, что именно за столом он чаще всего чувствует на себе ее ледяной, полный ненависти взгляд, Голота прозрел. Да так неожиданно, что чуть не подавился куском хлеба. «Мама считает, что я ее объедаю!»

С этого дня Андрей стал испытывать приступы дурноты за домашним столом. Скромная, безыскусная пища, составлявшая их ежедневное меню, просто не лезла ему в глотку. Отныне он старался пожевать кусок хлеба на лестничной клетке или погрызть яблоко в школе на переменке. Вот все, чем обходился мальчик. Молодой организм требовал нормального питания и, не получая его, постепенно ослабевал.

Однажды Андрей упал в обморок прямо на уроке географии. Он пришел в себя в медицинском кабинете школы, и первый вопрос, который задала ему хмурая медсестра, звучал так: «Ты когда в последний раз ел?»

Тамара Петровна, молодая учительница, преподававшая географию, проводила мальчика домой. Андрей плелся по знакомым улицам, сгорая от стыда и унижения при одной только мысли о предстоящей встрече с матерью. Но, по счастью, той не оказалось дома.

– Значит, здесь ты живешь? – спросила географичка, едва переступив порог и обводя взглядом комнату. – А где же родители? На работе?

Андрей шмыгнул носом:

– Мама… Она ушла… Но скоро придет.

– Очень хорошо, – кивнула учительница. – А ты бы прилег, пока я приготовлю…

С этими словами она склонилась над крохотным холодильником «Саратов», стоящим возле входной двери.

– Нет! – испуганно вскрикнул Голота.

Женщина вздрогнула и вопросительно уставилась на своего ученика:

– Что-то не так?

– Я… – Андрей облизал пересохшие губы. – Я не голоден. Спасибо.

– Глупости! – Тамара Петровна решительно распахнула холодильник. – Ты уже довел себя до обморока!

У Голоты потемнело в глазах.

– Прошу вас… – умоляюще пролепетал он. – Мне запрещено даже приближаться…

– Что здесь происходит?! – внезапно появившаяся мать застыла в дверях, и в ее маленьких глазках плескалось бешенство. – Кто вам позволил?! Вы кто?

Учительница выпрямилась и с достоинством протянула руку:

– Я преподаю в школе, где учится Андрей. Меня зовут…

– Вы пришли сюда для того… – перебила Софья Голота, – чтобы… – Казалось, ей стоит огромных усилий озвучить свою страшную догадку. – Чтобы украсть мою еду?!

Тамара Петровна осеклась на полуслове, и Андрей с испугом увидел, как ее лицо заливает пунцовый румянец.

– Украсть?!.. – выдохнула она. – Да что вы такое говорите?..

Мать решительно отпихнула женщину от холодильника и с силой захлопнула дверцу.

– Немедленно уходите!

На учительницу было жалко смотреть. Ее лицо исказила судорога, глаза горели негодованием, а губы захлебывались в нахлынувшей обиде:

– Вы… Как вы… Я пришла сюда… – она путалась в словах, – чтобы проводить… и накормить! Понимаете?

– Нет, не понимаю, – холодно ответила Софья Голота. – Накормить кого?

– Вашего сына! – в отчаянии воскликнула учительница.

Лицо матери приобрело насмешливое выражение.

– Вы хотите сказать, – она бросила быстрый взгляд на Андрея, – что он голоден?

– Именно! – кивнула Тамара Петровна, вытирая глаза. – Мальчик ходит голодным!

– Вы хотите сказать, – зловещим тоном продолжала Софья, – что его здесь не кормят? Что ему не хватает куска хлеба, который отрывает от себя мать?! – Она опять посмотрела на сына, и тот съежился под ее ледяным взглядом. – Это он вам сказал?

– Андрей сегодня потерял сознание прямо на уроке! – учительница постаралась вложить в свои слова всю силу негодования и упрека.

Вопреки ее ожиданиям, Софья Голота не ахнула, не побледнела и даже не изменилась в лице.

– Вы меня слышите? – продолжала учительница. – С вашим сыном случился голодный обморок!

– Какой предмет вы преподаете в школе? – неожиданно поинтересовалась мать.

Тамара Петровна ошарашенно заморгала:

– Что, простите?..

– Анатомию? Физиологию?

– Я не понимаю…

– Вы врач?

Тамара Петровна растерянно пожала плечами:

– Н-нет, но…

– В таком случае, – надменно процедила Софья Голота, – я советую вам заниматься вашими прямыми обязанностями и учить детей!

– Послушайте… Вы понимаете, что…

– Учить, а не лечить!

– У вашего сына – истощение! – не сдавалась Тамара Петровна.

– А у вашего начальства – слепота, – холодно парировала мать. – Но я открою ему глаза! Я буду жаловаться в РОНО.

– Жаловаться? – сокрушенно покачала головой учительница. – Вы довели собственного ребенка до физического истощения, и вы же еще…

– И в партком, – невозмутимо добавила Софья Голота. – Я расскажу, как учителя, вместо того чтобы учить детей, ходят к ним домой в отсутствие родителей с единственной целью: столоваться.

– Какая низость!.. – выдохнула Тамара Петровна.

Она хотела еще что-то добавить, но лишь тряхнула головой, всхлипнула и бросилась вон.

– Скатертью дорога! – крикнула ей вслед Софья Голота.

Андрей с ужасом ждал, что сейчас на него обрушится материнский гнев. Он сидел на кровати, втянув голову в плечи и отирая ладонями коленки. Но мать не проронила ни слова. Она неторопливо почистила картошку, высыпала ее в кастрюлю и удалилась на кухню. Мальчик еще какое-то время сидел неподвижно, потом поднялся с кровати, стянул с себя свитер и майку, подошел к комоду и долго разглядывал в зеркало свои торчащие ребра и впалый живот. «У вашего сына – истощение! – Он вспомнил глаза учительницы, горящие неподдельным возмущением. – Вы довели собственного ребенка до голодного обморока!..»

Мать появилась в комнате, держа перед собой тяжелую кастрюлю, из которой валил пар. Сегодня на обед вареная картошка. Без масла и даже без соли. Но все равно – нет ничего вкуснее на свете! Андрей поспешно вернулся на место. Он сел на кровать, теребя в руках майку и с виноватым видом наблюдая за матерью.

– Ты зачем разделся? – хмуро спросила она.

– Я… – Андрей пожал плечами. – Просто…

– Хочешь показать, какой ты и-сто-щен-ный? – Софья передразнила учительницу.

– Нет, – мальчик покрутил головой. – Говорю же: просто так…

– Ты голодный? – задала она совсем простой и, кажется, вполне обыденный вопрос.

Андрей промолчал.

– Я спрашиваю, – повысила голос мать, – ты голодный?! Хочешь есть?

– Да. – Он опустил голову.

Софья Голота на секунду задумалась, а потом резюмировала с какой-то пустой отрешенностью:

– Ты всегда хочешь есть… Ты всегда голодный… – Мать сделала шаг к кровати. – Ну так ешь!!!.. – И она опрокинула кастрюлю на сына.

Раскаленный поток еще минуту назад кипевшей воды с дымящимися клубнями разваренного картофеля обрушился мальчику на плечи. И все погасло.

Голота в который раз выловил ложкой холодную картофелину из алюминиевой миски и уставился на нее в глубокой тоске. Он не может заставить себя поесть. Даже самую малость. «Ты довел себя до голодного обморока!» – картинка двадцатилетней давности дрожала перед его невидящим взором.

– А зачем мне сейчас силы? – спросил он себя вслух и снова выронил ложку.

Через минуту послышался металлический скрип: надзиратель оглядел камеру в дверной глазок, отпер окно раздачи и откинул полку.

– Закончить прием пищи!

Голота тяжело поднялся из-за стола, доплелся до двери и вернул раздатчику миску с нетронутой похлебкой. Работник кухни – молодой парнишка из числа заключенных – вылил содержимое миски обратно в бидон и пробормотал скорее сочувственно, чем иронично:

– От голода или от пули зажмуриться – все едино. Разница лишь в том, что от голода – дольше и мучительнее…

– Пасть закрой! – приказал надзиратель.

И окно раздачи захлопнулось.

Андрей вернулся на шконку.

«Действительно, какая разница, что оборвет твою жизнь, если ей остались даже не дни – часы? – Он устало прислонился спиной к стене. – Времени больше нет ни на что. Ни на то, чтобы исправить эту самую жизнь, ни даже на то, чтобы вспомнить ее в подробностях. В тех самых картинках детства…»

Голота провел рукой по жесткому, набитому соломой матрацу, и ему почудилось, что под ладонью катаются засохшие хлебные крошки. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Оно – тоже из детства. Хлеб в кровати – это знак прозрения и бессилия, разгадки страхов, невзгод и начала нового страдания. Страдания одиночества…

Он все-таки выжил и в тот раз. Истощенный, обессиленный детский организм, несмотря ни на что, чудесным образом оправился от болевого шока.

Андрей очнулся в больнице. Он попытался пошевелиться и обнаружил, что спеленат бинтами. Руки, плечи, грудь, живот и колени горели огнем, и было очень трудно дышать. Лежа неподвижно, он мог разглядеть лишь серую сеточку вентиляции под самым потолком, и долго смотрел на нее, а из глаз катились слезы. Большие, как бусины, которыми бабушка когда-то расшивала подушки. Они щекотали щеку и тонули в складках тугого бинта и податливой мякоти подушки.

В день выписки за ним пришел милиционер.

– Ну что, бродяга? – нарочито весело поинтересовался он. – Откормился на больничных харчах? – И, подмигнув, добавил: – Это тебе не мамкиной похлебкой перебиваться!

Дома Андрея ждала тетка, приехавшая из Петрозаводска. Она доводилась матери двоюродной сестрой и была чуть ли не единственной родственницей, которую удалось разыскать.

– Знакомься, – милиционер легонько подтолкнул мальчика в спину. – Это твоя тетя – Татьяна Михайловна. Отныне ты будешь жить у нее.

Андрей смутно помнил «тетю Таню». Однажды она уже приезжала в Ленинград и гостила у них пару дней. Эта грузная, неопрятно одетая женщина с вечно влажными глазами, широким бесформенным носом и тяжелым подбородком умудрилась ни разу не повздорить ни с матерью Андрея, ни с соседями по коммуналке. Несмотря на кажущуюся строгость и даже мрачность, она была добра к окружающим, спокойна и рассудительна.

– Здравствуй, дружок, – тетя Таня протянула Голоте широкую, по-мужски грубоватую ладонь. – Собирайся, поедем в Петрозаводск.

– А где… – Андрей обвел взглядом комнату. – А где мама?

Милиционер шумно отодвинул стул, сел на него, снял фуражку и с деланным сожалением вздохнул:

– Она… это… заболела.

Только сейчас Андрей заметил, что на кровати матери нет ни одеяла, ни подушек. Остался один матрац, застеленный простыней.

– Заболела?.. – Голота неуверенно приблизился к кровати. – А что с ней?

– Это такой недуг… – начал милиционер.

– Она в сумасшедшем доме! – отрезала тетя Таня и, бросив короткий взгляд на стушевавшегося участкового, закончила: – Хорошо, что не в тюрьме.

– Да уж… – подтвердил тот и надел фуражку.

У Андрея подкосились колени, и он сел на кровать. Мысли завертелись в голове шумным, путаным роем. «Мама заболела… Она в сумасшедшем доме… Она ненормальная… Вот оно что!.. Она никогда никому не желала зла! Она просто больна! И несчастна! Бедная моя мамочка…»

Слезы опять покатились из глаз, и Андрей даже не пытался их сдерживать. Он сидел неподвижно на материнской кровати, опустив голову и лишь иногда вздрагивая от безутешных всхлипываний. Ладонь вдруг нащупала что-то твердое и мелкое, рассыпанное на матрасе под натянутой простыней. Путано соображая, зачем он это делает, Голота встал, откинул простыню и собрал пальцами… засохшие хлебные крошки. Он удивленно подержал их на ладони, вытер рукавом слезы и вдруг решительным движением откинул и матрац. Открывшаяся глазам картина потрясла его настолько, что он вмиг перестал всхлипывать и открыл рот. Все днище кроватной рамы аккуратно, словно кирпичами, было выложено буханками ржаного хлеба. Все эти годы мать спала на нем, оберегая от любых посягательств. Как скупой рыцарь.

Тетя Таня подошла к мальчику и опустила ему на плечо тяжеленную ручищу.

– Не осуждай маму, – произнесла она тихо, – Соня боялась новой блокады…

– Я не… – слова застряли в горле, и Андрей только мотал головой, чувствуя, как сердце сжимается от жалости и боли.

Много позже он узнал, что все мамины «кавалеры» приносили ей «в подарок» буханку хлеба.

Опять стукнула дверца, и над полкой раздачи появилось широкое красное лицо. Надзиратель обвел долгим взглядом камеру, убрал пальцами со лба потные волосы, выбивавшиеся из-под фуражки, и громко кашлянул. Голота оторвался от мрачных, тяжелых воспоминаний и удивленно поднял голову. Мерзкое ледяное предчувствие дрожащей волной скатилось в желудок и заставило на миг замереть сердце.

– Слышь… – негромко позвал надзиратель и, быстро оглядевшись по сторонам, понизил голос почти до шепота: – Водку будешь?

Голота слышал или читал где-то, будто приговоренным к смерти дают водку. Чтобы легче было уйти. Чтобы не так страшно.

– Уже… пора? – хрипло спросил он.

– Да я просто… предлагаю… – Лицо в окошке еще больше побагровело, словно от натуги. – У меня сын родился, значит…

Голота перевел дыхание и сглотнул. Ему хотелось выпить, хотелось залить себя по горлышко, по самую макушку, чтобы забыться и перестать страдать, но он промолчал, пораженный услышанным, словно надзиратель сообщил ему не рядовую житейскую новость, а нечто сверхъестественное. Простой когда-то и очевидный повод отметить рождение нового человека теперь казался неуместным и глупым. В нем было что-то символичное, жуткое, и это понял даже надзиратель. Он скривился в извиняющейся улыбке, обнажив ряд неровных, пожелтевших от табака зубов, и обронил виновато:

– Кто-то уходит, кто-то приходит… Такова жизнь.

Голота покачал головой и облизал пересохшие губы.

– Я… завязал, – сказал он глухо.

Надзиратель заржал так, что едва не потерял равновесие и был вынужден ухватиться руками за раму раздаточного окна.

– Ага!.. Конечно! Водка здоровью вредит!!! – Он снял фуражку и вытер рукавом слезы. – А ты, парень, даже здесь способен хохмить! Уважаю таких!

Створка с грохотом захлопнулась, и Голота еще долго сидел неподвижно, устремив невидящий взгляд в почерневшую от времени и от накопившихся в этих стенах горя и отчаяния, стальную обивку входной двери.

Водка сломала ему жизнь. Погубила и растоптала все искреннее, теплое и человеческое. Когда он это понял? Совсем недавно. Может быть, год назад, а может, и месяц. Понял поздно, как это, вероятно, бывает со многими. Понял тогда, когда глаза и сердце ослепило раскаяние и когда уже ничегошеньки нельзя было поправить или изменить. Он и раньше догадывался, что смоковницу, не приносящую плода, срубают. Но он представить себе не мог, какое великое множество отсрочек ей дано! Ах, если б он только почувствовал, если б услышал, как год за годом виноградарь упрашивает господина повременить еще!..

Сколько было таких отсрочек в жизни Андрея Голоты? Три? Пять? А может, десять? Он всякий раз удивлялся, что остался жив, всякий раз восхищался собственной удачливостью и везением, но никогда не спрашивал себя: за что? Или, правильнее – для чего? Зачем мне опять дадена жизнь?

Первый раз Андрей напился в четырнадцать. Он жил у тети Тани в Петрозаводске и заканчивал седьмой класс, когда пришло известие, что в ленинградской больнице скончалась мать.

Софья Голота ушла из жизни, ни разу и ни у кого не попросив прощения, не сказав «люблю», не покаявшись и не опомнившись. Ее смоковница была срублена и брошена в печь.

Андрей разрыдался, услышав печальную новость. Он два года не видел мать, не получал от нее весточек, не слышал ее голоса. Софья до конца дней ненавидела сына, а тот любил и помнил ее.

– Собирайся, – велела ему Татьяна Михайловна. – Надо похоронить по-человечески. Не собака ведь…

В Ленинграде Андрей долго бродил по улицам, которые помнил с детства, вглядывался в растопыренные пятерни заводских труб на том берегу реки, слушал весеннюю ругань воробьев и перезвон трамваев, сворачивающих с набережной на Невский проспект, вдыхал неповторимый, пыльно-сиреневый дух родного города. Он словно чувствовал, что больше не вернется сюда никогда…

Похороны были скромными. Мать лежала в крохотном гробу, и ее лицо, изменившееся до неузнаваемости, хранило печать усталости и недовольства. Андрею казалось, что это бескровное, одутловатое лицо вот-вот дрогнет, исказится в гримасе, зачернеют злые щелочки глаз, а белые губы скривятся в угрюмой насмешке: «Мама верит тебе… Ты ведь не хочешь расстроить маму?»

Андрей боялся ее гнева даже сейчас.

Он положил в гроб свою единственную игрушку, подаренную ему матерью много лет назад. Заводной плисовый заяц с маленьким барабаном провожал Софью Голоту в последний путь. Очень давно он так весело стучал лапками в этот барабан, когда Андрей поворачивал ключ в игрушечном замке. Мальчик смеялся, и даже мать улыбалась, глядя на счастливого сына. «Ты навсегда останешься в моей памяти именно такой, – мысленно пообещал Андрей, склонившись к застывшему, белому лицу Софьи Голоты, – улыбающейся, доброй и любящей…»

Ключ был давно потерян, и теперь, в гробу, игрушечный заяц, притихший на сцепленных, ледяных руках матери, тоже казался мертвым.

Поминки справляли в комнате бывших соседей по коммуналке.

– На-ка, помяни мать! – приказал Андрею кто-то, протягивая стакан водки.

– Да мал он еще, – попыталась вмешаться тетя Таня. – Едва четырнадцать исполнилось.

– Четырнадцать? – удивился голос. – Да я в его возрасте уже пил, девок щупал и заводскую смену до конца выстаивал!

После такого аргумента тетя Таня сдалась, и Андрей помянул мать. Залпом. И почти не морщась.

Его никогда не тошнило от водки. Ни в тот печальный ленинградский вечер, ни много позже. Сколько их было потом таких вот вечеров, дней и ночей – пропитанных горько-сладким духом початой бутылки, наполненных отвязной эйфорией или тяжелой пустотой!

А тогда, за столом, выставленным в одной из огромных комнат коммунальной квартиры, Андрей чувствовал, как водка обжигающе скользнула по пищеводу, ухнула огненным водопадом в желудок и через мгновение разлилась приятным теплом в груди, запылала пунцовым румянцем на щеках. Ему вдруг стало уютно и безмятежно среди малознакомых людей. Захотелось сказать или сделать что-то очень значительное, важное. Но он молча сидел за столом, дурашливо улыбался и зачем-то тыкал вилкой в пустую тарелку.

В разгар поминального застолья, обернувшегося ни с того ни с сего безудержным весельем с частушками и даже плясками, Андрей вышел в коридор и, покачиваясь, принялся бесцельно бродить взад-вперед, трогая руками все, что соседи по коммунальной квартире повытаскивали из комнат и пристроили вдоль стены: старый велосипед, банные шайки, хоккейные клюшки и лыжи.

– Ты сын Софьи Голоты? – услышал он голос за спиной и удивленно обернулся.

У самого прохода в кухню стоял черноволосый паренек лет пятнадцати и небрежно поигрывал цепочкой от ключей. Из-за его плеча выглядывал еще один парень – с круглым лицом, усыпанным веснушками, и маленькими, беспокойными глазками.

Андрей утвердительно кивнул и, подойдя поближе, протянул руку новым знакомцам.

Черноволосый и не подумал отвечать на приветствие. Он насмешливо скривил рот и задал следующий вопрос:

– А ты знаешь, от чего она умерла?

Голота растерянно убрал руку и пожал плечами:

– Она… сильно болела.

Тот, который был с веснушками, весело фыркнул за плечом черноволосого:

– А мы думали – от голода. У нее хлеб закончился, – и он засмеялся коротким, звучным смешком.

У Андрея потемнело в глазах. Он вспомнил откинутый матрац и ровные ряды сухих коричневых буханок, похожих на булыжники, которыми выкладывают мостовые.

– Твоя мать была проституткой, – хладнокровно вставил черноволосый, накручивая на указательный палец цепочку от ключей. – И ненормальной…

– Позор!.. – добавил круглолицый, испытующе глядя на Голоту.

Тот стоял неподвижно, словно постигая смысл услышанного.

Как странно. Именно теперь, когда ему наконец бросили в лицо то, чего он так боялся, когда с презрением и жестокостью произнесли те самые слова, которые он десятки раз с ужасом слышал в собственном воображении, – Андрей не почувствовал унижения. И страха тоже не почувствовал. Последнее было особенно удивительным, поскольку это противное, мерзкое, скользкое чувство, казалось, не покидало его никогда. С младенчества он панически боялся матери, ее гнева и даже ее редких всполохов нежности. Он боялся соседей – разговаривать с ними, и даже смотреть им в глаза. Боялся дворовых мальчишек – с их острыми, быстрыми кулаками. Боялся учителей в школе, врачей в поликлинике, вагоновожатых в трамвае…

Сейчас, здесь, в длиннющем, полутемном коридоре ленинградской коммуналки, стоя перед двумя задиристыми и нагловатыми мальчишками, явно превосходившими его и в росте и в силе, Андрей с тяжелым, ухнувшим в сердце восторгом почувствовал, что свободен от страха. Словно невидимый переключатель щелкнул где-то внутри и озарил сознание желтым подрагивающим светом, похожим на свет пыльной лампочки в ванной комнате коммунальной квартиры. А может, наоборот, все погасло и в душе и в голове.

Медленно, будто любуясь собой со стороны, Голота нагнулся, подобрал с пола тяжелый черный велосипедный насос, выпрямился и, застонав от натуги, обрушил его на голову черноволосого. Тот не успел даже подставить руку, и удар пришелся ему чуть выше лба. Андрей хладнокровно подождал, пока противник сползет на четвереньки, перешагнул через него и двинулся к веснушчатому. Второй неприятель не стал дожидаться расправы. Едва оправившись от мгновенного шока, вызванного неожиданной и страшной выходкой новичка, он завизжал так, что на кухне задрожала посуда, потом опрометью бросился в уборную и запер за собой дверь.

Голота зашвырнул насос в угол, отер вспотевшие ладони о чье-то полотенце, забытое на бельевой веревке, и неторопливо побрел туда, где с частушками и прибаутками провожали в последний путь его несчастную мать, минуту назад им отомщенную.

В комнате он присел на краешек дивана и мгновенно заснул.

Ему почудилось, будто он слышал сквозь сон, как ругаются женщины.

– Этот изверг полоумный чуть не убил Аркашеньку! – кричала одна. – Он сумасшедший, как и мамаша его! Гляньте, гляньте! Боюсь, швы придется накладывать ребенку! И прививку от столбняка делать надо!

– Да Бог с вами! – это был голос тети Тани. – Опомнитесь! На сироту поклеп возводите! Он сызмальства никого пальцем не тронул! И мухи не обидит! Сам как мышь пугливая!

– Тоже мне, мышь четырехпудовая! – не унималась женщина. – Только посмотрите, как голову-то ребенку моему раскровянил!

Утро следующего дня было тяжелым и серым. Боль утраты разыгралась с новой силой. А к ней примешался липкий, мерзкий, гнетущий страх. Он, оказывается, никуда не исчез.

Водка была тем самым переключателем, изгоняющим из сердца страх и боль. Она делала сладкой обиду и легким – страдание. Она тешила и возвышала душу, поднимала ее над обыденной и унылой жизнью. Она будила дремавшую силу, заставляла забывать о собственной никчемности и слабости. Она тормошила беспечность, окрыляла беспомощность и делала пустяком уязвленность.

На многие годы водка стала для Андрея Голоты лекарством от страха и неприкаянности. И только теперь, впервые, он нашел в себе смелость сделать главное открытие: водка – прибежище труса. Шаг в эйфорию – это побег с поля боя. Кайф – это капитуляция перед серостью.

Но хуже всего то, что «эликсир смелости» был «лекарством на час». Рассвет приносил тоску и отчаяние, возведенные в степень. Временное забвение оборачивалось необратимым наказанием. Страх приходил снова, но уже не один. Он тащил с собой «друзей» – ужас, стыд и новую боль. А страдание наваливалось с утроенной силой.

«…Тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, вошедши, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого…»

– Я завязал… – хрипло повторил Голота в сторону захлопнувшегося окна.

Надзиратель, предлагавший ему водку, сейчас наверно уже вовсю праздновал с коллегами рождение сына.

Андрей закрыл глаза и перевел дух, но где-то внутри, под самым сердцем, противно дрожал и рассыпался рваными хлопьями страх. Минуту назад, когда краснолицый вертухай предложил ему водки, Голота решил, что это – конец. Сотни раз, меряя шагами квадратный пол опостылевшей камеры, он представлял себе, как все будет. Зловеще лязгнет замок, распахнется дверь, и в его тюремной келье появятся люди. У них будут строгие лица. Но в глазах – непременно сочувствие. Из суеверия они не зайдут внутрь, а останутся на пороге. Один из них, сверяясь с потертым, исписанным мелким почерком блокнотом, произнесет громко, как в рупор: «Осужденный Голота… Андрей… Иванович! Тридцать седьмого года рождения!.. На выход!» Он медленно встанет со шконки, на ватных ногах, пошатываясь, двинется навстречу своим убийцам. И те проявят великодушие. Они предложат ему водки. Полный стакан… А потом он пойдет со своими мрачными провожатыми по длинному, бесшумному коридору, каждым шагом отсчитывая путь к смерти. Дорога его жизни подошла к концу. Она теперь состоит не из радостей и горестей, не из взлетов и падений, не из блаженств и страданий. Она состоит из шагов…

Голота облизал пересохшие губы. Много раз побывав на волосок от смерти, зная, какое у нее ласковое дыхание, какой томный взгляд, какие соблазнительные речи, он почему-то именно сейчас боялся ее, как никогда. Всякий раз, оказываясь со смертью один на один, Андрей удивлялся, что она вовсе не жуткая старуха с косой, а красивая, молодая женщина с черными, колдовскими глазами и ослепительной, белоснежной улыбкой. Она звала его, убеждала, ласкала. А он каждый раз находил в себе силы не поверить ей.

Тогда, в пятьдесят шестом году, она почти соблазнила девятнадцатилетнего Голоту. Тот готов был уже упасть в ее горячие и сладкие объятья, отдаться ее пылкой нежности и страстному желанию, но что-то в последний момент удержало его, оттолкнуло и протрезвило. Наверно, виноградарь упросил господина повременить еще…

Закончив школу, Андрей попытался поступить в петрозаводский машиностроительный институт, но провалился на первом же экзамене. Он и сам не знал, почему выбрал именно этот ВУЗ. Машиностроение интересовало его не больше, чем любая другая отрасль народного хозяйства. Точнее – никак не интересовало. Впрочем, и к гуманитарным наукам у юного Голоты не было ни малейших способностей. Последние два года он едва перебивался с «неудов» на тройки, а осенние переэкзаменовки стали для него привычным делом. Удивительно, что он вообще закончил десятилетку. Если бы не тетя Таня, почему-то убежденная том, что «мужчина должен получить высшее образование», он давно бы подался в ремесленное училище, как и десятки его ровесников.

К восемнадцати годам Андрей стал похож на свою мать в молодости: темноволосый, белолицый и худой, с карими живыми глазами и тонким носом, он тем не менее мало отличался характером от того паренька из коммунальной ленинградской квартиры, из такого недавнего детства. Он слыл робким и немногословным, но стоило ему постоять часок с мужиками в пивной, его словно подменяли. Дремавшие где-то, до поры до времени, бесшабашность и отвязная дерзость лезли наружу. Голота становился вспыльчивым и невоздержанным на язык. Он задирал окружающих, сквернословил и упивался собственным бесстрашием. Он был готов на самые сумасбродные и отчаянные поступки. Обретенная смелость окрыляла, а безнаказанность – окрыляла вдвойне.

Однажды, изрядно хлебнув портвейна, Андрей вышел из рюмочной и стал мочиться прямо на тротуар.

– Щенок! – услышал он за спиной чей-то голос. – Ты что творишь, бессовестный?!

В ответ Голота быстро повернулся и перевел струю на возмущенного прохожего.

Андрея доставили в отделение милиции. Там, после часового разбирательства, дело о хулиганстве решили не заводить, но протокол задержания отправили по месту жительства. Участковый несколько раз прочитал бумагу и недоверчиво поморгал: «Голота? Этот тихоня? Не может быть!..»

– Не ставьте его на учет, товарищ лейтенант, – упрашивала тетя Таня, – парень только жить начинает. Совершеннолетие – через месяц.

– То-то и оно, – вздохнул участковый. – Уже в совершенных годах, балбес, а ума не нажил! Ну ничего… Армия сделает из него человека.

Спустя две недели после провального экзамена в институт Андрей получил повестку.

Он сидел в одних трусах в душной комнатушке призывного пункта на шаткой деревянной табуретке перед мутным зеркалом и с тоской наблюдал, как мягкими хлопьями падают на пол его волосы, бесцеремонно выкашиваемые холодной механической машинкой. Молодой солдатик – ровесник Голоты – по-хозяйски щелкая стальными ручками этой машинки, то и дело поглядывал в зеркало на своего подопечного и беззлобно ухмылялся:

– Красавец!.. Был вороной – стал бритый!..

Андрей несмело провел рукой по голове, присмотрелся к своему новому облику в тусклом отражении и тяжело вздохнул. Он выглядел жалко. Впалый, бледный живот, торчащие ребра, худые плечи. А лицо, казалось, утратило знакомые черты. В нем появилось что-то чужое. То ли заострился нос, то ли увеличился лоб, то ли глаза стали больше и ярче, и теперь это лицо рядовой Голота будто примерял на себя заново – вместе с пилоткой и гимнастеркой.

Его определили служить в мотострелковый полк, что входил в состав гвардейского Особого Корпуса, дислоцированного в Венгрии.

Спустя почти год, дождливой октябрьской ночью, Андрея, как и сотню других его сослуживцев, инструктировали в особом отделе дивизии.

В просторной комнате за широким столом, похожим на стол экзаменатора в институте, сидели трое: командир полка подполковник Шматко, начальник особого отдела майор Василишин и комсорг батальона лейтенант Равич-Щерба. Краснощекий комсомольский вожак только минувшим летом закончил училище и попал служить в Особый Корпус, но уже успел прослыть среди пехотинцев занудой и выскочкой.

– Комсомолец Голота! – сверяясь с бумажкой, отчеканил он, едва Андрей перешагнул порог. – Партия и Правительство оказывают вам огромное доверие – защитить и отстоять завоевания социализма! На дальних рубежах плацдарма коммунистического строительства вспыхнули первые искры пожара, раздуваемого империализмом. Зубы дракона сеют там, где должна колоситься благодатная нива интернационализма и народной воли…

– Сынок… – Особист поднялся из-за стола, обрывая торжественную речь краснощекого лейтенанта. – Подойди-ка поближе.

Голота шагнул вперед и замер, растерянно моргая.

– Понимаешь, – продолжал майор, потянувшись через стол и доверительно положив руку ему на плечо, – венгры – хорошие ребята. Такие же, как мы с тобой. Трудолюбивые и честные… Но и среди них попадаются паршивые овцы. Всякие паразиты, хулиганы и просто уголовники.

Василишин вдруг убрал руку, грузно сел на место и неожиданно похолодевшим голосом спросил:

– Политинформации слушаешь внимательно?

Голота кивнул, все еще стоя вплотную к столу и подавшись вперед всем телом.

– И что усвоил из услышанного?

Андрей нахмурился.

– Беснующиеся орды контрреволюционеров, – речитативом заговорил он, – наводнивших страну эмигрантов-хортистов и просто уголовников охотятся за невинными и безоружными венгерскими чекистами и партийными активистами, жестоко расправляются с ними… В заводском районе Чепель было расстреляно 18 коммунистов…

– Знаешь, кто такой генерал Серов? – перебил особист.

– Что? – не понял Голота.

– Не – что, а – кто, – поправил майор теперь уже совсем ледяным тоном. – Генерал Серов.

Андрей наконец сообразил, о ком речь.

– Это начальник КГБ СССР, – скорее вопросительно, чем утвердительно пролепетал он.

– Верно. – Василишин кивнул, взял со стола лист бумаги, подержал зачем-то в руках, опять бросил на стол и закончил небрежно: – Я с ним только что разговаривал.

Андрей не сводил с особиста глаз.

– Мы обсудили создавшееся положение, – продолжал тот, неожиданно повышая голос, словно увеличивая громкость радиоприемника, в котором вещал о чем-то важном Левитан. – И решили: на защиту социализма, для наведения порядка там, где вешают на фонарных столбах коммунистов, необходимо направить только самых лучших и надежных людей… – Майор встал и торжественно положил руку на плечо окончательно стушевавшемуся Голоте. – Таких, как ты, сынок…

– Следующий! – визгливо крикнул краснощекий комсорг.

Той же ночью мотострелковый полк, в котором служил Андрей, вышел на марш. Командирам подразделений определили две точки для броска: кровавыми пятнами запестрели на картах Буда и Пешт.

Голота дремал на броне транспортера, пока колонна шла мимо венгерских сел с невысокими домиками, похожими на украинские мазанки, только меньше и аккуратнее, грохотала вдоль бетонных заборов, за которыми щетинились в темноте иглы заводских труб, сквозь перелески, в которых оседала и тонула безвозвратно поднятая стальными гусеницами пыль, преодолевала в брод крохотные речушки и взбиралась на серые холмы, напоминающие издалека шахтерские терриконы.

Андрей время от времени открывал глаза, сонно щурясь на меняющиеся пейзажи сиреневой венгерской ночи, и снова погружался в дремоту. Он окончательно проснулся, только когда под траками боевой машины заскрежетала мостовая большого, красивого города.

– Голота! Закрой варежку! – услышал он сквозь рев двигателей голос взводного. – «Калаш» – с предохранителя, солдат!

Андрей поспешно стащил с плеча АК-47 и, обдирая пальцы, сдвинул железную скобку, освобождая затвор.

На площади Лайоша Кошута стальные машины затихли и встали, образовав полукруг. Экипажи спешились и выстроились повзводно. Рассветная сырость пробиралась за воротники гимнастерок, бойцы ежились и ждали команду развернуть шинели, которые все еще были перекинуты в скатку через плечо поперек тела.

Через минуту на площадь лихо влетел «Виллис» комбата, и только сейчас Голота сообразил, что, кроме мотострелкового батальона, здесь больше никого нет. Две дюжины «тридцатьчетверок», следовавшие одним маршем с пехотинцами, то ли ушли на другой берег, то ли рассредоточились по улицам города.

Роты начали перекличку, и очень скоро площадь наполнилась какофонией звуков, непривычных для романского уха. Будапешт успел отвыкнуть от них за последние одиннадцать лет. Русские фамилии, выкрикиваемые хриплыми, но сильными голосами, отскакивали от стен, рассыпчато катились по брусчатке и исчезали в гулких переулках, примыкающих к площади, словно в водосточных трубах.

Командиры взводов один за другим докладывали ротным о результатах проверки. Те, в свою очередь, торопливо чеканили шаг к «Виллису» комбата.

– Как на дивизионном плацу, – усмехнулся, поправляя пилотку, Гришка Сырцов – смуглолицый, белозубый паренек, служивший в одном отделении с Голотой. – Только здесь покрасивше малость…

Андрей кивнул и вдруг присел на месте от неожиданности. Дробным эхом на площадь просыпался стук пулеметной очереди, и броня ближайших машин стала отплевываться горячими искрами оглушительного рикошета. В одну секунду развалился строй. Ничего не понимающие солдаты бросились врассыпную, пригибая головы и затравленно озираясь по сторонам.

– Пулемет в окне! – рявкнул взводный. – За машины!

Но его голос мгновенно потонул в автоматном треске. Десятки бойцов, не дожидаясь команды, открыли стрельбу по окнам ближайших к площади жилых домов, соседствующих со зданием парламента. Беспорядочная поначалу пальба очень быстро обрела цель и превратилась в единый тысячествольный расстрел. Один из домов, где, по-видимому, и затаился неведомый пулеметчик, на глазах покрылся угреватой черной сыпью от автоматных очередей, осыпался стеклами и кусками изувеченной лепнины, отплевался ошметками карнизов и балконных перил. Две боевые машины развернули башенные орудия в сторону погибающего дома и тоже огрызнулись огнем.

– Отставить! – задыхался комбат. – Прекратить!.. – Он стоял на коленях возле изрешеченного пулеметом «Виллиса» и зажимал в боку кровавую рваную рану. – Командирам рот – призвать личный состав к дисциплине!..

Казалось, его не слышали. Бойцы лупили по единственной, обнаруженной ими по наитию цели из всех видов стрелкового оружия и не могли остановиться. Голота тоже стрелял. Он строчил из автомата, оглушенный и потрясенный происходящим, открыв рот в каком-то гипнотическом аффекте и изрыгая бессвязные ругательства.

Расстрел дома прекратился, как прекращается внезапный ливень. Сначала схлынули основные потоки, потом постучали отдельные капли, и все умолкло. Солдаты стояли, тяжело дыша, опустив оружие, и растерянно переглядывались. Раненого комбата срочно погрузили на носилки и увезли на одном из транспортеров в передвижной палаточный госпиталь, развернутый где-то на окраине Пешта.

Командиры подразделений, не ожидавшие, что в первые же минуты марша будут застигнуты необходимостью принимать самостоятельные решения, поначалу суетились, метались по площади, строили личный состав, отдавали приказы и тут же отменяли их. Линейные связисты еще не успели наладить связь, поэтому посоветоваться было не с кем. Кому помогаем? Что защищаем? С кем воюем?

– Был приказ: ориентироваться по обстановке и в случае необходимости применять оружие! – напомнил замполит батальона растерянным командирам. – Наша задача: помочь венгерским трудящимся в их борьбе с уголовными элементами!

– Твою мать! – кипятился командир второй роты – широкоскулый капитан Ховрин с орденом Отечественной войны на гимнастерке. – Мы же не полиция! Или что, снова сорок пятый год?

– Хуже, Сережа… – отозвался другой капитан по фамилии Гиревой. – Те же самые люди, что встречали нас в сорок пятом цветами, сегодня поливают исподтишка пулеметным огнем.

– А кто изменился? Мы или эти люди?

– Никто не изменился, Сережа. Просто есть закон жизни: благодарность не вечна. Со временем она перерастает в недовольство и даже в претензии. Освобожденным от одного ига уже очень скоро кажется, что они живут под другим…

– Освобожденным? – Ротный расправил пальцами складки гимнастерки под ремнем. – Нет, друг. Моя медаль называется не «За освобождение Будапешта», а «За взятие Будапешта». А это две большие разницы. Они не освобожденные, а побежденные. Подавлять бунт побежденных – дело полиции, конечно, а не армии…

– Ты это нашему ученому-идеологу расскажи, – усмехнулся Гиревой, кивая на замполита.

– Не нужно мне ничего рассказывать, – хмуро отреагировал тот. – Напоминаю вам, что вы коммунисты, к тому же солдаты. Поэтому выполняйте приказ.

Офицеры медленно направились к боевым машинам, зловеще поблескивающим сталью в лучах холодного рассветного солнца.

– А вот и первый побежденный. – Ховрин кивнул на брезентовый чехол, сброшенный на брусчатку тремя разведчиками, вернувшимися с «зачистки» расстрелянного дома. – Мальчишка совсем…

На перепачканном кровью и цементной пылью брезенте остывало тело убитого снайпера. Его спутанные волосы слиплись на лице кровавым причудливым рисунком, а белый, не знавший бритвы подбородок торчал из разорванного ворота подобием кочерыжки.

Пулемет лежал рядом.

Через полчаса появилась связь со штабом Корпуса. Топчущемуся на площади батальону пехотинцев поставили задачу сформировать из боевых расчетов патрульные группы по три человека.

– В городе – особое положение, – объявил замполит, – и введен комендантский час. Центральные улицы заблокированы нашими танками. Улицы поменьше, переулки и подворотни должны подвергаться тщательному патрулированию. Населению запрещено собираться группами более трех человек. Стихийные митинги, шествия, демонстрации подлежат разгону, открытое неповиновение властям наказывается без предупреждения. Вплоть до применения оружия… Нарушителей порядка, провокаторов и мародеров – задерживать и препровождать в штаб дивизии. В случае сопротивления – открывать огонь на поражение!

Андрей и Гришка Сырцов оказались в одной патрульной группе.

– Маршрут следования: от площади Лайоша Кошута, по набережной Сечени – к базилике Святого Иштвана, далее через площадь Эржебет – к площади Вёрёшмарти, и обратно! – объявил взводный. – Старший патрульной группы – сержант…

– Отставить! – капитан Ховрин сложил карту, и спрыгнул с бронетранспортера. – Я сам пойду старшим. – И, поймав удивленный взгляд взводного, пояснил: – Маршрут уж больно знакомый. С войны…

Некоторое время шли молча. Крохотные, словно игрушечные, улочки перекидывали друг другу, наподобие шариков, эхо солдатских шагов. В этот ранний час город хранил тревожное молчание.

Ховрин остановился у невысокой водонапорной башни, увитой странными безлиственными растениями, и вздохнул:

– Здесь Сашку накрыло взрывом… Башню раскурочило всю, и вода хлынула на мостовые… Фрицы вон там держали оборону. – Ротный показал рукой куда-то поверх домов. – Хорошая была огневая точка. Много наших полегло…

Голота обвел взглядом позолоченные рассветным солнцем крыши и медленно стащил с головы пилотку. Сырцов поспешно последовал его примеру.

– Родина – это не пустой звук, ребята, – продолжал Ховрин задумчиво и совсем беспафосно. – Она и Москва, и Ленинград, и Харьков… И мама, которая ждет сына… Для меня родина – и вот эта водонапорная башня, – капитан провел ладонью по холодной кирпичной кладке. – И вот эти улицы, политые нашей кровью без меры… – Он понуро опустил голову и замолчал.

– Понимаю… – неуклюже вставил Голота.

Капитан вдруг вскинул голову, и глаза его заблестели:

– Она – одна! После двадцатого съезда будет двадцать первый и двадцать пятый! Может, еще что-нибудь поменяется… А родина – останется! И там, и здесь! – И Ховрин с размаху хлопнул ладонью по кирпичной стене.

Путь продолжили молча. Всю оставшуюся часть маршрута топали, понуро опустив плечи, словно под тяжестью неведомой вины за чьи-то слезы, за пролитую кровь, и за ту, которой еще суждено пролиться.

За площадью Святого Иштвана Ховрин объявил остановку.

– На прием пищи – пятнадцать минут! – скомандовал он, скидывая с плеча вещмешок.

Только сейчас Голота почувствовал, что смертельно устал. Перипетии бессонной ночи и жуткого рассвета вымотали его так, что он даже забыл о голоде.

Андрей грузно сел на край тротуара, отложил в сторону АК-47, расковырял пальцем узел на вещмешке и достал пачку галет. Сырцов проворно вскрыл ножом банку с тушенкой и протянул ее офицеру:

– Подкрепитесь, товарищ капитан…

Ховрин опустился на бордюрный камень рядом с Голотой, ослабил портупею и покачал головой:

– Ешь, солдат. Вам, молодым, требуется больше, чем мне. А я покурю…

Он потянулся к нагрудному карману, но в то же мгновение задержал руку, увидев что-то неожиданное в глазах Сырцова. Тот замер с протянутой банкой, таращась куда-то поверх головы ротного, и внезапно побелевшими губами прошептал:

– Мадьяры…

Ховрин не шелохнулся. Ледяным прозрением обрушился на него весь ужас положения, в которое он поставил себя и своих подчиненных. Со стенографической точностью в его мозгу прозвучали сухие строчки будущего рапорта: «Находясь на боевом дежурстве, группа, возглавляемая капитаном Ховриным, потеряла бдительность и, не закончив патрулирование района, расположилась на отдых… Не выставив дозорного, все трое патрульных отложили в сторону оружие и принимали пищу… Ни у одного из автоматов не было патрона в патроннике… Командир группы утратил способность оценивать обстановку и, как следствие, создал ситуацию, в которой свел к нулю боеспособность расчета…»

В одно мгновение Ховрин осознал, какую страшную, нелепую, бессовестную ошибку он допустил. Ошибку, непростительную даже зеленому, необстрелянному бойцу. Ошибку, возможно, самую роковую в своей жизни и, что еще ужаснее, – в жизни этих хороших, доверившихся ему мальчишек.

Патрульных окружили хмурые люди, вооруженные немецкими «Шмассерами».

– Оставайся на месте, советские! – услышал Ховрин над головой резкий голос с сильным акцентом. – Руки в гору!

Ротный мрачно усмехнулся:

– А десять лет назад нас называли «русские»… – Он сделал вид, что собирается подняться с тротуара.

– Сидеть, говно! – долговязый венгр ударил русского капитана ногой в спину. – Свинья советский!

Сырцов как стоял с банкой нетронутой тушенки в протянутой руке, так и продолжал стоять, не шевелясь и даже почти не дыша. Андрей тоже замер на месте с недожеванной галетой во рту и с ужасом таращился на небритых повстанцев.

Венгры проворно подобрали с асфальта русские автоматы и теперь чувствовали себя в полной безопасности, а потому не спешили с расправой.

– Коммунисты? – весело поинтересовался голос над головой ротного.

– Я – коммунист, – хрипло ответил тот, – а мальчишки не идейные вовсе, а так… по приказу. – И добавил тихо: – Отпустили бы вы их…

– Хороши мальчишки! – не унимался голос. – Моя мальчишки играют в солдатов такие маленький, деревянный… А твой – сами солдат.

– Мои тоже играют, – пробормотал Ховрин, косясь в сторону.

«Семь человек, – лихорадочно соображал он, – и, наверное, еще трое – за спиной. Четыре автомата, три винтаря… Ничего не сделать… Покрошат в укроп».

– Я всегда надеялся, – продолжал он громче, – что наши дети будут только играть в войну…

– Тогда зачем вы сюда пришел? – Венгр вышел из-за спины ротного и присел на корточки прямо перед ним. – С автоматы.

– Ну ты тоже не с рогаткой, – пробормотал Ховрин, кивая на «Шмассер».

Долговязый венгр, увлеченный начавшейся дискуссией, в которой, вероятно, ему было что сказать, не заметил, что загородил русского офицера от своих товарищей.

«Это твоя ошибка, герой, – спокойно подумал ротный. – Если взялся за оружие, научись сначала воевать. И не с безоружными людьми, а с советским солдатом!»

Не меняя выражения лица и не делая движений плечом, он с ловкостью фокусника вынул из подсумка гранату, перекинул ее в другую руку и, сунув кулак под нос опешившему венгру, молниеносно вынул чеку.

– Нажмешь на курок, и твои мозги будут собирать с мостовой детским совочком, – на всякий случай объяснил он произошедшую перемену растерянному оппоненту.

– Не стрелять! – по-венгерски взвизгнул тот, с ужасом таращась на багровый русский кулак с зажатой гранатой.

– Правильно понимаешь, – удовлетворенно констатировал Ховрин и, не поворачивая головы, приказал своим похолодевшим от ужаса «мальчишкам»: – Сырцов! Голота! Бегом – марш отсюда!

– Товарищ капитан… – пролепетал Андрей.

– Это приказ! – перебил ротный. – Бегом, я сказал!

Не выпуская из рук банку с тушенкой, Сырцов попятился, ухватив за рукав Голоту. Тот послушно отлепился от тротуара и, с трудом перебирая одеревеневшими ногами, потащился за другом. Венгры расступились, пропуская горе-патрульных.

– Я повешу тебя на фонарный столбе! Оккупант! – сквозь зубы процедил венгр, глядя в глаза Ховрину.

– Возможно, – спокойно ответил тот. – Но еще вернее это произошло бы с тобой, если б не моя оккупация.

– Я на своя земля, – продолжал венгр. – А ты захватитель.

– Эта земля полита моей кровью, – устало возразил ротный. – Моей и моих товарищей.

– Я не просил тебя поливать кровь. Моя земля не нужна твоя кровь.

– Значит, ей нужна твоя, – холодно резюмировал Ховрин. – Третьего не дано.

– Я готов поливать своя кровь, – прохрипел венгр.

Ховрин вздохнул.

– Ну что ж… И мне не привыкать…

И капитан разжал пальцы.

Взрывом выбило стекла в ближайших домах. Раскатистое эхо, словно вода из водонапорной башни, хлынуло в переулки и пустые дворы, заставив содрогнуться немые деревца с почти облетевшей листвой и спугнув сонных голубей с тихих, мирных крыш.

Сырцов и Голота остановились как вкопанные посреди пустынной улицы, настигнутые этим жутким раскатом.

– Ротный… – прошептал Андрей, и глаза его наполнились слезами.

– Он погиб, спасая нас! – прохрипел Гришка, едва переводя дух. – А мы драпаем, как зайцы! Сейчас припремся на площадь… Без командира, без оружия… Зато с тушенкой! – и он со злостью отшвырнул банку, которую все еще держал в руках.

– Оружие! – спохватился Голота. – Там остались наши автоматы!

Гришка уставился на друга:

– Ты что, предлагаешь вернуться?..

Андрей закивал:

– Конечно! Заберем «калаши»… Не так позорно будет в расположении появиться. – И он повернул обратно.

– Подожди! – взвизгнул Гришка. – Я не запомнил дороги!

– Здесь рядом! – через плечо бросил Голота. – Соседняя улица, кажется.

Он нырнул в арку и, оказавшись в незнакомом переулке, снова остановился.

– Может, не надо? – маялся у него за спиной Сырцов. – Там все в крови… А я не переношу вида крови.

– Не тот переулок, – озабоченно пробормотал Голота, не обращая внимания на Гришкины жалобы. – Назад!

Он опять миновал арку, выскочил на улицу, добежал до крохотного перекрестка и, удостоверившись, что Сырцов трусит следом, повернул за угол.

Первое, что он увидел, был советский танк.

«Тридцатьчетверка» стояла в самом конце улицы, перегородив проезжую часть и повернув башенное орудие в сторону обезумевшего от радости Голоты.

– Наши! – он сорвал с головы пилотку и спрыгнул с тротуара. – Ребята!

Ему было хорошо видно, как в танке откинулся люк и молодой парнишка в шлеме, высунувшись из машины, что-то закричал ему, отчаянно жестикулируя. Голота не сразу сообразил, почему не слышно крика. Улица – узкая. А до танка – метров сто, не больше… Много позже Андрей пытался понять, почему не слышал многоголосого шума за своей спиной. То ли он был оглушен страхом, то ли шок от пережитого за последние несколько часов просто-напросто заложил ему уши, но он так и не услышал ничего – ни свирепого гула приближающейся разъяренной толпы, ни крика танкиста, пытавшегося предупредить его об опасности. Когда он наконец догадался обернуться – было поздно. Искаженные яростью лица людей, вооруженных охотничьими ружьями, лопатами, палками и пивными бутылками, оказались гораздо ближе, чем спасительная «тридцатьчетверка».

Андрей в ужасе попятился и машинально вскинул руки. Еще секунда, и он, конечно, был бы сметен кровожадной толпой, разорван на части, затоптан десятками ног. Казалось, ему не хватало всего лишь мгновения, чтобы спастись, того самого мгновения, на которое всегда опаздывала его жизнь, и – того самого, которое она же и дарила ему в последний миг.

Из переулка, прямо под ноги толпе, выскочил Гришка Сырцов. Он пытался поспеть за своим товарищем, а в итоге спас ему жизнь. Сырцов оказался тем самым препятствием на пути разъяренной толпы, споткнувшись о которое она потеряла только что выигранные у Голоты секунды.

Как на замедленной кинопленке Андрей увидел десятки рук, потянувшихся к Сырцову, его искаженное ужасом смуглое лицо, тонкие губы, скривившиеся в немом отчаянии. Гришка упал не сразу. Он сделал попытку вырваться из почти сомкнувшихся над ним щупалец монстра, дернулся вперед всем телом и вскинул руки к небу, норовя покрепче ухватиться за протянутый ему во спасение тонкий луч ледяного солнца. Толпа поглотила Сырцова и остановилась на миг, пережевывая и переваривая его в своем урчащем, бушующем желчью чреве. Холка кровожадного монстра ощетинилась шерстью взметнувшихся в воздух лопат. Они опустились разом с глухим и сырым треском, превращая в кровавое месиво тело мальчишки, успевшего в жизни только одно – стать солдатом…

Жуткая расправа над Сырцовым заняла у толпы не более пяти секунд, но их оказалось достаточно, чтобы Голота в несколько диких прыжков преодолел половину расстояния, отделявшего его от советского танка. Теперь разъяренный монстр уже не мог дотянуться до него своими страшными щупальцами.

– Давай, друг! – крикнул танкист, высовываясь из люка по пояс.

И Голота услышал. К нему вернулась способность слышать и чувствовать. И она оказалась острее и ярче той, что была в другой жизни – в далеком детстве, отставшем и потерявшемся несколько часов назад. Он почему-то вспомнил сейчас, как очень давно в петрозаводском кинотеатре «Победа» сломался проектор, и звук на экране сильно отставал от изображения. Это было сначала смешно, а потом жутко. Словно одна жизнь опережала другую, и они обе были правильные и настоящие. И в одной жизни можно было предсказывать другую, пророчествовать на пять секунд вперед. Киномеханика освистали, и он запустил картину с самого начала. Смотреть и слушать стало лучше, ярче и понятнее, чем если бы фильм сразу показали нормально, без поломок и помех…

За спиной захлопали охотничьи ружья, и картечь мелким горохом посыпалась на тротуар прямо перед танком. До молодого танкиста в шлеме оставалось не более тридцати шагов, когда десятки невидимых кулаков больно ударили Голоту в спину. Он споткнулся, кубарем прокатился несколько метров по мостовой, судорожно дернулся, чтобы встать и продолжить путь, но уже не смог подняться. Тупая боль прорвалась от лопаток к самому сердцу, вытолкнула дыхание из груди вон, обожгла легкие и плеснула тяжелым, обжигающим огнем в голову. Андрей медленно перевернулся на живот, ткнулся лицом в асфальт и затих.

Он уже не видел, как полыхнуло огнем башенное орудие танка и взбешенную толпу раскидало на части. Хвост тысячеголового монстра рассыпался на множество крохотных кусочков. Уцелевшие люди бросились врассыпную, поливаемые огнем двух автоматчиков с брони холодной «тридцатьчетверки». Улица в одночасье покрылась кровавой гречкой изуродованных и агонизирующих тел.

Чуть позже в этой жуткой россыпи, оставленной вакханалией беспощадных расправ, нашли зарубленного лопатами Сырцова и посеченного картечью Голоту.

Последнего удалось спасти.

Андрей лег на шконку и отвернулся к стене.

Пустота. Кажется, душу выхолостили, а усыпленный мозг еще вздрагивал в голове, силясь что-то осмыслить и понять, но уже – вяло, безжизненно и отрешенно. Мозг медленно наливался свинцом и немел, как немеет язык, на который прыснули новокаином.

Голота лежал с открытыми глазами и чувствовал, как ослабевает дыхание. «Я умираю…» – подумал он равнодушно.

Нет, он уже не боится смерти. Сейчас, в душной камере, за несколько дней или даже часов до расстрела, она наконец убедила его сдаться. Теперь он не будет сопротивляться ее соблазнительным речам и похотливым объятиям, не станет обманывать и отталкивать. Ее ласки, наверное, еще более сладкие, чем те, что могла бы дарить ему единственная в жизни женщина, которую он любил, с необычным, как и она сама, именем Веста.

Андрей вяло попытался вспомнить, как выглядит смерть.

Ну конечно! – Он моргнул и часто задышал. – Они так похожи! Одно лицо! Одна фигура. Как же он сразу не догадался, как не обратил внимания на это потрясающее сходство! Ведь тогда, в шестидесятом, он должен был помнить облик смерти. Почему сразу не вздрогнул, когда увидел Весту? Почему у него не заколотилось в страхе сердце?

Наверное, потому, что оно заколотилось от любви…

Комиссованный из армии, без образования и работы, Андрей долгое время упивался собственной слезливой значимостью. Он шлялся по пивным и закусочным, где непременно находил благодарных слушателей, внимавших молодому, но уже «видевшему жизню» парню с сочувствием и деланным уважением.

– Я порох нюхал! – объяснял захмелевший Голота очередной компании в рюмочной. – Друзей терял! Смерть видел вот так, как тебя, зяблик копченый! – И он снисходительно похлопывал по плечу какого-то мужичка. Тот кивал и… подливал.

Андрею не требовались деньги на выпивку. Его охотно угощали в любой «стекляшке», закусочной или в пивной.

Каждую неделю к Голоте наведывался участковый. Тот самый, который говорил, что армия сделает из него человека.

– Тебе же всего двадцать лет! – качал он головой, наблюдая, как Андрей мучается похмельем. – А ты жизнь в унитаз спускаешь! Почему до сих пор не работаешь? Клятвенно обещал устроиться месяц назад! Учти, Голота, еще неделя, и я не посмотрю на твое «героическое прошлое». Привлеку за тунеядство!

– Пожалейте его, товарищ старший лейтенант, – причитала тетя Таня. – Дайте еще время – парень оправится. Он ведь только-только жить начинает…

– Плохо начинает, – подытоживал участковый, – плохо.

– Я порох нюхал… – хмуро затягивал Голота обычную песню. – Друзей терял…

– Он устроится, – поспешно заверяла тетя Таня милиционера, – вот увидите, придет в себя – и сразу устроится.

Голота, действительно, время от времени «начинал новую жизнь». Он работал сезонным продавцом мороженого, экспедитором на хлебопекарне, администратором в пневматическом тире, но нигде не задержался больше полугода. Всякий раз он тыкал в нос участковому справкой с нового места работы, и когда тот оставлял его в покое, уходил в очередной загул.

Однажды тетя Таня, хлопнув ладонью по столу, положила перед племянником листок бумаги с несколькими строчками, выведенными аккуратным женским почерком.

– Вот тебе еще одно место! Коль и оттуда сбежишь, я знать тебя больше не хочу! Это Пал Палыч похлопотал. Если подведешь и оскоромишься – лучше уходи из дому!

Андрей лениво взял листок, скользнул равнодушным взглядом по строчкам и уже собирался небрежно бросить его обратно на стол, как вдруг задержал руку, опять пробежал глазами написанное, словно не доверяя собственному зрению, и пробормотал удивленно:

– Кинотеатр «Победа»?..

Голота стал киномехаником. Он охотно и достаточно быстро освоил эту немудреную специальность и теперь с утра до позднего вечера пропадал в своей будке, пропахшей теплой пылью и жженой пластмассой. Ему нравилось возиться с пленкой, заряжать ее в проектор, заставляя скользить в хитром лабиринте валиков, зажимов, зубчиков и пазов, перематывать с одной тяжелой катушки на другую, вдыхать ее чудесный, неповторимый запах. Нравилось получать новый фильм по накладной и горделиво перетаскивать банки из машины к себе в келью мимо праздных зевак, как феодалу, которому принадлежит право первой ночи с чужой невестой. Нравилось небрежно прогуливаться у самой лестницы центрального входа в кинотеатр за час до сеанса, наблюдая, как озабоченно спрашивают граждане друг у друга лишний билетик. Но больше всего нравилось Голоте таинство рождения невзаправдашней, но такой волнующей и интересной экранной жизни. Наблюдать историю чужой любви или ненависти сквозь крохотную амбразуру окошка киномеханика было гораздо занимательнее, чем из зала. Кроме того, Голота чувствовал себя безраздельным хозяином этой любви и ненависти, собственником страстей, печалей и радостей. Он мог выдавать их порционно. От его желания зависело экранное счастье. Он щелкал тумблером проектора, и десятки людей в переполненном зале умолкали, зачарованные вспыхнувшим в темноте чудом, сотворенным для них волшебником из кинобудки.

А еще Голота вдруг заметил, что стал нравиться девушкам. Они строили ему глазки, дарили обворожительные улыбки и просились в кинобудку на последний сеанс какой-нибудь импортной, модной картины. Андрей не отказывал. Каждый вечер он проводил одну из девушек по служебной лестнице к себе в келью, поил чаем, потом делово и горделиво заряжал пленку, придвигал табурет, усаживал гостью перед амбразурой и щелкал тумблером проектора. После сеанса девушка поднималась с табурета, оглаживала юбку, потягивалась, чмокала Андрея в щечку и исчезала.

Между тем, приятели завидовали Голоте.

– Повезло тебе, Дрон, – сказал как-то Владик Петрушевский, в недавнем прошлом неизменный собутыльник и участник всех рюмочных посиделок своего друга. – Ты их там всех чпокаешь по очереди?

– Кого? – не понял Андрей.

– Ну… баб, – Владик подмигнул. – В кинобудке – самое оно!

Андрей нахмурился.

– Они же кино ходят смотреть, а не чпокаться.

У Петрушевского округлились глаза.

– Ты серьезно, кореш? Ну тогда, извини, ты – полный осел! Уж я бы не растерялся!

– Мне не по себе как-то, – неохотно признался Голота. – Не знаю, с чего начать, как подступиться… Словом, робость какая-то…

– От кого я это слышу?! – театрально изумился Владик! – От героя войны! Храбреца-фронтовика! Послушай меня, мужчина, тебе и подступаться не нужно. Стоит только приобнять голубу, как бы невзначай, рукой провести, где надо – и она твоя!.. К науке брать штурмом высоты и крепости это не имеет никакого отношения.

Через пару дней, глотнув для храбрости портвейна, Голота пригласил в кинобудку смазливую юную особу по имени Оля Морозова. Это была улыбчивая рыженькая девушка лет восемнадцати с красивыми карими глазами и широкими скулами, заметно выступающими на миловидном загорелом лице. Морозова жила по соседству с Голотой, и он частенько ловил на себе ее игривый взгляд, когда шел через двор на работу или когда стучал с мужиками в домино под старыми, пыльными липами.

– Сегодня привезли французскую картину, – сказал ей Голота. – Приходи ровно в семь. Я встречу.

И Оля пришла.

Она сидела на табурете в легком цветастом сарафане, сложив руки на загорелых коленках, пока Андрей заряжал пленку в проектор, и в тесной кинобудке тяжело плавал приторный запах ее духов.

Голота ловко управился с первой катушкой, проверил затвор, потом открыл следующую банку, отмотал пленку и стал пристраивать ее на второй проектор.

– А зачем два аппарата? – спросила Морозова.

– Подойди, покажу, – кивнул Голота.

Девушка охотно встала с табурета, подошла к проектору и наклонилась к окошку, вглядываясь в матовую темноту зала.

– Фильм состоит из нескольких частей. – Андрей встал у нее за спиной, чувствуя, что сердце выпрыгивает из груди. – Когда подходит к концу первая часть, – он невзначай положил руку девушке на бедро, – то на экране в правом нижнем углу появится такой кружок… – Он встал вплотную к девушке и, тоже наклонившись, скользнул рукой по ее животу к груди. – Такой… кружочек…

– Кружочек? – переспросила Оля, не шевелясь и не убирая руку Андрея.

– Кружочек, – подтвердил он хрипло, одной рукой ощупывая упругую грудь девушки, а другой пробираясь ей под подол. – Такой белый… кружочек.

– И что? – в стекле окошка было видно отражение Олиного лица. Она закрыла глаза.

– Этот кружочек означает, – Голота провел рукой между ног девушки, – что я должен включить второй проектор… Но – пока без изображения…

– Как же можно?.. – еле слышно спросила Морозова, – … без изображения…

Она чуть-чуть раздвинула ноги, чтобы Андрею было удобнее хозяйничать под подолом.

– А для этого существует… – у Голоты закружилась голова. Он зацепил пальцами Олины трусики и потянул вниз, – …второй кружочек, – прошептал он, с жадностью лапая прохладные ягодицы своей гостьи. – На втором кружочке я должен запустить изображение…

– Запускай… – выдохнула девушка.

Андрей задрал ей подол, обнажив розовую попку с родинкой, и принялся судорожно расстегивать собственные штаны. Подол сполз обратно. Голота опять его поднял и стал удерживать одной рукой, другой пытаясь справиться с предательски тугим ремнем.

– Запускай! – нетерпеливо повторила девушка, прогибаясь на манер кошки и потираясь щекой о собственные руки, сложенные на краешке киноамбразуры.

– Щас я, щас… – Андрей наконец одолел застежку на ремне и приспустил штаны до колен. – Запуска… аю…

Через несколько минут он отпрянул, вытер ладонью лицо и неуклюже натянул штаны.

Девушка достала носовой платок из накладного кармана сарафана, протерла им между ног, ловко подцепила туфелькой с пола сползшие трусики и, обернувшись к Андрею, весело поинтересовалась:

– А зеркало здесь есть?

– Нету… – Голота вдруг почувствовал неловкость. – Знаешь, я… ну, словом…

– Что? – в Олиных глазах прыгали озорные искорки.

– Я ведь… и жениться могу, – выдавил наконец Андрей.

Девушка расхохоталась, чем привела его в еще большее смущение, потом неожиданно посерьезнела:

– Можешь или хочешь?

Андрей пожал плечами:

– Хочу…

Ольга медленно подошла и обвила его шею руками. Трусики, зажатые между пальцами, теперь свисали у Голоты с плеча.

– Ну тогда – женись, – прошептала она.

– А ты… – Андрей не сразу нашел нужные слова. – Ты разве… любишь меня?

– Конечно, люблю, – девушка смотрела ему прямо в глаза. – Ты разве не понял?

Голота даже забыл, что до сеанса остались считанные минуты, и зал, тонущий в полумраке за тусклым, запотевшим окошком кинобудки, нетерпеливо гудел.

– Давно? – спросил он, чувствуя, что выглядит глупо.

Девушка поправила на запястье аккуратные часики с тонким ремешком:

– Уже почти пятьдесят минут.

Андрей хмыкнул.

– А теперь, – Морозова улыбнулась, – включай свою бандуру, – она кивнула в сторону проектора. – До белых кружочков у нас еще есть время…

Они расписались той же осенью.

– На ком? – переспросил участковый тетю Таню. – На Морозовой? Из четвертого дома? – Он поджал губы. – Не везет парню…

Татьяна Михайловна махнула рукой:

– Да хоть прикладываться к бутылке перестал! И то счастье.

Голота, действительно, забыл дорогу в пивную. С появлением в его несуразной судьбе рыженькой Оли Морозовой что-то поменялось в сознании, щелкнул невидимый тумблер, как в кинопроекторе, и закрутилась другая жизнь – яркая, новая и будто бы невзаправдашняя. Уж кто, как не он, должен был знать, что светлое чудо длится недолго. Его хватает лишь на одну катушку пленки – до белых кружочков в нижнем правом углу…

Но тогда Андрей полюбил Ольгу. Она была его первой женщиной и, возможно, поэтому оставила след не только в трусах, но и в душе. Он носился с молодой женой как с писаной торбой, и, казалось, мир вокруг стал понятнее и лучше. К Андрею вдруг со всей очевидностью пришло прозрение: он хочет детей. Его собственное, задушенное в слезах и страхе детство теперь рвалось наружу всей силой нерастраченной любви, нежности и тепла.

– Роди дочку, – умолял он Ольгу. – Не будет на свете человека, счастливее меня.

Та пожимала плечами:

– Всему свое время…

Но время для появления на свет дочери Андрея Голоты так и не пришло.

Много позже он спрашивал себя, откуда появилась у него такая яркая, осознанная необходимость во что бы то ни стало иметь ребенка. И обязательно – дочь. В самом этом желании не было ничего необычного. Скорее, оно было естественным и нормальным для женатого молодого мужчины. Но вместе с тем оно превратилось для Голоты в нечто большее, чем просто жажда отцовства. Оно обрело для него почти мистический смысл, словно от дочери зависело не только его собственное будущее, но и сама жизнь. Возможно, эта несуществующая девочка и была тем самым плодом, которую ждал от смоковницы господин, а ее рождение и судьба – предлогом ожидания, надеждой виноградаря, просящего своего господина повременить еще…

Но мучительные рефлексии стали душить Голоту потом, а тогда, в конце пятидесятых, он просил жену:

– Роди дочку…

В канун нового, 1959 года Андрей пришел с работы раньше обычного.

– А где Ольга? – спросил он с порога тещу. – Опять дома нет.

Та поджала губы, зачем-то провела рукой по скатерти и, присев на краешек стула, вздохнула, не глядя Голоте в глаза:

– Бросил бы ты ее, Андрюша… Не родит она тебе… Теперь уже точно не сможет.

– Что за новости? – нарочито весело отреагировал Андрей, но нутром почувствовал неладное. – Что значит – теперь?

– Вычищается она. – Женщина встала, передвинула на столе тарелку и опять опустилась на стул. – В больнице она, понял?

– В больнице? – У Голоты потемнело в глазах. – Вычищается? Это что?.. – Он даже похолодел от страшной догадки. – Это она… аборт, что ли, сделала?

– Второй раз за год, дуреха, – кивнула теща. – Как Хрущ разрешил это безобразие – и таиться все перестали, бесстыдницы!

Голота выронил сумку.

– Она… убила моего ребенка?!

– Если б твоего… – буркнула женщина и осеклась.

Андрей таращился на нее и беззвучно шевелил губами.

– Не твоего, – осмелев, решительно произнесла теща, – Илькиного. Я ее предупреждала, дуру! Но разве она слушает мать? Я уж и…

– Кто такой Илька? – хрипло спросил Голота, не сводя ледяного взгляда с болтливой женщины.

Та развела руками, мол, не знать, кто такой Илька, по меньшей мере, стыдно.

– Ильшат Закиров. Нашей дворничихи сын. Ну… он еще в футбол гоняет во дворе. Уж скоро тридцать, а все гоняет…

Андрей почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

– Ильшат Закиров… – повторил он тихо.

– Ну да, – покачала головой женщина, – уж третий раз брюхатит Ольку. По перворазу – это когда еще с нее, двенадцатилетней, плонбу сорвал, охайник. А теперь опять за свое, значит… Я уж ее и чехвостила, беспутную! Ведь и замужняя теперь, а туда же! Опять Закиров! Да был бы кавалер! А то ведь и мал, как вошь, и ноги кривые…

– Два раза за год… – пробормотал Голота. – И больше не сможет иметь детей… Какая дрянь!

Он ничего ей не сделал. Даже не выговорился. Просто ушел. И пил две недели. Голота вообще никогда не поднял руку на женщину. Жуткая, не укладывающаяся в сознание трагедия с Анной стала, вероятно, необъяснимым исключением.

Но до Анны, до дружбы с ней и с ее мужем Костей Бабицким, была в судьбе Голоты еще одна женщина. Та самая, единственная и главная любовь его жизни, с глазами, похожими на глаза соблазнительной красавицы по имени Смерть.

В январе 1960 года привезли новую картину. Голота принял ее по накладной жутким, морозным вечером. Он долго ждал, пока ему отдадут коробки, и прыгал перед киноперевозкой с ноги на ногу, пытаясь согреться и унять противную дрожь. Знакомая улица в этот, еще не совсем поздний час казалась пустынной и чужой. Вьюга раздраженно раскачивала желтый фонарь под узким козырьком служебного входа. Сугробы, выросшие за день по самые окна первого этажа, теперь взрывались при каждом резком порыве ветра мириадами колючих хлопьев. Служебный дворик перед театром оказался занавешенным от прохожих рваной снежной простыней. В этой крутящейся колючей белой стихии, в которую злобно и беспомощно то и дело плескал тусклым светом фонарь, заглохший грузовичок с выключенными фарами, на котором развозят по кинотеатрам копии фильмов, выглядел убитым исполином.

– Эй! – нетерпеливо позвал Голота. – Умерли все, что ли? Я сейчас от холода дуба дам!

Люди в машине, однако, не торопились. Полуторка коченела под снежной простыней, как неопознанное тело в морге.

Неожиданно колючая мгла шевельнулась, и на Голоту из темноты шагнул человек. Андрей вздрогнул от неожиданности и попятился. Невысокий мужичок в драповом пальто с вытаращенными глазами и мертвенно-бледным лицом, казавшимся еще белее под черной кроличьей шапкой, ухватил Голоту за рукав и, зачем-то оглядевшись по сторонам, прохрипел:

– Сорок третий номер!.. Смерть дышит тебе в затылок!..

Голота задохнулся от ужаса, на миг остолбенел и, вдруг поскользнувшись, машинально вцепившись руками в драповое пальто, съехал прямо под ноги странному незнакомцу, увлекая его за собой. Мгновенный ужас, остудивший грудь, теперь съежился в точку где-то на вздохе. Андрей опомнился от страха, увидев, как мужичок барахтается в снегу. Кроличья шапка отлетела в сугроб, и Голоте стали хорошо видны слипшиеся белые волосы таинственного гостя. Не давая ему опомниться, Андрей привстал на одно колено и, изловчившись, всадил тяжелый удар кулаком в белый лоб. Мужичок, пытавшийся было подняться на ноги, снова потерял равновесие и рухнул навзничь.

В ту же секунду стукнула в темноте дверца полуторки, и чей-то голос встревоженно позвал:

– Вовка! Ты чего там?..

– Убивают! – жалобно отозвался Вовка из сугроба. – Нападение на сотрудника Госкино!

Голота вскочил на ноги и, тяжело дыша, повернулся на голос, доносившийся от машины. Второй мужичок, в точно такой же кроличьей шапке, как и у первого, застыл в нерешительности возле киноперевозки и испуганно таращился на Андрея.

– Ты чего, гад? – взвизгнул он. – Мы тебе кино привезли, сволочь, а ты дерешься!

Голота нахмурился и вытер рукавом лицо. Ему не хотелось признавать, что по малодушию обознался и совершил глупость. И он мрачно спросил:

– Какое еще кино?

– «Сорок третий номер»! – укоризненно крикнул вываленный в снегу Вовка. – Я ж говорю: обалденная лента про остров, сокровища и убийства! – Он с трудом поднялся на ноги и, потирая снегом ушибленный лоб, принялся искать оброненную шапку.

– Накладная – у него, – пояснил второй мужичок, кивая на раненого товарища, – а пленка – здесь! – и он пнул ногой цилиндр сложенных на земле металлических коробок.

– Ясно, – буркнул Голота и опустил глаза. – Где расписываться?

Он перетащил банки с пленкой к себе в киноконуру, сделал пометку в журнале, затянул тесьму на чехле проектора, приставил табурет обратно к столу и огляделся. На сегодня вроде все. Завтра нужно будет прийти пораньше, перемотать катушки, проверить перфорацию и сделать пробный запуск. Так всегда полагается перед премьерой. Голота еще раз сверился с журналом. Первый сеанс новой кинокартины – завтра в 17.00. Художники еще должны успеть нарисовать афишу. Он бросил взгляд на сложенные в стопку металлические банки и прочитал вслух название на бумажной этикетке:

– «Сорок третий номер»…

Невольно вспомнив казус сегодняшнего вечера, Голота сконфуженно крякнул. «Чего это со мной происходит? – подумал он. – Совсем нервишки сдали. Перепугался, как пацан». Перед глазами возникло бледное лицо с вытаращенными глазами, и голос Вовки приглушенно произнес: «Смерть дышит тебе в затылок!..»

– Сам виноват! – Андрей тряхнул головой. – Возник, как мертвец, как призрак, а потом жалуется, что по лбу получил!

Он повернулся к выходу и уже протянул руку к выключателю, но вдруг задержал ее и снова бросил взгляд через плечо на коробки с фильмом. «Странно, – пронзила мозг леденящая мысль, – а где аннотация к фильму? Где перечень актеров?»

Голота вдруг почувствовал недомогание. Он тяжело опустился на табурет и уронил руки. Как могло случиться, что завтра премьерный показ, с утра нужно рисовать афиши, а он даже не поинтересовался, кто производитель картины? Андрей отбросил варежки, скинул на пол стеганую куртку и бросился к столу изучать накладную. Он несколько раз перечитал содержимое бумажки, переданной ему злосчастным Вовкой, и открыл рот: ни производителя, ни аннотации, ни актеров – только название. И его, Голоты, собственноручная подпись.

Больше не раздумывая, Андрей стащил чехол с проектора, вставил в приемник пустую катушку и включил подачу питания. Было слышно, как щелкнули и зашуршали динамики в зале, а на аппарате вспыхнули две зеленые лампочки. Повозившись с перочинным ножом, который почему-то никак не хотел открываться, Голота, ломая ногти, вытащил наконец тугое лезвие и ловко поддел им крышку первой банки. Он был уверен, что она окажется пустой. Обнаружив внутри катушку с пленкой, Андрей оторопело уставился на нее и пробормотал:

– Не может быть…

Сейчас ему казалась самой правильной и логичной мысль о том, что вся история с новым фильмом – лишь мистификация, плод его больного воображения. Не было никакой киноперевозки, не было работников Госкино (ведь ребят, развозящих картины по городским кинотеатрам, он знает в лицо!). Был лишь полоумный пьянчужка, забредший с товарищем в служебный дворик «Победы» по малой нужде и напугавший его своим внезапным появлением и глупой болтовней. А липовая накладная – всего-навсего листок бумажки, на котором ничегошеньки нет, кроме его – дурака – подписи, поставленной с испугу или… под гипнозом. И конечно, не существует никаких актеров и аннотаций, потому что не существует и фильма!

Но вот то, что сейчас лежало перед Голотой в металлической банке и пахло тем чудесным химическим запахом, который нельзя перепутать ни с каким другим, – было единственной несуразицей в стройной и логичной теории, объясняющей перипетии сегодняшнего вечера.

Андрей достал катушку, повертел ее в руках, то ли вообще убеждаясь в ее материальности, то ли выискивая в пленке подвох, готовый обернуться разоблачением, и медленно направился к проектору.

– Сейчас будет пробный запуск! – объявил он громко, подбадривая самого себя и прогоняя растущее волнение.

Пленка упрямо не лезла в пазы, выскальзывала из-под валиков и предательски дрожала в пальцах. Он несколько раз пытался разглядеть на просвет квадратики кадров, но ничего не увидел, кроме невнятных черных узоров и линий.

Когда он наконец зарядил пленку в аппарат, то почувствовал, что в комнате невыносимо душно. То ли оттого, что он сильно разволновался, пока возился с проектором, то ли коммунальные службы просто перестарались с отоплением в морозный вечер. Даже не подобрав с пола куртку, Андрей бросился к выходу. Вьюга и колючий ветер – вот то, что может привести его в чувство! Нужно остудить мозги и глотнуть морозного воздуха, иначе он просто сойдет с ума!

Из аппаратной Голота спустился по узкой лестнице на один пролет, толкнул дверь, ведущую в служебный коридор и, крадучись, шагнул внутрь. Ему предстояло пройти метров десять в полной темноте (потому что в этот час коридор оставляли без освещения), миновать холл, в котором, кажется, горит дежурная лампочка, и спуститься на первый этаж по другой лестнице – прямо к дверям служебного входа, где снаружи в заснеженной ночи раскачивается тоскливый желтый фонарь.

Андрей медленно пробирался по коридору, растопырив руки, чтобы не наткнуться на стену, и тяжелый гулкий стук его шагов эхом катился впереди, задевая потолочные перекрытия, цепляя дверные проемы и пропадая далеко в холле.

Внезапно Голота остановился, словно наткнулся на невидимую дверь. Ему почудилось, что в звенящей тишине что-то зашуршало и негромкий женский голос откуда-то из преисподней позвал:

– Посмотри на меня!..

Андрей замер, таращась в темноту и чутко прислушиваясь. Голос не повторялся, зато шуршание как будто усилилось. Голота вдохнул воздух в легкие и прерывисто выдохнул. Он был совершенно один в этом здании, вот уже десять лет называвшемся кинотеатром «Победа». С тех пор как ввели эти мудреные штучки с электрическим вызовом милиции, администрация отказалась от ночного сторожа. А зря. Никто и никогда не заменит живого человека. По крайней мере, сейчас киномеханик Голота почувствовал это особенно остро. Кроме того, электрические приборы – вещь ненадежная. В любую минуту могут дать сбой, сломаться или, наоборот, включиться самостоятельно…

Он продолжил путь по мрачному коридору, но не успел сделать и трех шагов, как явственно услышал:

– Андрей!

У Голоты вмиг ослабли колени. Сомнений быть не могло! Мягкий, но настойчивый женский голос звал его из-за той двери, что осталась в двух метрах позади по правую руку. А эта дверь… сейчас он сообразит… эта дверь ведет через служебный тамбур – в… зрительный зал!

– Посмотри же!.. – настаивал голос.

Ни жив ни мертв, Голота повернул на зов. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Он нашарил в темноте холодную стальную ручку и толкнул плечом массивную дверь. В нос ударил знакомый запах портьерной пыли и нового плюша. Теперь Андрей догадался, что звуки, которые он принял за шуршание, – не что иное, как шелест работающих динамиков. Не помня себя от удивления и страха, он в два шага преодолел крохотный тамбур, отдернул тяжелую штору и обомлел.

В совершенно пустом зрительном зале кто-то кому-то показывал кино. Из его, Голоты, кинобудки дрожащим конусом лился свет на полотно экрана, и на этом экране ярким прямоугольником горела жизнь. От неожиданности Андрей оступился и неловко сел в ближайшее кресло у самой стены. Он таращился то на экран, то на окошко собственной будки, дивясь несуразности происходящего. Он же говорил, что электрические приборы способны включаться самостоятельно! А это значит, что на экране сейчас тот самый фильм, полученный им в безумную вьюгу у субъекта с вытаращенными глазами и заряженный в проектор десять минут назад!

Голота покачал головой. Такого невероятного приключения, если о нем рассказывать подробно и выдавать порционно, хватит на два дружеских застолья.

– Посмотри на меня!.. – вдруг приказал голос из динамиков.

Андрей вздрогнул всем телом и не мигая уставился на экран.

Необыкновенной красоты женщина в белом домотканом платье и с черной накидкой на плечах смотрела на него с огромного горящего прямоугольника. Ей было, наверное, лет тридцать. В руках она держала кусок полосатой материи. Голота увидел темные блестящие волосы, подчеркивавшие безупречный овал лица, тонкий нос, приоткрытые губы и… глаза. В плохих романах пишут, что глаза могут спалить дотла. Сейчас Андрей почувствовал, что это, пожалуй, правда. Не так уж они плохи, эти романы про любовь с первого взгляда…

Темные, волнующие, как ночь, глаза экранной дивы пьянили по-настоящему. Но от этого хмеля не тянуло геройствовать. Напротив, Голоту буквально пригвоздило к креслу. Он никогда и нигде не видел таких глаз! Смотрясь в них, можно прожить целую жизнь – печалиться и радоваться, надеяться и разочаровываться, блаженствовать и страдать.

– Меня зовут Веста, – не давая опомниться близкому к помешательству киномеханику, продолжала женщина. – А тебя, я знаю, – Андрей…

– Да, – подтвердил кто-то низким голосом с экрана, опережая Голоту.

А может, это и Голота был. Может, это он прохрипел бестолковое «да», как человек, которому хочется что-то сказать, а сказать-то и нечего.

– Послушай меня! – приказала Веста, как будто всю жизнь разговаривала императивами, и это обстоятельство никого не удивляло и не возмущало, а, наоборот, подчиняло и лишало воли. – То, что я тебе скажу, – необычайно важно.

Голота напрягся так, что даже в темноте было видно, как побледнели его скулы. Неведомо, чего было больше в переполнявших его чувствах – страха, удивления, восхищения или тревоги. В сердце плеснули сразу и патокой и ядом. Он беззвучно шевелил губами и тряс головой, подтверждая свое согласие внимать прекрасной, волшебной, но такой суровой и решительной женщине, заранее соглашаясь на все, что она вздумает от него потребовать.

– Твой номер – сорок три! – почти закричала Веста и вдруг перешла на шепот: – Это номер несчастий. И… смерти, которая все время дышит тебе в затылок.

Голота похолодел. Он чувствовал, что еще секунда, и он потеряет сознание от волнения, ужаса и невозможности собраться с мыслями.

– Ты напуган, – словно отгадав его состояние, продолжала вещунья с экрана. – Но это пройдет. Ты должен победить смерть. Твой номер – сорок три… Постарайся справиться с этим. И мы еще встретимся…

Веста замолчала, пронзила Голоту долгим, печальным взглядом и исчезла. Ее место заняли какие-то люди. Они кричали, размахивали руками и угрожали. Играла тревожная музыка, возникали и исчезали лица. Голоса, перебивая друг друга, изрыгали проклятья, ворчали, шептали, звенели и хрипели. Но ни один из них уже не принадлежал красивой, удивительной, притягательной и загадочной Весте. Круговорот событий, пестревший на экране, теперь не мог затянуть Голоту глубже, чем затянула его волшебная сила необыкновенной женщины с темными, прекрасными глазами.

Вдруг прогремел выстрел. Андрей вздрогнул. Веста стояла у стены, вся забрызганная кровью, и смотрела на него с отчаянием и страхом, а он отчетливо разглядел зажатый в ее руке пистолет…

В нижнем правом углу бушующей картинки мелькнул белый кружок, затем еще один, и пленка закончилась, обрывая первую часть фильма. Зарядить в другой проектор следующую часть было некому.

Голота сидел перед горящим пустым экраном и скалился, как выживший из ума паяц. Он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой, и только завороженно таращился в сияющее полотно с надеждой, что там вот-вот опять появится женщина, которая десять минут назад так сладко и тревожно окликнула его, приманила, обворожила и пообещала новую встречу.

Но экран слепил глаза безбрежной пустыней, а динамики гудели так, что, казалось, они просто выли от отчаяния и тоски.

– Веста! – вдруг позвал Андрей жалобным голосом. – Вернись!..

Гул динамиков усилился, словно издеваясь над безумным, потерявшимся в огромном зале киномехаником, и проглотил его слова.

– Ну что же… – Голота с трудом поднялся с места. – В моей власти сделать так, чтобы ты появилась снова! – Он повернулся к тяжелой шторе, преграждавшей путь в служебный тамбур, и в это самое мгновение в кинобудке что-то громко хлопнуло, и тут же погас экран. Динамики издали предсмертный вопль и затихли. Внезапно навалившаяся на Голоту черная тишина означала конец. И не только – фильма. В его нескладной судьбе этот погасший экран оборвал и надежду что-то изменить к лучшему. Может быть, с этой глупой, нелепой платонической любви к несуществующей женщине с темными глазами, с необъяснимого взрыва всех ламп в проекторе, за который Андрея Голоту уволили с работы на следующий день, и начался его путь к фатальной неизбежности, через тринадцать лет завершившийся камерой смертников.

Андрей рывком сел на шконке. Спертый воздух дрожал воспоминаниями. Эта скорбная комната в десять квадратных метров вдоволь навидалась таких, почти осязаемых картинок чьих-то проносящихся в сознании жизней. Сколько их было до Голоты! Сколько еще будет после него!

Но сейчас она – вместилище его мыслей, его такой короткой и такой несуразной жизни.

Тогда, в 60-м году, многие знакомые и друзья перестали общаться с ним. Его сочли сумасшедшим. Впрочем, вероятно, – заслуженно. Он – раненный на войне, любитель хмельного, безработный неудачник – полюбил ненастоящую женщину, героиню какого-то жуткого и даже, в конце концов, запрещенного к показу фильма! Ах, если бы еще – актрису, исполнявшую роль! Это было бы полбеды. Но Голота никогда даже не поинтересовался именем этой актрисы, потому что полюбил не ее, а персонаж! Он полюбил женщину по имени Веста. Те короткие мгновения, что он видел ее глаза, внимал ее тревожным и непонятным речам, растянулись для него в долгое, чудесное, но при этом жестокое кино под названием жизнь.

Однажды один человек сказал Голоте:

– Не обижайся на людей. И сам старайся их не обижать. Тот, у кого есть любовь, не может быть злым. Мы склонны искать объяснения и оправдания своим порокам и слабостям. Мы прячем жестокосердие и равнодушие за словами и сами перестали верить словам. А вслед за этим потеряли веру в любовь.

– Я тоже не верю словам, – буркнул в ответ Голота. – Слова – это просто звуки. Я верю делам.

– Каким делам ты веришь? По чему судишь, если время плодов еще не настало? Слово, исходящее из сердца, и есть дело. Хотя бы потому, что оно было вначале. Разве ты не знаешь, что словом и ранить можно, и убить. А также исцелить и воскресить. Вот почему говорят: от слов своих осудишься и от слов своих спасешься.

Голота задумался.

– Я люблю женщину, – признался он, отводя глаза. – А ее на самом деле… нет.

– Я тоже люблю женщину, которой вот уже семь лет нет в живых… – сказал человек.

– Нет, не то… – Голота досадливо поморщился. – Я имею в виду, что ее и не было никогда, понимаете?

– Понимаю. Ты ее выдумал?

– Не совсем… – Андрей подыскивал правильные слова. – Я ее видел… во сне. Скажем так. Ответьте мне: я сумасшедший? Что все это значит?

– Это значит, что внутри ты богаче, чем снаружи. Такая любовь тоже бывает. Скажу больше: высшая любовь – это любовь к тому, кого нельзя осязать и видеть, а можно только чувствовать. Вот здесь. – Человек поднес руку к сердцу. – На нее способен только духовно богатый человек.

Голота недоверчиво хмыкнул.

– Эта женщина, – сказал он, – ну, которая из сна… Она сообщила, что смерть дышит мне в затылок. И что я должен с этим справиться… Чушь какая-то, да?

Человек покачал головой.

– Я так не думаю. Кто бы ни была эта женщина из твоего видения, она сообщила тебе главное: вся наша жизнь – это ежедневная, ежечасная победа над смертью. Не той, которая убивает тело, а той, что может погубить душу.

Голота поморщился:

– Очень сложно.

– Сложно, – согласился человек. – Но без таких побед никак нельзя.

– Что же мне делать?

– Прощать. Это я отвечаю тебе на вопрос «что делать?». Потому что ответов на вопрос: чего не делать – гораздо больше.

Голота округлил глаза:

– Прощать? Кого? И за что?

Человек пожал плечами:

– Всех прощай. Особенно тогда, когда меньше всего хочется это делать. И живи с любовью. Она – смысл всего сущего и его венец.

После беседы с этим человеком Андрей вышел, озираясь. Пожалуй, если заметит кто из знакомых – могут быть неприятности. Из комсомола исключат – уж точно. Он еще раз прокрутил в голове весь разговор от начала до конца.

– Очень сложно, – резюмировал он вслух. – И непонятно…

Анна оказалась чуть ли не единственной из всех знакомых Голоты, кто не махнул на него рукой. Ухоженная, миловидная, чуть полноватая, светловолосая и зеленоглазая, она явно симпатизировала Андрею и часто по-соседски наведывалась к тете Тане почесать языком. Она даже числилась у той чуть ли не в подружках, хотя была ровесницей Андрея.

– Да пройдет у него эта блажь! – уверяла она. – Забудет он свою киношную дамочку, когда все наладится в быту. Просто пока не везет парню в жизни. Нескладно все.

– А что же делать-то? – причитала тетя Таня. – Ведь пропадает Андрюшка. Совсем сопьется или в психушку угодит! Мать-то его, сестра моя, ведь тронулась рассудком. Так и померла, горемычная, в доме скорби. Где душа ее теперь мыкается – кто знает? Вот я и боюсь, что у Андрюшки это все… наследственное!

– Учиться ему надо, – назидательно качала головой Анна. – У меня знакомый завмаг есть, Григорий Борисович, у него в приятелях полгорода. И ректор института, где на инженеров учат. Могу замолвить словечко за Андрюшу нашего.

Тетя Таня молитвенно сложила руки:

– Замолви, Анечка! – а потом, как бы между делом: – А что у тебя с этим завмагом?

– С Гришенькой? – Анна лукаво подмигнула. – В этой жизни, теть Тань, много возможностей. Нужно только знать, как ими правильно пользоваться.

Между тем слово свое Анна сдержала.

Андрей воспринял новость равнодушно.

– На инженера, так на инженера, – пробормотал он. – Хоть на зоотехника. Учиться – не работать.

Тем же летом Голота стал студентом.

За месяц до начала занятий в институте он вдруг, одержимый какой-то внезапной идеей, разыскал Вовку. Того самого бледнолицего Вовку, которому в памятный январский вечер засветил по лбу и от которого принял по накладной банки с кинопленкой.

– Слушай, друг, – задыхаясь, спросил Андрей, – а куда подевался тот фильм – помнишь? – который вы в январе развозили по кинотеатрам?

– Мы много чего развозили, – настороженно промычал Вовка.

– Да ты еще восхищался, что там остров, сокровища и убийства! – кипятился Голота. – «Сорок третий номер» называется.

– Ничего я не восхищался, – испуганно заверил Вовка, моргая белесыми ресницами. – Фильм запретили к показу. Значит, восхищаться там нечем. Скверный фильм. Дерьмо собачье.

– Может, и так, – спешно согласился Андрей. – Но ты, друг, скажи, куда он подевался, когда копии изъяли из кинотеатров?

Вовка пожал плечами:

– Откуда я знаю? Может, в спецхране валяется, а может, в Москве, в Госфильмофонде, на полку положили. А тебе зачем?

– Шалишь, – погрозил пальцем Голота. – Такие дела быстро не делаются. Признайся честно: фильмец, небось, у вас пока пылится?

– Слушай, а тебе-то чего? – Вовка потерял терпение. – Закрытый показ, что ли, хочешь организовать?

И тут Голоту осенило. Ему всегда было не занимать живого ума.

– Ты мне, парень, вырежи несколько кадров на шестой минуте первой части, – невозмутимо распорядился он, – а я в знак благодарности никому не скажу про ваши «закрытые показы».

– Какие такие показы?.. – и Вовка прикусил язык. Сам ведь ляпнул сдуру про то, что такое возможно. Этот сумасшедший киномеханик подловил его на слове. И кто его поймет – блефует он или впрямь что-то знает?

– Сделай это, Вовка, – почти интимно попросил Голота.

– На шестой минуте? – уточнил тот. – А сколько кадров тебе нужно?

– Вырежи двадцать четыре кадра. Ровно секунду. С тебя не убудет.

Вовка замялся. Казалось, он что-то обдумывает.

– Копия – на выброс, – сокрушенно вздохнул он, как араб на базаре. – И все из-за одной секунды.

Голота криво улыбнулся:

– Ей все равно на полке пылиться. А у тебя еще есть.

Через два дня Андрей получил желанный кусок кинопленки. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким счастливым. Чутье киномеханика – пусть и бывшего – его не подвело: на восьми кадрах из двадцати четырех была она. Крупный план. То, что надо!

В фотоателье, что размещалось через улицу, он заказал печать снимка.

– Это же позитив, – недовольно крякнул лаборант, разглядывая квадратик пленки на просвет.

– Сделайте, дядя Коля, – проскулил Голота. – Очень надо! Просто – во! – И он чиркнул большим пальцем по шее.

– Ладно, – сжалился тот, – придумаю что-нибудь…

Так появился на свет настоящий фотопортрет Весты. Она смотрела со снимка грустными, прекрасными глазами, прядь черных волос упала на лоб, и она не успела ее убрать в волнении, а чуть приоткрытые губы, казалось, были готовы вот-вот произнести сладкое и фатальное: «Мы встретимся снова…»

Голота повесил фотографию на стену и мог часами смотреть на нее, не отрываясь. Все, кто бывал в его холостяцком жилище, хорошо помнили этот портрет. В комнате что-то менялось: старела мебель, переклеивались обои, рвались выцветшие занавески на окнах и появлялись новые, – неизменным оставался лишь этот снимок на стене. Загадочная, удивительная женщина с темными, как ночь, умными и красивыми глазами все тринадцать лет была рядом с Голотой.

Фотографию конфисковали во время обыска в 73-м.

Андрей поежился на шконке и безучастно скользнул взглядом в сторону срезанной под углом зарешеченной бойницы окна. По тусклой и куцей полоске света можно было догадаться, что день еще не закончен. А вот который час – определить невозможно. Да и без надобности следить за временем тому, у кого этого времени уже не осталось. Но все равно, хочется знать – день или ночь там, в жизни. Ночью – страшнее. И, хотя мысли и воспоминания терзают в любое время суток, ночью – тревожно до озноба. До тошноты. Ведь говорят, что из этой камеры выводят по ночам. В темноту. В небытие.

Голота поморщился: о чем он сейчас думал? О чем-то, что даже сейчас, когда все кончено, ему неприятно. Ну, конечно! О фотографии. Ее изъяли во время обыска, и Андрей тяготится мыслью, что сейчас она ходит по рукам. Ее рассматривают незнакомые, равнодушные люди, лапают грязными пальцами, какими еще недавно переворачивали и щупали трупы, а потом писали длинные, холодные протоколы допросов. А может, она пылится в сейфе у следователя или у судьи под пудовым хламом уголовных дел и вещдоков. А может (Голота даже похолодел от такой мысли), она попала в руки кому-нибудь из управления исполнения наказаний, или – чего хуже! – к урке, получившему «крытый» режим[6] и справляющему на эту фотографию половую нужду, пока не видит надзиратель?

Андрей поймал себя на мысли, что сейчас, в последние часы жизни, ему очень не хватает Весты. Ее проницательных глаз, полуоткрытых губ. Ее обнадеживающего «мы встретимся снова…». А еще он с удивлением обнаружил, что ни разу за последние тринадцать лет не сверял свою жизнь с ее пророчествами. «Ты должен победить смерть…» – напутствие, адресованное впустую. Он больше не видел смерть. Не чувствовал ее холодного дыхания. Кого он должен был победить? Или все-таки прав был человек, сказавший ему: «Смерть – не то, что убивает тело, а то, что может погубить душу…»? Тогда Голота давно уже мертв. И убийцы его – трусость и водка. Тот же человек наказал ему прощать. И – опять мимо. Прощать было некого и не за что. Ему не наносили обид, равно как и не дарили любовь.

А может, Голоте все почудилось? Может, не было никаких пророчеств и наказов? Может быть, он принял за что-то сверхъестественное и судьбоносное обычный фрагмент совершенно обычного фильма, который, кстати, он так и не посмотрел ни разу от начала до конца? И тогда надо признать: он действительно сумасшедший.

Жизнь прошла, словно ее и не было. Он не горел, не страдал, не мстил, не прощал, не был счастливым и не был несчастным, не стучался в дверь и не открывал никому на стук, не искал правды и не томился во лжи, не веселился и не плакал вволю. Он не родил дочь! И это по-настоящему скверно, как ужасен и финал его пустой, как вода, жизни.

Он любил и боготворил женщину с экрана, а в результате… убил женщину, которая любила его. Живую, плотскую, реальную. Убил Анну.

Андрей был обязан Анне не только своим поступлением в институт и его окончанием (поскольку его трижды собирались отчислить за неуспеваемость и Анна трижды ходила к «Гришеньке»), но и решением некоторых бытовых проблем. Она подкидывала ему деньжат на житье и покупала одежду, она отдавала за него долги и забирала из вытрезвителя. А когда Голота мучался абстиненцией и мрачно блевал в таз, заботливо подставленный к его кровати, она прогоняла из комнаты причитающую и измученную тетю Таню, и сама влажной тряпочкой вытирала ему лицо и рот, бегала в бакалею за газировкой – словом, была Андрею и нянькой, и матерью, и сестрой.

Между тем Голота ни разу не поинтересовался, откуда деньги у самой Анны – девушки, работающей секретарем у директора какого-то НИИ.

– В этой жизни много возможностей! – не раз повторяла она, беззаботно улыбаясь. – И я ими пользуюсь. Для себя и для Андрюшки.

Голота настолько привык, что у него есть тыл и форпост в лице безотказной и заботливой Анны, что разинул рот от удивления, когда та сообщила радостно:

– Я выхожу замуж!

– То есть, как? – пролепетал он. – А я?..

– А разве ты мне делал предложение? – шутливо парировала она.

– Нет… – Андрей потупился. – Но я думал… Я так привык к тебе.

– Вот именно, привык! – Анна схватила в ладони его голову. – Привычка – это еще не любовь! – И добавила уже серьезно: – Вот и мне придется привыкнуть к новому мужу.

– Зачем, Анюта? – всплеснула руками тетя Таня. – Разве ж так можно – без любви?

– Можно, теть Тань, можно… Не век же мне среди кобелей вертеться. У кого много возможностей – у того и ручонки потные, и губы слюнявые, и глазки масляные. А муж – он на то и муж, чтобы обеспечивать, капризы выполнять, холить, лелеять. Ну и под подол уже не придется всякого пускать.

– Что ты хочешь этим сказать? – Голота открыл рот. – Ты?.. С мужиками… – Он даже побледнел от жуткой догадки. – Ради денег? И этих твоих… как их… возможностей?

Анна почти не поменяла выражения лица, только зеленые глаза ее перестали улыбаться.

– О! Что я вижу! – насмешливо воскликнула она. – Вспышку благородного негодования!

– Знаешь, кто ты? – процедил Андрей, понурившись.

– Ну, кто я? – с вызовом спросила Анна. – Говори! – Она вплотную подошла к Голоте и ладонью приподняла за подбородок его голову. – Смелее! Обличи меня, благородный рыцарь! Блюститель нравственности!

Андрей отвел глаза и молчал.

– И ты посмеешь меня попрекнуть? – Анна презрительно сощурилась.

– Я не хочу тебя видеть, – пробормотал Голота, чувствуя, что его глаза наполняются слезами. – Уходи…

В этот раз он так остро испытал унижение, так очевидно почувствовал свою никчемность в глазах самых близких людей, что готов был удавиться. Целый час он просидел безмолвно перед портретом Весты, а потом мрачно побрел на работу (после института его распределили в тот самый НИИ, в котором работала Анна, и не без ее, разумеется, участия). Восемь часов он простоял перед кульманом, уставив невидящий взгляд в белоснежный лист, на котором должен был что-то чертить и проектировать, а вечером написал заявление по собственному желанию.

– Так дело не пойдет, – покачал головой начальник отдела, тучный коротышка лет сорока, возвращая Голоте заявление. – Вы – молодой специалист по распределению. Поэтому, будьте любезны, отработайте три года, как положено.

– Я хочу попробовать себя на новом поприще, – сказал Андрей, – и хоть чего-нибудь добиться.

– Добейтесь сначала на этом, – посоветовал начальник. – И мой вам совет: попробуйте реже заглядывать в стакан.

Удивительно, но Голота, в самом деле, какое-то время продержался без спиртного. Как и в тот раз, когда он женился на Ольге, водка отступила, освобождая захваченный плацдарм надеждам. Андрей усердно взялся за работу, подтянулся и посвежел, сменил гардероб, вылез из долгов, стал потихоньку помогать тете Тане по хозяйству и даже помирился с Анной.

Он пришел к ней с цветами, неловко чмокнул в щеку и пробормотал:

– Это… не держи зла, Анька. Ты ведь мне не чужая, а, наоборот, очень близкая. У меня кроме тебя и тети Тани никого нет.

– Правда? – улыбнулась девушка. – А Веста?

Андрей нахмурился.

– Ладно, не дуйся. – Анна потрепала его по волосам и вдруг отпрянула, чтобы лучше рассмотреть. – Ба! Да ты настоящий жених! Просто преобразился, Андрюшка! Вот умница!

– Да что ты со мной, как с маленьким! – проворчал он и вдруг, вспомнив о чем-то, спохватился: – Кстати, о женихе. Как там у тебя?.. Ты еще не передумала?

Анна посерьезнела.

– Я не передумала, Андрюша. Свадьба на следующей неделе. Приглашение для вас обоих я оставила тете Тане.

– Знаешь… – Голота собрался с духом. – Мне казалось… Ну, может, конечно, чушь, но мне казалось, что ты…

– Не надо, Андрей, – опередила его Анна. И отвернулась.

Голота вздохнул:

– Спасибо тебе. За все, за все…

Свадьба была пышной и шумной. Лучший ресторан Петрозаводска «Золотой Лев» по такому случаю был закрыт для прочих посетителей. На его дверях всю ночь болталась табличка «Спецобслуживание». Столы, накрытые для ста двадцати гостей, ломились от дефицита[7]: лоснились под светом хрустальных люстр нарезанные толстыми ломтиками семга и лосось, пестрыми, аппетитными медальонами грудилась на тарелках сырокопченая колбаса «салями», серебряные десертные ложечки кокетливо выглядывали из фарфоровых розеток с белужьей икрой, а в огромных керамических вазах не хватало места для экзотических фруктов: бананов, апельсинов, ананасов и манго.

Андрей пришел с тетей Таней, поздравил молодых и уселся за стол почти у самого выхода. Он рассеянно попробовал утиную печень, потыкал вилкой в неведомый салат из брынзы, маслин и зелени, а к горячему даже не притронулся.

– Что будешь пить? – фамильярно пихнул его в бок сосед справа – толстяк в узкой нейлоновой рубашке с коротким галстуком. – Рекомендую чудесный импортный напиток «Мартини». Двадцать рэ бутылка!

Андрей удивленно поднял брови:

– Новыми?

Толстяк расхохотался.

– Разумеется, малыш. Ну как, попробуешь?

Голота покачал головой:

– В другой раз…

Его покоробило это игривое, амикошонское «малыш». Он с нескрываемым отвращением посмотрел на своего жизнерадостного соседа, медленно убрал с колен салфетку, поднялся из-за стола и направился к музыкантам. Те старались на славу. Пятеро молодых парней в белоснежных рубашках с длинными узкими галстуками и брюках-дудочках надрывались на сцене. Они задорно выдували фокстрот, и гости, еще не настолько захмелевшие, чтобы пускаться в пляс, пока только игриво и весело подергивали плечами за своими столиками.

– Андрей! – услышал он сквозь рев музыки.

Анна в белоснежном свадебном платье махала ему рукой.

– Иди сюда!

Голота неловко пробрался между столами к жениху и невесте.

– Хочу тебя наконец познакомить с Костиком! – объявила Анна. – Костик, это Андрей, мой сосед и друг детства, я тебе рассказывала.

Жених допил из бокала шампанское, вытер губы салфеткой и, привстав из-за стола, великодушно протянул Голоте ладонь. Тот пожал ее, понимая, что нужно что-то сказать, и вдруг выпалил, кивая в сторону музыкантов:

– Они играют мелодию из фильма «Карьера Димы Горина».

– Спасибо за информацию, – улыбнулся Костик. – Теперь буду знать.

В своих фантазиях Андрей рисовал себе его маленьким, рыхлым, вечно потеющим мужиком лет сорока с небольшим, у которого этот брак – третий или пятый по счету. На самом деле муж Анны оказался приветливым и улыбчивым молодым человеком, неглупым и приятным в общении. Высокий, чуть полноватый брюнет с большими, слегка навыкате глазами, черными густыми бровями, ямочкой на подбородке, которая обычно так нравится женщинам, с безупречной прической и элегантными усиками над негасимой, белоснежной улыбкой, Костик вполне мог бы считаться если не записным красавцем, то, по крайней мере, необычайно привлекательным мужчиной. Но завидным женихом его делало вовсе не это. Константин Бабицкий был сыном Карла Даниловича Бабицкого – зампредседателя горисполкома Петрозаводска.

Молодой человек стремительно делал карьеру. После окончания института и ВШКА[8] он двигался по служебной лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и в свои неполные тридцать уже возглавлял парторганизацию ведущего предприятия города – Завода высокоточной механики.

Константин впервые увидел Анну на совещании в Горкоме партии, куда ее прихватил с собой в качестве референта директор НИИ. Молодые люди познакомились, потом встретились на следующий день и поужинали в кафе «Ласточка». После этого прекрасно проведенного вечера Константин вдруг исчез и не звонил целую неделю. Анна уже решила, что чем-то обидела или разочаровала кавалера, как вдруг Бабицкий неожиданно появился у нее дома с охапкой свежесрезанных белых роз и чудесным кулоном из прибалтийского янтаря. В тот вечер они ходили на премьеру местного оперного театра, ужинали в уютном ресторанчике «Гулливер» на берегу залива, а когда пришла пора прощаться до завтра, Константин признался девушке в любви.

Они встречались полгода, и Анну, которая все это время умышленно держала жениха за картонной стеной целомудрия, стало удивлять, почему Костик ни разу не попытался добиться ее или хотя бы намекнуть на то, что давно не прочь переспать с ней. «Он такой робкий, – размышляла она, – подозреваю, что к тридцати годам у него еще не было женщины. Оно и неудивительно – единственной невестой для него всегда оставалась работа!» Но, спустя время, ее стали мучить сомнения. «А может, я не привлекаю его как женщина? Может, не вызываю у него желания?»

И Анна решилась ему помочь.

Когда Константин в очередной раз проводил ее до квартиры и, поцеловав на прощание, собирался уходить, она обвила его шею руками, прикоснулась губами к мочке уха и прошептала томно:

– Хочешь остаться?

Константин замялся. В его глазах мелькнул испуг, который тут же сменился неловкостью.

– Понимаешь… – он опустил голову. – Боюсь, что от меня мало проку в постели. Я разочарую тебя.

У Анны вырвался вздох облегчения. «Так вот, в чем дело! Он настолько неопытен, что, вероятно, первый неудачный сексуальный опыт принял за свой пожизненный изъян!»

– Это не главное, – как можно мягче сказала она. – Чувства гораздо важнее. Останься, прошу тебя.

Той ночью Анна старалась вовсю. Она дарила жениху ласки, от которых загорелся бы снег. Но Константин был не на высоте. Больше того, он был похож на работника, которому назначили принудительную уборку в общественном туалете: небрежен, ленив и даже брезглив.

Анна почувствовала досаду, смешанную с обидой, но очень быстро взяла себя в руки. «Не беда, – решила она, – у меня будет время растопить лед».

– Рад знакомству, – бодро произнес Константин, пожимая руку Голоте. – Я счастлив, что у моей жены есть хорошие и верные друзья.

Андрей еще раз отметил про себя, что выбор Анны, бесспорно, удачен. Он кивнул жениху, снова чмокнул в щеку невесту и поплелся к своему столику.

– Как дела? – поинтересовалась тетя Таня, накладывая себе четвертую порцию бараньих ребрышек. – Понравился тебе Константин?

Андрей пожал плечами:

– Не мне же с ним жить. Главное, что он нравится Ане. – И, повернувшись к соседу справа, пихнул его в бок: – Давай, малыш, наливай своего… за двадцать рэ.

Спустя месяц, который молодые провели в Гаграх, Константин отправился в длительную загранкомандировку. Жена поехала с ним.

А Голота опять пристрастился к спиртному, словно в тот свадебный вечер сорвался, сошел с рельсов и покатился с полотна под гору. За время отсутствия Анны он дважды попадал в вытрезвитель, похлопотать и замять происшествия было некому, и оба раза протокол уходил по месту работы. В НИИ у Голоты начались неприятности. Его склоняли на товарищеском суде, стыдили в профкоме и клеймили позором на собраниях. Андрей снова залез в долги, потому что на ежедневные застолья зарплаты не хватало. Тетя Таня от расстройства и переживаний заболела и теперь большую часть времени проводила в постели, окруженная пузырьками с сердечными каплями и пилюлями.

В 68-м году Андрей угодил в ЛТП[9]. Целый год после лечения не пил. А потом сорвался снова.

Однажды глубокой ночью он ворочался в постели, пытаясь побороть бессонницу. Водка сыграла с его здоровьем очередную злую шутку: она лишила Голоту сна.

Андрей лежал на спине с закрытыми глазами и мученически гнал от себя тоскливые мысли, когда тихий, но твердый голос позвал его в оглушающей тишине. Он открыл глаза и рывком сел в кровати. Очертания комнаты, припорошенные лунной пылью, качались перед его взором, словно он находился не у себя дома, а в каюте пассажирского лайнера, попавшего в шторм. В довершение ко всему голова раскалывалась от тупой и звонкой боли, а язык приклеился к небу.

Голота таращился в полумрак, постанывая от дурноты. Голос не повторялся, и Андрей бессильно упал на спину. Веки слиплись, и между ними и глазными яблоками дрожала зеленая рябь. Качка продолжалась. Голота почувствовал, что его сейчас вырвет, повернулся на бок и в тот же момент отчетливо услышал:

– Андрей!..

Он поспешно разлепил влажные веки и уставился на письменный стол, зажатый в угол старым диваном. На мгновение ему почудилось, будто бледная простыня лунного света, покрывавшая комнату, собралась в комок и повисла над столом. Ослепительное пятно, свернувшееся в фокус, уместилось в квадрат фотографической рамки.

Голота оторвал голову от подушки и похолодел. Портрет Весты фосфоресцировал в темноте жутким свечением, вздрагивающим при каждом звуке таинственного голоса.

– Андрей!.. Все, что о тебе, – подходит к концу… Смерть легко одолеет тебя, соблазнит и погубит. Ты обманывал ее, но не побеждал.

Голота облизал сухие губы и прохрипел:

– Я не понимаю… Что я сделал не так?

– Ты ничего не сделал…

– Не понимаю… – Андрей поморщился, – Как можно победить смерть? Ее можно только обмануть. На время. А конец – всегда один.

– Не всегда. Можно уйти победителем, а можно – побежденным. Твоя мать ушла с тяжестью огромной вины. Перед тобой.

– При чем здесь моя мать?

– Смерть похитила ее не готовую. Она ушла побежденной. А искупление там – тяжелее, чем искупление здесь.

– Перестань! – Андрей сжал ладонями виски. – Я плохо соображаю… Уйти победителем – это значит искупить вину? А за мной вины нет! Я ничего не сделал! Можно сказать, вообще не жил!

– В этом и вина…

Пятно лунного света над письменным столом вдруг стало тускнеть.

– Подожди! – крикнул Голота и зажмурился от приступа головной боли. – Объясни же!.. В чем я виноват?..

Пятно свернулось в крошечную точку и погасло. Андрей со стоном откинулся на подушку и прошептал жалобно:

– Скажи, что мы с тобой встретимся…

Утром он проснулся на удивление свежим и бодрым. От похмельной дурноты не осталось и следа. «Вот это да! – удивился Голота. – Я спал всю ночь хорошим здоровым сном! И в этом сне…» Он вспомнил дрожащий лунный свет, сфокусированный на стене, и каждое слово, произнесенное Вестой. Сейчас Андрей не мог с уверенностью сказать, был ли ночной диалог галлюцинацией, сном или явью. Впрочем, это видение едва ли было удивительнее и фантастичнее их первой встречи. «Твой номер сорок три…», «Ты должен победить смерть…», «Мы встретимся снова…».

Голота вскочил с кровати и бросился к портрету. Веста по-прежнему смотрела с фотографии строго и печально, но на ее губах, показалось Андрею, застыла недоговоренность. С них вот-вот готов был сорваться ответ на вопрос или долгожданное обещание. А может – просто вздох.

– В чем моя вина? – повторил Голота, приблизив лицо к фотографии.

И тут до него неожиданно дошел смысл слов, прозвучавших сегодня в ночи: «Все, что о тебе, – подходит к концу…»

Он побледнел, отпрянул от снимка и пробормотал растерянно:

– Я умру, да?..

– Я умру, да? – Андрей пытливо вглядывался в тускнеющий день, плескавшийся в решетчатой амбразуре окна, словно там, за толстой стеной камеры смертников, Веста наконец могла услышать его и ответить утвердительно. – Ты ведь об этом говорила мне тогда ночью? – Он зажмурился и сдавил ладонями глаза. – Все, что обо мне, – закончилось! Смерть легко одолеет меня, соблазнит и погубит! И я уйду… побежденным, не искупившим вину, не раскаявшимся и не покаявшимся! Я не делал того, что должен был делать… – Голота вдруг убрал руки от лица, что-то вспомнив, и горько усмехнулся: – Я никого не простил, потому что прощать было некого и не за что. А мне самому – прощения уже не будет…

Андрей застонал.

В этом фатальном откровении самым страшным оказалось то, что путь в погибель не был похож на очевидное зло. Голота силился вспомнить, когда ему приходилось выбирать из двух дорог одну, – и не мог. Идти по ложному пути, полагая его правильным, как ни крути, – беда, творить беззаконие, не зная закона, – все равно преступление, и Андрей чувствовал себя пациентом, которому когда-то прописали лекарство, но который всю жизнь не понимал, как оно ему необходимо.

Сейчас, когда Голота совершил убийство – отнял жизнь у близкого человека, – он не мог понять главное: почему дорога, приведшая его к погибели, ни разу не казалась ему дорогой зла? Что в ней было не так? В каком месте он свернул не в ту сторону? Ведь даже тогда, в тот последний вечер, ничто не предвещало беды. Напротив, Андрею показалось, что с возвращением Анны его потускневшая жизнь опять станет цельной и правильной. Ведь главные слагаемые ее покоя, два столпа ее равновесия, собраны вместе. Как дух и плоть. Как сердце и разум. Две женщины – Веста и Анна.

Она с порога бросилась ему на шею.

– Родненький мой!.. Любимый мой Андрюшка!.. Я так соскучилась!.. – Анна целовала его в лоб, в глаза, в губы. – Ну-ка, повернись… Похудел-то как, осунулся!..

Голота смущенно отстранился:

– Ладно тебе…

– Тетя Таня писала – ты совсем пропадаешь. – Анна вдруг, нахмурившись, понизила голос: – Она болеет тяжело, а все о тебе хлопочет. Эгоист ты, Андрюшка, махровый.

Тот опустил глаза и пробормотал:

– Ругай меня, Аня, ругай. Я рад, что ты вернулась…

Вечером пили чай втроем. Тетя Таня сияла от счастья, не знала, куда усадить гостью, и время от времени виновато причитала:

– Ой, ну нечего к столу подать! Хоть бы предупредила о приезде, Анечка, солнышко наше…

Анна щебетала без умолку:

– Италия – сказочная страна! Древняя культура, теплый климат, удивительные, темпераментные люди!.. Да оставь ты блюдце, теть Тань! Сядь, наконец! Наши тамошние, из посольства, – как одна семья. Живут душа в душу. Только болтать нельзя вволю. Уши везде.

– Шпионы? – Тетя Таня испуганно заморгала.

– Ну конечно, голубчик! – добродушно подтвердила Анна. – Мы ведь из другого лагеря. Враждебного ихнему капитализму. Хотя, знаете, я думаю, это все условности. Люди везде хорошие есть, и у них тоже. Они, как и мы, любят свою землю и хотят мира во всем мире.

– Это верно, – мрачно кивнул Голота и звякнул пустой чашкой. – Они на своей земле. А мы – на своей.

Он вспомнил ротного, его выцветшую гимнастерку с орденом, чуть прищуренные глаза. «Родина – это не пустой звук, ребята… Может быть, в мире что-то поменяется, а она – останется. И там, и здесь…»

– А у Константина как дела? – поинтересовалась тетя Таня.

– Все в порядке. – Анна по-деревенски налила чай в блюдце, громко отхлебнула и, закрыв глаза от удовольствия, причмокнула губами: – Ах, как хорошо чаевничать на родине! Там так пить из блюдца не положено по этикету!

– Все в порядке? – переспросил Андрей, возвращая ее к разговору о муже.

– Ну да. У Костика все хорошо. Начальство его ценит. Карьера ладится.

– А… – Голота помялся, – а у вас… как?

– Андрей! – укоризненно воскликнула тетя Таня. – Такие вопросы задавать нетактично…

Анна рассмеялась и потрепала его по волосам.

– И у нас все хорошо. Через полгода собираемся в новую командировку. На этот раз – в Албанию.

– А почему глаза отводишь? – разошелся Голота. – И смеешься как-то неестественно…

– Андрей! – тетя Таня хлопнула ладонью по столу. – Как тебе не стыдно!

Анна взяла со стола десертную ложечку, поиграла ей, словно что-то обдумывая, и медленно произнесла:

– Уверяю тебя, Андрюша, что мои отношения с мужем хороши, как никогда. Он любит меня и, между прочим, очень хорошо относится к тебе. А еще мы собирались пригласить тебя завтра к нам на ужин. Придешь?

– Он придет! – воскликнула тетя Таня, всплеснув руками. – С радостью!

Вечером следующего дня Андрей отутюжил рубашку, неумело повязал галстук, расчесал гребнем непослушные волосы и, перед тем как выйти из дома, заглянул в комнату к тете Тане. Та сидела на кровати и плакала.

– Ну чего ты? – пробормотал Голота. – Нездоровится опять?

Она подняла на него мокрые глаза, провела ладонями по мешковатым щекам и всхлипнула:

– Плохо мне, Андрюша… На сердце что-то неладное. Словно предчувствие.

– Ну какое еще предчувствие? – Голота постарался придать голосу веселость. – Вечно ты… надумываешь. Все ведь хорошо. И тверезый я уже третий день.

– Не знаю… – тетя Таня покачала головой. – Будто навсегда уходишь. Будто не свидимся больше.

Андрей театрально вздохнул и возвел глаза к потолку.

– Ну еще новости!

– Впервые такое, – пожаловалась женщина. – Болюче на душе, как будто меня толкает кто и нашептывает всякую жуть.

Голота сел рядом и обнял ее за плечи.

– Ну хочешь, не пойду никуда? Тоже мне – событие!

– Нет-нет, – спохватилась тетя Таня. – Это нехорошо. Тебя ведь ждут там. Хорошие люди. Ты на меня не смотри. Я расклеилась просто. Иди. Не обижай Анечку.

– Ладно, – он чмокнул ее в лоб. – Я не надолго. А ты возьми себя в руки. – Он на секунду задержался, словно пытаясь получше рассмотреть ее лицо.

«Постарела совсем. И сдала. Из-за меня… Это тоже – моя вина!»

– Знаешь, – он сжал ладонью ее тяжелую, морщинистую руку, – я хотел… сказать тебе…

Слезы потекли по щекам тети Тани теплыми струйками. Она уже не пыталась их остановить.

– Ой! Ведь и впрямь прощаешься…

Удивительное дело. Голота только сейчас вдруг подумал, что у слов «прощаться» и «прощать» – один корень, один исток. Зачем он об этом подумал?

Тетя Таня перекрестила его на дорогу, а раньше никогда так не делала. Она долго, с тяжелой грустью смотрела на дверь, закрывшуюся за племянником, и теребила дрожащими пальцами носовой платок. А через минуту в соседней комнате что-то грохнуло. Созвучно предчувствиям – пугающе. Женщина схватилась за сердце. Она догадалась. Ей даже не нужно было идти в комнату Андрея, чтобы убедиться в своей правоте, потому что и так понятно: со стены упала фотография Весты в стеклянной рамке.

Константин был преувеличенно весел. Он сыпал анекдотами и ежеминутно подливал Андрею в бокал импортное пойло чайного цвета, по вкусу напоминающее самогон.

– Настоящий скотч! – Бабицкий щелкнул пальцем по золотистой этикетке. – У нас такого нет даже в «Интуристе».

– Перестань его спаивать! – Анна отобрала бутылку у мужа и сердито отставила ее на другой конец стола. – Ты же знаешь, что ему нельзя пить!

– Тебе нельзя пить? – театрально изумился Константин, наклоняясь к Голоте. – Женщина запрещает?

Андрей уже успел захмелеть и поэтому купился на подначку.

– Женщина! – рявкнул он, хлопнув ладонью по тарелке. – Ты какое право имеешь мне запрещать? Ты мне кто, жена, что ли?

Анна окинула его презрительным взглядом, пошевелила губами в беззвучном ругательстве, решительно вернула бутылку: «На, пей!..» – и вышла из комнаты.

Вечер не клеился. Он казался тусклым и злым. Голота забыл об Анне, как только та оставила его с мужем и с бутылкой наедине. Еще несколько часов назад Андрей представлял себе этот вечер совсем другим. Но «скотч» переиграл его, обманул. Как в мрачной, нелепой сказке с печальным концом. Вечер потонул в беспамятстве.

Позже, на суде, Константин рассказывал, глотая слезы:

– Простить себе не могу, что, по сути, сам приблизил трагедию, что собственноручно напоил этого мерзляка… Но я думал: выпьем как следует, поболтаем… Я даже предположить не мог, какое животное получается из Голоты в пьяном угаре.

Со слов Константина выходило, что поздно ночью он, уже уставший, направился в спальню отдыхать, а его жена попыталась угомонить разгулявшегося Андрея и уложить его спать в гостиной.

– Она всегда с ним нянчилась! – горько вздыхал Константин. – Носилась как с писаной торбой! Вот и доносилась…

Следствие определило, что в ту проклятую ночь пьяный, ничего не соображающий Голота попытался изнасиловать Анну (на убитой почти не было одежды). Та сопротивлялась (посуда разбита, со стола сорвана скатерть, у убитой поцарапано лицо), но не смогла одолеть разбушевавшегося гостя. Тогда она обхватила рукой его шею «в замок» и попыталась применить удушающий прием, чтобы освободиться. Голота стал задыхаться, машинально схватил с пола упавший кухонный нож и ударил им свою жертву в живот (жертва истекала кровью именно в гостиной, на диване, продолжая в агонии обвивать руками шею Голоты). После чего и сам потерял сознание, впал в забытье, перешедшее в пьяный, беспробудный сон.

Суд признал правоту следствия.

Водка долго играет с человеком, веселит его, храбрит и утешает. А потом убивает. Она приносит беду, словно разваренный картофель в дымящейся кастрюле, и обрушивает ее на голову, на плечи. Как тогда, в далеком детстве. Просто опрокидывает кастрюлю – и все гаснет.

Последний лучик умирающего солнца исчез за громоздкой, скошенной амбразурой окна. На воле очередной хлопотный день сменился мирной ночью, полной жаркой любви или холодного покоя.

На двери камеры хлопнула крышка раздаточного окна. Красное лицо все того же надзирателя, что несколько часов назад предлагал Голоте водку, втиснулось в проем.

– Осужденный, отбой!

Андрей провел ладонью по дрожащим губам и вытер запястьем влажные глаза. Интересно, его тело выдадут тете Тане или тайно похоронят неизвестно где? Он медленно через голову стащил с себя полосатую робу, разложил ее на шконке и побрел к умывальнику. Ледяная вода на секунду привела его в чувство. Андрей не стал вытирать лицо. Само высохнет. Это только слезы не высыхают.

И, словно в подтверждение своих слов, Голота вдруг заплакал. Он хотел остановиться, но не мог, хотел унять рыдания, но был бессилен это сделать. Он стоял посреди камеры и выл, устремив невидящие глаза к черной пустоте спрятанного в бетоне окна. Слезы текли по щекам, смешиваясь с водой, и это было так похоже на всю его жизнь, в которой водка неведомым образом разложилась на слезы и воду, словно из них, на самом деле, и состояла.

Кто знает, как плачут мужчины? Наверное, нет на свете зрелища больнее и надрывнее. Вероятно, потому, что если плачут камни, значит, у земли больше скорби, чем она может вынести. Значит, беда, действительно, непоправима.

Андрей взял со шконки робу и вытер ею глаза. Он уже собрался надеть ее все так же, через голову, и уже занес руки, как вдруг замер в ледяном мгновенном ужасе. Прямо перед его лицом на полосатом сукне серела пришитая бирка, на которой по тюремным правилам вместо фамилии химическим карандашом был выведен лишь порядковый номер: «43».

Глава седьмая

В специальном кабинете, смежном с «расстрельной» комнатой, за небольшим столом сидели трое: прокурор города Штырь, представитель МВД Макеев и руководитель специальной группы Олаф Петри. С минуты на минуту ожидали появления врача.

Олаф нервничал. Он с отвращением представлял себе, как вожделенно мается в соседней комнате Недельский, как облизывает сухие губы, как сглатывает слюну, поигрывая табельным пистолетом, то направляя его на пулеуловитель, то убирая обратно в кобуру, спрятанную под замшевым пиджаком.

Штырь невозмутимо перекладывал на столе бумаги. Личные дела осужденных, отказы в помиловании. Всего одиннадцать папок. Одиннадцать человек ожидают сейчас своей участи в специальной камере, куда их только что препроводили из разных камер СИЗО.

Врач Шамис, которого совсем недавно представлял Олафу в своем кабинете прокурор, появился одновременно с начальником КГБ Тумановым. Оба бесшумно вошли в кабинет и немедленно расположились на боковых стульях, специально принесенных сюда сегодня днем.

– Все готово? – поинтересовался Штырь у Олафа.

Тот мрачно кивнул.

Прокурор нажатием кнопки вызвал конвойного.

– Введите первого…

Через минуту в кабинет втащили Голоту. Тот едва шевелил ногами и хрипло, громко дышал ртом, словно в приступе астмы.

– Сорок третий номер, – спокойно констатировал прокурор.

Петри вздрогнул и почему-то во все глаза уставился на осужденного.

– Назовите свое имя и фамилию, – приказал Штырь.

Голота явно не понял, чего от него хотят. Он дрожал всем телом, как в лихорадке, и беззвучно шевелил губами после каждого вдоха, словно творил молитву. В самом деле, Андрей почему-то вспомнил слово в слово все, что последний месяц читал в Библии, но ему казалось, что он забыл что-то очень важное, что-то необычайно значимое, и это его приводило в смятение. Он озирался по сторонам и страдальчески морщился.

– Фамилия! – гаркнул прокурор, хлопнув по столу папкой с личным делом осужденного Голоты.

Андрей задрожал сильнее, а хриплое дыхание превратилось в стон.

– Вы же воевали, – вдруг укоризненно произнес начальник КГБ. – Почему же теперь столь малодушны?

Казалось, Андрей его услышал. Он вытаращился на Туманова и прохрипел:

– Моя фамилия Голота. Андрей Иванович Голота.

– А как звали вашу мать? – задал прокурор следующий вопрос.

Андрей дернулся всем телом, словно его ударили по лицу.

– Мать?.. Почему вам всем не дает покоя моя давно умершая мама?

– Кому это – всем? – раздраженно спросил Штырь. – Тебя, урод, научить отвечать на вопросы, прежде чем пустить пулю в затылок?

– Мы уточняем факты вашей биографии, – опять вмешался кагэбэшник, – чтобы быть уверенными в том, что перед нами действительно тот человек, чье личное дело лежит сейчас на столе.

– Мою маму звали Софья Борисовна Голота, – закрыв глаза, речитативом произнес Андрей. – Она умерла в Ленинграде в тысяча девятьсот…

– Довольно! – махнул рукой прокурор и вынул из папки лист бумаги с огромной синей гербовой печатью. – Осужденный Голота! Ваше ходатайство о помиловании отклонено Верховным Советом СССР, и приговор будет приведен в исполнение. Хотите что-то сказать?

Андрей вдруг перестал дрожать.

– Господин устал слушать виноградаря, – пробормотал он, опустив глаза.

– Что? – не понял Штырь. – Ты еще и хамишь за минуту до смерти?

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел Недельский. В руках он держал полоску черной ткани.

– Разрешите завязать глаза приговоренному? – обратился он к прокурору.

– Погодь! – нахмурился тот. Он был явно раздосадован реакцией Голоты на отказ в помиловании. – Объясни ему, Валера, что сейчас он будет расстрелян. Только так объясни, чтобы он обосрался от страха. А потом уж завязывай глаза и веди к себе.

Губы Недельского дрогнули в улыбке. Он повернулся к Голоте и пальцем приподнял за подбородок его голову:

– Послушай меня, родной. Я лично выстрелю тебе в затылок возле люка для стока крови… В этот люк, как блевотина, потекут твои мозги…

– Прекратить немедленно! – Туманов даже вскочил со стула. – Вы что здесь устраиваете? Я вас спрашиваю, товарищ прокурор города.

– Здесь я хозяин, – прошипел Штырь, и глаза его сузились. – Терпеть не могу хамства в своем ведомстве.

– А я не выношу садистов! – парировал кагэбэшник.

Недельский хмыкнул.

– Ладно, – махнул рукой Штырь, – будет с него. Переходите к делу, товарищ Туманов.

Начальник КГБ секунду помедлил, словно прикидывая в уме, чем еще могут обернуться спектакли, устраиваемые прокурором, а потом повернулся к Голоте.

– Наша партия и правительство, – торжественно и громко произнес он, – могут дать вам шанс остаться в живых. – Туманов сделал паузу, дожидаясь произведенного эффекта.

Но Андрей безучастно смотрел куда-то поверх голов присутствующих и все так же беззвучно шевелил губами.

– Этот шанс, – продолжал кагэбэшник, – связан с выполнением особого задания, особой миссии. Хочу, чтобы вы поняли: вы не помилованы, вам просто дается возможность искупить вину. Возможно – искупить кровью.

До Голоты вдруг стал доходить смысл сказанного. Он заморгал и опять тяжело и хрипло задышал ртом.

– Формально мне требуется ваше устное согласие. – Начальник КГБ понизил голос: – В случае отказа вас немедленно расстреляют.

– Виноградарь в последний раз упросил господина повременить еще… – прошептал Голота и вдруг медленно осел на пол. Конвойный резким и сильным движением поставил его на ноги и на всякий случай встряхнул.

– Вы согласны воспользоваться шансом, предоставленным вам партией? – спросил Туманов.

Андрей часто и мелко закивал в ответ.

– Да… да… спаси, Господи… яко благ и человеколюбец…

– Уведи его! – приказал прокурор конвойному. – По шестому коридору – в автозак[10].

У самого порога Недельский на секунду задержал конвоируемого. Он все так же пальцами приподнял за подбородок голову Голоты и, приблизив лицо, произнес вполголоса:

– Ты – мой…

Когда за осужденным закрылась дверь, прокурор повернулся к врачу.

– Товарищ Шамис, прошу вас констатировать биологическую смерть казненного Голоты Андрея Ивановича.

Тот кивнул, вынул из папки лист бумаги и подошел к столу.

– Представителя МВД, а также начальника спецгруппы прошу заактировать приведение в исполнение смертного приговора, – продолжал Штырь. – Завтра не позднее двенадцати часов необходимо подшить в личное дело акт о захоронении, а в час дня передать дело в архив МВД.

Все, собравшиеся в кабинете, по одному расписались в бумагах, Олаф достал из кожаного футляра плоскую квадратную печать, подышал на нее и с силой поставил оттиск. Штырь убрал бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и отложил в сторону.

– Один готов, – усмехнулся он и фамильярно подмигнул Туманову.

Тот отвернулся. Прокурор надавил кнопку звонка и приказал появившемуся конвойному:

– Давай следующего…

Одиннадцать человек усадили в автозак на пол одного за другим, заставив широко раздвинуть ноги. Это положение называлось «елочка» и таким образом обычно этапировали особо опасных рецидивистов. Руки каждого заключенного были скованы за спиной стальными наручниками.

Олаф лично пересчитал осужденных, проверил готовность конвойной группы и, отступив от машины, махнул рукой:

– Закрывай!

Дверь фургона, лязгнув, захлопнулась. Петри подозвал старшего конвоира, который вот уже десять лет входил в состав «расстрельной» команды.

– Ставлю задачу, – Олаф понизил голос. – Осужденных этапировать на спецаэродром. Это восьмой километр северо-западной трассы. На контрольно-пропускном пункте отдадите сопроводительные документы. Все до единой бумажки. В случае нападения на автозак в пути следования или иной экстренной ситуации все осужденные должны быть немедленно расстреляны прямо в машине. Только после этого вы можете покинуть спецтранспорт и принимать меры по своему усмотрению. Все ясно?

Пожилой конвоир кивнул.

– Тогда – вперед, – скомандовал Петри.

Тяжелые ворота изолятора с глухим скрежетом отъехали в сторону, освобождая путь невзрачному серому фургону.

Водитель автозака запустил двигатель, прогазовал, обдав людей, собравшихся на внутреннем дворике СИЗО, клубами едкого дыма, и, включив со скрежетом передачу, выехал в грязную рассветную синеву спящего города.

Еще через минуту во дворик въехала прокурорская «Волга». Олаф открыл переднюю дверцу, окинул долгим подозрительным взглядом водителя и, что-то пробормотав под нос, быстро сел рядом с ним. Штырь повернулся к Недельскому.

– Валера, ты – заместитель начальника спецгруппы, – сказал он вполголоса, – на тебе вся ответственность. И еще… – прокурор перешел почти на шепот: – Олафу веры мало. За ним тоже присматривай. Потом все изложишь письменно в рапорте.

Недельский расплылся в своей обычной гадкой улыбке.

– Не волнуйтесь, товарищ прокурор города. Я вас не подведу.

– В команде пятеро конвойных и вы с Петри, – продолжал Штырь. – Когда осужденные выполнят задачу – ты знаешь, что делать дальше. Лично убедись, что на острове остались одиннадцать трупов.

– А правда, что там несметные сокровища? – осторожно спросил Недельский.

– Все может быть, – пробормотал прокурор. – Вам нужно найти вход в катакомбы. Он где-то в скале. Может быть, там и не катакомбы вовсе, а просто пещера. А может, и пещеры никакой нету. Словом, надо все точно выяснить. В случае успеха… – прокурор кашлянул в кулак, – рассчитывай на орден. Ну и на повышение, конечно.

Недельский уселся на заднем сиденье «Волги», захлопнул за собой дверцу и через запотевшее стекло бросил взгляд на прокурора.

– Нужен мне твой орден… – пробормотал он, – как корове седло.

Машина рванула с места и, сделав полукруг по двору, выехала за ворота. Еще через двадцать минут она, миновав улицу Кирова, помчалась вдоль парка Паанаярви по направлению к северо-западной трассе.

На крохотной бетонной площадке спецаэродрома, оцепленной взводом солдат с малиновыми погонами, готовый к вылету вертолет лениво прокручивал лопасти. На борту тяжелой, похожей на гигантскую стрекозу машины в холодном свете занимающегося утра вырисовывались пятиконечная звезда и лаконичная надпись под ней: «Внутренние войска МВД СССР».

Автозак подкатил прямо к опущенной аппарели, и водитель заглушил двигатель. Конвойные распахнули дверь фургона. Петри и Недельский, которые прибыли на аэродром десятью минутами раньше, поднялись в пропахшее соляркой и сырой пылью чрево урчащей птицы и проверили надежность замков на стальной клетке, размещенной в самом центре грузового отсека. Олаф посмотрел на часы и махнул рукой старшему конвоиру:

– Заводи по одному!

Первого осужденного выволокли из автозака, заставили согнуться, выпрямить за спиной руки в наручниках, и погнали в таком положении к вертолету. Как только он занял свое место на полу в стальной клетке, из фургона вывели следующего. На всю процедуру ушло не более пяти минут. Одиннадцать арестантов рассадили «елочкой» в клетке и тщательно заперли замки. Конвойные расселись на скамьях вдоль обоих бортов лицом к осужденным. Олаф и Недельский прошли через два отсека в кабину пилота.

– С Богом! – махнул рукой Петри.

Его заместитель прищурился и громко поправил:

– За дело партии и советского правительства!

Пилот переключил тумблер закрытия аппарели, запустил обороты двигателя на полную мощность и плавно двинул рычаг от себя.

Голота сидел на полу пятым по счету и постанывал от боли в спине и в запястьях. Шестой осужденный ткнулся подбородком ему в плечо и жарко зашептал:

– Вляпались мы в дерьмо похлеще расстрельной статьи. Полосатых не пошлют туда, где можно выжить… Все равно подохнем все, но еще неизвестно, через какой ад предстоит пройти. Лучше бы сразу пулю в затылок.

Один из конвойных встал, подошел к клетке, просунул руку между прутьями и жестко ударил арестанта кулаком в висок. Тот покачнулся, и вместе с ним покачнулась вся «елочка».

– Еще слово, и в этот висок получишь пулю, – пообещал конвоир.

– Давай, сука! – вдруг завизжал осужденный за спиной Голоты. – Стреляй! Все равно все подохнем! Стреляй, собака бешеная!

Конвоир бесстрастно потянулся к кобуре, но вертолет неожиданно просел в воздушную «яму», и он задержал руку, пытаясь сохранить равновесие.

– Стреляй, сука! Ну что же ты? Обдристался? – не унимался шестой арестант.

Голота страдальчески повернул голову, чтобы увидеть выражение лица конвойного. Тот спокойно переждал тряску, вынул пистолет, приставил его сквозь прутья к виску осужденного и большим пальцем сдвинул рычажок предохранителя.

– Не-е-ет! – заорал арестант. – Я больше не буду! Простите меня! Пожа-а-алуйста!

Конвоир помедлил, убрал пистолет, но от решетки не отошел.

Голота спиной почувствовал, как облегченно опустились плечи у его соседа сзади.

В то же мгновение конвойный быстро поднял пистолет и нажал на курок. Голоте показалось, что раньше, чем он услышал хлопок выстрела, ему за шиворот брызнуло чем-то горячим и липким, а «елочка» дернулась и завалилась на правый бок. По цепочке осужденных прошелестел вздох ужаса. Арестанты торопливо выравнивали ряд, извиваясь телами.

В отсек вбежал Петри. В один миг оценив обстановку, он бросился к конвойному:

– Ты что делаешь, гад?! У нас каждый человек на счету!

– Я действовал по инструкции, – ответил тот, пытаясь ногой подкатить к себе из-за решетки отброшенную гильзу. – Осужденный хотел поднять бунт.

– По возвращении все изложишь в рапорте! – Петри задыхался от бешенства. – А пока я отстраняю тебя от участия в операции! Приказываю немедленно перейти в другой отсек и оставаться в нем до прилета в Петрозаводск.

Конвойный пожал плечами и хотел убрать пистолет в кобуру, но Петри протянул руку:

– Сдать табельное оружие!

Вертолет дернулся, просел в «яму» и накренился набок. Олафа и конвойного ударило об решетку, и опрокинуло на пол. Пистолет выпал и, проскользнув под прутьями клетки, подъехал к Голоте. Конвоиры повскакали с мест и в растерянности обступили решетку с обеих сторон.

– Чего смотрите? – закричал Петри. – Достаньте оружие этого болвана! Наше счастье, что у осужденных руки за спиной. Такого шанса они бы не упустили. Всех бы перещелкали, как баранов!

Голота покосился на пистолет, приклеившийся к его ноге, и подумал: «А ведь и впрямь перещелкал бы… Грешно ли отбирать чужую жизнь тому, у кого вот-вот отберут его собственную? А, Господи?..» Он вдруг вспомнил Анну, ее мертвые, стеклянные глаза, и зажмурился. «Не наказывай нас по беззакониям нашим, но поступи с нами по милости Твоей…»

Вернувшись в кабину пилота, Олаф раздраженно бросил задремавшему Недельскому:

– Их уже не одиннадцать, а десять…

Тот приоткрыл один глаз и, зевнув, процедил лениво:

– Сегодня к полудню ни одного не останется.

За бортом вертолета холодным светом осеннего солнца разлился день. Олаф в тревожной задумчивости наблюдал, как тень гигантской стрекозы скользит по сморщенной глади озер, перепрыгивает черные, словно обугленные скалы и уверенно разрывает паутину рек.

– Видите, – пилот протянул руку, – впереди гора Илевиламминнангас, за ней – озера Поясьярви и Юла-Висксьярви, а дальше – уже Финляндия.

– А где остров? – спросил Недельский, протирая глаза.

– Сейчас возьмем на пятнадцать градусов вправо. Видите каменную гряду? Сразу за ней – река Койтайоки. Она впадает в огромное озеро. Там и есть Хойту…

– На дубе – сундук, в сундуке – заяц, в зайце – утка, – криво усмехнулся Недельский. – А в утке – яйцо…

Пилот потянул рычаг.

– Жуткие места, – поежился он. – Безлюдные, безжизненные. Вокруг на десятки километров – ни одной души.

Вертолет перешагнул через каменную гряду и нырнул тенью в бескрайнюю водную гладь.

– Это озеро Юла-Висксьярви. – Пилоту явно нравилась роль экскурсовода. – Мне бабка рассказывала, что в старину в нем топили детей. Их каждую осень приносили в жертву богу дождей, снегов и морозов, чтобы наступающая зима не погубила людей и скот.

– Детей в обмен на скот? – Олаф с презрением фыркнул. – Дикий народ. Варвары.

Недельский оскалился:

– Ты – прямой потомок этого народа.

Петри вздрогнул, но ничего не ответил. Он лишь смерил своего заместителя взглядом, в котором одинаково читались презрение и отвращение.

Недельский невозмутимо отвел глаза и уставился в окно.

«Ничего, слюнтяй, – подумал он, – недолго тебе осталось. Я отыграюсь на тебе в Петрозаводске».

Гигантская машина дернулась всем телом и неожиданно просела. Петри и Недельский от неожиданности ухватились за сиденья.

– Ты чего? – спросил Олаф.

– Это он, – выдохнул пилот, кивая на бликующую рябь за окном.

Остров выплыл из рассветной мути так внезапно, словно поднялся со дна озера, чтобы ухватить добычу и скрыться обратно под водой. Черный клочок земли, ощетинившийся скалами посреди иссиня-серой зыби холодного озера, напоминал расплывшуюся кляксу на грязной промокашке[11] второклассника.

Петри и Недельский молча уставились на черное пятно мрачного острова, величиной с ладонь, и Олаф почувствовал легкий озноб.

– Мне надо найти площадку для посадки, – предупредил пилот.

– Машину поставь у самой воды, – распорядился Недельский. – Ищи место на берегу.

– Почему на берегу? – раздраженно спросил Петри.

– Путь к отступлению – вода, – пояснил Недельский с мерзкой улыбкой. – Вертолет нельзя блокировать или окружить. И за полосатыми наблюдать сподручнее.

Пилот снизил машину так, что стали видны черные причудливые узоры на скалах и уродливые трещины на мертвой земле. Он облетел остров по часовой стрелке и завис над водой.

– Километр в диаметре, не больше, – оценил Недельский и повернулся к пилоту: – Ну что встал? Ищи площадку.

– Мне показалось, есть одно место, – ответил тот почему-то глухим голосом. – Прямо напротив отвесной скалы.

– Ну так снижайся! – рявкнул Недельский. – Или штаны намочил?

– Мне бабка рассказывала… – пробормотал пилот.

– Мне плевать, что тебе рассказывала бабка! – оборвал его Недельский. – Сажай машину, слюнтяй!

Вертолет дернулся и пошел на второй круг. За окном проплывали грязные, щербатые камни, усыпавшие скалы со всех сторон. Казалось, кто-то гигантской невидимой рукой «посолил» ими остров, и они замерли, примерзли к скалам, с тем чтобы в один жуткий день – такой, как сейчас – вдруг сорваться вниз грохочущей смертоносной лавиной.

Пилот остановил машину над широкой полосой земли у самой воды и начал снижение. Олаф почувствовал, что сердце прыгнуло куда-то вверх и застряло в горле. Он смотрел, как кипит и пенится вода под брюхом вертолета, как летят сметаемые ветром комья земли и ошметки сухих растений, как растут в небо черными глыбами гнилые зубы скал.

Едва колеса коснулись берега, Недельский встал со своего места.

– Двигатель не глуши, – приказал он пилоту. – Пусть работает на холостом ходу. – И, повернувшись к Олафу, кивнул на дверь, ведущую в первый отсек: – У нас пять минут на то, чтобы поставить задачу «полосатикам».

Как только машина заняла устойчивое положение на земле, мотор поперхнулся и затих.

– Я же сказал! – гаркнул Недельский. – Двигатель не глушить!

– Это не я… – испуганно пролепетал пилот. – Он сам…

– Начинается… – вырвалось у Петри.

Он прилип к ветровому стеклу, ожидая вот-вот увидеть нечто ужасное и сверхъестественное. Но скалистый берег оставался пустынным и немым.

– Я не говорил тебе, – продолжал Олаф, – но первая экспедиция на остров завершилась трагично. Все погибли. Где-то здесь, вероятно, покоятся их останки.

– Я не собираюсь погибать! – отрезал Недельский. – Здесь есть кому это сделать за нас. Пошли… – И он распахнул дверь кабины, приглашая своего начальника на выход.

Осужденные все так же сидели в клетке «елочкой», и было видно, что они смертельно устали. Голота корчился от боли. Тело не слушалось и норовило завалиться на бок, руки, скованные наручниками за спиной, затекли и опухли.

С тяжелым скрежетом опустилась аппарель. Конвойные открыли клетку и первым делом выволокли из нее тело застреленного арестанта.

– Труп оставить на берегу, – распорядился Недельский.

Он упивался ролью заместителя начальника спецгруппы, а никчемность и слабохарактерность самого начальника, которые Недельский всячески старался продемонстрировать подчиненным, позволяли ему чувствовать себя безраздельным хозяином положения.

Осужденных по одному подняли с пола и выстроили вдоль решетки.

– Сейчас с вас снимут наручники… – начал Петри.

– Этого делать нельзя! – вмешался Недельский. – Мы можем лишь поменять им положение рук. Застегнем браслеты не за спиной, а спереди.

Олаф замялся. Ему не хотелось препираться с заместителем в присутствии подчиненных и, тем более, арестантов.

– Осужденным, возможно, предстоит карабкаться на скалы, – тихо напомнил он. – К тому же на острове бежать некуда. Наручники – лишняя предосторожность.

– В нашем деле, – надменно процедил Недельский, – лишней предосторожности не бывает. – Он демонстративно повернулся спиной к Олафу и продолжил, обращаясь к уставшим и подавленным арестантам: – Мы на острове! Бежать некуда! За десятки километров вокруг – ни одной живой души. Тем не менее напоминаю: любая попытка к бегству – расстрел на месте, препирательство с начальством – расстрел, отказ от выполнения поставленной задачи – расстрел. Все ясно?

По шеренге осужденных прошелестело невнятное «да».

– Не слышу! – Недельский наклонил голову и театрально вскинул брови.

– Д-а-а… – простонали люди у решетки.

– Ставьте задачу, товарищ Петри. – Недельский отступил на шаг и встал рядом с Олафом, скрестив руки на груди и победно поглядывая на конвойных.

Олаф поморщился. Ему претил самоуверенно-развязный тон заместителя. Помимо брезгливости и отвращения, которые Петри испытывал к Недельскому, он интуитивно чувствовал и опасность, исходящую от него.

Арестанты стояли в шеренге, покачиваясь от усталости и пережитого шока. Люди, неведомым чудом избежавшие смерти, к которой они готовились на протяжении последних месяцев, измученные перипетиями бессонной ночи и жуткой неизвестностью наступившего дня, таращились на Олафа, почти не дыша, ожидая нового приговора.

Начальник спецгруппы выдержал паузу, откашлялся и произнес речитативом:

– На острове нас интересуют любые трещины и лазейки в скале, которые могут оказаться входом в катакомбы, схроны и пещеры. Разыскать их – единственная возможность для вас остаться в живых. От вертолета пойдете шеренгой прочесывания на дистанции окрика. Сигнал, поданный любым из осужденных, должен быть незамедлительно передан по цепочке. Расположение конвойной группы – линия берега. База – вертолет. Вопросы есть?

– Вопросов нет! – поспешно отреагировал Недельский. – И быть не может.

– Осужденных отконвоировать к месту начала операции, – приказал Петри.

Арестантам поменяли положение рук. Теперь наручники защелкнулись спереди, и люди с явным облегчением подносили ладони к лицу, вытирали глаза, щеки и губы, двигали плечами, разминая затекшие мышцы.

Недельский первым сбежал по аппарели на берег, огляделся по сторонам и кивнул конвойным:

– Вперед!

Осужденных по одному вывели из вертолета и выстроили длинной шеренгой спиной к озеру и лицом к черной громаде скалы.

Петри вышел последним и, едва ступив на влажную, чавкающую под ногами землю, невольно поежился. Ледяной ветер распахнул бушлат и норовил ударить острым кулаком в самое сердце. Вода у берега морщилась и дрожала. Казалось, что земля тоже шевелится от ветра, хлюпает мокрым песком и нервно перекатывает с места на место корни мертвых растений. И только скалы застыли в мрачном безмолвии, то ли приглядываясь к непрошеным гостям, то ли прицеливаясь для внезапного смертоносного удара.

Арестанты втянули головы в плечи, дрожа от холода и затравленно обводя глазами немое, мрачное пространство, отделяющее их от черных скал.

– Сто метров до подножия – бегом! – прокричал Недельский. – По камням перебираться медленно, и чтобы каждый был на виду! Марш!

Десять человек бросились вперед, спотыкаясь и выставив перед собой руки, закованные в стальные браслеты. Через полминуты они достигли камней и принялись карабкаться на них, обдирая ладони и сбивая в ледяном отчаянии колени и локти.

Конвойные застыли на берегу, зорко наблюдая за каждым из осужденных. Десять мужчин, с трудом взобравшиеся на первую гряду, теперь осторожно ступали по камням с одного на другой, на манер заблудившихся путников, шагающих с кочки на кочку через гать.

Неожиданно стих ветер. Над берегом повисла зловещая тишина, не нарушаемая даже странными птицами, кружащими над кривящейся в бесшумных судорогах водой. Казалось, на острове кто-то невидимой рукой выключил звук, а черно-белое изображение сделал еще контрастнее.

«Как в телевизоре «Чайка», – подумал Олаф. – Вся жизнь состоит только из двух цветов. Даже серых оттенков не видно. Черные камни, белые лица… Черная земля, белая вода… Черные птицы, белое небо…»

– Ты ничего не слышишь? – спросил Недельский, с тревогой озираясь по сторонам.

Олаф покачал головой:

– Ничего. Будто звук выключили. Ни шороха, ни всплеска.

Недельский поднял указательный палец:

– Вот опять! Неужели не слышишь? Такое… странное… Тук-тук-тук…

Олаф почувствовал неприятный холодок между лопатками.

– Ты слышишь стук? – спросил он тихо. – Может, это твое собственное сердце? – И мысленно добавил: «Хотя, вряд ли оно у тебя вообще есть».

– Нет, это механический звук, – пробормотал Недельский. – Как у детской заводной игрушки… – Его недавние развязность и самоуверенность улетучились без следа. – Чертовщина какая-то!..

Олаф опять прислушался, и на этот раз ему показалось, что он различает в липкой, как патока, тишине едва уловимое постукивание.

– Похоже на дятла, – неуверенно произнес он.

– Сам ты дятел! – вспылил Недельский. – Причем единственный на весь остров. Этот стук особенный. Он как предупреждение. Как приближение опасности. Неужели не понимаешь, что мы его слышим только потому, что все остальное смолкло!

Петри не ответил. Теперь он явственно услышал нарастающее постукивание, как приближающуюся тревогу.

Недельский отступил к вертолету и жестами показал пилоту, что пора запускать двигатель.

Пытаясь унять противную дрожь в коленях, Олаф глубоко вздохнул, облизал пересохшие губы и бросил взгляд туда, где беспомощно переступали с камня на камень фигурки людей в полосатых робах.

Неожиданно он почувствовал, что и без того неяркий свет пасмурного осеннего дня начинает меркнуть в его глазах. Гигантская тень бесшумно выползла на землю откуда-то с другой части острова, накрыла собой песчаную полоску берега и вертолет, который так и не думал заводиться. Кто-то огромный, не уступающий в росте каменным глыбам, грозил вот-вот появиться из-за скалы, и Олаф застыл на месте, скованный ледяным предчувствием развязки. В ту же секунду невыносимую жуткую тишину прорезал душераздирающий крик. С аппарели на берег, прямо под ноги Недельскому, скатился пилот. Его трясло, как в менингитной лихорадке, глаза вылезали из орбит, а руки хватали сырые комья, царапали землю, словно пытаясь найти спасение в ее ледяных недрах.

– Куда?! – заорал Недельский. – Заводи вертолет, гнида!

Пилот вдруг обхватил руками его ногу и завыл еще громче.

– В кабину, сволочь! – задохнулся Недельский, пытаясь стряхнуть обезумевшего летчика с ноги. – Запускай двигатель, гад!

Олаф словно очнулся. Подстегиваемый холодным страхом, он бросился по аппарели в темное брюхо мертвой машины, проскочил два отсека, краем глаза отметив, что наказанный им конвоир невозмутимо сидит на скамеечке, прислонившись спиной к борту, и распахнул дверцу кабины пилота.

Здесь не было ничего необычного или странного, если не считать уснувших приборов и оброненных на пол наушников. Тяжело дыша, Олаф упал в кресло, ухватившись одной рукой за штурвал, а другой нащупывая тумблер запуска двигателя на безжизненной панели где-то у самого пола. Вспомнив, что есть еще другая приборная доска над головой пилота, он выпрямился в кресле, поднял глаза и застыл в мгновенном смертельном ужасе.

За матовым от конденсата ветровым стеклом виднелись очертания черной скалы, нависшей над берегом. Рядом с ней, напоминая такую же скалу, только белую, как мел, недвижимо стояла старуха в саване и стеклянным, мертвым взглядом смотрела на Олафа.

Он сразу же узнал ее. Он отчетливо вспомнил и этот жуткий взгляд, и саван, и ледяной голос в подъезде на лестнице, задуваемый кладбищенским ночным ветром из разбитого окна:

– Сорок третий номер!..

Рука скользнула по штурвалу вниз, и Петри, потеряв равновесие, ткнулся подбородком в рычаг. Сердце, казалось, остановилось на мгновение и тут же обрушилось тяжелым куском льда куда-то в колени.

В ту же секунду вертолет покачнулся от сильного порыва ветра, потом дернулся всем корпусом и задрожал так, словно земля под ним заходила ходуном. Кроваво-желтые языки пламени вспыхнули на черной скале и облизали ее со всех сторон.

«Вот почему она обугленная!» – пронеслось в голове Олафа.

Он почти не удивился невесть откуда взявшемуся огню. Казалось, мозг вдруг утратил способность мерить жизнь годами и даже минутами. Только – секундами. Крохотными мгновениями, из которых лепилось на глазах страшное и невероятное настоящее. Страх выпихнул из груди все прочие чувства и буквально приварил Олафа к креслу пилота. Воздух над островом дрожал желеобразным маревом, нагреваясь от полыхнувшей огнем скалы. В этой мутной взвеси, растекшейся за окном, Петри различал только жуткое безобразное лицо гигантской старухи, которая не сводила с него мертвых равнодушных глаз.

Вертолет снова дернулся, и черные камни осветились новыми языками пламени. В кабине стали отчетливо слышны громовые раскаты. Остров заходил ходуном, а железная обшивка неподвижной машины задрожала под тяжелыми ударами разъяренной стихии.

На берегу, у самой аппарели, Недельский замер, открыв рот, таращась на вспыхнувшую, как спичка, скалу. Земля вдруг просела и дернулась куда-то в сторону, норовя сбросить с себя непрошеных гостей. Горящие камни, словно капли расплавленного целлофана, посыпались вниз со скалы и стали взрываться, как бомбы, совсем рядом с обезумевшими от ужаса людьми в полосатых робах. Арестанты бросились в обратную сторону, уворачиваясь от огненного камнепада, спотыкаясь и падая, воздев над головой руки, скованные стальными браслетами. В одно мгновение холодная сырость уступила место нестерпимой жаре. Конвойные в смятении попятились к воде, плохо соображая, что происходит и что делать дальше.

– Куда?! – заорал Недельский. – Он двинулся, хромая, вперед, таща за собой подвывающего пилота, который и не думал отпускать его ногу. – Огонь!

Этот приказ, звучащий двусмысленно посреди бушующей огнем стихии, потонул в громовых раскатах, потрясающих остров.

Конвойные сбились в кучу, цепенея от страха, и в немой растерянности наблюдали, как осужденные, преодолев последнее препятствие на обратном пути, бегут к вертолету.

– Огонь, твари! – не унимался Недельский. Он, изловчившись, ударил пилота в лоб каблуком ботинка и высвободил ногу. – Огонь!..

Но охранники его не слышали. Всех четверых накрыла громадная тень, выползшая из-за скалы. Конвоиры, как по команде, подняли головы и покачнулись в мгновенном ужасе, похожем на взрыв петарды в ладонях первоклассника. Один из них охнул и, задрожав всем телом, осел на мокрый песок. Остальные, не мигая, смотрели куда-то поверх скалы, не в силах шевельнуться или даже вскрикнуть.

Недельский тем временем выхватил пистолет и с ходу выстрелил в голову первому осужденному, подбежавшему к вертолету. Тот упал, кувырнувшись назад, словно ударившись на бегу о невидимое препятствие. Второй арестант остановился как вкопанный за несколько метров до своего убитого товарища и, поколебавшись, повернул назад. Но Недельский вошел в раж. В два прыжка он догнал осужденного и, не примеряясь, выстрелил ему в затылок. Теперь людям в полосатых робах уже некуда было бежать, у них не осталось ничего, кроме короткой, как вспышка, и никому более не нужной жизни. В каком-то страшном аффекте, восторге отчаяния, похожем на безоглядность солдата, поднимающегося в атаку из окопа, они ринулись на вооруженного врага.

Мгновенно осознав, что через секунду он будет затоптан и смят озверевшими от безысходности и отчаяния людьми, Недельский дважды выстрелил в тех, кто был ближе к нему, и кинулся обратно к вертолету.

Громовые раскаты усилились. Кровожадные огненные языки сползли со скалы и теперь неумолимо двигались к берегу, пожирая на своем пути камни, словно те были сделаны из картона.

Один из конвойных, очнувшись, побежал навстречу Недельскому.

– Стреляй, Кусков! – крикнул тот, задыхаясь. – Иначе они порвут нас на части!

Охранник вскинул оружие и сделал три прицельных выстрела. Двое оставшихся в живых арестантов остановились и, сообразив, что силы опять неравны, бросились в разные стороны вдоль берега.

– Твой правый, мой левый! – распорядился Недельский.

Жар усиливался. Пламя ползло к вертолету, и борт неподвижной машины уже отсвечивал огненными языками.

Неожиданно в вязком грохочущем воздухе что-то всхлипнуло и заскрипело, покрывая даже усиливающийся шум разъяренной стихии.

– Вертолет! – радостно взвизгнул Кусков. – Кто-то запустил двигатель!

Недельский пробежал несколько метров, остановился и, тщательно прицелившись, нажал на курок. Полосатая фигурка вскинула руки в последней предсмертной муке и рухнула на землю. А через мгновение безжалостный огненный монстр переварил ее в своем ненасытном чреве.

– К машине! – скомандовал Недельский и в несколько прыжков очутился возле аппарели. – Скорей!

Конвойный расправился с последним арестантом и, закрывая лицо ладонью от приближающегося огненного жара, со всех ног припустил к вертолету.

– Где остальные? – Недельский старался перекричать шум двигателя, который теперь уже работал вовсю.

Кусков бросился было обратно, чтобы посмотреть, почему медлят его товарищи, оставшиеся на берегу, но тут же попятился:

– Не могу! Жжет вовсю! Сейчас одежда вспыхнет!

– Давай в салон! – махнул рукой Недельский.

Клубящаяся огненная лавина уже подползла совсем близко. Лопасти вертолета только сильнее раздували пламя, подкравшееся к самому борту. Прежде чем вбежать по аппарели в брюхо готовой к вылету машины, Недельский увидел, как превратилась к безобразную кляксу звезда, как почернели, потрескались буквы «Внутренние войска МВД СССР».

– На взлет! – крикнул он конвойному, и тот бросился через два отсека в кабину пилота.

Вертолет вздрогнул, напрягся и тяжело оторвался от земли, накренившись набок. Недельский ухватился за прутья пустой клетки, чтобы не скатиться в прореху все еще опущенной аппарели.

Машину трясло как в лихорадке, кидало из стороны в сторону. Она никак не могла набрать высоту. В какой-то момент языки пламени ворвались в грузовой отсек, лизнули решетку, обожгли боковые сиденья, и Недельский, зажмурившись, почувствовал, что на нем вспыхнули волосы. Он заскрежетал зубами от мгновенной боли, но не выпустил из рук спасительные прутья. Вертолет еще раз нырнул в беспощадное огненное море и наконец решительно пошел вверх, отплевываясь лопастями от горящих ошметков собственной плоти и расплавленных лакокрасочных «соплей». В разинутой пасти аппарели все еще бесновались снопы искр, но ветер, продувающий пустую клетку, растерял жар и стал сыреть.

С трудом перебравшись в соседний отсек, Недельский наткнулся на конвоира, наказанного несколько часов назад и все это время просидевшего в салоне вертолета на боковом сиденье. Он уставился на дисциплинированного охранника, словно не веря, что в кромешном огненном аду кто-то мог спокойно коротать время на «скамейке запасных».

– Все в порядке? – хрипло поинтересовался Недельский. – Не дует?

– Все хорошо, – заверил его конвойный, лучезарно улыбаясь, – только жарко немного. Мы закончили операцию?

– Закончили, – кивнул Недельский. – Всему конец… – Он вдруг оскалился и наклонился к самому лицу охранника. – А ты что же, лапа, ничего не видел?

– Мне березки снились, – мечтательно протянул тот. – Так хорошо… А сначала было больно…

– Больно? – переспросил Недельский, почему-то холодея от странного предчувствия.

– Ну да, – подтвердил конвойный. – Пилот… Он когда выскочил из кабины, то сделал мне больно… А теперь все хорошо… – Охранник вдруг переменился в лице и, ухватив Недельского за рукав, жарко зашептал: – Я не хочу туда… Я все видел… Там огонь! И вечная мука! Там всегда больно! Мы все сгорим за то, что убивали людей!

Недельский в раздражении выдернул руку:

– Ты что болтаешь? – Он отпрянул от полоумного конвойного и только сейчас заметил рукоятку ножа, торчащую у того из груди.

«Десантный нож, – машинально отметил про себя Недельский. – Таким летчики обычно режут запутавшиеся парашютные стропы».

– Ко мне приходила старуха, – продолжал конвойный, – в саване… Она сказала, что мы все сгорим…

– Больше она ничего не сказала? – спросил Недельский, внимательно наблюдая за агонией охранника.

– Она сказала, что и сама обречена гореть… Пока не получит прощения.

– От старухи я тебя, конечно, не спасу, – Недельский выпрямился и достал пистолет. – Но единственное, чем я могу тебе помочь… – Он быстро засунул ствол в рот охраннику и нажал на курок.

Затылок конвойного лопнул и с хлюпающим мерзким звуком выбросил на стену кровавую мякоть мозгов. Недельский опустил пистолет и прикрыл глаза. Он испытывал сильнейший оргазм.

Вертолет вздрогнул от очередного удара стихии и накренился набок. Сидящий за штурвалом Олаф беззвучно матерился, пытаясь выровнять машину. Его лицо было мокрым от пота, а одеревеневшие кисти рук едва справлялись с управлением.

Конвойный Кусков сидел в кресле штурмана и, открыв рот, наблюдал за манипуляциями нового пилота.

– Где вы учились водить вертолет? – наконец спросил он.

Петри отрицательно покачал головой:

– Нигде. У меня за плечами только ДОСААФ[12].

– Это очень кстати, – заметил конвойный. – Ваши навыки спасли нас всех. Еще минута, и мы бы сгинули вместе с теми… которые остались.

Олаф повернул голову и внимательно посмотрел Кускову в глаза, словно пытаясь прочитать в них что-то недосказанное. Тот отвел взгляд.

– А что случилось с конвойной группой? – осторожно спросил Петри.

– Они остались на берегу. Вероятно… испугались.

– Испугались – чего? – допытывался Олаф.

– Понимаете… – Охраннику явно не хотелось рассказывать об этом. – Я когда-то читал, что на островах вулканического происхождения… Особенно там, где сохранились действующие очаги извержения лавы… У людей могут возникать зрительные галлюцинации.

– У вас какое образование? – перебил его Петри. Он вдруг вспомнил, что этот конвойный состоит в его группе уже года полтора, но пока ничем себя не зарекомендовал.

Кусков не успел ответить. Дверь в кабину распахнулась, и на пороге возник Недельский.

– Ты?.. – он уставился на Олафа, словно давно уже забыл о существовании начальника спецгруппы. – А я думал, что пилот очухался.

– Пилот тоже оказался жертвой зрительной галлюцинации. – Петри поймал себя на мысли, что уже репетирует строчки будущего рапорта. Версия конвойного пришлась ему по душе.

– Жертвой? – переспросил Недельский и вдруг изменился в лице. – А ты, значит, все это время просидел в вертолете?

– Товарищ Петри нас всех спас, – вступился Кусков. – Если бы не он…

– Товарищ Петри дезертировал! – зло перебил его Недельский. – Капитан обязан последним покидать тонущий корабль! Он должен делать все возможное для выполнения поставленной задачи, а когда видит, что все средства исчерпаны, – оставаться на поле боя до конца!

Олаф повернул голову и бросил через плечо:

– Прибереги патетику для докладной записки на имя прокурора.

– Я так и сделаю! – кивнул Недельский. – Ответишь за все, Петри. И за слюнтяйство, и за предательство. По твоей вине мы потеряли пятерых сотрудников и не выполнили задание!

Кусков поднялся с кресла.

– Я по образованию хирург, – ответил он на вопрос, заданный Олафом минуту назад. – Когда по моей вине у меня на столе умер пациент, меня отстранили от врачебной практики и направили на три года работать в ГУИН[13].

– Вот и его отстранят! – злорадно хмыкнул Недельский. – И отправят куда-нибудь на три года. А может, и на все десять! «Ментовская зона» – достойное место!

– Я атеист, – продолжал, не смущаясь, Кусков, – и не верю в загробную жизнь, в привидения и прочую нечисть. Но я видел на острове призрак и готов поклясться, что не я один. Трое сотрудников спецгруппы и пилот потеряли самообладание, а товарищ Петри принял единственно правильное решение…

– Что за чушь? – поморщился Недельский. – Или это репетиция защитной речи в суде?

– Это не чушь, – покачал головой конвойный. – Думаю, что призраку на острове наверняка есть научное объяснение. Скорее всего, мы столкнулись со случаем массовой галлюцинации или гипноза.

– Я не столкнулся! – отрезал Недельский. – И никто не заставит меня поверить, что операция провалилась из-за вмешательства потусторонних сил. Когда боишься персональной ответственности, поневоле выдумываешь небылицы!

– Вы видели, как вспыхнули камни? Ни с того ни с сего! Без молний и взрывов!

– Похоже на напалм, – согласился Недельский, – который американцы сейчас применяют во Вьетнаме. Только при чем тут призраки?

Кусков помедлил с ответом. Он посмотрел в окно, за которым бушующей мутью плескался рваный сумрак, опустился в кресло и хрипло произнес:

– Я видел… старуху в саване. Величиной с гору…

– Старуху? – переспросил Недельский и вдруг побледнел. Он вспомнил бред умирающего охранника в соседнем отсеке: «Ко мне приходила старуха… В саване… Она сказала, что мы все сгорим…»

Олаф с трудом оторвал руку от штурвала, достал из нагрудного кармана носовой платок и вытер лицо.

– Так и есть, – пробормотал он. – Мы видели одно и то же…

– Я не знаю, что вы там все видели, – процедил Недельский, – но разница в том, что одни выполняли свой долг до конца, а другие трусливо сбежали. Четверо конвойных и пилот теперь, как говорится, сраму не имут. А вот живому и невредимому руководителю операции предстоит ответить по закону.

– Хорошо, что у него был заместитель, – горько усмехнулся Олаф, – который довел дело до конца.

– Совершенно верно! – подхватил Недельский. – Согласно инструкции, я до последней минуты находился на месте проведения операции и лично ликвидировал осужденных, пытавшихся поднять бунт! – Он вспомнил напутствие Штыря: «Когда осужденные выполнят задачу, ты знаешь, что делать дальше. Лично убедись, что на острове остались одиннадцать трупов…»

– Да-а… – протянул Кусков, – дело шло к бунту. Они уже были готовы накинуться на нас. И мне пришлось уложить четверых.

Недельский собрался еще что-то добавить, но вдруг осекся и уставился на охранника:

– К-как, четверых?

– Ну да, – невозмутимо подтвердил тот, – сначала троих, догоняющих вас, а потом еще одного, убегающего.

Недельский похолодел. Он растопырил обе пятерни и в замешательстве бормотал, загибая пальцы:

– Один убит на пути следования к месту операции, я застрелил пятерых… Если ты говоришь, что… Шесть плюс четыре… То где еще один?!

Конвойный растерянно пожал плечами.

Олаф бросил на него тревожный взгляд, но тут же опять отвернулся и уставился в окно.

– Мы прошляпили заключенного! – взвыл Недельский. – Еще и это до кучи!

– Не думаю, что есть повод для волнения, – возразил Кусков. – Вряд ли в огне уцелело хоть одно живое существо.

– Я должен был убедиться, что на острове остались одиннадцать трупов! – Недельский стукнул кулаком в дверь кабины. – Мы прикончили всех, кто побежал обратно к вертолету. Значит, один из арестантов остался у скалы!

– Возможно, его сразу задавило камнями, – предположил конвойный. – В любом случае огонь доделал нашу работу.

– В любом случае! – передразнил его Недельский. – В любом случае мне предстоит доложить начальству об этом пропавшем осужденном. Не мешало бы знать, кто он.

– Я знаю, кто он, – вдруг тихо сказал Петри, не отрывая взгляда от ветрового стекла.

Недельский и Кусков переглянулись.

Олаф сжал штурвал так, что побелели пальцы.

– Это сорок третий номер!..

Глава восьмая

Голота осторожно ступал по камням, выставив перед собой скованные руки, чтобы не потерять равновесие. В какой-то момент ему почудилось, будто на острове разом стихли все звуки. Он с тревогой огляделся по сторонам. До скалы оставалось еще метров тридцать, и этот остаток пути был совершенно непроходимым. Камни здесь налезали друг на друга, выступали острыми и скользкими краями, не оставляя для ноги ни малейшей опоры. Осужденный, который шел в десяти шагах справа от Андрея, вдруг остановился и прислушался.

– Что это?! – крикнул он. – Какой-то странный звук!

Голота тоже замер, широко расставив ноги, чтобы не оступиться и не рухнуть в проем между камнями. Странное постукивание, похожее на треск заводной игрушки, показалось ему знакомым. Будто он уже слышал когда-то этот печальный звук, и с ним было связано что-то тоскливое и непоправимое. Мозг не помнил – помнила душа. И она готова была разрыдаться, безутешно и отчаянно, под аккомпанемент этой механической музыки из далекой, а может быть, никогда не существовавшей жизни.

– Не к добру это! – опять крикнул осужденный.

По всему было видно, он нуждался если не в утешении, то хотя бы в диалоге, и топтался на месте, ожидая ответа и вытирая обеими руками пот со лба.

– У нас все не к добру, – пробормотал Андрей и добавил уже громко: – Похоже, дерево скрипит от ветра!

– Какое дерево! – живо отреагировал арестант. – Кругом камни одни! И ветра нет.

Словно в насмешку над его словами, воздух вдруг задрожал, и с черной отвесной стены гулко скатилось эхо надвигающейся беды. Скала шевельнулась и замерла. Еще через мгновение скудный свет осеннего дня стал меркнуть, как в кинотеатре перед началом сеанса. Голота испуганно обернулся, словно там, сзади, у самой кромки воды, где остался вертолет, и крылась причина неожиданной зловещей перемены. Он увидел, как на берег наползла огромная тень, накрыв собой и растерянных охранников, и притихшую машину с неподвижными лопастями, и тусклую гладь озера. Треск невидимой заводной игрушки усилился, а земля вдруг содрогнулась от чудовищного толчка, словно весь остров превратился в гигантскую лодку, врезавшуюся в берег.

Андрей потерял равновесие и упал, больно ударившись о камни.

– Землетрясение! – взвизгнул арестант справа. – К скале нельзя! И назад нельзя! Все одно подохнем! Опять попались, фраера!

Голота поднялся на одно колено, вытер плечом поцарапанную щеку и вдруг почувствовал, как в лицо плеснуло раскаленным жаром. Скала побагровела, словно от натуги, покрылась кровавыми трещинами и внезапно облизнулась огнем. Еще один толчок, сильнее первого, потряс остров, и в расплавленный воздух рухнул громовой раскат. Десятки огромных пылающих камней отвалились от скалы и устремились вниз наподобие хвостатых комет.

– С-су-уки-и! – отчаянно взвыл арестант и неуклюжими, тяжелыми скачками бросился наутек.

Огненные взрывы один за другим посыпались на остров. Подножие скалы взметнулось горящим ураганом каменных осколков и раскаленной земли. Обжигающей упругой волной Андрея опрокинуло навзничь. Он зажмурился, чтобы не лишиться глаз, закрыл скованными руками голову и перевернулся на живот. В ту же секунду на спину беспощадной картечью просыпался огненный дождь. Точь-в-точь, как тогда, в Будапеште, на мостовой… В душном смятении, почти ничего не соображая от боли и ужаса, Голота подтянул колени к животу и дернулся вперед. Воздух над ним застонал от нового взрыва, и по спине опять застучали тяжелые капли расплавленной каменной крошки. Корчась от боли, Андрей машинально перевернулся на лопатки, чтобы затушить вспыхнувшую робу, и на мгновение открыл глаза. Этой ослепительной, леденящей душу секунды хватило ему, чтобы разглядеть в пылающем багровом небе белое, как непропеченный блин, лицо гигантской старухи – страшное, недвижимое и, в то же время, выразительное и значительное. Раньше, чем Голота успел поверить в это непостижимое, сверхъестественное, фатальное видение, он почувствовал, что каменная твердь под ним разверзлась и он падает в преисподнюю.

Когда-то очень давно, в тех самых детских снах, в которых он пытался скрыться от черных, страшных людей, полет кувырком в никуда неизменно оказывался спасительным. Падение в бездну с восторгом отчаяния, когда уже не понимаешь, что с тобой и где ты, оборачивается неуязвимой свободой, какая бывает, наверно, только во сне. Странное дело: в наших ночных видениях мы никогда не погибаем. Ведь сон – двоюродный брат смерти. Они оба – по ту сторону сознания, как иная реальность, другая жизнь. Возможно, поэтому во сне нельзя заснуть. И умереть нельзя. Неминуемая страшная развязка обретает счастливый конец, безвыходное положение – неожиданный, фантастический исход. Загнанные в угол, попавшие в капкан, понимающие очевидность финала, мы зажмуриваемся и становимся неуязвимыми для пули, невидимыми для врага. Мы взмываем высоко в небо или стремительно падаем в пустоту, оставив обманутую смерть изумленно смотреть нам вслед.

Голоту судьба берегла наяву. В самый последний момент, когда беда заносила над ним кровожадный топор (или лопату, как в Будапеште), жизнь подставляла ему лазейку для спасения, как чудо. Он уже сбился со счету, сколько было таких чудес! Судьба терпеливо ждала от него чего-то, что оправдало бы такое великодушие, сделало бы чудо не пустым, не бессмысленным.

Андрей упал плашмя в ледяную воду, перевернулся и, ткнувшись руками и коленями в дно, сообразил наконец, где верх, а где низ. Отчаянно оттолкнувшись от земли, он вынырнул, хватая воздух ртом и захлебываясь в собственном крике. Мгновенный холод, сменивший жар и огонь, отрезвил его, и Голота, сделав несколько судорожных, барахтающихся движений, ощутил под ногами опору и встал во весь рост, дико озираясь.

Постепенно обретя способность соображать, он обнаружил, что стоит по пояс в воде в крохотном каменном гроте, образованном, видимо, на дне узкой расщелины. В полутора метрах над головой в ромбовидном отверстии, через которое, он, судя по всему, и попал сюда, бушевала огненная стихия. Языки пламени проваливались внутрь и, испугавшись сырости, выплескивались обратно на поверхность. Там, наверху, где всего несколько минут назад ступали по камням люди в полосатых робах, теперь свирепствовал огненный ураган.

А в гроте висел полумрак: свет горящего ромба, процеженный сквозь мрачную сырость подземелья, разбрасывал по воде тревожные отблески. Голота осмотрелся по сторонам. Стены гладкие, словно шлифованные. Ни уступа, ни трещинки. Андрей вдруг ощутил себя тараканом, попавшим в лабораторную колбу. Он еще не успел удивиться и порадоваться чуду, занесшему его в этот грот, а уже беспокоился, как отсюда выбраться.

Странное дело: его ничуть не испугало недавнее видение. Напротив, лик безобразной старухи вселил в него уверенность, что все происходящее не случайно, что и страшные события, и последовавшее за ними чудесное спасение подстроены невидимой могущественной рукой в назидание ему и… во благо. Он только не мог понять, почему этот образ возник в его сознании так явственно и почти осязаемо только сейчас, почему он не появлялся в его жизни раньше, в те самые мгновения, когда до погибели оставался шаг, а спасение неизменно на полшага опережало смерть? Возможно, потому, что старуха в саване означает не только спасение, но и еще что-то очень важное. Может быть, самое главное в его судьбе, без чего его жизнь теряет смысл и готова всякий раз сгинуть в безжалостном огне, как сухая и бесплодная смоковница.

Между тем Голота стал замерзать. Он попробовал разогреться в воде, поднимая и опуская руки, поочередно подтягивая колени к животу, но каждое движение причиняло боль, суставы словно налились свинцом, мышцы занемели, а ступни ног сводило судорогой.

Огненная буря над головой постепенно затихла, и очень скоро в сияющем ромбе показался кусок тяжелого неба в грязных пятнах встревоженных облаков.

Андрей безнадежно шарил скованными руками по стене в надежде найти хоть какую-нибудь трещину или выступ. Тщетно. Да и чем бы помог ему выступ на камне? Уставший и обессиленный, он не смог бы даже как следует ухватиться за него, а уж о том, чтобы вытащить онемевшее тело из воды, не могло быть и речи.

Голота обреченно опустил руки. Чудесное спасение грозило обернуться безысходностью и погибелью. И это совсем нелепо. Глупо и пошло. Разве фортуна может быть столь непоследовательной?

Андрей сам не заметил, как начал пенять судьбе на ее легкомыслие и нерешительность. Словно избалованный ребенок, который требует все новых и новых гостинцев, он выкрикивал в ромбовидное небо над головой упреки и жалобы. Он выплескивал в сырой, бездушный сумрак обиду и горечь, захлебываясь слезами и едва шевеля окоченевшими губами.

– Что же ты делаешь со мной? – взывал он к равнодушному ромбу, недоуменно моргающему ватными веками пробегающих облаков. – Почему не убьешь, наконец?! Зачем оттягиваешь раз за разом мою смерть, как тот садист перед расстрелом? Если я нужен тебе – дай ответ, как мне жить! А если нет – убей без проволочек! Прошу тебя! Ну прошу-у-у… – У Андрея подогнулись колени, и он сполз в воду по шею.

Окоченевшие руки неожиданно наткнулись на камень, приваленный к стене у самого дна. Голота ухватился за него, чтобы, опершись, встать на ноги, как вдруг замер от внезапного открытия. Уже почти потерявшие чувствительность пальцы ощутили слабое движение воды между валуном и стеной. Тонкие, упругие ручейки сочились на свободу сквозь крохотную щель в бездвижной каменной туше. Должно быть, благодаря им этот грот и наполнялся постепенно водой. «Ручейки сильные, – отметил про себя Голота, – значит, давление велико. А раз так, то эта пещера находится ниже уровня озера…»

Он опять сполз по шею в воду и нащупал руками крохотный заступ между стеной и камнем. В узкую щель умещались только фаланги пальцев, но и этого было достаточно, чтобы ухватиться. Убедившись, что упругие ручейки бьют именно отсюда, Голота выбрал удобное положение и, застонав от натуги, рывком потянул камень на себя. Кончики пальцев обожгло ледяной болью, но валун даже не шевельнулся. Подтянув тело вплотную к неподвижной глыбе, Андрей уперся обеими ногами в стену и сделал вторую попытку. На этот раз пальцы соскользнули с камня, и Голота опрокинулся спиной в воду. Поднятая волна взметнулась и сомкнула над ним ледяные объятия. Он вынырнул, встал во весь рост, тяжело дыша и всхлипывая от отчаяния, и попытался согреть дыханием посиневшие кисти рук. Ромб над головой потемнел, и в утробу мрачного грота просыпались тяжелые черные капли. Снаружи, видимо, пошел дождь, прибивая к обугленному, еще не остывшему от пламени острову копоть и смог.

Андрей снова осел в воду, прижался грудью к упрямому валуну, нащупал пальцами заступ и, найдя ногами опору, мелкими рывками, враскачку, стал дергать камень на себя. Так когда-то очень давно, в армии, водитель полуторки вытаскивал буксующую машину из вязкой грязи. «И-и… Р-раз!.. И-и… Раз!»

В ромбе над головой сверкнула молния, и грот на миг озарился дрожащим светом.

– И-и… Р-ра-аз!.. И-и… Р-ра-аз! – кричал Голота, в исступлении дергая на себя мертвую глыбу. – И-и… Давай, сволочь!.. Дава-а-ай!..

В какой-то момент ему показалось, что камень дрогнул. Ручейки под пальцами оживились и заструились веселее.

– И-и… Р-ра-аз!.. И-и… Р-ра-аз!.. – Андрей уже не чувствовал холода. Он вдруг обрел слепую, пьяную силу, какая ведома только отчаявшимся людям, стоящим перед воротами смерти.

Неожиданно ручейки превратились в одну сильную струю и мгновенно слизали пальцы Андрея с заступа. Он вновь опрокинулся, но на этот раз не успел подняться. Раскаченный валун устал сопротивляться натиску воды и под ее тяжелым, сильным напором грузно откатился от стены, придавив ногу Андрея к земле. Ничем более не сдерживаемый мощный поток хлынул из образовавшейся прорехи в стене, закрутив и вспенив застоявшуюся в гроте воду.

Голота зажмурился от боли, дернулся всем телом, чтобы вынырнуть, но лишь на секунду показал из воды лицо. Жадно хватая ртом воздух, он изловчился и, упершись свободной ногой в проклятый камень, попытался вызволить себя из западни. Тяжеленная глыба, удерживаемая на месте бушующим потоком, и не думала отпускать своего пленника. Андрея накрыло волной, он снова дернулся изо всех сил, стараясь не потерять дыхание. Вода стремительно прибывала, и теперь даже самого отчаянного рывка уже не хватало, чтобы вынырнуть хотя бы на миг для последнего вдоха. Голота забился в конвульсиях. Такая безумная вакханалия сменяющих друг друга пропастей-погибелей и спасений, финалов и следующих за ними продолжений, была явным перебором даже для него. Однако, привыкший к чуду, он не хотел верить в конец. Судьба приучила его к неуязвимости.

Между тем силы иссякали, а вместе с ними таяла и надежда.

Сообразив, что он только попусту растрачивает драгоценную энергию, Андрей замер и медленно опустился на дно. В висках стучало, а перед глазами плавали черные круги. «Сейчас начнутся галлюцинации, – вяло подумал Голота, – и конец мучениям…» Он где-то читал, что асфиксия оборачивается забытьем, в котором угасающая жизнь уступает место чудесным видениям. В них есть все, чего так не хватает сейчас: свежий воздух, цветущий сад, поющие птицы. Еще минута, и он станет вечным гостем в этом саду.

Размокшая земля под руками Андрея податливо расползлась, принимая в свое илистое чрево измученные, натруженные ладони. И тут Голота, собрав остатки угасающего сознания, вдруг подумал, что, если нет возможности сдвинуть камень, то можно попробовать освободить ногу с другой стороны. Он подтянулся вплотную к валуну и, сделав нечеловеческое усилие, зачерпнул пригоршней землю из-под каблука. Глаза вылезали из орбит, а легкие требовали немедленно сделать вдох. Он зачерпнул еще, и еще… Нога, прижатая беспощадным камнем, не желающим отпускать свою добычу, уходила все глубже и глубже в ил, но в какой-то момент Андрею удалось сдвинуть ботинок, чуть повернув его на ребро. Мгновенно поменяв положение тела, не обращая внимания на ставшую невыносимой боль, он отчаянно оттолкнулся от валуна и, выдернув ступню из башмака, взмыл вверх к тускнеющему ромбу в тот самый миг, когда перед глазами зацвел благоуханный, пленительный сад…

Остров представлял собой жуткое зрелище. Черные дымящиеся камни, остывающие под мерзким проливным дождем, были похожи на уголья, выброшенные на пол из печки в бане и залитые из ковша кипятком. Прибрежная земля пузырилась, как гейзеровая долина на лунной карте. Было похоже, что и вода в озере кипит, отплевываясь пеной и сваренной заживо рыбой. Зловещая скала, подпирающая низкое свинцовое небо, куталась в рваное лоскутное одеяло ядовитого тумана. Две грязно-белые птицы, похожие на больших альбатросов, грузно махали крыльями у самой земли, пытаясь взлететь с тяжелой гирляндой обгоревших человеческих останков.

Голота долго лежал на закопченных камнях, подставив лицо холодному кисло-сладкому дождю и вдыхая полной грудью пропитанный гарью воздух. Голова кружилась, а к горлу подступала дурнота. В довершение всего, у него пошла носом кровь. Но Андрей не мог даже пошевелиться. Онемевшее тело не слушалось его и, сваленное грузной бесформенной тушей на камнях, как забытый кем-то багаж, мокло под ливнем.

Незаметно и быстро, как это бывает осенью в Карелии, на остров упали сумерки. Утих жаркий шепот изможденной земли, смолкло шипение камней, и только вода, как усталая дворняга, продолжала лизать шершавым языком прибрежный песок.

Андрей очнулся от странного, тягучего забытья глубокой ночью. Он сел на камнях, стуча зубами от холода, и огляделся по сторонам. Странное дело: на острове пыльным, тонким покрывалом лежал дрожащий свет. Даже по воде пролегла лунная дорожка, хотя бездыханное небо было плотно затянуто тучами. Жуткое свечение исходило от скалы. Казалось, она фосфорецирует во мраке, а может, в ее недрах остывали те самые огненные силы, которые вырвались наружу минувшим днем.

Голота встал на ноги и неуверенной, шаткой походкой направился к берегу. Он почувствовал, что смертельно голоден и вспомнил, что последний раз хлебал баланду прошлой ночью перед самым «расстрелом». Попытка раздобыть себе пропитание в темноте на необитаемом каменном острове была бы глупой и пустой тратой времени. Андрей вдруг расхохотался: ему грозила новая смерть – от голода и холода. Он трясся в беззвучном смехе, растирая по лицу слезы скованными руками, и не мог остановиться. Все последние месяцы он готовился к смерти, а за два минувших дня умирал и воскресал столько раз, что уже не мог с точностью сказать, на каком свете находится. Впрочем, вряд ли в аду ему было бы тяжелее, чем сейчас.

Голота дошел до воды, вгляделся в тяжелую темную даль, в которой где-то наверняка существовала нормальная, настоящая жизнь, и резонно рассудил, что, если на берегу нет останков вертолета, значит, кто-то из прилетевших вчера на остров обязательно спасся. Андрей вздохнул. Он не желал смерти даже своим мучителям.

Озеро сонно подмигивало ему мириадами тусклых огоньков, дрожащих на сморщенной холодной воде. Отброшенная светящейся скалой дорожка уходила в небытие, но где-то там обрывалась черным безмолвием. Конец любой дорожки – вечность. Дорога меряется километрами, а вечность – тем, как они пройдены.

Голота совсем продрог. Решив, что рядом с еще не остывшей скалой теплее, он повернул обратно. Полоска земли сменилась опять камнями, а те корчились под ногами в агонии. Этим маршрутом он совсем недавно шел вместе с обреченными, уставшими людьми в полосатых робах.

Без труда миновав участок гряды, который уже проходил дважды, Голота опять приблизился к тому месту, где его застигла врасплох огненная стихия и где он провел в забытьи несколько долгих часов после освобождения из каменного плена. Он внимательно огляделся вокруг, опасаясь вновь провалиться в грот, потом вспомнил, что тот доверху наполнен водой, и, поколебавшись, продолжил путь. Теперь он осторожно ступал по камням, до которых утром не добрался никто. Каждый шаг давался с трудом, босая нога кровоточила и саднила, но, вместе с тем, чем ближе продвигался Андрей к скале, тем светлее и теплее становилось вокруг. Выросшая перед ним стена, как гигантская печка, отдавала остатки жизни прожорливой ненасытной ночи.

Вскоре стало совсем жарко. Голота сел на камень и с удовольствием вытянул уставшие ноги. Давно он не испытывал такого наслаждения. Даже острый голод на время отступил перед торжеством пьянящего тепла. Андрей решил, что самое время высушить одежду. Он скинул с ноги единственный ботинок, но стащить с себя робу скованными руками было невозможно. «Не беда, – решил Голота, – обсохнет на мне…»

Он сам не заметил, как задремал. Ему приснилась Веста. Она смотрела на него прекрасными грустными глазами и шептала: «Уже скоро, Андрей… Скоро».

«У меня отобрали твою фотографию, – жаловался Голота. – Хотели отобрать и жизнь, но не успели…»

«Я знаю, – кивала головой Веста. – Ведь и ты тоже не успел сделать самого главного».

«Чего же?» – допытывался Андрей.

«Простить».

«Я ни на кого не держу зла».

«Этого мало. Нужно обязательно говорить «прости» и «прощаю», когда мы каемся или ждем раскаяния».

«Я себя простить не могу».

«Это пройдет… А фотография моя тебе не нужна. Ведь у тебя есть я».

«Как это? – не понял Голота. – Где у меня есть ты?»

Но Веста больше не проронила ни слова. Она грустно улыбнулась и стала удаляться. Андрей недоуменно смотрел девушке вслед, слушая, как ее легкие шаги отдаются в земле сухим, знакомым потрескиванием.

Он разом проснулся и вскочил с камня. Механический звук, похожий на треск заводной игрушки, сыпался в мертвой тишине остывающего острова. Кто-то гигантский и невидимый неспешно ступал по камням, неся с собой этот противный звук, как предупреждение или напоминание о чем-то давно забытом и безвозвратном. Голота таращился в подсвеченную скалой завесу ночи, ожидая, что вот-вот в черном небе появится белое, как непропеченный блин, лицо безобразной старухи.

– Ты здесь?! – крикнул он и сам удивился своему голосу. – Чего ты хочешь?!

Потрескивание внезапно прекратилось.

Андрей ждал ответа, напряженно вглядываясь в темноту, но остров снова погрузился в непроницаемое, кладбищенское безмолвие. Небо оставалось пустым, и камни, застывшие под рассыпанной пудрой равнодушного света, хранили мрачное молчание.

Голота облизал сухие губы, отбросил ногой в сторону ставший уже не нужным ботинок, и медленно двинулся вдоль скалы, все еще отдававшей тепло. Он не знал, что делать дальше. Возвращаться к воде означало замерзнуть. Оставаться у подножия скалы было опасно. Но главное – он решительно не мог представить, как выживать на необитаемом острове, в наручниках, среди камней и огненных бурь.

«Найду ложбину и буду дожидаться рассвета», – решил Андрей.

Если задуматься, приход нового дня мало что изменит в его положении. Но это будет уже другой день.

Он шел, осторожно ступая босыми ногами по острым камням и уже привычно выставив перед собой руки для равновесия. Внезапно ему почудилось, будто свет стал ярче. Скала напряглась, вздохнула, и в лицо Андрею дунуло чем-то теплым и затхлым. Прямо перед ним в стене горел кровавой трещиной узкий проем, через который рвался наружу нагретый воздух. Голота остановился и прислушался. Там, внутри скалы, кто-то глубоко и громко дышал, временами всхлипывая и переходя на хрип. Казалось, неведомый зверь затаился в чреве бездушного камня и там заснул, сморенный духотой и усталостью. Андрей почувствовал, что у него задрожали колени. Сердце прыгнуло вверх и, застряв в горле, дергалось, как умирающий в силке сизарь. Подобно Робинзону, нашедшему на песке человеческий след, Голота не представлял, радоваться ему обнаруженной жизни или бояться ее. Он попятился от скалы, постоял в раздумьях, потом вновь приблизился к хрипящей трещине и опять отступил.

Дыхание зверя вдруг стало слабеть, а в каменном чреве вспыхнул свет. Через широкую щель под ноги Андрею упала желтая дорожка, да так буднично, словно он стоял не перед грозной обугленной глыбой, готовой в любую минуту взорваться огненным смерчем, а перед дверью в самую обычную городскую квартиру. Андрей, поколебавшись, приблизился к проему, потоптался на месте, потом набрал в легкие воздуха, как если бы собирался нырнуть в воду, и решительно, плечом вперед, шагнул внутрь.

Он сразу обнаружил, что никакого зверя нет. В просторной пещере, залитой странным светом, исходящим от стен, царило спокойствие и висела торжественная тишина, нарушаемая время от времени тем самым всхлипыванием, которое Голота поначалу принял за храп таинственного существа. Вдоль стены у самого свода пролегла ровная щель, похожая на потолочную галтель. Сквозь нее в пещеру с хрипом врывался нагретый воздух, взмывал к потолку, растекался по каменной кровле, слизывал сырость со стен и, потяжелевший, сползал на землю. Вряд ли это просторное убежище, словно скопированное с обложки детской книжки про волшебников, было рукотворным. Природа обо всем позаботилась сама. Десятилетиями, а может, и веками она вылизывала и шлифовала эти камни, отгоняла стужу и мрак, создавая для себя самой в чреве зловещей, смертоносной скалы уютное хранилище остановившегося времени, архив теплой, забытой печали, царство небытия.

Но человек все же им воспользовался.

На полу в самом центре пещеры грудилась зловещая пирамида деревянных ящиков, почерневших от времени и местами прогнивших от сырости и тепла. Громоздкие, выложенные в три ряда, покрытые язвами многолетней проказы, они возвышались над землей наподобие мистического саркофага, десятилетиями хранящего смерть и безмолвие.

Андрей во все глаза вытаращился на ящики, до конца не веря в свою фантастическую находку, сделанную в самом центре необитаемого острова, в пещере, в грудной клетке жестокой скалы. Едва передвигая распухшие, израненные ноги, он приблизился к деревянной пирамиде и коснулся ее руками, предполагая, что она может исчезнуть так же внезапно, как и появилась. Но мрачный саркофаг был явью. Невероятной и удивительной реальностью. Под пальцами Голоты зачернели распростертые крылья известной всему миру птицы.

«Орел со свастикой! Эта пещера хранит свою тайну уже тридцать лет!»

Оправившись от изумления, Андрей лихорадочно анализировал свое открытие.

«Три в ширину и пять в высоту… Пятнадцать ящиков! В таких перевозят армейскую амуницию и котелки… Чего ради фрицы спрятали свое барахло в скале безжизненного острова?..»

Он приподнялся на цыпочки, ухватился за одну из ручек верхнего ящика и потянул его на себя. В тот же миг крепление скобы хрустнуло у самого основания, ручка оторвалась, и Голота, потеряв равновесие, упал на землю. Тяжело поднявшись, он повторил попытку, ухватившись за вторую ручку. На сей раз крепление оказалось прочнее, и ящик послушно сдвинулся с места.

«В нем килограммов семьдесят, – соображал Андрей. – Если не успею отскочить – покалечит».

Он опять потянул ящик за ручку и выдвинул его углом на треть корпуса. Затем встал спиной к пирамиде, тщательно уперся руками в нависающее над головой днище и с силой толкнул вперед. Ящик сдвинулся еще на дюжину сантиметров и накренился. Голота зажмурился и, уповая на крепость уставших рук, сделал последний толчок. Четырехпудовый снаряд сорвался вниз и с грохотом рухнул на землю прямо под ноги Андрею. Ржавые петли, надломив деревянное основание, как кусок картона, оторвались от борта, и тяжелая крышка отлетела в сторону. Бумажная материя, которой было обтянуто содержимое ящика, треснула вдоль, и на камни брызнул золотой дождь.

Голота сел на корточки и обомлел: земля была усыпана драгоценностями. Пригоршни колец, серег, перстней, брошек, цепочек, кулонов и подвесок валялись под ногами, как хлам, как песок, разбросанный дворником по двору в гололед.

«Так вот что искали на острове особисты! Вот что так тщательно и зловеще охраняет старуха в саване! Пушечное мясо «полосатиков» – чем не ледокол в Арктике на пути к полюсу!»

Он встал, потянул на себя следующий ящик и через минуту, раскрыв рот, разглядывал серебряные кубки, статуэтки из бронзы, золотые монеты царской чеканки и столовый мельхиор.

«Остров сокровищ! Самый настоящий! Награбленное фашистами мало чем отличается от награбленного пиратами…»

Голота выпрямился, обвел глазами пещеру, словно опасаясь, что он здесь не один, и вздрогнул. У самой стены в фокусе струящегося света черными пустыми глазницами смотрели на него четыре человеческих черепа. Они покоились на груде белеющих костей в редких лохмотьях истлевшей одежды.

Андрей почувствовал приступ дурноты. То, что он принял за жизнь в этой таинственной пещере, на поверку оказалось смертью.

«На лоскутах материи – эмблемы пехотинцев вермахта. Похоже, здесь убирали свидетелей. Своих же солдат, которые, вероятно, и принесли сюда ящики… Как есть – пираты!»

Андрей вздохнул. Удивительное, жуткое, невероятное открытие, сделанное им на этом острове, было еще и бесполезным. Он пошевелил босой ногой золотые россыпи и медленно двинулся к выходу.

«Кстати, а как умудрились солдаты втащить сюда неподъемные ящики, если щель входа в пещеру настолько узкая, что в нее можно протиснуться только боком?»

Вероятно, здесь был еще один вход. А может, трещина в скале имеет способность расширяться. Впрочем, это неважно… Какое это имеет значение теперь, когда и находка, и сокровища, и разгадка десятилетних тайн – меркнут перед лицом неминуемой гибели, теряют смысл, становятся ничтожными!

Такова ведь и жизнь человеческая. Успех, достаток, одержанные победы, взятые цели, достигнутые высоты – все остается на острове ненужным хламом. Бесполезным и жалким.

Снаружи забрезжил рассвет. Умирающая ночь скинула с себя ватное одеяло, и оно упало на остров тяжелым молочным туманом. Остывшая скала ссутулилась над камнями, как уставший солдат после боя над дымящейся землей. Где-то впереди, невидимое, терлось о песок сонное озеро.

Голота сел на камень, бессильно опустив руки. Ночь сменилась туманом, туман рассеется и станет тусклым осенним днем, а тот, в свою очередь, уступит место следующей ночи – возможно, еще более холодной и жуткой.

Андрей ощутил рядом со ступней что-то мягкое. Наклонившись и пошарив руками по земле, он ухватил и поднес к глазам мертвую птицу. Похожая на альбатроса, с грязно-белым опереньем, она смотрела на Голоту погасшим взглядом, раскрыв кровавый клюв. Почти не соображая, что делает, Андрей вдруг впился зубами в горло своей подножной добыче. Он жевал сырые хрящи вместе с перьями, а из глаз текли слезы от отвращения и жалости к самому себе.

Разделавшись с птицей, он встал на колени и принялся лизать камень, чтобы убить противный горько-кислый вкус во рту и хоть как-то утолить жажду.

Между тем туман стал редеть. Его марлевые ошметки еще плавали в сыром воздухе, а под ними уже начинал чернеть зловещий абрис каменной гряды.

«Сейчас пойду к воде, – обреченно решил Голота, – а потом, возможно, вернусь обратно…»

Его тяготила невозможность собраться с мыслями. Он не только не знал, что делать для спасения, но даже не представлял себе, возможно ли это спасение. Для того чтобы определиться в действиях, нужно понять, чего ты хочешь.

«Я хочу выбраться с этого проклятого острова!»

А зачем, кстати? Все одно – погибель. Больше того: он уже мертв!

Андрей даже похолодел от такого простого открытия. Ну конечно! Расстрельных не могли вывезти за пределы СИЗО, не оформив предварительно на них документы о смерти. Это же очевидно. А значит, Андрея Голоты больше не существует. Его жизнь отныне не только вне закона, но и вне всякого здравого смысла. Это – жизнь зверя, голодного, загнанного и все равно обреченного. Альбатроса, который питается падалью, а потом сам становится ею. У него нет ни дома, ни родных, ни близких. Нет ничего, кроме тяжелой головы, босых ног и закованных рук. И еще – сердца, которое до сих пор колотится в груди гулко и тревожно. Так стучится в дверь узник, забытый своими мучителями, чтобы напомнить о себе, призвать к великодушию и милосердию.

В этой горькой и фатальной правде не существовало лазеек. В ней не было укрытий и таинственных пещер, в которых можно спрятаться, затаиться и обмануть смерть. Кроме, пожалуй, одной-единственной надежды, звучащей все последние годы безответным вопросом: «Чего ждет от меня господин, если медлит с возмездием?»

Внезапно Андрей поднял голову и насторожился. Едва различимый механический звук коснулся его ушей. Но это, уже знакомое ему потрескивание на этот раз было другим: не дробным, а равномерным. И каким-то… подсвистывающим.

– Ты здесь? – крикнул он в высоту. – Покажись мне! Скажи, чего ты хочешь!

Потрескивание усилилось. Казалось, кто-то невидимой рукой увеличивает громкость транзисторного приемника.

– Покажись! – взмолился Голота. – Дай мне знак!

Он напряженно всматривался в небо, завешенное рваными лоскутами почти растаявшего тумана.

А звук между тем сделался угрожающим. Он сверлил сырой воздух, как стену, расшвыривая в разные стороны землю и мелкие камни, проникал Андрею в легкие, барабанил в грудь, хлестал по лицу.

– Покажись!.. Я жду тебя!.. – Голота вдруг осекся и от неожиданности присел.

Огромная черная туша выплыла из тумана и нависла над его головой зловещим свистящим молохом.

Андрей упал на спину и, обезумев от ужаса, вскинул руки, пытаясь заслонится от рычащей железной смерти с хорошо различимыми красными буквами «Внутренние войска МВД СССР».

Невесть откуда взявшаяся стальная птица что-то хищно высматривала на острове. Вертолет медленно двигался вдоль скалы, едва не задевая ее лопастями.

Голота замер. Мгновенное осознание новой опасности парализовало мышцы.

«Это смерть!» – вопил мозг. «Беги, беги, беги…» – умоляло сердце.

Он зажмурился, словно ребенок, который хочет стать невидимым, перевернулся на живот, сжался в комок и вдруг, отчаянно оттолкнувшись от земли, вскочил на ноги и бросился к скале. В ту же секунду бешено заработал невидимый молот, и лопнувшие камни за спиной плюнули вверх острыми пыльными брызгами. Андрей дернулся вправо, потом влево, как затравленная терьерами лиса, пригнулся, чтобы не угодить под рикошет, и снова ринулся к скале. Там, впереди, чернел узкой трещиной спасительный вход в пещеру. Острый свинец быстрыми стежками пришивал лохмотья тумана к земле у самых ног Андрея. Выщербленные, обкусанные камни корчились в судорогах, как подранки, разбрасывая вокруг себя пригоршни пыли и крошки.

Неожиданно шквал огня прекратился. Автоматчику в вертолете нужно было несколько секунд, чтобы поменять обойму, но этих секунд Голоте хватило, чтобы добежать до скалы и боком втиснуться в пещеру. Она все-таки означала жизнь.

Андрей не представлял, сколько времени он провел в своем убежище, не решаясь ни выйти оттуда, ни даже высунуть нос. Может, два часа, а может, и пять.

«Десант на остров не высадят, – успокаивал он себя, – не рискнут… Покружат над скалой и уберутся восвояси».

И все же ему было жутко. Сезон охоты на зверя открыт. Охотники недосчитались добычи, не обнаружили ее ни среди мертвых, ни среди живых, и вернулись на остров с единственной целью: исправить ошибку, восстановить статус-кво. Те, кого не существует, не имеют права жить. Даже вдали от людей, на необитаемом, гиблом клочке земли, затерянном в безмолвии ледяных озер. А мертвые должны сами хоронить своих мертвецов…

Голота выглянул из пещеры, когда равнодушное, холодное солнце, миновав зенит, поплыло вниз, облизывая бесцветными лучами исстрадавшиеся камни. Над скалой висела безмятежная тишина, небо было чистым, и озеро спокойно прижималось к нему грязноватой щекой-горизонтом.

Андрей уже все решил. Ему пришла в голову эта дикая, сумасшедшая мысль, пока он сидел на перевернутом ящике в своем таинственном убежище и дрожал от страха. Мысль была глупая, обреченная на неуспех, но она единственная призывала к действию, а значит, к надежде.

Он вернулся в глубь пещеры, присел на корточки и зачем-то набил карманы золотом. Со стороны это, вероятно, выглядело забавным. Даже на воле, в настоящей жизни, он едва ли нашел бы применение всем этим серьгам, кольцам и браслетам. Но Андрею нужно было взять с собой доказательство своего открытия, оставить память об этом острове, где он всего за два последних дня столько раз умирал и воскресал. Вряд ли он кому-нибудь когда-нибудь сможет предъявить это доказательство. Только самому себе. Но и это казалось ему сейчас необычайно важным.

Он собрался с духом, размял уставшие, затекшие пальцы, потом приподнял с одного края тяжелую крышку, отломившуюся от первого ящика, просунул ее в кольцо скованных рук, прижал к груди и, оторвав от земли, понес к выходу…

Озеро – не море. Чтобы, обняв доску, доплыть до какого-нибудь берега, работая одними ногами, потребуется не больше суток. Время, достаточное для переохлаждения, – три часа. Лотерея не в пользу игрока. А если учесть, что следующий участок суши может оказаться точно таким же безлюдным, мертвым островом, то шансы на выигрыш просто равны нулю.

Но победить может только тот, кто играет. Нелепо рассчитывать на куш, когда даже не приобрел билет. «Два гроша надежды» – так, кажется, назывался фильм, который он крутил очень давно в кинотеатре «Победа». Что там два гроша! И одного достаточно…

Если где-то и есть жизнь, то она – на востоке. Голота обошел остров вдоль берега, чтобы заходящее солнце оказалось прямо за спиной, шагнул в воду, морщась от обжигающего холода, взглянул в последний раз в надменное, равнодушное небо и бросился вперед…

Он плыл, рыдая в голос от отчаяния, усталости и страха, зажав в окоченевших ладонях свой единственный и такой бесценный грош надежды…

Уже смеркалось, когда Андрей почувствовал, что доска заскользила быстрее. Подводное течение – не редкость для карельских озер, ведь их питают десятки быстрых речушек.

«Значит, где-то близко устье», – вяло подумал Голота.

Он уже дважды терял сознание. Перед глазами цвели магнолии, грудь ласкал горячий песок, а рядом шумел прибой волшебного Черного моря, которое он ни разу в жизни не видел.

Андрей пробовал читать вслух стихи, чтобы окончательно не впасть в забытье. Губы не слушались, распухший язык кровоточил, израненный лязгающими зубами. Но временами ему казалось, что стихи льются легко и внятно. Голос становился сильным, вольным, как ветер. Ему вторили скалы, подпевало небо, а перед глазами цвели магнолии…

Он приходил в себя и снова с горечью осознавал, что моря нет, а есть только ледяное безмолвие озера, что горячий песок сменился грубой деревянной доской, а немой язык так и не справился с несложным «Я помню чудное мгновенье…».

На воду упала ночь. Теперь зрение стало ненужным. Умерли почти все чувства, кроме слуха и осязания. Уши еще ловили шорохи и всплески, а тело боролось с холодом, но уже не яростно – по инерции.

Когда Голота перестал чувствовать ноги, он даже не испугался. Ему вдруг стало все безразлично. Лишь появилась досада на то, что реальность продолжает напоминать о себе. Хотелось уже навсегда остаться там, на берегу Черного моря, среди благоуханных цветов и райской безмятежности. Одно движение плечом – и он поменяется с доской местами, уйдет под воду и больше никогда не вынырнет в этой опостылевшей ледяной му́ке.

Он уже стал заваливаться на бок, улыбаясь израненными губами своему близкому спасению, как вдруг чем-то шершавым и твердым обожгло руки, в тот же миг доска наехала на них сверху и прижала к песку. Голота перевернулся на спину, попытался освободиться от деревянной ноши, но не смог. Он так и лежал, обнявшись с крышкой ящика, ловя угасающим сознанием мерцание звезд, и последнее, что он увидел, прежде чем окончательно провалиться в забытье, было склонившееся над ним знакомое лицо с прекрасными, печальными глазами.

Глава девятая

Волшебные, озорные зайчики, перемигиваясь, скакали по аккуратно сколоченным доскам. Они догоняли друг друга, менялись местами и снова устремлялись в веселую погоню. Досочки были ровные, ладно выструганные, и смешные зайцы легко прыгали по ним с одной на другую, а потом кружили в сумасшедшем хороводе, как солнечные искры на размешанной в стакане воде.

Андрей наблюдал за ними, не мигая и ни о чем не думая. Минуту назад он открыл глаза и теперь боялся спугнуть этих чудесных зайчиков на деревянном потолке. Он не спросил себя, на каком свете находится, не пытался ничего вспоминать и анализировать. Ему просто было хорошо. Так хорошо, как не было, наверное, с самого детства. Казалось, стоит только пошевелиться, вздохнуть, задуматься – и сказка закончится. Исчезнут безвозвратно милые зайчики, сгниют и рассыпятся в прах аккуратные досочки, а их место займет жестокая каменная пустыня или бескрайняя гладь черной воды.

Неожиданно лязгнула печная заслонка. Зайцы бросились врассыпную, а на потолок выплеснулся плотный, дрожащий свет. Голота вышел из оцепенения и часто заморгал. Он облизал пересохшие губы, пошевелил пальцами, согнул ноги в коленях и обнаружил, что лежит совершенно голый под теплым ватным одеялом на чем-то мягком и пружинистом. И, что самое удивительное, у него раскованы руки! Андрей сделал попытку вынуть их из-под одеяла, но почему-то не смог. У него закружилась голова, в горле что-то булькнуло, и во рту стало горько.

– Слава богу, очнулся! – услышал он мягкий женский голос и скосил глаза в сторону, чтобы разглядеть говорившую, но увидел лишь краешек добротной финской печки и придвинутый к окну стол, накрытый кружевной полинялой скатертью. За легкими белоснежными занавесками угадывался цветочный горшок с торчащими прутиками, отраженный в стекле ночного окна.

Женщина, вероятно, подбрасывала в печку дрова, сидя на корточках, и находилась для Голоты вне зоны видимости. Зато он определил, что находится в избяной светелке, прибранной и по-деревенски уютной. За столом, скорее всего, вот-вот собирались чаевничать, потому что на скатерти остались нетронутыми чашка с блюдцем, пузатый чайник на подставке, розетка с вареньем и плетеная посудина с нарезанным хлебом.

– Где я? – хотел спросить Андрей, но из горла вырвался только хриплый стон.

– Ну что, сердешный? Тяжко тебе пришлось… – Женщина захлопнула печную заслонку, подошла к кровати и склонилась над Голотой. – С третьего дня без памяти. Если бы не Игор…

Андрей, который уже собрался закрыть глаза и снова провалиться в тяжелую полудрему, неожиданно вздрогнул и вытаращился на свою участливую собеседницу, хватая ртом воздух. Это лицо он мог бы нарисовать в памяти с точностью в любое время дня и ночи. Потому что знал наизусть каждую его черточку, каждую клеточку, каждый штрих. Потому что не было для него ничего знакомее и роднее этого милого образа вот уже полтора десятка лет.

– Игор и тащить тебя помог, – продолжала женщина, поправляя одеяло, – и наручники сподобился как-то расстегнуть. Уж руки совсем затекли. Еще малость – и гангрена…

Голота слушал ее потрясенно и растерянно. Даже самые невероятные, самые причудливые повороты судьбы не могли его подготовить к такой удивительной, мистической встрече. Прекрасные, печальные глаза, которые он принял там, на берегу, за игру угасающего сознания, теперь смотрели на него явственно, с неподдельным, живым участием и состраданием.

Женщина ласково провела рукой по его щеке.

– Набедокурил, поди, немало… Ну, не бойся, все позади… Позади…

Андрей прерывисто вздохнул. Будто всхлипнул. Его веки потяжелели и сомкнулись.

Он проснулся вновь, когда за белоснежными занавесками вовсю плескался день. На этот раз ему удалось высвободить руки из-под одеяла. Он поднес их к лицу и долго, удивленно рассматривал, будто знакомясь заново. Пальцы припухли и были бордового цвета, а ладони шершавились ошметками слезающей кожи. Голота провел рукой по подбородку и обнаружил, что зарос густой многодневной щетиной. Упершись локтями в кровать, он тяжело продвинулся вверх по подушке и, найдя удобное положение, огляделся по сторонам.

В свете дня комната выглядела по-другому – просторнее и шире. Еще вчера казавшиеся придуманными, ненастоящими, таинственными предметы и вещи теперь обрели прозаические, обыденные черты, но, в сравнении с жуткими атрибутами каменного острова, все равно оставались сказочными. В углу Андрей разглядел нехитрый домашний инвентарь: метлу, два ухвата и кочергу. Рядом, стиснув зубы-заслонки, едва слышно постанывала печка, вросшая в стену у самой входной двери. На столе пологой белоснежной горкой возвышалось накрытое полотенцем блюдо и озорно сверкал пустой граненый стакан. В небольшом пространстве между окнами небрежно прислонился к стене дубовый сервант. Единственная в комнате кровать, на которой лежал Голота, была зажата в угол огромным, неуклюжим комодом, а в изголовье – самодельной тумбочкой с резными, аляповатыми узорами на боку. На тумбочке Андрей обнаружил целый аптекарский набор: стеклянный шприц в ванночке, спринцовку, тампоны для примочек, баночку с рецептурным язычком и бутылку водки за 3 р. 52 коп.

Голота взял ее, взвесил на ладони, поболтал и водрузил на место. Забавно, но почему-то именно эта бутылка водки из всех вещей в комнате выглядела самой правдоподобной. Она словно привязывала сознание к реальности, помогала поверить, что все происходящее – явь, и новое неожиданное спасение – не сон.

Андрей сделал над собой усилие и сел в кровати, опустив ноги на пол. В глазах медленно поплыли круги, а к горлу подступила дурнота. От душной, мучительной слабости бросало в пот. Он застонал и опять опрокинулся на подушку.

С гобелена, висящего на стене возле кровати, два красавца-оленя удивленно и испуганно смотрели на Голоту, не понимая, как здесь оказался чужак. Андрей и сам был не в состоянии ответить на этот вопрос. Но главное – он никак мне мог представить, каким таким чудом рядом с ним возникла женщина, в существование которой он даже верить не смел? Или она ему вновь померещилась? Веста столько раз приходила во сне, столько раз говорила с ним, улыбаясь своими прекрасными глазами, что Андрей был готов принять продолжение сна за реальность.

Однако и светелка, и печь, и стакан на столе, и эта пружинисто-мягкая кровать, и, уж тем более, бутылка водки на тумбочке не похожи на бред. Они вполне материальны – зримы и осязаемы. Но вот женщина с таким знакомым и родным лицом, средоточие мыслей и мечтаний Голоты, могла быть лишь плодом его больного воображения…

Неожиданно стукнула дверь, и в светелку вместе со студеной сыростью ворвался веселый голос:

– Заходи-заходи, Игор! Полюбуйся на дело рук своих дорогих! Ведь вы́ходили все ж таки! Спасли найденыша нашего!

Бородатый Игор – мужик лет сорока с обветренным лицом и здоровенными ручищами – неловко, боком протиснулся в дверной проем, смущенно кашляя в багровый кулак.

– Здрасьте вам… – приветствовал он Голоту и остановился на пороге.

– Проснулся, поди? – из-за плеча Игора выглянуло знакомое лицо. – Ну, значит, на поправку пошел…

Веста впорхнула в комнату, скинула с себя штормовку, пристроила ее на спинке стула, а сама села на кровать в ногах у Андрея. Тот, почти не дыша, смотрел на нее во все глаза, как на диво, соскользнувшее с красочной страницы новенькой детской книжки.

Игор продолжал топтаться на пороге.

– Значится, бульон в глотку лить не будем? – предположил он хрипло, будто стесняясь собственного голоса. – Спринцовка без надобности уже?

– Сам теперь кушать станет, – заверила его Веста, с умилением глядя на Голоту. – А вот уколы еще поделаем.

– Толку от них… – проворчал бородач. – Только жопа синяя… Вот послушала бы ты меня – и без уколов, одной травкой на ноги бы поставили. Впрок день. А то и два.

– Не спорь со мной, – отмахнулась женщина. – Врача отговорил везти с Большой земли – значит, я и есть доктор.

Игор усмехнулся и заговорщически подмигнул Голоте:

– Врача везти – считай, сразу и тюрьму за ним! Тута огласка – конец. Прав я, парень?

Андрей взглянул на него, но быстро отвел глаза и еле заметно кивнул.

– Иногда и тюрьму предпочтешь, лишь бы выжить, – философски заметила Веста.

– Ага, – еще больше развеселился Игор, – только одежка у него не жилецкая. Костюмчик новенький, в полоску редкую, пошила мне судьба, да перед стенкою…

Андрей поежился. Бородатый циник-весельчак начинал его раздражать. Вместе с тем он понимал, что любая его реакция на происходящее – раздражение, удивление или восхищение – будет неправильной, неуместной. Он никак не мог сосредоточиться на главном: как ему относиться к своему сто первому по счету воскресению и, что еще любопытнее, – к материализации Весты. Было во всем этом что-то невзаправдашнее, словно придуманное неумелым драматургом. Невидимый режиссер в одночасье поместил Голоту в новые декорации, свел с неправдоподобными персонажами, скроил невероятную мизансцену и теперь ждал от него правильной реакции.

Была и еще одна странность, не дававшая Андрею покоя. Не только женщина с прекрасными глазами, но и все эти декорации – светелка, убогий комод, стол с полинялой скатертью, постанывающая печка – казались ему знакомыми, уже когда-то виденными.

– Мне неважно, что ты натворил, – отвлекла его от раздумий Веста. – Любой человек достоин сострадания. Тем более тот, за кем гонится смерть. Он вправе надеяться на милосердие.

– А на прощение? – вдруг спросил Андрей, и сам испугался своего голоса – громкого, без тени слабости и хрипоты.

– Прощает не человек, прощает прокурор, – Игор расплылся в улыбке, обнажив в зарослях бороды неровные, прокуренные зубы.

– Прощает Бог, – серьезно ответила Веста. – Но по его примеру и человек должен научиться прощать.

– Спасибо вам, – выдавил Голота, почему-то переводя взгляд на оленей.

– Спасибо потом скажешь. – Игор наконец снял с себя телогрейку и закатал рукава на рубахе. – А теперь вертайся на бок. Будем обтираться водкой от пролежней.

Веста деловито откинула одеяло, и Андрей машинально опустил руки, чтобы прикрыть наготу.

– Да чего там, – улыбнулась женщина. – Застеснялся… Я ж тебя, окоченевшего, и раздевала и растирала.

– И глазеть-то особо не на что, – хохотнул Игор.

Голота решил, что раздражение все-таки нормальная реакция, и зло повернулся на бок.

Он проснулся глубокой ночью от странного шепота. Будто кто-то звал его по имени. Андрей рывком поднял голову и похолодел. Веста сидела на табуретке, вплотную придвинутой к кровати, и пристально, недвижимо смотрела на него. Ее поза, печальный взгляд, светлое домотканое платье и черная накидка на плечах, дрожащий свет в волосах от играющего в печи огня, занавески на окне за ее спиной и большой лоскут полосатой материи в руках – теперь вдруг стали не смутно знакомыми, а узнанными! Голота открыл рот. Перед ним сидела его Веста с фотографии! Его Веста из старого, так и не досмотренного им до конца фильма! Только теперь Андрей уже точно знал, что полосатая материя в ее руках – это его собственная роба смертника.

– Посмотри на меня, – прошептала женщина, – меня зовут Веста… А тебя, я знаю, Андрей…

– Да, – прохрипел он.

– Послушай меня, – женщина наклонилась к нему. – То, что я тебе скажу – необычайно важно.

Андрей внимал каждому слову, хотя знал наперед все, что она собиралась произнести.

– Твой номер – сорок три! – громко сказал Веста, и ее глаза вдруг наполнились слезами. – Это номер несчастий. И… смерти, которая все время дышит тебе в затылок.

Голота молчал, вцепившись непослушными пальцами в одеяло.

– Ты напуган, – покачала головой она. – Но это пройдет. Ты должен победить смерть. Твой номер – сорок три… Постарайся справиться с этим.

– Победить смерть… – тихо повторил Андрей и закрыл глаза.

Теперь он не сомневался, что события фильма, много лет назад привезенного в его кинобудку и так странно вошедшего в его судьбу, теперь мистическим, неведомым образом повторяются наяву.

Как ни странно, но это ночное открытие успокоило Андрея. Он уже ничему не удивлялся, только жалел, что так и не узнал, чем закончился фильм. «Остров, сокровища, убийства – жуть!» – вспомнил он восторженную рецензию белобрысого Вовки. Остров и сокровища теперь были понятны. Оставалось гадать, что еще зловещее и жуткое вплетет в его судьбу придуманная киношная история?

Хотя Андрей понимал, что делиться своим экстравагантным открытием с Вестой было бы глупо, он все-таки осторожно поинтересовался у нее утром:

– Ты не смотрела фильм «Сорок третий номер»?

Женщина пожала плечами:

– Я уж не помню, когда в последний раз ходила в кино! А телевизора у меня нету…

– А может… – Андрея посетила нелепая догадка, – ты актриса?

Веста расхохоталась.

– Только этого не хватало! Что за фантазии?

– Лицо мне твое знакомо, – задумчиво протянул он. – Вот и предположил…

– Отвернись-ка, – вдруг приказала женщина. – Я оденусь.

Только сейчас Голота вдруг обнаружил, что она ночевала на матраце, расстеленном прямо на полу возле печки. Он неловко поежился под одеялом:

– Я выселил тебя с твоего места… Прости. Теперь можешь возвращаться на кровать, а я буду спать там.

– Отвернись, – повторила Веста.

– Тебе, значит, можно на меня глазеть, а мне на тебя нет? – пробурчал Андрей, но послушно отвернулся к стене.

Для того чтобы позавтракать по-человечески, за столом, он даже сумел встать.

– Час от часу крепнешь, – восхитилась Веста. – Организм сильный.

Голота натянул на себя исподнее, сложенное на табуретке, закутался в женскую шаль, висевшую на спинке кровати, и согласно кивнул:

– Сильный.

– Я верила в тебя, – улыбнулась женщина. – Игор мужик бывалый, но даже он сомневался, что ты выкарабкаешься, а я верила.

Она ловко нарезала хлеб, вывалила из хрустящей, прозрачной бумаги в масленку масло и отправилась из светелки через выстуженные клети в другую комнату. Очевидно, на кухню.

– А кто он, Егор? – крикнул Андрей, присаживаясь за стол и смахивая со скатерти невидимые крошки.

– И-гор, через «и», – откликнулась женщина. – Он – чудесный человек.

– Это его исподнее? – Андрей оттянул на коленях кальсоны.

– Нет. Мужа моего. – Веста внесла в комнату большую сковородку с шипящей яичницей и водрузила ее на железную подставку.

– У тебя есть муж? – удивился Голота.

– Был, – уточнила женщина. – Пятый год, как уехал. Срок закончился – сел в лодку и отчалил. – Она разложила рваную глазунью по тарелкам и придвинула одну из них к Андрею.

– Срок? – переспросил тот.

– Видишь ли… – Веста сняла крышку с заварного чайника, чтобы убедиться, что чай готов. – Наш хутор – бывшая колония-поселение. Восемь домов. Когда режим сняли – администрация съехала. А люди остались. В основном те, кому деваться некуда.

– А ты что же… – Голота налил себе чай и небрежно откинулся на стуле, помешивая ложечкой в кружке. – На пару с мужем срок тянула? С «химии» откинулась? Хозяина ублажила на зоне, или сразу по «легкой»?[14]

Веста посмотрела на него укоризненно.

– Ты со мной так не разговаривай! Чай, не в блатной хате. – Она аккуратно подцепила ножом кусочек масла и намазала его на хлеб. – Мой муж шофером работал. Нормально жили, не ругались… Потом он в аварию попал. Судили. Я за ним сюда отправилась.

– Ясно, – кивнул Андрей. – Как жена декабриста. А почему осталась?

– Долго рассказывать, – Веста вздохнула. – Ребеночек у нас здесь умер. А муж другую женщину полюбил. Она в администрации работала. Оба уехали…

Андрей отставил кружку и покачал головой.

– Значит, ты за ним в тьмутаракань, а он хвостом налево! Вот же гад…

– Не надо так… – Веста опустила глаза. – Я же говорила: человек должен уметь прощать.

– И ты его простила?

– Да. Только сказать не успела… Скончался он, сердешный. Знакомые написали. Сердце… Теперь мается, поди…

Голота от удивления даже перестал жевать.

– Кто мается?

– Вестимо, кто. Муж мой. Я не успела ему сказать, что простила его.

Андрей прищурился.

– Думаешь, ему на том свете нужно твое прощение?

– Еще как нужно! Без прощения жизни нет. Ни на этом свете, ни на том.

Какое-то время завтракали молча. Казалось, каждый был погружен в свои невеселые раздумья и воспоминания.

Андрей расправился с глазуньей, допил чай и поплелся в кровать.

– Я полежу еще…

– Конечно, отдыхай, – кивнула женщина. – Сил набирайся. А я похлопочу по хозяйству.

Голота с удовольствием растянулся на постели и, зевнув, поинтересовался:

– Так почему же ты осталась? Ведь, кроме мужа, у тебя, поди, родные есть, близкие…

– Нету никого, – коротко бросила Веста. – И не было никогда.

– Как это, не было? – изумился Андрей. – Ты откуда родом?

– Не знаю…

Спустя еще день Голота стал потихоньку и ненадолго выходить на улицу. Он сидел на крыльце, всматриваясь в тревожную, свинцовую рябь облаков, из которых с одинаковой легкостью могли появиться и сонное, холодное солнце, и черная, зловещая тень вертолета.

Дом Весты, вероятно, был крайним на хуторе и располагался метрах в ста от серого песчаного берега. Дальше жизни не было. Лишь бездыханная, бесконечная гладь проклятого озера.

– Далеко отсюда Большая земля?

– Километров пятнадцать на восток, – Веста неопределенно махнула рукой. Она вышла на крыльцо несколько минут назад, укутала Андрея в плед и теперь сидела рядом на ступеньке. – На веслах долго идти. В непогоду – так верная погибель. На моторе, конечно, сподручнее. Летом, в сезон, работаем там, кто где. Дома почти не бываем.

– А там что, город?

– Пограничный городок Куолисмаа. За продуктами туда выбираемся. Или по нужде какой. Вот за доктором, например.

– А остров Хойту?

Веста улыбнулась.

– Остров сокровищ? Он километров пятнадцать на юго-запад.

Андрей повернулся к ней и внимательно заглянул в глаза.

– Откуда знаешь… про сокровища?

– Слышала… – неопределенно пожала плечами женщина. – Говорят много, но никто там ни разу не был.

– Я был, – холодно сказал Голота и отвернулся.

Веста положила руку ему на плечо и, поколебавшись, спросила:

– А я могу тебе вопрос задать?

Андрей кивнул.

– Карманы твоей одежды набиты золотом. – Веста вдруг посерьезнела. – Откуда оно? Только честно.

– С острова.

Веста взяла Голоту за подбородок и повернула к себе его лицо.

– А ты не ограбил кого?

– Где? – насмешливо спросил Андрей. – Среди скал? Или в озере? Здесь разве что дохлого альбатроса ограбить можно.

– Странно… – пробормотала Веста и задумалась.

– Странно, что никого не ограбил?

– Нет. Странно, что я о тебе все знаю…

Андрей вздрогнул.

– А если знаешь, зачем спрашиваешь?

– Себя проверяю. Словно сон свой разгадываю.

– И что в этом сне?

Веста прикрыла глаза, как если бы сверялась с картинкой, и забормотала:

– Ты в пустом, темном зале сидишь. В кинотеатре будто… Смотришь на меня и губами шевелишь так беззвучно… Вот комната твоя… Ты пьешь много… А я словно с высоты гляжу… Как со стены. А потом – осколки, темнота и люди в черном. В вещах твоих роются…

Голота открыл рот.

– И еще… – спокойно продолжала Веста, – каменный остров, огонь и огромная старуха в саване… Много золота… Черная птица и вода, вода, вода…

Она открыла глаза. У Голоты дрожали губы.

– Кто ты? – спросил он шепотом. – Скажи, прошу тебя…

– Я не знаю…

И Андрей тоже не знал, как ему относиться к таким невероятным совпадениям. Женщина, которую он видел лишь на фотографии, к которой испытывал всегда трепет и благоговение, теперь была рядом – живая, осязаемая. И он не потерял сознание от изумления, не оторопел от невероятного смущения – он вел себя так, словно прожил с ней всю жизнь. Ему было спокойно и хорошо. Наверное, он должен был засыпать ее вопросами, замучить рассказами и уж точно объясниться в любви. Но ему не хотелось допытываться до сути, не хотелось искать разгадки странностям и головоломкам, а объяснение в любви казалось уже свершившимся. А как иначе, если он вдруг прочитал в ее прекрасных глазах свою собственную жизнь и такую же, как и у него, неизбывную любовь? Ведь долгие годы днем и ночью он шептал признания этим волшебным глазам, а они внимали его сумасшедшему жаркому шепоту. Он видел в них ответное чувство еще тогда, когда они были лишь отпечатком с кинопленки, а теперь окунулся в эту любовь наяву. Не только глаза, но и губы, и руки его самой главной в жизни женщины теперь принадлежали ему безраздельно.

Веста истопила баню, хлестала его веником, терла мочалкой, а он пьянел от пара и от жаркого желания. Дрожа от вожделения, он целовал ее шею, грудь, влажный, подрагивающий живот. Он растворился в этой красивой женщине целиком, без остатка, как сахар, и она чувствовала себя тягучей сладкой-пресладкой патокой. Уставшая и разморенная, с закрытыми в неге глазами она лежала на деревянном горячем полке и гладила Андрея по мокрым, слипшимся волосам. А тот тихо плакал от счастья, как неизлечимо больной ребенок, которому подарили щенка.

Через неделю Голота поправился окончательно. Он округлился лицом и чувствовал себя превосходно. Веста не могла на него нарадоваться.

– Ты же городской! – щебетала она. – А управляешься с деревенскими заботами, как домовитый хозяин!

Андрей и сам себя не узнавал. Он колол дрова, таскал студеную воду из озера, плотничал во дворе, что заправский мастеровой. Даже исхитрился залатать крышу.

– Это ты меня расколдовала, любимая! Я только с тобой и жить начал по-настоящему. Тридцать пять лет ждал! Тратил силы в никуда, расточал годы, терял их пригоршнями, как монетки в прохудившемся кармане.

Изредка наведывался Игор. Он просовывал косматую голову в дверной проем, кидал обычное «Здрасьте вам» и тактично топтался на пороге, ожидая приглашения. Его грубоватые реплики и прибаутки уже не раздражали Голоту. Напротив, он все сильнее чувствовал благодарность к этому огромному и неуклюжему бородачу. Он вспомнил, что видел его тогда, в пустом кинотеатре! Косматый великан на экране вел себя странно: сидел на полу и тер ручищами глаза, словно ребенок, у которого отобрали игрушку.

– Как я тебя заметил на берегу? – переспрашивал Игор и с нескрываемым удовольствием, раз за разом рассказывал полюбившуюся всем историю, про то, как тоскливым осенним вечером, прогуливаясь с соседушкой по «пляжу», увидел издалека странный темный предмет, выброшенный волной на песок.

– Она-то заметила, только когда шагов на двадцать подошли, – ухмылялся он, кивая на Весту. – А я ей все толкую, мол, точно человек умирает! А она: да не бреши, мол, скажи еще, дельфина на берег выбросило.

Игор хохотал от души, демонстрируя собеседникам желтые зубы.

– А потом тебя, доходягу, на себе тащил! Почитай, полверсты!

– Ты как умудрился браслеты расстегнуть? – спросил Голота.

– Да чего там! – подмигнул бородач. – Дело нехитрое для того, кто привык мусоров объегоривать! Я же здесь, Андрюха, не за тунеядство…

– Ясно, – кивнул тот. – А «триста десять» на запястье – это статья?

Игор испуганно поднял руку, будто впервые обнаружил у себя татуировку, но тут же оскалился в улыбке:

– Рыбак рыбака видит издалека. У нас души родные, Андрюха. Потому и нянчился с тобой, как с дитем. Ну, еще и ей хотел помочь, конечно… – он опять кивнул на Весту. – Давно мне баба нравится. Только у тебя, видать, прыти побольше. Обошел рыбак рыбака.

Женщина покраснела, а Голота усмехнулся в кулак.

– Спасибо тебе, Игор…

Незаметно пролетела еще неделя. Вот-вот грозили ударить первые заморозки. Песчаный берег по ночам седел тонким инеем, утром начинал зиять проталинами, как облезлая дворняга, а к полудню становился черным и ровным, как рубероид. С озера все чаще стал налетать шквальный ветер. Засыпая, Андрей слушал, как тот воюет с калиткой, проверяет на прочность оконные стекла, гуляет по крыше и фальшивит двумя октавами в печной трубе.

– Хочешь, уедем отсюда? – он наклонился к самому уху любимой. – И начнем новую жизнь.

Веста улыбнулась, не открывая глаз.

– У нас и так новая жизнь. И, по-моему, очень хорошая.

– Верно, – согласился Андрей. – Но я имел в виду – начнем с нуля, уедем из мест, с которыми связано столько тягостных воспоминаний, туда, где спокойно и хорошо.

– Боюсь, Андрюша, – Веста вдруг перестала улыбаться, – что тебе нигде не будет спокойно. Повсюду опасность, везде надо таиться и что-то скрывать от людей. А здесь ты свободен.

– Я подумал… – Голота замялся. – Словом, мне кажется, что с деньгами можно начать совсем другую жизнь. И никого не бояться.

Веста открыла глаза и села в кровати.

– С какими деньгами?

– Понимаешь, – Андрей схватил ее за руку, – мы могли бы добраться до Хойту. Я знаю, где скрыта эта пещера… Там столько золота!

– Это не твое золото, – сухо отрезала Веста. – Это награбленное золото. Во время войны его отбирали у беззащитных людей, снимали с убитых, выносили из разгромленных музеев! Кого оно может сделать счастливым?

Голота покачал головой.

– Ты права, милая… Но я подумал… Знаешь, в романах пишут про пиратские сокровища. За ними охотятся, их ищут, ими потом владеют очень даже положительные герои. Награбленное золото, в конечном счете, круто меняет их жизнь. Вот и мы могли бы…

– Не могли бы, – решительно закончила Веста и опять легла на подушку. – К тому же ты, видимо, еще не понял: на остров Хойту никому ходу нет. Там всех ждет неминуемая смерть. Кроме тебя и… еще одного человека.

У Голоты округлились глаза.

– К-какого человека?

– Ты еще обязательно придешь с ним на остров. Но совсем не за золотом. За чем-то более важным…

– Откуда тебе все это известно?

– Я вижу, Андрюша… Это мои сны.

На следующее утро, за завтраком, Андрей вдруг отложил вилку и поднял на Весту виноватый взгляд.

– Я хочу попросить тебя… Это касается твоих снов.

– Вряд ли я смогу их пересказать, – вздохнула женщина. – Они – как мозаика в детском калейдоскопе. У моего сына была такая игрушка. Много-много разных камушков, стеклышек, они вертятся и складываются в причудливые узоры. Сложно передать словами. Надо видеть.

Голота взял со стола салфетку, помял ее в руках и пробормотал:

– В твоих камушках-стеклышках наверняка есть один день… Самый черный день в моей жизни.

Веста молчала.

– Я хочу попросить, – продолжал Андрей, с трудом подыскивая слова, – не осуждай меня. Я уже сам себя осудил до конца дней моих.

– Сам себя осудил – это, значит, раскаялся, – философски заметила Веста. – Это значит – работа для души. А судит только Бог. Он один знает правду.

– Работа для души? – Голота вопросительно уставился на нее.

– Ну да, – подтвердила та. – Понимаешь, мы часто делаем работу, которая кажется нам ненужной, лишней. Считаем ее пустой тратой времени и сил. А на деле она все равно оказывается впрок.

Андрей нахмурился.

– Что-то я тебя не пойму.

– Да это неважно, – улыбнулась Веста. – Гораздо важнее, чтобы ты понял другое: муки совести, страдания, даже если они кажутся нам незаслуженными, просто так не посылаются. Они – впрок.

– Но мои страдания – вполне заслуженные, – возразил Голота. – Я ничего авансом не получал.

Женщина вздохнула, отодвинула от себя тарелку и, поколебавшись, сказала:

– Видишь на столе нож? Я принесла его в комнату, чтобы нарезать хлеб.

– Не слепой, – буркнул Андрей.

– Мы с тобой завтракаем по-простому, – продолжала Веста. – И я не стесняюсь делать некоторые приготовления прямо за обеденным столом.

– Знамо дело, не дворяне.

– Не дворяне, конечно, – подтвердила женщина. – Но если бы мы позвали гостей или малознакомый кто зашел на чашку чая, то я бы принесла в комнату уже нарезанный хлеб, понимаешь?

– Это ты к чему? – насторожился Голота. Он вдруг почувствовал, как бешено заколотилось сердце, словно в далекой юности, когда он, прильнув к окошку в своей кинобудке, ждал развязки волнующего, интересного фильма.

– К тому, – почти торжественно произнесла женщина, – что все приготовления я бы делала на кухне. И нож остался бы там.

У Голоты потемнело в глазах.

– Ты хочешь сказать, – прошептал он, – что в тот роковой день… Не может быть!..

Веста внимательно наблюдала за ним.

– Это же так просто, – бормотал Андрей, в исступлении теребя салфетку и вращая безумными глазами. – Ножа на столе не было. А это значит…

– Это значит, что его принесли позже, – подытожила Веста. – И, конечно, не для того, чтобы нарезать хлеб.

Голота упал локтями на стол, запустив обе пятерни в волосы.

– В протоколе написано, – сказал он слабым голосом, – что я поднял нож с пола и дважды ударил жертву в живот.

– Встань-ка! – приказала Веста.

Андрей послушно поднялся. Она подошла к нему вплотную и обвила рукой шею.

– Попробуй из такого положения поднять что-то с пола. И если бы там лежал нож, ты бы его даже не увидел!

Голота был потрясен. Такого простого и вместе с тем кардинально важного открытия в своем прошлом он даже не мог ожидать.

– Почему ты молчала?! – он хлопнул ладонью по столу. – Почему скрывала от меня истину?

– Чтобы не разбудить в тебе что-то темное и злое. Жажду мщения, например. Страдания души – большое благо, даже если раскаиваться не в чем. А вот ответное зло, как правило, ни сожаления, ни угрызений совести не вызывает.

Андрей вытаращился на нее, словно не доверяя собственным ушам.

– Ты соображаешь, что говоришь? Мои мучения – ничто? Ладно. А моя смерть?! Меня же приговорили к расстрелу за то, чего я не совершал!

– Ну не расстреляли же… – развела руками Веста.

Остаток дня Голота провел в тягостных раздумьях. Он молча бродил по комнате, зачем-то передвигая стулья, или сидел за столом, рассеянно листая прошлогодний журнал «Огонек», который Веста обычно подкладывала под горячий чайник.

– Поел бы… – робко просила женщина. – Опять зачахнешь.

Она испытывала досаду на свою болтливость и силилась чем-нибудь отвлечь Андрея от его горестных мыслей.

– Представляешь, Игор поймал сазана! Килограммов семь, не меньше. Он и зимой рыбачит. Даже когда озеро леденеет. С утра уйдет далече, едва видать, сверлит лунку и сидит до темноты. Будешь уху, Андрюша?..

Голота выходил на крыльцо, долго сидел на ступеньках, устремив невидящий взор в забрызганную сумерками пелену гаснущего дня, и беззвучно плакал.

– Андрей! Не рви мне сердце, – взмолилась Веста, когда он в очередной раз уселся за стол листать потрепанный журнал. – Скажи что-нибудь!

Он вдруг поднял на нее глаза и медленно, словно в забытьи, произнес:

– Мне нужно в Петрозаводск.

Веста охнула и села на кровать.

– Я так и знала! Какая же я болтливая дура! Больше ты от меня ничего не услышишь! Ни о прошлом, ни о будущем!

Эта угроза неожиданно подействовала. Голота встрепенулся, вскочил со стула и бросился к ее ногам.

– Конечно! Конечно! – шептал он, обнимая колени Весты. – В Петрозаводск! И чем быстрее тем лучше! Милая… Родная… Любимая… – он попеременно целовал ее руки. – Ты не понимаешь! Я не собираюсь мстить! Я хочу во всем разобраться! И это мой единственный шанс вернуться к нормальной жизни. Больше не бояться, не прятаться…

Веста вздохнула.

– Это ты не понимаешь, Андрюша… Тебя уже нет для людей! И воскресить тебя, признать свои ошибки – это подписать себе приговор. На такое мало кто способен. Пожалуй, никто…

На следующий день Веста засобиралась в дорогу. Она приготовила старый рюкзак, две холщовые сумки, достала из комода кургузый полушубок из свалявшегося кролика и теплые сапоги на толстом каблуке.

– Ты куда? – нахмурился Голота. – Что за сборы?

– В Куолисмаа, на Большую землю. Докуплю кое-что по хозяйству, продуктов еще… Надо успеть, пока не замерзло озеро. Оно стынет подковой. Километр от берега – лед, а дальше – снежная каша. Ни пешком, ни на лодке уже не выбраться.

– Я с тобой, – заявил Андрей. – Помогу к тому же.

– И думать не смей! – отрезала Веста. – Нельзя тебе в город. Никак нельзя.

– Да кто меня там узнает?

Она обхватила его голову и прижала к своей груди.

– Не упрямься, Андрюша… Береженого Бог бережет.

И Голота остался. Он долго стоял на крыльце, провожая взглядом знакомую фигурку, ежась от пронизывающего ветра и с тревогой щуря глаза, потом вздохнул и вернулся в дом.

…В прокуренном кабинете городского прокурора висела напряженная тишина. Было слышно, как неугомонные шахматные часы тикают в шкафу, отсчитывая секунды до ответного хода. Штырь нервно елозил в своем кресле, опустив кулаки на коричневое сукно стола и играя желваками. Напротив него, небрежно откинувшись на стуле, сидел Недельский и разглядывал собственные ногти. За тяжелой шторой в окне дрожал ледяной сумрак, подрисованный с этой стороны виньетками сигаретного дыма. Карта Петрозаводска за спиной прокурора темнела пятнами озер и почему-то напоминала сейчас репродукцию картины Дали, на которой два лебедя отражались на водной глади в виде слонов.

Резко затрещал телефон, Недельский вздрогнул, убрал руки под стол и вопросительно уставился на Штыря. Тот схватил трубку и хрипло заорал:

– Да!.. Идет?! Наконец-то! Меня ни с кем не соединять!..

Он еще не успел положить трубку обратно на рычаг, как дверь распахнулась, и в кабинет спешной походкой вошел начальник КГБ Туманов. За последний месяц он осунулся, охрип и приобрел скверную привычку дергать щекой перед тем, как что-нибудь произнести.

Не приветствуя никого, он бросил на стол папку, отодвинул стул и быстро сел. Штырь уставился на него в ожидании, но тот не проронил ни слова. Прокурор перевел взгляд на Недельского и едва заметно пожал плечами. Туманов, назначивший полчаса назад встречу прокурору и новому начальнику СИЗО в этом кабинете, теперь словно забыл, зачем пришел.

– Может, коньячку? – нашелся, наконец, Штырь. – Мне привезли из Армении. Рекомендую. Семь звезд. – Он потянулся к дверце ящика.

Начальник КГБ окинул его презрительным взглядом, но опять промолчал. Прокурор начинал терять терпение.

– Если у вас к нам нет никаких дел, товарищ главный чекист, – процедил он, – то мы можем спокойно закончить рабочий день.

Недельский улыбнулся уголками губ.

– Спокойно не получится, – вдруг заявил Туманов и выпрямился за столом.

Штырь потемнел лицом, но мгновенно взял себя в руки.

– Вы назначили встречу. Слушаем вас.

– Нет, – покачал головой начальник КГБ, – это я хочу вас послушать. – Он нервно дернул щекой и придвинул к себе папку. – Хочу еще раз услышать, как ответственные лица, облеченные немалой властью и месяц назад провалившие важнейшую операцию, смеют напоминать мне о границах рабочего дня!

Штырь скрипнул зубами.

– Вы забываетесь, товарищ Туманов. Прокурор города – не мальчик для выволочек. У нас разные ведомства…

– Ведомства разные, – раздраженно согласился начальник КГБ, – а дело нам доверили общее. Только результат – скверный. Пятеро погибших сотрудников и сбежавший зэк. Спешу заметить: не просто зэк, а по всем бумагам уже расстрелянный зэк!

– Мы принимаем меры, – прорычал Штырь. – В отличие от вас, которые всегда в тени!

– Я знаю ваши меры, – насмешливо парировал Туманов. – Нашли виноватого, на которого давно зуб точили, – вашего бабника – и свели с ним счеты!

– Напоминаю вам, – холодно заметил прокурор, – что по результатам служебного разбирательства было возбуждено уголовное дело. Обвиняемый взят под стражу. Его судьбу решит суд, а не я. Хотя, полагаю, лет семь ментовской зоны ему обеспечено.

– Так что же вы предприняли для поимки беглеца кроме выяснения отношений с подчиненным?

– Разрешите? – вдруг поднял руку Недельский. – Я готов ответить на этот вопрос.

Туманов посмотрел на него с нескрываемым презрением, но кивнул в знак того, что готов послушать.

– Мною был осуществлен воздушный рейд на остров Хойту, – нимало не смущаясь, рапортовал Недельский. – Мы обнаружили объект «сорок три» лежащим на камнях. Силами автоматчика пытались его уничтожить, но тому удалось скрыться. Спустя три дня мы повторили рейд. Объект обнаружен не был. Зато мы отчетливо видели на камнях его ботинок. Имею основания считать объект погибшим. Пятеро суток без еды, среди скал, почти без одежды при среднесуточной температуре семь градусов – как говорится, несовместимо с жизнью.

– А если он отправился в плаванье? – прищурился начальник КГБ. – Не допускаете?

Недельский снисходительно улыбнулся.

– Не допускаю. В наручниках он не проплыл бы и полсотни метров. Плавсредств среди камней не найти. К тому же и водичка совсем не курортная.

– Ну а – если? – настаивал Туманов.

– Подох бы! – не выдержал Штырь. – Уж поверьте бывалому человеку.

– Кстати, насчет «подох бы», – начальник КГБ вдруг отбросил сарказм. – Объясните мне одну в высшей степени странную вещь. Почему наш неуловимый «сорок третий номер» не просто уцелел в огненной стихии, но и оказался, по сути, единственным из всех, когда-либо побывавших на острове людей, кого миновала смерть?

– Ну, почему – единственным? – возразил Недельский. – Я тоже невредим.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! – Туманов дернул щекой. – Вам пришлось уносить ноги! Задержись вы хоть на пару минут – были бы трупом. И так – со всеми. Или смерть, или бегство. Со всеми, кроме нашего Робинзона. Почему, как вы думаете? Мне не дает покоя этот вопрос.

– Случайность, – пожал плечами Штырь. – Наверняка этому есть какое-то простое объяснение.

– А старухе в саване тоже есть простое объяснение? – вдруг быстро спросил Туманов.

– Ой! – прокурор изобразил на лице изумление. – Госбезопасность стала верить в привидения?

– Для того чтобы противостоять вероятной угрозе, необходимо понимать ее суть, – надменно произнес начальник КГБ. – Ну а теперь к делу. – Он расстегнул молнию на папке, достал двумя пальцами маленький блестящий предмет и выложил его в центр стола. – Сувенир с острова Хойту!

Штырь и Недельский, как по команде, привстали с мест, чтобы получше разглядеть «сувенир».

– Что это? – прохрипел прокурор.

– Сережка, – театрально улыбнулся Туманов. – Атрибут женской красоты и благополучия. – Он смаковал каждую фразу, как конфету. – Золотая… Девяносто шестая проба… Камешек в серединке – рубин… Драгоценный…

– Откуда это у вас? – выдавил Недельский.

Начальник КГБ ответил не сразу. Он сложил руки на груди и победно наблюдал за растерянными собеседниками.

– Как попал к вам этот… атрибут женской красоты? – промямлил прокурор.

– С другого острова. – Туманов извлек из папки карту, расстелил ее на столе и, как хиромант, ткнул пальцем в сплетение синих линий. – Юлла. Кусок земли в дюжине километров от городка Куолисмаа. Когда-то там была колония-поселение, а сейчас – убогая деревушка в несколько домов. Утром наш осведомитель прибыл оттуда на Большую землю для пополнения продовольственных запасов и первым делом связался с нами. Он сообщил, что примерно месяц назад на Юллу приплыл человек…

Недельский подался вперед всем телом. Штырь замер, не сводя глаз с синих линий на карте.

– Приплыл на доске, похожей на крышку ящика для армейской амуниции, – продолжал Туманов, замедляя слова. – Одет он был… странно. Очень странно…

– В одежду смертника! – рявкнул прокурор.

– Верно, – с полуулыбкой кивнул начальник КГБ. – В полосатую робу. На руках – наручники. А карманы набиты вот таким добром, – он поддел пальцем сережку. – Забавно, правда?

В кабинете воцарилась тишина. Даже шахматные часы смолкли. Наверно, в них села батарейка.

– Не подох… – резюмировал наконец Штырь.

– Живёхонек, – подтвердил Туманов. – Назло бывалым людям.

– Собирай команду, Валера, – прокурор вытер платком лоб. – Сколько тебе нужно времени?

– Час, – не задумываясь, ответил Недельский. – От силы – полтора.

Туманов придвинул к нему карту.

– Остров Юлла, – напомнил он. – Сориентируетесь на месте.

Уже в дверях Недельский вдруг обернулся.

– Выходит, – произнес он тихо, – на Хойту все-таки есть сокровища. И «сорок третий» их нашел…

Глава десятая

Новенькая бежевая «Волга» свернула с улицы Свердлова на улицу Дзержинского, лихо проскочила перекресток, у поворота на улицу Еремеева сбавила ход, но тут же опять рванулась вперед.

Молодой водитель, еще не освоившийся с маршрутом, колесил по ночному Петрозаводску в надежде, что найдет нужную улицу раньше, чем потеряет терпение его пассажир. Тот пока невозмутимо подремывал на заднем сиденье, но в любой момент мог поднять голову и воскликнуть: «Как? Мы еще не приехали?! Завтра потребую на базе нового водителя!»

Машина тем временем миновала поворот на Неглинскую набережную, притормозила, опять прибавила газ, заехала на мост, под которым чернела уснувшая река, и окончательно остановилась на «Т»-образном перекрестке с улицей Вольной. Через дорогу в свете фар мрачно грудились надгробия и кресты.

– Тьфу! – не выдержал водитель. – На кладбище приехали!

Пассажир открыл глаза, осмотрелся и бросил насмешливо:

– Похоронить меня торопишься, Толя?

– Простите, Константин Карлович, – жалобно пропел водитель. – Случайно проскочил поворот на Малую Слободскую! Сейчас, развернемся, – он стал выкручивать руль, – и через минуту будем на месте!

Но машина почему-то не желала двигаться. Она словно вросла колесами в бетонные плиты моста и заглохла. Взволнованный Толя потеребил ключ зажигания, зачем-то подергал рычаг скоростей и виновато констатировал:

– Не заводится, сука…

– Ну что мне, пешком идти? – Константин Карлович поджал губы и нервно поправил на голове цигейковую шапку-пирожок.

Такой знак не предвещал ничего хорошего, и водитель, хоть и был новичок, уже это знал.

– Моргнуть не успеете, – пообещал он, распахивая дверцу, – я все исправлю!

Константин Карлович проводил его недовольным взглядом, поморщился, потом вздохнул, поднял воротник пальто и тоже вышел из машины.

На улице хозяйничал ледяной ветер. Он раскачивал единственный фонарь, подвешенный над мостом к унылой гирлянде проводов, и заглохшая «Волга» с разинутой пастью капота то вспыхивала грязным, тревожным светом, то погружалась в непроглядную тьму.

Константин Карлович вынул из кармана пачку «Столичных», достал сигарету и, заслонившись ладонью от ветра, принялся щелкать зажигалкой. Многократно отраженный и усиленный эхом, этот звук поплыл в воздухе, все нарастая и превращаясь в противную мелкую дробь, похожую на треск заводной игрушки. Так и не прикурив, Константин Карлович оторвался от своего занятия и с тревогой прислушался. Звук не прекращался. Он сыпался сверху на холодный бетон моста, отскакивал от плит и исчезал в черной бездне реки.

– Свечи чистые! – сообщил из-за капота Толя. – Наверно, трамблер накрылся.

– Что там у тебя трещит? – раздраженно спросил Константин Карлович.

Водитель не ответил. То ли он был слишком увлечен ремонтом, то ли просто не расслышал вопроса.

Неожиданно фары машины погасли, перекресток мгновенно утонул во мраке, но могильные плиты на той стороне дороги продолжали фосфорицировать жутким, дрожащим свечением. Константин Карлович почувствовал неприятный озноб между лопатками.

«Странно, – подумал он, вглядываясь в зловещий абрис погоста, – это ведь то самое кладбище, на котором похоронена Анна…»

Механический звук неожиданно прекратился, и улица погрузилась в мертвую, звенящую тишину. Казалось, даже ветер испуганно умолк, запутавшись в провисшей паутине электрических проводов. Потяжелевшая от сырости ночь перекрасила остывающую «Волгу» в черный цвет.

Константин Карлович вынул изо рта холодную сигарету, зло отшвырнул ее в сторону и решительно шагнул к машине.

– Ну что там? Долго еще? – Он заглянул за капот и вздрогнул: вместо водителя перед радиатором «Волги» стояла мертвенно бледная старуха в белом, до пят, покрывале. Она недвижимо смотрела перед собой потухшим стеклянным взглядом, а ее ледяные, прозрачные руки пытались что-то нащупать в застывшем ночном воздухе.

Константин Карлович почувствовал, что у него слабеют колени. Он ухватился за металлический стержень, поддерживающий капот, сдвинул его, и крышка с грохотом захлопнулась. В тот же миг старуха шагнула вперед, и даже в темноте было видно, как рваной черной трещиной расклеились ее губы.

– Сорок третий номер! – услышал Константин Карлович над самым ухом. – Это твоя погибель!

Он в ужасе отшатнулся и, оступившись, упал на холодный бетон. Шапка-пирожок слетела с головы и безвозвратно сгинула в ночи.

– Помоги-и-ите! – заорал он, шаря руками по грязной, скользкой плите, чтобы найти опору и подняться. Ладонь то и дело съезжала в сторону, и он, обезумев от страха, барахтался на спине, истошно подвывая и временами переходя на удушливый хрип. Фонарь над мостом дернулся от порыва ветра, и Константин Карлович увидел на миг свои руки, измазанные в чем-то черном и жирном. «Это кровь!» – завизжало сознание. Он дернулся всем телом, перевернулся на живот и в отчаянии зажмурился. Удушливый, приторный ком подкатил к горлу и вырвался наружу фонтаном рвоты.

– Сорок третий номер! – донесся до него приглушенный голос. – Странный номер для бегунка в трамблере. По счастью, у меня нашелся такой… – И уже громче: – Константин Карлович! Что с вами?!

Водитель Толя бросился к блюющему на четвереньках начальнику, подхватил его под руки и прислонил к машине.

– Вот незадача! Это я виноват! Я виноват, Константин Карлович! Вылил здесь старое масло – нигрол! Прямо на дорогу. А вы и поскользнулись…

Тот несколько секунд безумно вращал глазами, потом остановил наконец взгляд на водителе и заорал:

– Ты где был, сукин сын?! Я спрашиваю: где ты был?!

– Я… – Толя растерянно пожал плечами. – Я ж машину чинил… Трамблер…

Константин Карлович затравленно огляделся по сторонам, вытер рукавом пальто мокрое лицо и махнул рукой:

– Поехали отсюда. Только быстрее!..

Через минуту бежевая «Волга» уже неслась в обратном направлении – мимо набережной, мимо улицы Еремеева, через проспект – к улице Свердлова. Водитель опять проскочил нужный поворот.

А на темном, холодном мосту, подсвеченном единственным болтающимся фонарем, осталась неподвижная фигура в белом саване. Над ней в стылом воздухе рассыпался противный механический звук, похожий на треск заводной игрушки.

Этот звук становился все громче, все отчетливее. От него даже дрожали стекла в оконной раме. Андрей проснулся и рывком сел в кровати.

– Что это?

Веста открыла глаза.

– Странный звук, – прошептала она. – Похож на…

– Вертолет! – выдохнул Голота.

Он бросился к окну, ткнулся лбом в ледяное черное стекло, уронив на пол цветочный горшок, и тут же отпрянул, тяжело дыша.

– Они нашли меня!..

Веста вынырнула из постели, кинулась было к дверям, но в смятении вернулась, распахнула комод и принялась выбрасывать из него одежду.

– Скорее, Андрюша! Вот свитер, штормовка, ватник! Надевай все, что впору!

Голота схватил рубашку, просунул руки в рукава и вдруг замер от внезапного прозрения.

– Это наводка! Их кто-то предупредил! Меня попросту сдали!

– Глупости! – Веста извлекла из комода рыбацкий комбинезон и с силой встряхнула. – Кто их мог предупредить?

– Тот, кто был вчера днем на Большой земле, – спокойно и с расстановкой ответил Андрей.

Женщина испуганно посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать? Ты думаешь…

– Я уверен. – Он решительно надел через голову рубашку, сел на стул и, натянув широкие холщовые штаны, потянулся за свитером.

Веста схватила его за руку.

– В чем ты уверен? Что живешь с предателем?

– По соседству, – уточнил он.

– Игор?! – ахнула женщина. – Не может быть!

– Это ведь он тебя доставил в Куолисмаа, верно?

– Конечно. Не на веслах же мне было идти. А у него – казанка с мотором.

Голота подобрал с пола свитер и понимающе кивнул:

– Я давно догадывался, что он сексот. Только тебя не хотел расстраивать.

Шум за окном усилился. Теперь он превратился в дрожащий свист. По стенам запрыгали пятна света.

– О чем ты догадывался? Объясни! – взмолилась Веста. – Игор – замечательный человек! Он, между прочим, помогал мне выхаживать тебя!

Андрей поморщился, с трудом влезая в штормовку.

– Когда вы меня нашли, на мне были не ментовские наручники, понимаешь?

– Нет.

– На мне были наручники, в которых обычно этапируют смертников. Их быстро снять без ключа может только тот, кто делал это много раз. – Он подошел вплотную к Весте, взял ее за плечи и заглянул в глаза. – С трупов, понимаешь?..

Женщина страдальчески прижала пальцы к губам.

– Это еще не все, – вздохнул Голота. – Цифра «триста десять» на его запястье – никакая не статья. Это даже не цифра, а слово – «ЗЛО». Таким «злом» уголовники в тюрьме метят подставных и ссученных, когда разоблачат. Про эти три буквы еще горько шутят: «За Любую Оплату». Игор ждет щедрой оплаты от тех, кому он меня предал!

– Мне хватит тех цацок, которыми набиты твои карманы, рыбак! – прогремел голос с порога, и Андрей с Вестой разом вздрогнули.

В дверях с охотничьим карабином наизготовку стоял бородач, и даже в полумраке было видно, как он скалит желтые зубы.

– Игор? – женщина не верила своим глазам.

Голота сделал шаг к столу.

– Стой там, где стоишь, рыбак! – приказал бородач и прочертил стволом в воздухе угрожающую кривую.

– Тебе нужно золото? Вот оно, забирай! – Веста кинулась к серванту, схватила с полки большую глиняную кружку и решительно высыпала ее содержимое на стол.

Кольца, кулоны и брошки запрыгали по скатерти.

В окно ударил луч прожектора. Вертолет нашел место для посадки и теперь, вероятно, уже касался колесами песка.

Не опуская оружие, Игор шагнул вперед и с любопытством взглянул на рассыпанные украшения, зловеще блеснувшие в ускользающем свете прожектора. В тот же миг Андрей схватил со стола солонку и плеснул ему в лицо солью. Тот охнул, зажмурившись, и вскинул руки. Карабин прыгнул вверх и сухим треском выбросил сноп огня. С потолка рухнул кусок доски и упал к ногам обезумевшей от ужаса Весты. Не теряя больше ни секунды, Голота с силой оттолкнул орущего от боли бородача в сторону и бросился к дверям.

– Андрей! – крикнула женщина. В ее глазах, полных слез, плескалось отчаяние.

Он замер на пороге, порывисто вернулся, расцеловал ее в губы, в лоб, в нос, в мокрые глаза и опять попятился к выходу.

– Возьми золото! – Веста зачерпнула пригоршней со стола украшения. – Оно тебе пригодится. Беги, любимый! За домом Игора на берегу – лодка. Бак полный, и там еще две канистры с бензином! Прощай!..

Она отвернулась, спрятав лицо в ладонях.

Бородач продолжал сидеть на полу. Он тер ручищами глаза, как ребенок, у которого отобрали игрушку, и стонал.

Едва за Голотой закрылась дверь, с другой стороны двора хлопнула калитка. Веста услышала приближающиеся шаги. Несколько человек, решительно ступая по щебню, двигались к дому. Она прижалась спиной к стене, дрожа от волнения. «Только бы он успел! Ему нужно перемахнуть через плетень, пробежать несколько метров до сосен – и скрыться за ними! Там в двух шагах – дом Игора, а дальше – спасительный берег!»

Секунды тянулись мучительно долго. Казалось, их отсчитывала каждая жилка на висках, каждый нерв. Только когда по крыльцу затопали сапоги и чья-то уверенная рука дернула входную дверь, у Весты облегченно опустились плечи: «Успел!»

В комнату шумно ввалились трое.

– Всем оставаться на своих местах! – скомандовал один. Другой пошарил рукой по стене в поисках выключателя.

Единственная подслеповатая лампочка под самым потолком вспыхнула желтым светом, и Веста увидела, что ворвавшиеся в дом мужчины одеты в армейскую полевую форму и вооружены пистолетами. Они бегло осмотрели светелку и, убедившись, что кроме полуодетой женщины и стонущего бородача здесь больше никого нет, в замешательстве остановились. Старший из них – светловолосый и коренастый – небрежно подошел к Весте, приподнял ей пистолетом подбородок и спросил, криво улыбаясь:

– А где же твой квартирант, милая?

Та посмотрела на него с презрением и отвернулась.

– Убёг на берег! – проскулил Игор. – Там лодка с мотором! Поспешайте! Улизнет ведь, паскуда!

Старший сделал знак своим товарищам, и те бросились на выход.

– У вас пять минут сработать на опережение! – крикнул он им вслед и опять повернулся к Весте. – Неласково привечаешь гостей, милая…

– Глаза… – застонал Игор. – Ни черта не вижу…

– И хорошо, что не видишь, – усмехнулся мужчина. – У нас тут маленький междусобойчик. – Он притянул к себе Весту и с чувством пощупал ее грудь.

– Негодяй! – женщина отпихнула его руку, но тот успел ухватить ее за горло и прижать к стене.

– Не тронь! – Игор сделал попытку подняться, шаря вокруг себя руками. – Она мне почти жена.

– Почти – не считается, – подмигнул мужчина и, отпустив свою жертву, с размаху ударил бородача сапогом в лицо. Тот опрокинулся навзничь, зацепив рукой стул, но тут же попытался подняться снова. Светловолосый не спешил. Он подождал, пока Игор встанет на ноги, сунул ему в лицо пистолет и спокойно нажал на курок. В воздухе что-то треснуло, и липкие брызги кровавых мозгов разлетелись по комнате. Тело бородача рухнуло на пол, как бревно. Веста стала сползать по стене, вытаращив глаза и задыхаясь от ужаса.

Светловолосый сладострастно улыбнулся.

– Обычно мне очень хорошо, когда я выпускаю кому-то мозги, – пояснил он томно. – Вот потрогай. – Он бесцеремонно схватил ослабевшую руку женщины и провел ею у себя между ног. – Но сейчас я сделаю для тебя исключение и продлю удовольствие.

Веста почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. У нее не было сил ни сопротивляться, ни даже кричать. Светловолосый подхватил ее под мышки, поставил на ноги и полез рукой под подол. Она вздрогнула, изогнулась в конвульсии и выплеснула тягучую рвоту прямо на плечо непрошенного гостя. Тот отпрянул, брезгливо оттянул рукав и в бешенстве влепил ей пощечину.

– Сука! Ты сломала мне кайф! – Светловолосый опять схватил Весту за руку. – А я сломаю тебе жизнь, – и он ловко вложил в ее безвольную ладонь пистолет…

Андрей без труда нашел казанку. Она вросла в берег метрах в пяти от воды и выглядела каменной глыбой, сброшенной на гладкий черный песок.

Озираясь по сторонам, Голота присел на корточки, нашел в темноте на ощупь веревку, которой лодка была привязана к камню, и, обдирая пальцы, стал бороться с тяжелым, набухшим от сырости узлом.

Возле дома Игора между соснами замелькали шпаги лучей. Два человека стремительно двигались в сторону берега, освещая себе путь карманными фонариками.

Сообразив, что легче снять петлю с камня, чем развязать узел, Андрей поднялся, ухватил веревку обеими руками и с силой дернул вверх. Самодельный швартов оказался надежным. Голота дернул еще раз и с тревогой оглянулся на приближающиеся полоски света. Теперь он различал голоса. Мужчины переговаривались на бегу, чтобы не потерять друг друга в лабиринте сосен.

– Глеб!

– Я здесь! Возьми левее!..

– Я видел эту лодку с вертолета! Она одна на весь остров!

– Озеро еще не замерзло! Может уйти, гнида!

Андрей в отчаянии рванул веревку на себя, потом – вверх, потом – опять на себя, и петля наконец соскочила с камня. Не теряя больше ни секунды, он с разбега толкнул руками лодку и сдвинул ее на полметра. Под плоским днищем заскрипел холодный песок. Голота отошел на шаг и снова толкнул казанку к воде.

Одна из полосок света вдруг дернулась и погасла.

– Проклятье! Я потерял фонарь!

– Иди сюда, Глеб! Мы уже почти на берегу!

– Подожди, он где-то рядом!

– Кто?

– Да фонарь, сука! Здесь куча опавшей хвои! Ни пса не видно!

Андрей уперся плечом в казанку и, застонав от натуги, протолкал ее по влажному песку еще несколько метров. Лодка вдруг перестала сопротивляться, легла на курс и послушно заскользила вперед. Не выпуская из рук ледяной алюминиевый борт, Голота вбежал в воду по щиколотку и, оттолкнувшись, постарался с ходу запрыгнуть в казанку, но ударился грудью об уключину и соскользнул вниз. Не обращая внимания на обжигающий холод, он нащупал ногами дно, оттолкнулся опять, зацепился локтями за край лодки, подтянулся на полкорпуса, и тяжело перевалился внутрь.

Люди с фонариками выбежали на берег.

– Глеб, ты – налево, я – направо! Двигаемся вдоль воды!

Голота выждал несколько мгновений, лежа на дне лодки, пока не почувствовал, что она прекратила скольжение по инерции. Он переполз на корму, опустил мотор, нащупал ручку троса на стартере и, выпрямившись, рванул ее на себя. Мотор фыркнул, но не завелся.

Луч фонарика мгновенно заскользил по воде и, ударив Голоте в лицо, остановился.

– Вот он, гад! – обрадованно крикнул мужчина на берегу. – Глеб! Сюда!

Ротор медленно всосал трос обратно, и Андрей снова рванул ручку. Двигатель всхлипнул и дунул Голоте в лицо чем-то горелым. В тот же миг на берегу коротко вспыхнул выстрел, и в борт лодки ударил невидимый молот. Андрей втянул голову в плечи и снова дернул трос. Мотор не просыпался.

«Нужно подкачать бензин!» – вспомнил Голота и, склонившись над бездыханным двигателем, принялся нащупывать пальцами рычажок клапана. С берега теперь палили с двух рук. Казанка вздрагивала и оглушительно взвизгивала от каждого удара.

– Зайди в воду, Глеб! Так вернее попасть!

– Зайди сам! Мне еще воспаления легких недоставало!

Андрей нашел рычажок, несколько раз надавил на него и снова ухватился за ручку троса.

Один из преследователей все-таки зашел в воду по колено и стал тщательно целиться. Голота рванул стартер, и мотор вдруг начал отфыркиваться, чавкать и набирать холостые обороты. Вода за кормой забурлила, лодка качнулась и стала медленно разворачиваться. И это спасло Голоте жизнь. Пуля, которая шла ему точно в грудь, разнесла на куски пластмассовую крышку двигателя. Задыхаясь от волнения и хватая ртом холодный воздух, Андрей включил передачу и повернул ручку газа. Казанка поддела носом горизонт и рванула ему навстречу, разрезая черную воду, как шелковое покрывало. Ей вдогонку прогремели еще два выстрела, но они утонули в реве мотора и свисте ночного ветра.

– Ушел! – человек, стоящий в воде, зло сплюнул. – Мы его упустили!

– Далеко не уйдет, – ободрил его второй. – Догоним с воздуха! У него путь один – на Большую землю. Значит, у нас есть, как минимум, час!

Когда они вернулись в светелку, там царил хаос. Светловолосый производил обыск. Он выбрасывал из шкафов вещи, вытряхивал содержимое ящиков прямо на пол, рядом с остывающим телом бородача. Женщина сидела за столом и безучастным взглядом смотрела прямо перед собой. Ее руки, скованные стальными браслетами, покоились на скатерти и едва заметно дрожали.

– Товарищ Недельский! Объекту удалось оторваться от преследования! – рапортовал один из вошедших.

Женщина за столом вдруг шевельнулась, у нее появился осмысленный взгляд, а лицо отразило удовлетворение.

Светловолосый прекратил рыться в вещах, зло отшвырнул в сторону керамическую вазу, вынутую из серванта, и рявкнул:

– Прошляпили, идиоты!

– Он ушел по воде на плоскодонке с мотором, – попытался реабилитироваться второй. – Мы его вмиг догоним на вертолете.

Недельский взглянул на часы.

– Сколько времени он уже в пути?

– Без малого десять минут, – отчеканил сотрудник, не сводя глаз с начальника.

– Догоним… – мрачно согласился тот. – Быстро к машине!.. Да! И вот еще что… – он кивнул в сторону Весты. – Эта гражданка на моих глазах совершила убийство нашего осведомителя, желая отомстить за своего любовника. На пистолете – отпечатки ее пальцев. Мы обязаны препроводить подозреваемую в город и передать правоохранительным органам. Все ясно?

Мужчины в дверях недоуменно моргали.

– Тащите ее в вертолет! – гаркнул Недельский. – Она летит с нами.

Андрей какое-то время правил лодкой наугад, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок путаные мысли и смятенные чувства. Он плохо соображал, куда теперь держать путь и на что надеяться. Сырой ночной ветер хлестал его по щекам, а треск мотора закладывал уши. Голота летел в темноту навстречу новым испытаниям, потрясениям, глухому одиночеству и отчаянию. Невообразимый клубок трагедий, из которого плелась его судьба, разворачивал перед ним очередную рваную нить. В его жизни, как и в этой ночи, обрушившей на него смертельную опасность и безысходность, не было ни одного просвета.

У обложенного флажками зверя утраивается зрение и чутье. У загнанного и доведенного до отчаяния Андрея Голоты оставалась только слепая надежда на везение и чудо. Еще до того, как он вдруг начал просчитывать следующий ход своего противника, его рука непроизвольно выкрутила рулевой рычаг и развернула лодку в обратном направлении.

«Ну конечно! – взволнованно постигал он смысл того, что делает. – Единственно верное решение для моего врага – броситься за мной в погоню на вертолете! Это значит, что от силы через десять минут они будут в воздухе, а еще через столько же я окажусь легкой и удобной мишенью! Спастись можно, только вернувшись туда, откуда сбежал!»

Казанка послушно отсчитывала обратные мили. Андрей чувствовал азарт игрока, у которого на руках покер, но который не спешит вскрывать карты. Он переждет опасность на берегу, а через пару часов снова отправится в путь! А самое главное – он сможет обнять Весту! Он увидит ее глаза, прикоснется губами к ее рукам! Может быть, в последний раз. Он прочитает во взгляде своей женщины удивление и восхищение его необыкновенной хитростью и смекалкой. А еще он скажет ей, что любит и будет всегда любить ее…

Примерно через пять минут обратного пути Андрей встревожился: остров не появлялся! По всем прикидкам выходило, что он уже должен был маячить черной глыбой прямо по курсу, однако навстречу лодке бесконечно скользила по воде ночная пустота.

Еще через несколько минут Голота сбавил обороты. Остров словно сгинул в небытие, ушел на дно, как будто все это время был лишь призраком, миражом в мертвой, зловещей пустыне. Оставалось решить, что делать дальше: упрямо гнать лодку вперед в надежде, что земля вот-вот вынырнет из-за горизонта, или снова поворачивать вспять, пренебрегая опасностью быть расстрелянным с воздуха, подобно волку на заснеженном поле. Андрей в нерешительности сдвинул рычаг. Казанка вильнула и, наткнувшись на волну, остановилась окончательно. Голота вздохнул. Жестокая ночь насмешливо протягивала ему сжатые кулаки для выбора, но было похоже, что в них обоих, как в безвыигрышном мошенническом фокусе – пусто.

Неожиданно где-то справа зазвенел воздух, и в небе вспыхнул тонкий луч света. Стальная грозная птица быстро набирала высоту, нащупывая в темноте прожектором правильный путь. Она застыла на мгновение, словно примеряясь к дистанции, и вдруг решительно устремилась вперед – туда, откуда только что приплыл Голота. Он, как теперь становилось понятно, промахнулся в темноте мимо острова примерно на полкилометра.

Андрей какое-то время с бьющимся сердцем смотрел вслед тающему лучу, а потом, словно очнувшись, крутанул ручку газа.

Глава одиннадцатая

Холодное солнце лениво выползло в зенит, когда Голота, заглушив двигатель, проскользил по воде последние метры, отделяющие его от Большой земли. Казанка воткнулась в песок так стремительно, что Андрей, не удержавшись за ручку мотора, нырнул вперед, больно ударившись грудью о скамью.

Он до сих пор не мог оправиться от увиденного ночью на острове. Изувеченное лицо Игора с торчащими клочьями окровавленной бороды плыло у него перед глазами. Страшный пророческий фильм повторялся наяву кадр за кадром, фрагмент за фрагментом. Вещи в доме раскиданы по полу, стены забрызганы кровью, но – самое главное – пропала Веста! Где она? Что сделали с ней эти мерзавцы? Убили? Забрали с собой на Большую землю? Или же она просто сбежала, не дожидаясь фатальной развязки? Неужели Игор – это ее рук дело? Выходит, она отомстила за «ЗЛО»!

Андрей вздохнул. «Главное – уметь прощать! – услышал он голос любимой. – Даже тогда, когда это кажется невозможным!»

– Она отомстила… – бормотал он, выбираясь из лодки. – Как это непохоже на мою Весту!.. Выбор между злом и добром всегда приходится делать внезапно, не раздумывая. И мы выбираем…

Месть или прощение? Разве можно отказать себе в удовольствии быть отомщенным? И каким нелепым выглядит прощение! Оно похоже на слабость. Но потом, позже, оно предстает перед нами совсем не тем, чем казалось в темноте ослепленного рассудка. Луч солнца, скользнувший в комнату, высвечивает вещи такими, какие они есть на самом деле, и мы удивляемся, что ночью видели их иначе. Прощение становится силой…

Как нам знакомо это возвышенно-ноющее чувство незаслуженной обиды! Как мучительно сладко упиваться паточной, вязкой болью! И нетерпеливое стремление выйти из лабиринта нам тоже знакомо. Не просто заглушить боль, а заглушить достойно! Это несложно. Ослепление обидой сразу же тащит за руку к простому выходу – учинить расправу, смешать с грязью, разработать шахматный план – отомстить, восстановить справедливость. Боль сразу уходит. Ее место занимает удовлетворение. Не просто удовлетворение – эйфория от собственной значимости, неуязвимости, неоспоримого превосходства.

Потом проходит немного времени, и эйфория улетучивается. А затем куда-то исчезает и удовлетворение. Остается гнусная, саднящая, совестливо-тоскливая досада. И злость на самих себя. Мы ведь проиграли!

А люди! Люди смотрят на нас, «отмщенных», со страхом, но без уважения, с признанием, но без любви. Побежденный никогда не полюбит победителя.

И мы начинаем догадываться, что «немного времени» – это то самое, необходимое, чтобы боль утихла сама. И вот уже нет острой обиды. Нет злости и желания отомстить. Происходит метаморфоза. Парадокс: мы – в выигрыше! Мы победили! Одержали победу над собой, жаждущими расправы, спешащими отомстить. И не только над собой, но и над своими обидчиками! Ведь жизнь мудрее нас. Она вершит собственную справедливость. Вот так победить – очень сложно. Почти невозможно. Мы чаще послушны мегатонной энергии от взрыва обиды. Мы забываем, что такое настоящая сила, и… наказываем, мстим, срываем злость. А потом проходит время, и нам опять не по себе. Нам плохо от того, что мы проиграли, оказались слабыми…

Андрей не мог точно сказать, всегда ли стремился наказать своих обидчиков. Он почему-то вспомнил, как однажды шагал по берегу залива и увидел, что двое переростков отобрали у малыша мяч и забросили в студеную октябрьскую воду. Поддатый Голота собирался уже вступиться за плачущего мальчугана и наказать хулиганов. Он засучил рукава для расправы, но вдруг взял и просто… полез в озеро. За мячом.

Известно расхожее выражение: «Простить – значит понять». Вряд ли это так. Можно понять и никогда не простить. А можно простить, не меряя на себя рубище чужих мотивов.

Мы всегда хотим быть отомщенными. Но, если из десяти обид хотя бы одну одолеем, бросаясь кому-то на помощь в морозную воду, будем по-настоящему счастливы…

Голота сам не заметил, как выбрался с песчаной косы на грунтовую дорогу. До Куолисмаа, вероятно, не меньше пяти верст, и правильнее всего проделать этот путь пешком, укрываясь за небольшими голыми деревьями и мерзлыми кустарниками. Лодку на берегу в два счета обнаружит первый же пограничный дозор. Сверит номера, свяжется с заставой. Там на всякий случай доложат начальству и предупредят патрули, потому что ссыльным в режимном городе разрешено находиться не более десяти часов. Если так – то у Голоты есть относительно безопасных полдня. Но если на заставе уже знают о ночном происшествии, то тревогу забьют мгновенно. Следовало торопиться.

Андрей спрыгнул в кювет, продрался сквозь заросли ломких ветвей, торчащих из земли наподобие застывших гейзеров, и двинулся вдоль дороги, ежеминутно оглядываясь и стараясь не оступиться в вязкой глине.

Мимо проносились машины, шурша протекторами по холодному грунту, и всякий раз Голота приседал в кустах, с тревогой провожая глазами грязные, ленивые полуторки и шустрые легковушки. В каждой из них ему мерещилась погоня.

На сапоги налипла глина, и они стали пудовыми. Андрей с трудом передвигал ноги, злясь на мерзкую погоду, из-за которой приходилось терять драгоценное время.

– Дяденька! – услышал он вдруг звонкий голос и от неожиданности чуть не упал в грязь.

Паренек лет десяти в коротком клетчатом пальтишке и в вязаной буденновке лукаво выглядывал из-за ближайшего дерева.

– Привет! – растерянно бросил Голота, озираясь по сторонам. – В войнушку играешь?..

– Не-е… – усмехнулся мальчик. – В Карацупу![15]

– Хорошее дело! – притворно воодушевился Андрей. – Смотри, не прозевай нарушителя!.. А я не буду тебе мешать… – Он показал всем видом, что собирается продолжить путь.

– Стоять! – крикнул парнишка из-за дерева, и Голота опять вздрогнул.

– Ты чего кричишь, хулиган? – нахмурился он, но тут же, взяв себя в руки, расплылся в улыбке: – Ой, простите, товарищ Карацупа! Я – свой! Пароль – «Буран»! Отзыв!..

– Вы оставили следы на контрольно-следовой полосе, – мальчик кивнул на раскисшую глину под ногами Голоты. – Мне придется вас задержать.

– Отзыв! – настаивал тот, считая такой прием в игре необычайно удачным для себя.

Но паренек за деревом так не считал.

– Вы крадетесь вдоль дороги, прячась за кустами, – холодно резюмировал он. – Почему?

Голота замялся.

– С чего ты решил, что я крадусь?.. Я просто… По нужде отошел! – Он демонстративно потянулся к гульфику.

– Штормовка мокрая! – не унимался мальчишка. – Долгий путь по воде?

– Слушай, – Андрей начал терять терпение. – Чего ты ко мне прицепился? Я с работы иду. На обед. А вот ты почему не в школе?

– Сегодня воскресенье, – криво усмехнулся паренек. – Учебы нет. Работы, между прочим, тоже.

– А я по воскресеньям работаю! – рявкнул Голота.

– Я пошутил, – мальчик решил добить противника окончательно. – Я просто освобожден от физкультуры. А сегодня вторник!

– Уши надеру! – пригрозил Андрей, жалея, что вообще ввязался в этот разговор.

– А я людей позову, – спокойно парировал мальчик. – Нас в школе учили рассказывать обо всех подозрительных личностях, которые встретятся в округе.

– Я не подозрительный, – почти умоляюще простонал Голота. – Я несчастный человек!

И тут его осенило.

– Ладно, – кивнул он и поднял руки, – арестовывай! Веди меня в милицию или на заставу. Завтра вся школа будет над тобой смеяться.

– Это почему? – нахмурился мальчуган.

– Потому что я сам ловлю преступников! – выпалил Голота. – И если ты сорвешь операцию «Вепрь», то окажешься в дураках, и в милиции тебе больше никогда не доверят настоящего дела!

Паренек задумался.

– А документы у вас есть? – спросил он недоверчиво.

– Какие документы? – Андрей поймал кураж. – Ты разве не читал, что разведчики не берут с собой на задание ни документов, ни наград?

– Верно, – согласился мальчик и закусил губу.

– Веди меня в милицию, – настаивал Голота. – К самому главному начальнику! И пусть тебе будет стыдно! Пусть вся страна узнает, как ты борешься с ветряными мельницами! У тебя есть двушка?[16]

– Что? – не понял паренек.

– Я хочу позвонить командиру и предупредить его, что задание провалилось по вине… Как тебя зовут?

– Не скажу, – буркнул сбитый с толку мальчуган.

– И не надо! – злорадствовал Голота. – Я сам узнаю. Приметы запоминающиеся. Клетчатое пальто, вязаная буденновка… Командарм Буденный умер бы от стыда, если б узнал, какие у него бестолковые бойцы.

Паренек шмыгнул носом.

– Ладно, – сжалился над ним Голота. – Бывает. Карацупа тоже ошибался… А у тебя есть шанс помочь операции «Вепрь», хочешь?

– А что это за операция? – полюбопытствовал мальчик.

– Секрет, – многозначительно вздохнул Андрей. – Но тебе скажу. В Петрозаводске живет один… подозреваемый. Мне нужно вывести его на чистую воду.

– В Петрозаводске? – разочарованно протянул паренек. – Это далеко. А чем я могу помочь операции?

– Я должен как можно скорее попасть в Куолисмаа.

– Скорее – не получится, – усмехнулся мальчик.

– Почему? – нахмурился Голота.

– Потому что вы идете в обратном направлении.

Андрей озадаченно бросил взгляд на дорогу.

– Пойдемте, – паренек кивнул, приглашая его следовать за собой в глубь перелеска. – Сейчас напрямки выйдем к нашему поселку. А за ним – рукой подать до Куолисмаа.

Голота, поколебавшись, махнул рукой:

– Ну, пойдем… А ты молодец, Карацупа. Доложу командованию.

Спустя каких-нибудь десять минут они вышли к поселку. Голота огляделся. По левую руку от него зябко жались друг к другу аккуратные кирпичные домики, а по правую – пузатой колокольней торчала над дорогой одинокая водонапорная башня.

«Как в Будапеште…» – отметил про себя Андрей и вздохнул, вспомнив ротного.

В двух шагах притормозил автобус, с шипением распахнул двери и, выпустив дюжину пассажиров, покатил дальше. Голота поежился. Впервые за последний год, который ему показался вечностью, он вдруг увидел таких разных людей: праздных и озабоченных делами, довольных и безучастных, улыбчивых и хмурых – обычных, простых…

– Вот таксофон, – мальчик кивнул на обшарпанную будку с пыльными стеклами у самой автобусной остановки. – Звонить будете?

– Непременно, – спохватился Андрей, огляделся по сторонам, покашлял зачем-то в кулак, потом, неловко потоптавшись, шагнул внутрь и снял трубку.

Паренек сложил руки на груди и победно воззрился на своего подопечного.

– Товарищ командир! – заорал тот невидимому собеседнику. – Докладываю: все в порядке. Операция «Вепрь» продолжается благодаря отважному школьнику… – Он высунулся из будки, зажав трубку рукой: – Как тебя зовут?

– Степка!.. Шалопай! Ты что здесь делаешь? – Возле таксофона притормозил мотоцикл. Мужик лет сорока пяти, с отчаянными кавалерийскими усами, в гладком шлеме цвета топленого молока с кожаными застежками, уставился на мальчишку. – Мать тебя разыскивает повсюду! Ей на смену пора, а ты все озоруешь где-то!

– Да вот… – Степка невозмутимо кивнул на заигравшегося Голоту. – Неизвестный гражданин в мокрой штормовке прятался в кустах у самой дороги… Потом представился разведчиком, выполняющим важное задание… Теперь звонит командованию, а у самого даже двушки нет!

Усатый перевел взгляд на Голоту, у которого вмиг пересохло во рту, и резонно заметил:

– Разведчик, как разведчик… Ничего особенного. А ты… – Он опять повернулся к Степке. – Марш домой! Игры на сегодня закончились.

– У него и документов нет! – не унимался мальчишка. – А хочет попасть в Петрозаводск.

– Ишь ты! – удивился усатый. – Все знает, следопыт!..

– Степан меня неправильно понял, – вкрадчиво влез в разговор Голота. – Я просто ему подыграл, как в книжке про пограничников, понимаете?

– Как не понять, – кивнул мужик. – Чай, в пограничной зоне живем. Понятливые.

– Вот и славно! – натянуто улыбнулся Андрей и повесил трубку на рычаг. – Ну, мне пора. Спасибо тебе, Степан, за интересное общение.

– Думаю, мы продолжим интересное общение, – в тон ему проворковал усатый. – Но уже без ребенка. – Он слез с мотоцикла, расстегнул шлем, достал из нагрудного кармана свисток и, прежде чем Голота успел что-либо сообразить, резко свистнул.

Стайка испуганных воробьев брызнула в разные стороны с ближайшего деревца. Несколько человек на другой стороне дороги обернулись на свист и остановились.

– Не позорьтесь! – Андрей сделал попытку выхватить свисток у мужика изо рта.

Тот увернулся и свистнул еще раз – резче и продолжительнее. На этот раз услышали все – и те, кто был в каких-то десятках метров, и те, кто успел дойти от автобусной остановки до кирпичных домиков. Охваченные тревогой и любопытством люди двинулись в сторону телефонной будки, возле которой происходило что-то необычное и даже скандальное.

– Я ссыльный с острова Юлла, – скороговоркой забормотал Голота, задыхаясь от новой необходимости принимать экстремальные решения. – Моя лодка на берегу… Можно сверить номер… Мне разрешено находиться на Большой земле десять часов!

– Сверим, – буркнул усатый. – Проверим. Словом, разберемся, уважаемый.

Андрей беспомощно огляделся. Люди приближались к ним со всех сторон.

– Что там, Семен?! – крикнул кто-то.

– Вызывайте погранцов! – не сводя глаз с Голоты, отозвался усатый. – И милицию. Кажись, незваный гость пожаловал из дальних краев!

Резкий порыв ветра хлестнул Андрея по лицу, распахнул настежь дверь таксофона и взмыл вверх, стукнув упругим кулаком в грязный дорожный знак, приваренный к покосившемуся столбу «Куолисмаа – 6 км».

– Сейчас будем общаться, – пообещал усатый, не выпуская изо рта свисток. – В тесном, дружеском кругу.

– Спасибо, – Андрей вежливо поклонился.

Этому приему его научили еще в юности. Когда кланяешься противнику – тот не ожидает подвоха, поэтому не напряжен. Выпрямляясь, делаешь шаг вперед и поддеваешь головой его подбородок. Ни за что не устоит на ногах! Проверено.

Андрей проделал все молниеносно. Усатый Семен не успел даже вскрикнуть. Он лязгнул зубами, с хрустом перекусив пополам свисток, и опрокинулся навзничь, протаранив шлемом распахнутую дверь телефонной будки. Не теряя больше ни секунды, Голота оседлал мотоцикл, ударом ноги включил передачу и рванул с места прямо на подбежавших людей. Те шарахнулись в стороны, пытаясь на ходу ухватить беглеца за штормовку. Едва не потеряв равновесие, Андрей выкрутил руль, прочертил колесами черную борозду на земле и, выровняв непослушную машину, наддал газу. Мотоцикл встал на дыбы, отбросив передним колесом какого-то рьяного преследователя, ухнул на землю и опять рванулся вперед, рыча и захлебываясь от натуги. Какая-то женщина исхитрилась схватить Голоту за рукав, но, не удержав равновесия, рухнула на колени, проехалась несколько метров по грязи и скатилась в кювет. Мотоцикл нащупал протекторами твердый грунт дороги, вздрогнул, переходя на повышенную передачу, и понес Андрея вон из поселка.

На мгновение ледяное солнце выглянуло из-за туч, лизнуло края одинокой будки с выбитыми стеклами, влажные лица обескураженных людей, шершавую спину водонапорной башни, гладкую жесть треугольных крыш, и тут же скрылось опять.

Сверившись со спидометром, Голота остановил мотоцикл, не доехав до города полтора километра. Впереди наверняка должен быть выездной пикет или стационарный пост ГАИ. Мотоциклиста без шлема инспекторы остановят обязательно, даже если еще и не предупреждены о беглеце.

Андрей заглушил мотор, спешился и, внимательно осмотревшись вокруг, столкнул неповоротливую, притихшую машину в овраг. Перелесок по правую сторону дороги изрядно поредел и всем своим видом демонстрировал нежелание прятать опального арестанта. Голота попытался обойти овраг вдоль обочины, но тут же увяз по щиколотку в вязкой глине.

За спиной с шипением притормозил грузовик.

– Помощь нужна?

Андрей испуганно обернулся. Добродушный, широкоскулый водитель новенького ЗИЛа, открыв дверцу, выглядывал из кабины.

– Слушай, приятель! – крикнул Голота как можно беззаботнее. – Ты ломбард в городе знаешь?

– Скупку, что ль? – парень нахмурил лоб, соображая, о чем речь.

– Ну да! – обрадовался Андрей. – Баба моя уж полчаса, как велела там ждать, а мой конь издох!

– Бывает, – сочувственно кивнул водитель. – Помочь вытащить коня-то?

– Ну его! – махнул рукой Голота. – На обратном пути кум подсобит! Ты бы меня лучше к ломбарду подбросил, если не лень.

– Чего там! – пожал плечами парень. – Залезай!

У поста ГАИ ЗИЛ резко принял вправо и остановился.

– Я сейчас! – подмигнул водитель и выскочил из машины.

Андрей откинулся на сиденье, почти не дыша, и сжал ладонью ручку дверцы, готовый в любую минуту броситься вон. В окно ему было хорошо видно, как водитель о чем-то оживленно беседует с инспектором. Тот несколько раз бросил взгляд в сторону Голоты и закивал, видимо, соглашаясь со своим собеседником. Стараясь не двигать головой и не шевелиться, Андрей скосил глаза и отметил про себя, что ключ зажигания оставлен в замке. Инспектор на улице одобрительно похлопал водителя по плечу и, обернувшись, что-то крикнул своим подчиненным. В ту же секунду двое постовых милиционеров устремились к ЗИЛу, на ходу поправляя ремни с тяжелыми кобурами.

Голота скрипнул зубами и отпустил дверную ручку. В ушах бешено застучала кровь, а перед глазами поплыли радужные пятна. Он медленно перенес левую ногу через рычаг скоростей, а рукой ухватился за руль. У самого капота ЗИЛа милиционеры остановились, словно готовя себя к решительным действиям, а потом бросились к машине с той стороны, где сидел Голота. Андрей чуть наклонился вперед, ухватил руль второй рукой, а когда дверца резко распахнулась, мигом перескочил на водительское сиденье и выпрямил ногу, пытаясь найти стартер.

– Я не просил вас пересаживаться! – улыбнулся один из милиционеров. – Достаточно было просто приподнять ноги…

Он извлек из-под сиденья увесистый мешок из плотного целлофана, тяжело стащил его на землю и, кивнув своему товарищу, подхватил ношу с одной стороны. Тот взялся с другой, и оба милиционера, с трудом подняв мешок, понесли его в здание поста.

У Голоты опустились плечи. В новеньком ЗИЛе не было педали стартера, и это обстоятельство, возможно, спасло его от новых неприятностей.

– Чего там было? – небрежно спросил он у водителя, когда тот, вырулив на дорогу, продолжил путь.

– Я ж охотник, – улыбнулся парень. – А то был трофей. Сорок кило оленины в подарок шурину.

– Не объестся? – хмуро поинтересовался Голота.

– Не-е… – водитель засмеялся. – Их же там много, инспекторов… И начальство еще…

Грузовик притормозил у серого двухэтажного здания, окруженного забором из сетки-рабицы.

– Скупка! – кивнул парень. – Жены твоей не видать еще. Значит, не опоздали!

– В самый раз! – Голота поднял большой палец. – Спасибо тебе.

Он вышел из машины, поднял воротник штормовки и огляделся. На улице было немноголюдно. Двое работяг в синих спецовках, видимо, только что закончили обедать в пельменной на другой стороне дороги и теперь не спеша брели обратно на работу, лениво переговариваясь на ходу. Какая-то женщина средних лет в бордовом пальто и коричневом мохеровом берете шла по тротуару, толкая перед собой прогулочную коляску. Черный пес с обрубленным хвостом терзал грязную картонную коробку возле неработающего автомата для газированной воды.

Андрей толкнул калитку, прошагал через двор к низкому, дощатому крыльцу, потоптался у входной двери, изучая табличку, информирующую о часах работы городского ломбарда, и решительно вошел внутрь.

– Слушаю вас, – взъерошенный старичок в старомодном пенсне, похожий на Эйнштейна, поднял голову за стеклом с надписью «Приемка» и уставился на Голоту.

Тот небрежно облокотился на стойку перед окошком, извлек из кармана первую попавшуюся золотую вещицу, оказавшуюся брошкой, и аккуратно выложил ее на блюдечко перед носом «Эйнштейна»:

– Вот, жена попросила сдать…

Старичок с интересом схватил брошь, повертел в руках, рассмотрел через лупу и вернул на блюдечко.

– Забавная вещица… – пробормотал он. – Вы знаете ее цену?

– Разумеется, – с достоинством ответил Голота. – Сам покупал ее жене за девяносто рэ.

«Эйнштейн» снял пенсне и в задумчивости потер переносицу большим и указательным пальцами.

– Царскими червонцами? – спросил он лениво, не открывая глаз.

– Что? – не понял Андрей.

– Я говорю, девяносто рэ – царскими червонцами?

– Нет, советскими… – Голота растерянно пожал плечами.

Старичок водрузил пенсне обратно на переносицу и сложил руки на груди.

– Кого вы лечите, молодой человек? Я таки много чего интересного повидал в этой собачьей жизни. Но нигде не встречал такого гешефта, чтобы отдать за девяносто то, что стоит пятьсот!

Голота испуганно огляделся. Две пожилые женщины у соседнего окошка были увлечены беседой и, казалось, ничего вокруг не слышали. Высокий мужчина за столиком в центре зала сосредоточенно заполнял таблицу, похожую на билет «Спортлото», и тоже не проявлял ни малейшего интереса к происходящему.

– Эта вещь стоит пятьсот рублей? – шепотом переспросил Андрей.

«Эйнштейн» пожал плечами:

– Но я вам могу предложить за нее только триста.

– Я согласен, – быстро сказал Голота.

Старичок стряхнул брошку с блюдечка в ладонь и вынул из коробочки два чистых бланка квитанции и лист копировальной бумаги.

– Знаете… – Андрей замялся. – Вот тут… Меня жена еще попросила… – Он засунул руку в карман и выудил из него кулон, величиной с пивную пробку.

«Эйнштейн» поджал губы.

– Может быть, вы сразу приведете ко мне вашу золотую жену? Вместе со всем ее царским наследством… – Он рассмотрел в лупу второе украшение и вернул его на блюдечко: – Еще триста.

– Годится, – кивнул Голота. – Спасибо…

– Паспорт давайте, – протянул руку старичок.

– Паспорт? – Андрей вытаращился на приемщика, словно тот попросил его раздеться догола. – Я это… – Он хлопнул себя по карману. – Дома забыл! Вернее, у меня это… его украли.

– Молодой человек, – назидательно и с расстановкой произнес «Эйнштейн». – Я таки много чего перенюхал в этой вонючей жизни. И бича[17] от склеротика отличу по запаху.

– Послушайте, – Голота почти целиком просунул голову в окошко. – Я вижу, вы – порядочный, хороший человек…

– Э-э… – старичок поморщился. – Эту песню вы таки спойте прокурору.

– Поймите, – настаивал Голота, – у меня действительно нет сейчас паспорта… А деньги очень нужны…

– Моя сестра Розочка, – усмехнулся «Эйнштейн», – всегда говорила: у меня нету бюста, а муж очень нужен…

– Может быть, как-нибудь… без паспорта? – пробормотал Андрей. – Снизим цену… А знаете что? – Он опять полез в карман и вытащил из него кольцо с зеленым камушком. – Эту вещицу я вам так отдам… В благодарность. Идет?

«Эйнштейн» откинулся на стуле и покачал головой.

– У тети Сони было шесть золотых унитазов, – сказал он насмешливо, – но когда за ней пришло ГПУ, она обосралась прямо на лестнице.

– Ладно… – Голота вздохнул и убрал голову из окошка. – Простите… – И он медленно двинулся к выходу.

– Молодой человек! – «Эйнштейн» скомкал квитанцию. – Возьмите-таки ваши деньги!

На улице хозяйничал пронизывающий ветер. Андрей быстрым шагом дошел до первого перекрестка, не раздумывая повернул направо, протопал еще квартал и остановился. Женщина в шерстяном фартуке, надетом поверх ватника, торговала пирожками.

– С рисом – десять копеек, – нараспев приговаривала она, – с мясом – пятнадцать.

Голота шагнул к ней.

– Дайте на три рубля…

Он пристроился на холодном парапете уснувшего фонтана и с наслаждением жевал горячие пирожки, торопливо запихивая в рот каждый кусок. Проходившим мимо людям не было до него никакого дела. Лишь тот самый черный пес, что терзал во дворе пустую коробку, теперь сидел перед ним, умиленно глядя в глаза и облизываясь.

Но не только дворняга показалась знакомой Голоте. Высокий мужчина в болоньевой куртке листал газету, стоя на краю тротуара в нескольких шагах от фонтана, и Андрей, вдруг перестав жевать, задумался, где он мог раньше видеть этого типа.

Пес с благодарностью принял недоеденный кусок из опущенной руки Голоты, тот потрепал его по холке и вдруг похолодел: человек с газетой – это ведь тот самый любитель лотереи «Спортлото» из ломбарда!

«Совпадение! – усмехнулся своим страхам Андрей. – Мне в каждом чудится преследователь!»

Но, на всякий случай, не мешало сменить дислокацию. Он снял с парапета промасленный лист бумаги с несъеденными пирожками, выложил его на землю перед ошалевшей от радости дворнягой и неспешной походкой направился к трамвайной остановке. Краем глаза Андрей заметил, как мужчина сложил газету, сунул ее в карман и двинулся за ним следом.

Позвякивая на стыках, подкатил трамвай. Голота вошел в переднюю дверь, разменял у вагоновожатого мелочь, бросил в громыхающий ящик три копейки, оторвал билет и небрежно развалился на крайнем сиденье лицом к салону. Мужчина в болоньевой куртке был уже здесь! Он встал у задних дверей, подперев плечом поручень, и безучастно уставился в окно.

Проехав пару остановок, Андрей поднялся с места и направился к переднему выходу. Мужчина в конце вагона небрежно посмотрел на часы и тоже приготовился выходить.

– Остановка «Школа»! – объявил вагоновожатый. Трамвай дзенькнул на повороте, остановился и распахнул двери. Голота помедлил и бросил тревожный взгляд в конец вагона. Мужчина тоже замешкался. Андрей вытер ладонью лицо. Надежда на совпадение почти растаяла. Но оставалась последняя проверка. Он выскочил на улицу, дошел до середины вагона, наблюдая, как выходит из трамвая подозрительный тип, а потом мигом запрыгнул внутрь через центральные двери. И мужчина в болоньевой куртке тоже вернулся! Он успел вскочить обратно на ступеньки и протиснуться в салон.

У Голоты отчаянно заколотилось сердце. Сомнений не оставалось: этот тип преследовал его от самого ломбарда. Вот только кто он? Гэбист? Оперативник? Каким ветром его занесло в скупку? Неужели все-таки болтливый водитель проявил бдительность и предупредил на посту своего шурина? А может, это просто заурядный грабитель? Подслушал разговор и позарился на денежки?

– Остановка «Универсам», – объявил вагоновожатый.

«То, что нужно!» – решил Андрей и двинулся к выходу.

В магазине было людно и душно. Голота схватил корзинку и неторопливо пошел вдоль стеллажей со скудным товаром. Возле трехлитровых банок с томатами он остановился, провел пальцем по пыльным жестяным крышкам и оглянулся. Мужчина в болоньевой куртке следовал за ним по пятам, держась на расстоянии прямой видимости.

«Не похож на профессионала, – отметил про себя Андрей. – Топорная работа. Наверное, все-таки грабитель…»

Он обошел стеллаж с кондитерскими изделиями, потоптался у ящиков с хлебом, тыкая в каменные батоны металлической ложечкой на шнурочке, потом, не глядя, сунул себе в корзинку пару банок консервов и вдруг стремительно бросился навстречу своему преследователю. Тот растерялся, застыв с хлебной ложечкой в руке.

– Вася! – Голота бесцеремонно притянул его к себе за плечи. – Вот не ожидал тебя здесь увидеть? Как Люба? Как дети? Не болеют?

– Вы… обознались, – пролепетал мужчина, высвобождаясь из фамильярных объятий.

– Ты разве не Вася? – на всякий случай уточнил Андрей. – Надо же! А чертовски похож! – Он еще раз хлопнул преследователя по плечу. – Ну, извини.

– Очки купи, – посоветовал тот, явно раздосадованный инцидентом.

– Моя старуха мне то же самое говорит! – подмигнул Голота. – Уже минус десять, а все никак до врача не доберусь! – Он развернулся и быстрым шагом направился к кассе, у которой собралась небольшая очередь.

– Товарищи, пропустите с двумя банками скумбрии! – Андрей попытался протиснуться вперед. Очередь загудела.

– Стой, как все!..

– У меня у самой только пакет кефира!..

– Мне кассиру надо два слово сказать! – настаивал Голота, краем глаза наблюдая за болоньевой курткой.

Мужчина не торопился. Он зашел в магазин без корзинки и, видимо, ничего не собирался покупать, а значит, мог быстро выйти обратно, минуя кассу.

– Какие еще два слова? – Чернявая женщина с большой бородавкой под носом оторвалась от стрекочущего аппарата и с презрением уставилась на Голоту.

Тот протиснулся к ней, наклонился и зашептал:

– У стеллажа с консервами стоит мужчина в синей куртке… Не смотрите туда, пожалуйста! Он сразу догадается, что речь о нем! Так вот: это несун. Даю вам слово!

– Да-а? – недоверчиво протянула женщина.

– Уверяю вас! – Андрей прижал руку к груди. – Мне благодарности не нужно, а вот вам поощрение не помешает. – И он подмигнул.

– Ну, скоро там? – зашумела очередь.

– Секундочку! – Голота с негодованием обвел глазами нетерпеливых людей и опять повернулся к кассирше: – Две баночки скумбрии пробейте, пожалуйста…

– Безобразие… – зашипели в очереди.

Как только Андрей миновал кассу, мужчина в болоньевой куртке спешно кинулся к выходу. На контроле он поднял руки, показывая, что у него ничего нет.

– Гражданин! – женщина с бородавкой привстала с места. – А покажите, что у вас в карманах! – Она кивнула контролеру: – Сан Саныч, проверь этого быстрого товарища.

– Что? – вскипел мужчина. – На каком основании?

– Сами покажете? – Сан Саныч преградил ему выход. – Или в милиции, с протокольчиком?

– У меня чисто! – Мужчина нервно полез в карман, стараясь не упустить из вида Голоту, и неожиданно для себя достал оттуда шоколадку «Вдохновение».

– У-у, как! – обрадованно протянул контролер и повернулся к бородавчатой коллеге: – Рай, здесь вынос на шесть целковых!

– Мне подбросили! – заорал мужчина. – Вон тот гад в штормовке! – Он показал рукой в сторону, где еще должен был быть Андрей, но того уже и след простыл.

Позже, в присутствии милиционера, «под протокольчик», во втором кармане болоньевой куртки обнаружился еще и нож с выкидным лезвием.

Пробежав квартал, Голота свернул в переулок и остановился, чтобы отдышаться. События этого короткого и такого бесконечного дня еще раз показали ему, что он ежечасно, ежеминутно подвергается смертельной опасности. Охота на зверя продолжалась и должна была закончиться полным его изнеможением, а затем и гибелью.

В воздухе поплыл протяжный стон заводского гудка.

«Третья смена, – догадался Андрей, – а значит, сейчас пять часов пополудни…»

Следовало торопиться. Выбираться из города автостопом[18] равносильно мгновенному провалу.

Любую машину остановят на первом же пикете. Там наверняка уже знают о беглеце. Воспользоваться электричкой – тоже крайне опасно. Вокзалы кишат патрульными, у каждого – ориентировка, а поезда даже в обычное время прочесываются пограничниками. Чтобы выбрать правильный путь, беглецу нужно понять логику тех, кто за ним охотится, найти слабое звено в их рассуждениях, ухватиться за факт, который им неизвестен, и сделать его козырем в игре.

У Голоты такой козырь был. Деньги! Его преследователи даже не предполагают, что он может попросту «обмануть» ориентировку.

– Скажите, – Андрей обратился к худощавому молодому человеку с портфелем, спешащему мимо, – а где поблизости магазин модной одежды?

– Модной? – молодой человек смерил Голоту насмешливым взглядом.

– И строгой, – добавил тот.

– Здесь есть магазин московской фабрики «Большевичка», – подумав, ответил юноша. – Это метров сто после перекрестка с улицей Ленина.

Спустя час Андрея Голоту было не узнать. Щедрые чаевые, которые он раздал работникам магазина, сделали свое дело. На нем прекрасно сидел серый полушерстяной двубортный костюм. Под него была специально подобрана голубая сорочка с отложным воротником и с запонками на манжетах. Широкий, модный темно-синий галстук в строгую полоску был похож на те, что повязывал себе диктор программы «Время». Завершали ансамбль лакированные осенние туфли на высоком каблуке, длинное серое драповое пальто с белым шарфом и тяжелая войлочная шляпа с узкими полями.

– Мне это… побриться и модную прическу с укладкой, – распорядился он, усаживаясь в кресло салона красоты «Карельская мечта». – И вот еще что… Хочу окраситься хной.

– Зачем? – удивился мастер. – Вам к лицу седина.

Андрей взглянул на себя в зеркало и обомлел. Он стал совершенно седым.

– Жена… – пробормотал Голота. – Ей гнедые по душе. – И вздохнул: свою несуществующую жену он вспоминал сегодня и водителю ЗИЛа, и приемщику в ломбарде, и даже настырному типу в болоньевой куртке.

Белое пятиэтажное здание горкома партии находилось на небольшом, украшенном флагами бетонном пятачке, почему-то именуемом площадью Революции. За ним угадывался крохотный скверик с редкими голыми деревцами и уснувшими детскими качелями. Напротив, через дорогу, за добротным деревянным забором с надписью СУ-25 готовилось строительство неизвестного грандиозного сооружения – то ли универмага, то ли научно-исследовательского института. В створ ворот был виден необъятных размеров котлован. Поодаль чернели безжизненные бульдозеры, похожие на подбитые в сражении танки.

В этот час в окнах горкома еще горел свет. Труженики идеологических полей заканчивали свой рабочий день много позже простых смертных.

Голота поднялся по ступеням, распахнул массивную деревянную дверь и решительно шагнул внутрь.

Женщина в форме старшины милиции вопросительно подняла глаза на вошедшего.

– Я восемь раз просил, – раздраженно сказал Андрей, – чтобы урну не ставили так близко к проходу! Окурки, мусор… К концу дня просто невыносимо!

– А вы… – дежурная запнулась. – В мои обязанности…

– Давайте, я в девятый раз попрошу! – насмешливо перебил ее Андрей. – По-моему, стыдно! Входит, не входит в обязанности – какая разница? Одно дело делаем, товарищ… – Он прищурил глаза, ожидая ответа.

– Скворцова, – пробормотала сбитая с толку женщина.

– Товарищ Скворцова, – с удовлетворением закончил Голота.

Та, поколебавшись, сняла трубку:

– Михал Михалыч, уборщицы заступили на смену? Здесь просто…

Голота постучал пальцем по телефонному аппарату:

– И пусть дверные ручки протрут!

– Здесь просто нужно урну переставить, – пробормотала женщина. – И еще ручки дверные… Нет, не переставить… Протереть… – Она подняла глаза на странного посетителя, но тот уже важно проследовал к лифту.

На третьем этаже Андрей потоптался возле информационной доски, изучая штатное расписание и часы работы партийных деятелей, потом спустился по лестнице на один этаж и стремительно прошагал по ковровой дорожке до конца коридора.

Помощник второго заместителя первого секретаря горкома партии оказалась миловидной особой лет двадцати пяти в строгом брючном костюме и гладко зачесанными назад белокурыми волосами.

– Здравствуй, Надюша… – Голота устало опустился на стул и положил свою шляпу перед девушкой.

Та открыла рот.

– Копышта мне назначил на шесть, но я совсем замотался, – продолжал Андрей, вытирая платком лицо.

– Он не мог вам назначить на шесть… – нахмурилась Надюша, но нахальный посетитель не дал ей договорить.

– Весь день с Радецким пробегали, – пожаловался он. – И на заводе были, и на двух строительных объектах. Даже не обедали! Но зато мне есть чем порадовать Евгения Игоревича!

– Его нет! – почему-то шепотом сказала девушка. – Уже три часа, как на совещании.

– Ну что ж… – Голота забрал свою шляпу со стола и поднялся. – Как появится, передай ему, что все в порядке. Этот… из Петрозаводска, остался доволен всем.

– Кто остался доволен? – насторожилась Надюша.

Андрей развел руками:

– Да журналист из республиканской газеты! Евгений Игоревич все волновался, как бы чего не случилось! Вот и передай ему, что все в порядке.

Девушка раскрыла журнал.

– А как фамилия журналиста? – она пролистала несколько страниц.

– Гольденберг, – не моргнув глазом, ответил Андрей. – Заслуженный щелкопер. К нему прислушиваются там, наверху… – Он задрал подбородок и устремил глаза в потолок.

– Не записан почему-то, – девушка закусила губу. – Ладно, доложу, что все в порядке.

– Спасибо, милая, – расплылся в улыбке Андрей. – Счастливо тебе.

Он надел шляпу и направился к выходу, но в дверях, спохватившись, обернулся:

– Надюш, а машин на сегодня нет уже?

– Каких машин? – девушка заморгала.

– Ну этого, Гольденберга… – Андрей опять кивнул на потолок, – надо бы в Петрозаводск вернуть.

– А он еще здесь? – ахнула Надюша.

– А я тебе про что толкую! Мы с Радецким его развлекали весь день. А сейчас он домой просится.

– А Радецкий своего водителя отпустил, что ли?

Андрей пожал плечами:

– Давно. Копышта сказал, что даст своего. Для солидности… В знак уважения.

Надюша округлила глаза.

– Не может быть!

– Спроси его сама. – Голота обиженно отвернулся.

– Как же я спрошу? – девушка растерялась. – Он ведь… на совещании.

– Да здесь он! – вдруг выпалил Андрей. – Пальтишко на вешалке.

– Он не один… – Надюша покраснела. – Я не могу его беспокоить…

Голота многозначительно потрогал рукав женской шубки, висящей рядом с «пальтишко».

– Позвони, – посоветовал он. – Вопрос важный.

Надюша явно колебалась.

– А кто же Евгения Игоревича домой повезет, если Юра уедет в Петрозаводск? – спросила она с вызовом.

Голота снисходительно улыбнулся, словно ему предстояло объяснять школьнице, за что он отобрал у нее губную помаду на перемене.

– Водитель Радецкого, разумеется.

– Ничего не понимаю! – Надюша коснулась пальцами висков. – Вы же его отпустили!

– Звони немедленно! – потребовал Андрей. – Ты должна получить подтверждение моим словам.

Улыбка сползла с его лица, и взгляд стал жестким.

Девушка сняла трубку, дрожащей рукой нажала клавишу и замерла в ожидании.

– Не отвечает… – с некоторым облегчением сказала она Голоте, указывая на телефон, и вдруг встрепенулась: – Але… Евгений Игоревич!.. Простите, ради бога… Я вот… Да, конечно, понимаю… Простите… Просто вопрос важный… Юра может подвезти журналиста?.. Почему по пустякам?.. Я думала… – Она обескураженно положила трубку: – Ругается…

– Ничего, – подмигнул Андрей. – Когда расскажешь ему, что Гольденберг доволен, – сразу подобреет. Звони на вахту…

Спустившись вниз, он без обиняков обратился к Скворцовой.

– Где Юра?

– Вот… – Женщина указала на молодого парня, топчущегося возле дверей.

– Я – Гольденберг, – протянул ему руку Андрей. – Не будем мешкать. В путь!

Выходя, он обратил внимание, что уборщица натирает тряпкой дверные ручки.

Глава двенадцатая

В кабинете городского прокурора полным ходом шел ремонт. Массивный стол Штыря сдвинули в середину комнаты. Туда же перенесли громоздкий шкаф с неугомонными шахматными часами. Тяжелые шторы сняли с окна, и оно теперь выглядело голым и беззащитным, а сам кабинет – неуютным и открытым для посторонних глаз.

Рабочие раскатывали по полу рулоны обоев, а пожилой маляр в смешной шапочке из газеты, стоя на стремянке, белил потолок.

– Поговорить толком негде! – раздраженно сказал Штырь прибывшему Недельскому. – Пошли в буфет.

Они взяли кефир, две слоеные булочки и устроились за дальним столиком.

Прокурор нервно отхлебнул из стакана, отчего его верхняя губа сделалась белой, и без предисловий спросил:

– Валера, ты зачем эту бабу сюда притащил?

Недельский невозмутимо надкусил булочку и лукаво сузил глаза:

– Пускай в изоляторе посидит, Николай Львович. У меня на нее виды.

– Не понял… – Штырь отставил стакан в сторону. – Какие еще виды? От одного бабника избавились, теперь другой завелся?

Недельский криво усмехнулся.

– Развлекаться с ней – не по моей части. Есть у меня предположение, Николай Львович… – он вдруг огляделся по сторонам и наклонился к самому уху прокурора, – что баба эта – самый прямой и безопасный путь к сокровищам Хойту.

Штырь отстранился и посмотрел на собеседника с неудовольствием, к которому правда примешивалось любопытство.

– С чего ты взял?

Недельский запихнул булочку в рот и откинулся на спинку стула.

– Наш «сорок третий», похоже, много чего успел ей порассказать…

– Допустим… – Штырь достал из кармана носовой платок и вытер губы. – Но как ты собираешься ее использовать?

– Два пути, – Недельский оттопырил указательный и средний пальцы. – Первый: она делится с нами секретом неуязвимости. Второй: отправляется на остров сама. В противном случае – идет под суд за умышленное убийство. – Он оскалился. – А вы говорите: зачем притащил!

Прокурор поморщился.

– Ты лучше думай, как от смертника своего избавиться. Не будет нам покоя, пока он землю топчет! Он ведь уже в Куолисмаа. Пограничники обнаружили лодку.

– Знаю, – неохотно кивнул Недельский. – Ему удалось сбежать и от бдительных горожан, и от пикетов, и от патрулей.

– Похоже, не только от них, – язвительно вставил прокурор. – Как можно было прошляпить моторку на озере?

– Скорее всего, он заблудился и пошел другим маршрутом. Иначе бы мы его десять раз обнаружили.

– Скорее всего! – передразнил Штырь. – Если бы да кабы! Весь город обложили ищейками, а «сорок третий» опять как в воду канул!

– Нет, – покачал головой Недельский. – Вот именно к воде он больше близко не подойдет.

– А почему ты не хочешь использовать эту бабу как приманку для нашего смертника?

– По двум причинам, – начальник СИЗО опять оттопырил пальцы. – Во-первых, «сорок третий» понятия не имеет, что она у нас. А во-вторых… – Он не спеша допил кефир из стакана и заглянул внутрь, словно там крылась вторая причина. – А во-вторых, Николай Львович, я знаю, где появится наш подопечный в следующий раз.

– Интересно, – Штырь поджал губы. – Знаешь, но молчишь?

– Помните, что рассказал тот пацан из поселка? – Недельский прищурился. – Операция «Вепрь»!

– Ты что, издеваешься? – вскипел прокурор. – Ублюдок пудрил мальчишке мозги, а ты купился?

– Я не купился, – возразил начальник СИЗО, – а получил важную информацию.

– Про операцию «Вепрь»?

– Про нее.

Штырь скрипнул зубами.

– Я начинаю жалеть, что поставил на ответственную должность кретина, который еще в разведчиков не наигрался!

– За кретина потом извинитесь, – напомнил на будущее Недельский. – А пока я намерен использовать шанс, подаренный мне противником.

Штырь шумно поднялся из-за стола.

– Три дня тебе, Валера. Не справишься – потеряешь должность.

– И одного достаточно, – улыбнулся тот. – Доверьтесь мне. «Сорок третий» очень скоро будет здесь, в Петрозаводске. Я это чувствую.

Начальника центрального следственного изолятора чутье не подвело. Во втором часу ночи Голота прибыл в город. Черную «Волгу» с горкомовскими номерами беспрепятственно пропускали на всех пикетах и постах, она, не притормаживая, миновала два пункта пограничного контроля и зону въездного досмотра. А в Петрозаводске едва не случился казус. На улице Антикайнена с «Волгой» поравнялся мотоцикл Госавтоинспекции. Молодой лейтенант сделал знак водителю опустить стекло. Тот послушно покрутил ручку и замахал в окно:

– Привет, Леонид! Извини, спешу!

– Какими судьбами, Юра? – полюбопытствовал инспектор. – Ты без шефа?

– Да вот, – водитель кивнул в сторону притихшего Голоты, – журналиста привез.

– Из какой газеты? – не унимался лейтенант.

Юра пожал плечами. Ответ был за Андреем. Он наклонился вперед и вдруг крикнул запальчиво:

– Улица Антикайнена – ваш маршрут патрулирования?

– Мой, – растерянно подтвердил инспектор.

– Я делал репортаж с вашим начальником, – заявил Голота.

Лицо лейтенанта просветлело.

– Это который вышел в «Вечерке?»

Андрей важно откинулся на сиденье и не ответил.

– Ясно, – кивнул мотоциклист. – Успехов вам в вашем труде! – И поддал газу.

Машина свернула на проспект Ленина. Голота смотрел в окно на мелькающие огни и чувствовал, что сердце его сейчас разорвется от боли и тоски. В этом городе сколотым камнем прокатилась вся его короткая жизнь – странная, никчемная и никому не нужная. Здесь он страдал и причинял страдания другим, здесь, в стареньком кинотеатре, встретил единственную любовь – тоже, как и жизнь, странную и необъяснимую, здесь, наконец, произошла главная трагедия Андрея Голоты, которой он сейчас должен получить исчерпывающее объяснение.

На перекрестке с улицей Кирова «Волга» повернула налево. Теперь она ехала параллельно улице Дзержинского, по которой совсем недавно, такой же холодной ночью, другая «Волга» везла Константина Карловича Бабицкого.

Когда водитель миновал Левашовский бульвар, Голота тронул его за плечо:

– Останови здесь, Юра. Я приехал. Спасибо тебе…

«До Малой Слободской – рукой подать, пройдусь пешком, – решил Андрей. – Кроме того, водителю не обязательно знать мой конечный маршрут».

Он вынул из кармана красную бумажку с профилем Ильича[19] и положил на торпеду.

Юра вмиг стал пунцовым, как эта купюра.

– Ну что вы… Не нужно.

– Нужно, – отрезал Голота. – Ты бы сейчас отвез своего ловеласа домой и уже видел сны. А из-за меня будешь дома только под утро. – Он вышел из машины. – Прощай!

Ночная сырость лезла за воротник. Ветер норовил слизать шляпу с головы Андрея, и тот удерживал ее обеими руками, шагая по тротуару мимо потухших витрин магазинов, унылых киосков и прожорливых подворотен.

Его покачивало из стороны в сторону, как пьяного. Если не считать тревожного получасового забытья в машине, наступившая ночь была для него второй ночью без сна. Но Андрей крепился. Грядущая встреча делала его сильным и выносливым.

Повернув на Малую Слободскую, он остановился. Этим путем в тот роковой вечер он шел к дому Анны. Казалось, с тех пор прошла жизнь. А может, действительно, прошла. Больше нет Андрея Голоты. Он казнен выстрелом в затылок в мрачных, скорбных стенах следственного изолятора. Тетя Таня получила короткое извещение о приведении приговора в исполнение. И – свидетельство о смерти ее единственного и любимого Андрюши. Захоронение держится в тайне. Могилы нет. Ничего не осталось после него. О нем забыли, и никому неизвестно, что на свете появился новый Голота – затравленный дикий зверь, изнеможденный, но не сдавшийся, загнанный, но не пойманный.

И только теперь Андрей, кажется, начал постигать смысл странных слов, сказанных о его матери: «Смерть похитила ее неготовую». Ведь и о нем самом можно сказать то же самое! Эта новая, вторая жизнь, подаренная ему господином, должна послужить искуплением первой. Он обязан успеть сделать то, о чем и не помышлял раньше, чему не придавал значения, чего не понимал и даже стыдился. Мы ведь нередко стыдимся просить прощения в гордыне своей, и сами прощаем в той же гордыне – снисходительно и напоказ.

Голота решительно двинулся вперед по пустынной улице. Ему оставалось пройти квартал. Он мог бы проделать этот путь с закрытыми глазами. Здесь каждый дом, каждая вывеска над магазином, каждый водосток на углу были ему знакомы. Вот детская хоккейная площадка. На ее деревянном борту до сих пор виднеется хулиганская надпись, сделанная масляной краской: «ЦСКА – кони!» Вот новое здание АТС. Перед ним на тротуаре обычно грудятся огромные деревянные катушки с кабелем в свинцовой оболочке. А вот и «стекляшка» «Овощи-фрукты». Все так же чьей-то заботливой рукой привязана проволокой к перилам тележка с высокими железными бортами.

Перед киоском «Пиво-воды» Андрей свернул во двор. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, и его стук гулким эхом отскакивал от стен, катился по крышам, звенел в стеклах домов.

У самого подъезда Голота вдруг обернулся. Автовладельцы никогда не ставят машины вот так, колесами на детскую площадку. Соседи бы давно подняли шум. Значит, этот темный «Москвич» не здешний. И еще одна странность: вдоль дома полно места для парковки, а эту машину умышленно поставили так нелепо – напротив подъезда.

За стеклом, в полумраке салона, шевельнулось лицо, и Голота похолодел: в «Москвиче» находился человек!

Раньше чем Андрей успел что-либо обдумать, он услышал свой собственный пьяный голос:

– Т-товарищ! П-прошу меня п-простить… – и двинулся неуверенной походкой к машине.

Человек в «Москвиче» замер, настороженно наблюдая за странным субъектом в пальто и шляпе. Тот, выписав по тротуару кривую, подошел к водительской дверце, шутовски поклонился и шлепнул себя пальцами по губам:

– Не угостите даму сигареткой?..

Человек в «Москвиче», поколебавшись, опустил стекло и негромко сказал:

– Не курю…

– Я тоже! – обрадовался Голота и ухватился за дверцу, чтобы не упасть. – И не пью…

– Ступай домой, – посоветовал мужчина и огляделся по сторонам. – Баиньки…

– А может, по коньячку? – подмигнул Андрей.

– В другой раз.

– Бухгалтера на пенсию провожали, – пояснил Голота. – Хороший был старикан! – Он оттолкнулся руками от машины и побрел было к подъезду, но неожиданно вернулся: – У меня есть подозрение…

Человек в «Москвиче» явно нервничал.

– Серьезное подозрение… – продолжал Андрей, – Что он – из бывших…

– Кто? – выдохнул мужчина.

Голота расплылся в улыбке:

– Бухгалтер, разумеется… Вам, как работнику госбезопасности, могу сделать официальное заявление…

Человек распахнул дверцу и зло прошипел:

– Паш-шел вон, идиот!

Андрей пожал плечами:

– Как хотите… – и, покачиваясь, двинулся к дому.

В подъезде он перевел дух. «Москвич» во дворе – неспроста. Неужели его здесь ждут? Нелепость! Никто понятия не имеет, что он в Петрозаводске. Какому зверю придет в голову бежать прямо в руки охотников?

«Совпадение…» – твердил себе Голота, осторожно поднимаясь по лестнице. Он умышленно не воспользовался лифтом, чтобы не греметь массивной железной дверью, и теперь, остановившись на площадке между этажами, выглянул в окно.

Машина стояла на прежнем месте.

«Совпадение», – успокаивал себя Андрей. Но что-то не давало ему покоя. Какая-то досадная мысль, неуловимая и печальная, действовала на нервы.

Он поднялся еще на два этажа и снова выглянул в окно. «Москвич» зловещим пятном темнел на квадрате детской площадки.

«Ну конечно! – Голота ухватился рукой за подоконник. – Операция «Вепрь»! Я же сам сказал мальчишке, что собираюсь в Петрозаводск, чтобы вывести кое-кого на чистую воду! – Он резко повернулся спиной к окну. – Ребенка, без сомнения, допрашивали… Значит… Значит, этот «Москвич» – по мою душу».

Андрей поднял глаза. До квартиры Бабицкого оставался один лестничный пролет. Вряд ли в квартире засада. Играя в лотерею с минимальными шансами на успех, сыщики не станут напрасно беспокоить уважаемого человека. Константин Карлович находится в блаженном неведении. В таком случае им достаточно поста наружного наблюдения за подъездом.

Если Андрею удалось обмануть оперативника, то можно не беспокоиться до рассвета, пока тот не сдаст информацию обо всех ночных визитерах начальству. Если же ушлый наблюдатель уже сигнализировал о странном пьянице, то снова игра – пятьдесят на пятьдесят. Сыщики либо не придадут значения этой информации, либо сразу отреагируют на нее. В последнем случае они будут здесь через пятнадцать минут.

Теперь для Андрея самое разумное – переждать эти пятнадцать минут. И лучше это сделать возле выхода на чердачное помещение.

Голота припустил вверх по лестнице, перемахивая через две ступеньки, и очень скоро оказался на техническом этаже. Он опасался, что увидит замок на решетке, но дверь оказалась незапертой. Заглянув внутрь и убедившись, что через чердак можно попасть на крышу, Андрей вернулся на один пролет вниз, сел на подоконник и принялся ждать.

Он сам не заметил, как задремал. Короткий сон был печальным. Веста гладила его по волосам и приговаривала: «Мы больше не встретимся, милый… Но у тебя будет все хорошо, Андрюша… Вот увидишь… Ты теперь не один…»

Голота вздрогнул и открыл глаза. Подъезд безмолвствовал. Лестничные ступеньки мрачно уходили вниз, в глухую, тревожную тишину. Он выглянул в окно. «Москвич» стоял на прежнем месте. Андрей попенял себе, что не купил часы. Сколько времени прошло? Пять минут или, может, все тридцать?

– Ты теперь не один… – повторил он вслух и нахмурился.

Что это значит? Неужели он действительно никогда больше не увидит Весту, не притронется к ее волосам, не возьмет в ладони ее руки, не поцелует ее глаза?..

Голота постарался стряхнуть с себя наваждение. Разгадка главной трагедии его жизни ждала сейчас несколькими этажами ниже, за обитой дерматином дверью, в квартире, из которой год назад он вышел в наручниках, подталкиваемый хмурыми черными людьми.

Андрей спрыгнул с подоконника, отряхнул пальто, поправил зачем-то галстук и, набрав воздуха в легкие, как перед решающим поединком, двинулся вниз по ступенькам.

Перед самой квартирой он замешкался, огляделся по сторонам, прислушиваясь к гулкой тишине, вытер ладонью лицо, медленно поднял руку и надавил кнопку звонка…

Недельский проснулся и рывком поднял голову. Настенные часы показывали без четверти три. Час назад он задремал в собственном кабинете, опустив лицо на сложенные руки. Если бы не предчувствие – проспал бы до утра. Протерев глаза, он раздраженно щелкнул кнопкой селектора:

– Дежурный! Почему тишина? Я просил докладывать мне каждые полчаса!

– Все без изменений, товарищ начальник, – виновато проскулил динамик. – Не хотели беспокоить лишний раз.

– У нас лишних разов не бывает, – буркнул Недельский. – Зайди-ка ко мне…

Через минуту молодой парень – сержант срочной службы – заглянул в кабинет:

– Разрешите?

– Что именно без изменений? Давай подробности! – потребовал начальник СИЗО.

Сержант торопливо достал блокнот.

– Вот… Двенадцать сорок три… Подросток с девушкой зашли в подъезд…

– Это я уже слышал! – оборвал его Недельский. – Что дальше?

– А дальше… – парень прыснул в кулак. – Он ее того… Прямо на подоконнике.

– Ты что, идиот? – Начальник СИЗО побагровел от злости. – Вы там наблюдение ведете или онанируете?

– Час двадцать семь… – спохватился сержант, судорожно листая блокнот. – Собачница какая-то вышла. С фокстерьером. Не спится ему, наверно… Скорее всего, старый пес. Они и по ночам просятся.

– Попрошу без комментариев! – рявкнул Недельский. – По существу излагай.

– В два пятнадцать был только пьяный, – парень захлопнул блокнот. – И все.

– Какой пьяный? – насторожился начальник СИЗО.

Сержант пожал плечами:

– Обыкновенный. В пальто и шляпе. Чиновник какой-то. Возвращался с банкета.

Недельский задумался, сжав в кулаке карандаш.

– А откуда известно, что с банкета? – быстро спросил он.

– Сам сказал, – улыбнулся парень. – Мол, бухгалтера на пенсию провожали.

Начальник СИЗО изменился в лице.

– Он что, разговаривал с нашим сотрудником?

– Ну да… – развел руками сержант. – Прицепился к нему с болтовней.

– Это он! – Недельский с хрустом сломал карандаш. – «Сорок третий» сам пришел ко мне!

У дежурного округлились глаза:

– В пальто и галстуке?

– Да, черт возьми! – Недельский вскочил с места. – В галстуке, в модных туфлях, в накрахмаленной сорочке! И с золотыми зубами во рту! Мы, олухи, должны были предположить, что его карманы набиты безделушками, вроде той, что показывал Туманов!

Сержант испуганно моргал.

– Мы… Вызывать группу? – пролепетал он. – Не поздно?

Недельский посмотрел на часы.

– В два пятнадцать объект прибыл, – медленно рассуждал он сам с собой, – вычислил нашу «наружку» – еще десять минут. Обдумывал в подъезде ситуацию – накидываем пять. Пятнадцать-двадцать минут ждал нас где-нибудь на чердаке. Итого: тридцать пять минут! Без десяти три он будет звонить в дверь! То есть – сию секунду! Группу – на выезд! И быстро вызови ко мне Кумакина.

Сержант опрометью бросился вон, а в кабинет через минуту вошел худощавый, сутулый человек в очках с толстенными линзами. Он застыл на пороге, всем видом демонстрируя внимание.

– Кумакин, – Недельский понизил голос, – там, куда вы едете, не должно остаться в живых никого. Из двух трупов один – наш подопечный, а другой – большой начальник по фамилии Бабицкий. Чтобы потом не было шума и ненужной возни – сделай все красиво.

Худощавый кивнул:

– Комар носа не подточит.

– Ступай…

Хриплый звонок прорвал тишину за дверью. Голота прислушался. Ни шороха, ни звука в ответ. Он опять надавил кнопку.

Через минуту в прихожей зашлепали по полу босые ноги.

– Кто там? – спросил сонный голос.

– К Константину Карловичу по срочному делу, – отозвался Андрей.

– Какое еще дело в три часа ночи? – На двери лязгнули засовы, звякнула цепочка, и в проеме показался полуголый молодой человек, взъерошенный и сонный: – Что вам нужно?

Голота с удивлением окинул его взглядом и повторил твердо:

– По срочному и важному делу.

Молодой человек распахнул дверь, приглашая Голоту войти, и бросил в глубь квартиры:

– Костэ! Разумеется, это к тебе, бессовестный!

Андрей шагнул в прихожую, снял шляпу, повесил ее на крючок вешалки и без церемоний направился в спальню. Молодой человек захлопнул входную дверь и поспешил за ним.

Константин сидел на кровати в одних трусах, плохо соображая, что происходит. Когда Голота щелкнул выключателем, он зажмурился от яркого света и стыдливо прикрылся простыней.

– Костэ! – не унимался парень. – Может быть, ты объяснишь, почему к тебе ходят по ночам симпатичные мужчины?

Андрей окинул быстрым взглядом комнату. На брачном ложе Анны, по-видимому, предавались жаркой любви: скомканное одеяло, разбросанные подушки, задранная, влажная простыня. В остальном – все, как было год назад: ковер на стене с причудливыми ромбами, словацкий гарнитур с коллекцией импортных зажигалок на полке, два кресла, обитые целлофаном (чтобы не протирались!), и атласные шторы на окне.

– Замолчи! – прохрипел Константин своему другу и, щурясь, обратился к Голоте: – Что вам угодно?.. Вы, собственно, кто?

Тот развернул кресло к кровати и медленно опустился в него.

– Я думаю, что не сильно изменился, – сказал холодно Андрей. – Разве что сделался шатеном.

Бабицкий протер глаза, окончательно привыкая к свету, и изменился в лице. У него задрожали губы, а на лбу выступила испарина.

– Не может быть… – прошептал он. – Не может быть…

– Значит, узнал, – удовлетворенно кивнул Голота.

– Костэ, кто это? – капризно спросил молодой человек. – Это твой бывший любовник? Что ему надо?

– Да заткнись ты! – заорал Бабицкий и швырнул в него подушкой.

– Я могу вообще уйти, – обиделся парень, но не ушел, а, наоборот, уселся в другое кресло и закинул ногу на ногу.

– Я пришел, – спокойно сказал Андрей, – чтобы получить ответ на два вопроса.

– Это не можешь быть ты! – Бабицкий, казалось, отхаркивал слова. – Тебя расстреляли! Так не бывает! Ты – мертвец!

– Тем более, – горько усмехнулся Голота, – тебе придется дать ответ, если призрак с того света специально явился за ним.

Константина трясло. Он хватал ртом воздух и вращал глазами, пытаясь найти разгадку этому непостижимому, невероятному и страшному видению.

– Задавайте ваши вопросы, – благосклонно разрешил молодой человек в кресле. – Мне и самому интересно.

Бабицкий перевел на него безумный взгляд.

– Я убью тебя! – прохрипел он, роняя слюну.

– Может, хватит… убийств? – Андрей облизал пересохшие губы.

Бабицкий вздрогнул, открыл рот и вдруг расхохотался.

– Это сон! – простонал он, трясясь в истерике. – Это просто дурной сон! Сейчас я проснусь, и все будет, как прежде…

– Как прежде – уже не будет, – сказал Голота. – За все в жизни приходится платить. Иногда – очень дорогую цену. – Он поднялся. – Итак, мой первый вопрос: это ты убил Анну?

Бабицкий, казалось, зашелся от смеха. Он беззвучно трясся, обхватив руками голову, и постепенно начал всхлипывать. Истерический смех перешел в рыдания.

– Кто такая Анна? – поинтересовался молодой человек. – Это твоя бывшая жена, Костэ?

– Да! – крикнул Бабицкий, растирая по лицу слезы и сопли. – Это я убил ее! Я! Вот этой рукой! – Он протянул Голоте дрожащие пальцы. – Она была… такая податливая… мягкая… Нож вошел, как в студень… – Константин шлепнул себя ладонями по лицу, оттянув ногтями нижние веки. – Она все нянчилась с тобой, дураком… А ты был как свинья, в стельку… Такой случай было грех упустить. Я принес с кухни нож… Потом повернул Анечку к себе лицом, и вот так… – Он дернул рукой, словно застегивал кому-то невидимую «молнию» на куртке. – Снизу – вверх… Она даже не вскрикнула. Только так посмотрела на меня… Так дико… Так изумленно. – Бабицкий закрыл лицо руками и зарыдал.

Парень в кресле открыл рот.

– Значит, ты убил бабу, с которой трахался? – пробормотал он.

– Заткнись! – рявкнул на него Голота и опять повернулся к Бабицкому: – И что же было потом?

Тот убрал руки от лица и с ненавистью посмотрел на Андрея.

– А потом я уложил жену на тебя, спящего. Сорвал с нее одежду, сколько смог… Она еще дергалась, сердешная… И стонала. Потом протер полотенцем рукоятку ножа и вложил тебе в ладонь. Получилось очень правдоподобно…

Андрей отшатнулся и прислонился к дверце словацкого гарнитура. Его лицо исказилось судорогой. Сделав усилие, он взял себя в руки и прошептал:

– За что?..

– Это неважно, – прорычал Бабицкий. – Довольно с тебя того, что ты узнал! Только какой тебе с этого прок? Ты ведь все равно – труп!

– Ты обрек меня на физические муки, – стараясь говорить ровно, ответил Андрей. – Но избавил от мук душевных. Поверь мне: жить с такой виной на том свете невозможно. Без покаяния и прощения – невозможно. Это я тебе говорю. Я, который побывал там одной ногой.

– Костэ мне рассказывал, – вдруг вмешался в разговор молодой человек, – что та баба шантажировала его. Она требовала от Костэ развода и дележа имущества, потому что хотела обеспечить своего дружка-неудачника. У того сморчка не было ни семьи, ни денег, ни работы достойной. Жил с какой-то фотографией и онанировал на нее.

По лицу Андрея пробежала тень.

– Это он! – ткнул в него пальцем Константин и заржал. – Тот самый дружок Анькин! Был неудачник, а стал вообще мертвец!

– Чем же могла Анюта шантажировать этого борова? – сквозь зубы спросил у парня Голота, кивая на Бабицкого.

Молодой человек поднял брови.

– Как это – чем? Она грозила обнародовать тайну, что Костэ… Ну, словом, что он не такой, как все. Что он…

– Педераст… – с пониманием качнул головой Андрей. – А это – уголовная статья, конец карьере, успехам и загранкомандировкам…

Бабицкий вдруг поднялся с кровати. Он встал перед Голотой, укутанный в простыню, как патриций, вышедший из лупанария после соития с овцой, и с испугом заглянул ему в глаза.

– И что теперь? – у него опять задрожали губы. – Ты убьешь меня?

– Я думал, что сделаю это, когда узнаю правду, – печально кивнул Андрей. – Думал, что выплесну на тебя всю свою ненависть и презрение. Полагал, что мне хватит одного лишь воспоминания о том аде, через который я прошел, чтобы вспороть тебе твое жирное брюхо! Тем же ножом, каким ты убил замечательную и добрую женщину…

Юноша притих в кресле, подобрав ноги с пола и обхватив колени руками. Бабицкий слушал не шевелясь, и в глазах его плескался ужас.

– Но я не убью тебя, – закончил Голота. – Я прощаю тебя за все, что выпало на мою долю по твоей вине.

У Бабицкого опустились плечи.

– Но ты убил Анну, – Андрей проглотил комок в горле. – Свою жену и моего верного и самого лучшего друга. – Он повернулся к секретеру, вынул с полки чистый лист бумаги и протянул его Константину. – Тебе придется письменно признаться в этом преступлении и явиться в прокуратуру с повинной.

Бабицкий оттолкнул его руку.

– Ты спятил? Это же «вышка»! Значит, ты не убьешь – так убьют другие? Где же твое прощение? Где милосердие?

Голота схватил его за горло.

– Ты вспомнил о милосердии? То, что чудом не казнили оклеветанного тобой, невиновного человека – разве это не милосердие Божие? Разве не милосердие, что отвечать тебе придется только за одну сгубленную душу, а не за две?

Неожиданно резко затрещал дверной звонок, и все трое разом вздрогнули.

– Как? – удивился молодой человек. – Еще один гость?

Звонок повторился. На этот раз – настойчивее и продолжительнее.

Недельский снова надавил на кнопку, слушая, как по коридорам вверенного ему следственного изолятора катится противный, дребезжащий звук.

Через мгновение в кабинет, запыхавшись, влетел конвойный.

– Спишь? – раздраженно спросил начальник СИЗО. – Третий раз звоню.

Краснощекий сотрудник виновато моргал, поправляя портупею.

– Умой харю, – приказал Недельский, – и живо ко мне доставь эту… женщину с острова Юлла. Она – в пятнадцатой, одиночной.

Конвойный опрометью бросился вон, а начальник СИЗО встал из-за стола, подошел к окну и, заложив руки за спину, рассеянно уставился на замысловатые подтеки, оставленные мыльной водой на подслеповатом стекле.

Когда в кабинет ввели женщину, он не шевельнулся, и еще с минуту стоял в гробовой тишине, покачиваясь на каблуках, вперив задумчивый взгляд в окно.

Конвойный кашлянул.

– Вот, доставлена… товарищ начальник…

– Свободен, – распорядился Недельский и наконец повернулся к Весте.

Женщина выглядела изможденной. Ее красивые глаза потускнели, лицо осунулось и стало бескровным. Она застыла на пороге кабинета, опустив плечи, и смотрела на своего мучителя с отрешенной тоской.

– Присаживайтесь, – начальник СИЗО галантно указал на стул. – Могу представить, как вы утомлены.

Он подчеркнуто перешел на «вы», держался непринужденно-вежливо, и, казалось, в нем не осталось и следа от вчерашнего садиста, насильника и убийцы.

Веста опустилась на привинченный к полу стул, сложила на коленях руки и коснулась плечом щеки, убирая непослушную прядь.

– Хотите что-нибудь выпить? – участливо предложил Недельский. – У меня есть дивная сливовая настойка.

Женщина опустила глаза и не произнесла ни слова.

– Восхищаюсь вами, – продолжал начальник СИЗО. – И досадую, что судьба нас свела при таких скверных обстоятельствах.

– Судьба? – вдруг спросила Веста. – Что вы знаете о судьбе…

– Очень мало, – согласился Недельский. – А еще меньше – о вас. – Он взял со стола лист бумаги. – Не скрою, меня удивило, что не существует ни одной объективки касательно вашего прошлого. Ни метрик, ни справок, ни биографических фактов. Такое впечатление, что вас нет на этом свете.

– А меня и нет… – покачала головой женщина.

– Ну ведь вот вы… – начальник СИЗО описал рукой в воздухе круг, – сидите передо мной. Из плоти. – Он подмигнул. – И, насколько я успел заметить, из привлекательной плоти.

– Вам доводилось когда-нибудь мечтать? – спросила Веста.

Недельский растерялся.

– Вы шутите?

– У мечты нет метрик, – вздохнула женщина. – И биографии нет.

– Хорошо, – согласился начальник СИЗО. – Вы – мечта. Возможно, даже иллюзия. Но статья, которую вам инкриминируют, – вполне реальная. Хотите ознакомиться? – Он подошел к шкафу и вынул с полки книгу в красном переплете.

– Не хочу. – Веста отвернулась.

– Напрасно, – протянул Недельский. – В самом лучшем, гуманном случае вам светит пятнадцать лет лагерей.

– Мне осталось сделать только одно важное дело на этом свете, – задумчиво произнесла женщина. – И я уйду.

Начальник СИЗО закусил губу. Разговор шел совсем не в том русле, в каком он себе его представлял.

– Андрей Голота вам кто? – вдруг без обиняков спросил он.

– Это человек, благодаря которому я жила, – спокойно ответила Веста.

Недельский взял свой стул, переставил его и сел перед женщиной, упершись руками в колени и глядя ей в глаза.

– Хотите, я буду с вами откровенным?

– Не хочу.

– Мне не нужны ни вы, ни ваш… сожитель, – выдохнул начальник СИЗО. – Мне нужен остров Хойту!

Женщина улыбнулась уголками губ:

– Весь остров?

– То, что на нем спрятано! – Недельский почти касался носом лица Весты. – И вы поможете мне это получить!

– Я не представляю, чем могу помочь вам, – холодно ответила женщина.

– Послушай, я не дурачок, – жарко зашептал начальник СИЗО, схватив ее за подбородок. – Я понимаю, что существует какая-то тайна, какой-то фокус, благодаря которому кто-то может беспрепятственно проникать на остров.

– Тайна? – переспросила Веста. – Это давно не тайна для тех, кто понял, без чего нет жизни.

– Без чего же? – Недельский сжал пальцы так сильно, что женщина зажмурилась от боли.

– Без любви, – сказала она одними губами.

Начальник СИЗО вдруг убрал руку.

– А еще – без покаяния и прощения… – Веста потерла подбородок. – Без них жизни нет. Ни в настоящем, ни в будущем.

– Задаю тебе конкретный вопрос, – Недельский потерял терпение. – Ты согласна отправиться на остров и прихватить там кое-что для меня? Да или нет?

– Я не смогла бы этого сделать, даже если бы согласилась вам помочь…

– Почему?

Веста печально покачала головой:

– На Хойту может попасть только Андрей Голота. И… еще один человек.

Недельский вздрогнул.

– Какой человек?

– Его дочь.

– У Голоты есть дочь? – начальник СИЗО округлил глаза.

– Я устала, – вздохнула женщина. – Можно мне вернуться в камеру?

– Еще один вопрос. – Недельский сложил руки на груди. – Все эти байки, вся эта мистика про старуху в саване – откуда?

Веста пожала плечами.

– Душа человеческая будет маяться и страдать, пока не получит прощения…

Начальник СИЗО нахмурился. Разговор не получился. Ни на один вопрос он не получил вразумительного ответа. Кроме, пожалуй, одного…

– Правильно ли я понял, – он повысил голос, – что сокровища острова доступны лишь Голоте и его неведомой дочери?

Веста закрыла глаза и вдруг, покачнувшись, сползла со стула на пол.

Недельский некоторое время постоял над ней, повернул ботинком ее голову, потом подошел к столу и надавил кнопку звонка.

– Ну, разумеется, – буркнул фельдшер, приведя женщину в чувство и захлопнув саквояж, – она беременна…

Начальник СИЗО нервничал, поглядывая на часы. Беседа с полоумной женщиной не шла у него из головы. Самое правильное было – посмеяться над болезненным бредом арестованной. Но Недельскому почему-то было не до смеха. Ее странные речи, туманные фразы крутились в его сознании, как ручка арифмометра, которая после многократного вращения выбрасывает в окошке точный, сухой результат. В этом беспорядочном движении толкались, налезали друг на друга обрывки сказанного: «Что вы знаете о судьбе?..», «У мечты нет биографии…», «Одно важное дело, и я уйду…», «Без прощения жизни нет…», «Только Андрей Голота…», «И его дочь…».

В тот момент, когда почти смолкло стрекотание невидимого арифмометра и в узком окошке уже выстраивался итог, в кабинет вошел Кумакин.

Недельский поднялся ему навстречу.

– Все сделано, – буркнул тот. – Без особых фантазий, но чисто.

Начальник СИЗО опустился на стул.

– Подробности… – сухо потребовал он.

– Этот чиновник, который большая шишка… Бабицкий, кажется…

– Что с ним?

– Самоубийство. Лежит в ванне со вскрытыми венами. Тяжелый, боров. Намучились, пока тащили…

– А «сорок третий»? – Недельский вытер платком лоб.

– Привезли с собой, – Кумакин усмехнулся, – в целлофановом пакете.

Начальник СИЗО досадливо поморщился.

– Кровью не наследили?

– Обошлись без пачкотни. Башку свернули хлюпику.

Недельский с сомнением покачал головой:

– Трудно поверить, что так все просто…

– Пойдемте, – Кумакин двинулся к выходу. – Сами убедитесь.

Во внутреннем дворе следственного изолятора, откуда совсем недавно автозак увозил одиннадцать смертников, стояла медицинская «Волга»-универсал. Под капотом потрескивал еще не остывший двигатель. Два человека в одинаковых серых куртках и спортивных шапочках топтались возле машины. Завидев начальника СИЗО, сопровождаемого Кумакиным, они вытянулись по-военному.

– Покажите больного! – приказал Недельский.

Мужчины поспешно распахнули заднюю дверцу и выдвинули из салона носилки.

Кумакин распахнул целлофан.

– Почему он голый? – спросил начальник СИЗО.

Мужчины в серых куртках переглянулись.

– Он был в одних трусах, когда мы пришли.

Недельский отдернул шуршащее покрывало до конца и увидел посиневшее лицо молодого человека с вытаращенными глазами и застывшим между зубами языком.

– Это не он!

Кумакин открыл рот.

– Как – не он? В квартире больше никого не было! Мы проверили все комнаты.

Недельский усмехнулся:

– «Сорок третий» опять обманул смерть. Ну, может быть, это и к лучшему. Он мне теперь нужен живым.

Когда в квартире смолкли все звуки, Андрей пошевелился, разминая затекшие мышцы. Когда-то, очень давно, он с удивлением наблюдал, как вызванный Аней сантехник починяет слив под раковиной на кухне. Казалось невероятным, что в этой крохотной на вид коробке, куда хозяйки обычно ставят мусорное ведро, здоровенный детина в спецовке уместился почти целиком. Только ноги в резиновых сапогах торчали наружу.

– Здесь угол, – пояснил сантехник, – и есть дополнительное пространство. Хотите, я вам сюда еще одну кладовочку пристрою?

Анна отказалась.

И, как теперь выяснилось, к счастью.

Андрей втиснулся в это пространство под раковиной, поджав под себя ноги и скрючившись на манер китайского эквилибриста. Молодой приятель Бабицкого еще только направился в прихожую открывать дверь «новому гостю», а Голота уже догадался и о том, кто пришел, и о том, что делать дальше. Он бросился на кухню, распахнул дверцу под рукомойником и влез в короб в тот самый момент, когда в прихожей раздался приглушенный крик. Пальто ему пришлось скинуть еще в коридоре, но, по счастью, никто из гостей не придал значения одежде, валяющейся на полу.

Голота слышал, как кто-то дважды заходил на кухню, выдвигал ящики, роясь в столовых приборах. Он различал голоса. Человек на кухне произнес раздраженно:

– Бритвы нет. Есть хороший нож, подойдет?

И кто-то рядом, вероятно из ванной комнаты, ответил ему:

– Годится. Неси нож. Только поострее.

А потом все смолкло.

Андрей подождал еще немного и вылез из своего убежища. Нестерпимо болела спина, а в висках шумно стучала кровь. Он медленно вышел в коридор, поднял с пола затоптанное пальто и на мгновение замер перед распахнутой дверью в ванную. В гладкой, как зеркало, черной воде коченело голое тело Константина Карловича Бабицкого. Торчащая вверх рука со скрюченными пальцами, как будто все еще взывала о помощи, а в потухшем взгляде мертвых глаз уже застыло смирение. Смерть похитила его неготового.

Голота вздохнул:

– Господи, милостив буди новопреставленному рабу Твоему… И прости его… Потому что только Ты умеешь прощать, а нам дай быть похожими на Тебя!..

Он медленно прошел через прихожую, забрал свою шляпу с вешалки, снял галстук, намотал его на руку, чтобы не оставлять отпечатков, и открыл замок. Потом задумался, горько усмехнувшись своей предосторожности, размотал руку и вышел, спокойно закрыв за собой дверь.

Город захлебывался в рассветной сырости. По улицам деловито спешили первые трамваи, а по тротуарам шагал ранний рабочий люд.

Андрей выглянул из арки двора, прочертил взглядом маршрут и уверенно направился в сторону перекрестка. Несмотря на перипетии и трудности последних дней, он чувствовал себя легко, словно тяжелейшая ноша свалилась с плеч. Тело рвалось вверх, забыв о притяжении, а душа сладким рефреном твердила: «Я невиновен… Я невиновен…»

Единственное, от чего можно было сойти с ума – он совершенно не знал, что делать дальше. Мысль об индульгенции и восстановлении справедливости исчезла почти сразу, как появилась. Даже письменное признание Бабицкого ему бы вряд ли помогло. Он же труп! Его, конечно, могут реабилитировать, но посмертно. Вести жизнь загнанного зверя было невыносимо. Уехать туда, где его никто не знает и не помнит, а потом все равно вздрагивать от каждого телефонного звонка или стука в дверь, бояться людей и теней, притворяться и играть ежечасно – тоже не выход.

Решение нужно было искать, не откладывая. Но оставалось последнее дело, которое держало Голоту в Петрозаводске. Не завершив его, не исполнив то, из-за чего терзался и страдал, находясь еще в камере смертников, он не мог начинать новую жизнь.

Андрей шел по утренне-серым улицам карельской столицы, вдыхая полной грудью морозный, но такой сладкий воздух свободы, и… плакал. Слова – самые важные и бесконечно тяжелые – просились наружу. Кто придумал, что слово – пыль? Какой циник посмел делить жизнь на слово и дело? Слово – и есть дело. Именно поэтому «вначале было Слово…». Мы убеждаем себя, что не верим словам, а сами ждем их. С надеждой и страхом. Когда уже ничего не остается – мы ждем слово. Мы скорбим словом и словом утешаемся. Мы знаем, что словом можно убить и воскресить, но не понимаем этого знания, пробуем его на прочность, ищем ему доказательств. Слово – отражение души. А человека делает человеком вовсе не труд, а душа и слово…

Когда на площади Гагарина башенные часы пробили восемь, Голота сообразил, что, не торопясь, прошел пешком полгорода. Он ухватил за ранец пробегавшего мимо мальчишку:

– Пацан, давай меняться! Я тебе – рубль, а ты мне – двойной тетрадный листок и карандаш!

Тот даже забыл, что опаздывает в школу.

– Охотно, дядя! Только не рубль, а два! Я ведь даю две вещи!..

Андрей пристроился в ближайшем дворике за шатким столом, где в теплое время года, наверное, пенсионеры с удовольствием стучат домино, разложил перед собой бумажный листок, согрел дыханием пальцы и дал волю тем самым важным словам, что мучили его, жгли и просились быть произнесенными или написанными.

«Моя милая и самая лучшая на свете тетя Таня! Твои глаза еще не высохли от слез, а доброе сердце болит и рвется на части. Я не хочу тебе снова причинить боль. Ведь боль и страдания – это единственное, что ты испытала со мной. Ты любила меня, ты заменила мне мать, а я разлил эту любовь по бутылкам, превратил свою жизнь в пустословие и уныние. Вот и сейчас, читая это письмо, ты плачешь. Но теперь эти слезы – мое сокровище, мой вечный талисман, потому что нет для меня ничего важнее твоей любви и твоей памяти обо мне. Я хочу остаться в твоей душе тем робким и послушным Андрюшей, каким был, когда ты привезла меня из Ленинграда. Знаешь, родная, вечность – это дорога, на которой наши мысли, чувства и поступки не имеют конца. Если любил хоть час – будешь любить всегда. Совершил когда-то секундную мерзость, и эта секунда растянется в нескончаемые годы. Вот почему мне так горько за причиненную тебе боль. Я хочу, чтобы ты знала: на моей душе нет другой тяжести, кроме этой. Анечка погибла не от моих рук! Верь мне. Просто верь. Там, где я сейчас нахожусь, оживают наши дела и помыслы, становится бессмысленным лукавство и очевидной – ложь. По этой дороге идти легко, когда знаешь, что чья-то память и чья-то любовь делают ее ровной.

И я хочу сказать тебе самое главное – то, что не говорил никогда, полагая, что еще успею, что за прочими делами эти слова не так уж важны… А без них жизни нет. Ни на том свете, ни на этом. ПРОСТИ МЕНЯ, моя милая, любимая тетя Таня! Подойди к иконе или к окну, или просто закрой глаза и скажи: «Я прощаю тебя, Андрюша, и всегда буду помнить о тебе…»

Я почувствую. И мне станет легче на моей дороге…

Я ведь только сейчас понял: слово для расставания – это не просто слово. Это – просьба: ПРОЩАЙ…»

Андрей вытер глаза, сложил вчетверо исписанный лист и поднялся из-за стола. Ему предстояло проделать последний маршрут в этом городе. Самый знакомый и самый сложный.

На негнущихся ногах он вошел в свой двор. Где-то стукнула дверь. Черная незнакомая кошка метнулась в подвал. Стайка голубей вспорхнула с тротуара, разметая крыльями рассыпанные хлебные мякиши. Тренькая звонком, промчался на велосипеде мальчишка, поддевая головой развешенное, несмотря на сырость, белье. Громыхая пустыми бидонами, прошла молочница, переваливаясь с ноги на ногу, как утка. По-утреннему хмурый двор нехотя начинал новый день – триста какой-то день без Андрея Голоты.

Тот даже представить себе не мог, насколько это больно – прийти туда, где с тобой простились навсегда, где незаметно началась новая жизнь, но где каждый водосток, каждый камень, каждая трещинка на земле имеет свою историю, связанную с той, прежней, уже не существующей жизнью.

Андрей натянул шляпу поглубже на глаза, поднял воротник и, ссутулившись, двинулся к своему подъезду. Неожиданно распахнулась дверь дворницкой, и во двор, прямо навстречу Голоте, вышли Ольга Морозова и Ильшат Закиров. Они проследовали мимо, увлеченные беседой, даже не взглянув в его сторону.

– Илька, милый, – канючила она. – Обещаю тебе: это в последний раз!

– Денег не дам, крольчиха! – отрезал тот. – Ты брюхатеешь даже от пыли!

– Если пыль стоит столбом! – хохотнула Олька.

– Дура!..

Голота проводил их взглядом и горько усмехнулся: даже в новой жизни все было по-прежнему.

В подъезде он разволновался так, что чуть не потерял сознание. Здесь до боли знакомо пахло кошками и теплой пылью. Даже трубчатая лампа под потолком нервно моргала, как и год назад, словно ее никто и не думал менять с тех пор.

Андрей остановился перед серыми, облупившимися почтовыми ящиками, привинченными к стене, и бережно провел дрожащей ладонью по дверце с номером своей квартиры.

– Прощай, родная… – прошептал он и, вынув из кармана сложенное письмо, сунул его в щель.

Голота даже не понял, в какой момент нахлынувшие воспоминания оттеснили чувство опасности. Он уже привык жить с этим чувством, он с ним сроднился. Поэтому, утратив на миг, сразу стал беспомощным и уязвимым. Вероятно, всегда тепло и любовь делают людей беззащитными перед жестокостью и холодным расчетом.

Когда с ближайшей площадки вниз по лестнице посыпались шаги, Андрей машинально дернулся к выходу, еще не осознавая, что, обнажив на мгновение сердце, сразу сделал его легкой мишенью. Отчаянно взвизгнула возвратная пружина, дверь распахнулась сама собой, и проем заслонила чья-то зловещая тень. В ту же секунду Голоту ослепил острый удар в лицо. Он стал падать навзничь, но спина наткнулась на что-то твердое, шею сдавили невидимые тиски, а запястья обожгло стальным холодом наручников.

– Шах и мат, «сорок третий»! – услышал он над ухом торжествующий голос Недельского. – Партия закончена…

Глава тринадцатая

Карелия, Петрозаводск, июль 2000 года

Ледяными пальцами, словно снимая оружие с предохранителя, Кира отвела в сторону «собачку» замка. Дверь бесшумно открылась, и сухощавый пожилой мужчина, возникший на пороге, почтительно наклонил рыжеволосую голову:

– Здравствуйте, вы – Кира? Я бы хотел поговорить с вами и вашим отцом. Меня зовут Олаф Петри…

– Вы из милиции? – осведомилась она.

Мужчина усмехнулся:

– Второй раз за минувшие сутки мне приписывают связь с этим ведомством. – Он опять наклонил голову. – Я могу войти?

Кира, поколебавшись, отступила в прихожую.

– Входите.

Рыжеволосый закрыл за собой дверь, деловито снял туфли и проследовал в гостиную.

– Видите ли, – начал он, когда Кира, не предложив ему сесть, застыла посреди комнаты, уставившись на незваного гостя. – Не так давно мне попалась ваша публикация двухгодичной давности…

Она поморщилась.

– …про остров Хойту. – Незнакомец покашлял в кулак. – Я живу в другом городе, и там вашей газеты нет, а в Интернете статья появилась лишь пару месяцев назад.

– Можно покороче? – взмолилась Кира. – Я, признаться, очень устала. И, кажется, больна…

– Вот как? – сочувственно покачал головой мужчина. – Может быть, мне прийти в другой раз?

– Нет уж, давайте закончим сейчас, – попросила она. – Итак, вы прочитали статью про остров Хойту и хотите…

– И хочу сказать, – подхватил рыжеволосый, – что я там был…

В гостиную медленно вошел отец.

– Папа, – обратилась к нему Кира, – вот человек, который утверждает…

– Папа? – ошеломленно переспросил гость, не сводя глаз с вошедшего. – Вы называете его папой?

– Узнал… – Отец ухмыльнулся в усы. – А ведь четверть века минуло. Я думал, ты сдох на красной зоне, Петри.

– А ты все ждешь моей смерти? – прищурившись, спросил тот.

– Уже не жду, слюнтяй. Я ее тебе приготовил… – Отец неожиданно выхватил из кармана найденный дочерью «Вальтер», ткнул им в лоб рыжеволосому и нажал на курок.

Кира даже не сразу поняла, что произошло. В комнате громко хлопнуло, мужчина откинулся головой назад, выбрасывая на обои кровавую, липкую россыпь мозгов, и быстро упал, словно его кто-то с силой дернул за ноги.

Отец, тихонько постанывая, опустил пистолет и закрыл глаза. Он испытывал сильнейший оргазм.

Не сводя безумного взгляда с окровавленного тела, распластанного на полу, и зажав ладонью рот, чтобы не закричать, Кира попятилась к окну. Декоративный экран на батарее вдруг соскочил вторым краем с магнитного крепления и плашмя рухнул на паркет.

Отец открыл глаза и медленно повернул голову.

– Обычно мне очень хорошо, когда я выпускаю кому-то мозги, – пояснил он, смакуя слова. – Испугалась, дочка?

– Дочка? – прошептала Кира, дрожа всем телом. – Ты… Вы называете меня дочкой?

– Ты права, – усмехнулся он. – Мы с тобой не родственники. Но, согласись, мне хорошо далась эта роль.

Девушка вдруг почувствовала, к своему страху и стыду, как тонкие, горячие ручейки заструились по ногам, превращаясь на полу в дрожащую лужицу.

Мужчина поднял бровь.

– Выглядит возбуждающе, – заметил он. – Впрочем, ты меня всегда возбуждала. Знаешь, каких трудов мне стоило играть роль отца, когда я подсматривал за тобой в ванной? Я представлял себе, как сжимаю твою грудь, раздвигаю твои ягодицы… – Он зажмурился. – Как, наверное, волнительно, когда ты просишь о пощаде! И как сладко, должно быть, пахнет твоя кровь!

Кира покачнулась и машинально ухватилась рукой за телевизор. Портрет ее матери дрогнул на подставке, но не упал.

Мужчина перевел на него взгляд и усмехнулся:

– Твоя полоумная мать сгнила в тюрьме. Но перед смертью поведала мне главное: путь к сокровищам острова открыт только двоим – твоему отцу и тебе. Тебя тогда еще не было на свете, поэтому твой отец был моей главной надеждой. – Он вдруг перестал улыбаться. – Я потратил немало сил, чтобы взять его живым. Это была захватывающая партия, в которой должен был победить более хитрый и умный соперник. Наш поединок закончился в мою пользу. У твоего отца не было выбора. Либо мгновенно получить пулю в затылок, либо… – Мужчина оскалился. – Либо сделать меня богатым. Мы добрались вертолетом до Юллы, там я посадил его в лодку, снарядил, дал продовольствие и отправил на остров. У него были сутки, чтобы вернуться с золотом. Но утром следующего дня меня постигло страшное разочарование: ударили морозы, и озеро в одночасье затянулось ледяной коркой. Я тем не менее ждал. Прошел день и еще одна ночь. Твой отец не появлялся. Тогда я поднял вертолет и принялся планомерно прочесывать окрестности. Хойту был пуст, вокруг на несколько километров – ни следа. И только под вечер я наконец обнаружил лодку. Вернее, то, что от нее осталось. Скованное льдом, покореженное судно торчало кормой вверх милях в пяти на север от острова. Вероятно, смерть настигла твоего отца уже на обратном пути, когда он возвращался ко мне с добычей. Однако, исследовав лодку, я не нашел ни золота, ни даже намека на то, что в ней перевозили драгоценности…

Мужчина небрежно опустился в кресло и заложил ногу на ногу.

– Печально… – вздохнул он. – Печально расставаться с мечтой.

– И больно… – добавила Кира дрожащими губами.

– Да, и больно, – согласился тот. – Мне оставалось смириться с тем, что богатство, которое уже почти было в моих руках, стало опять недосягаемым. – Он криво усмехнулся. – Когда рухнул советский строй, я пожалел об этом вдвойне. Сегодня я мог бы быть не просто бизнесменом – королем! Я купил бы весь город, я заставил бы работать на себя всю северо-западную часть страны. Серый кардинал Петрозаводска и всея Карелии – звучит? Запомни, Кирочка: бизнес и власть делают такие люди, как я! Слюнтяям, вроде этой падали, – он кивнул на остывающее тело Олафа Петри, – или полоумным романтикам, вроде твоего отца, там не место!

Он поднялся, открыл ящик секретера, достал оттуда бутылку водки, початую Кирой в ее печально закончившийся день рождения, и сделал продолжительный, громкий глоток прямо из горлышка. Девушка смотрела на его дрожащий кадык и чувствовала, что сейчас вот-вот сломается пополам и скрючится в удушающем приступе рвоты.

– Но пару лет назад мне опять улыбнулась надежда, – продолжал тот, морщась от водки и поглаживая усы. – Я прочитал в газете статью про свои сокровища… По счастью, я живу в Петрозаводске и успел отреагировать раньше других, – он опять кивнул на убитого. – Автор – Кира Голота! Я не верил глазам. Уж не дочка ли того самого Андрея Голоты, сгинувшего во льдах двадцать пять лет назад? Навел справки. Сомнений не оставалось: родилась в тюрьме, воспитывалась в детском доме, круглая сирота… Такой шанс упускать было нельзя. Ты помнишь нашу первую встречу? – Он подмигнул. – Я принес тебе эту мерзкую фотографию, которую изъяли во время обыска на квартире твоего настоящего отца. Твой восторг от знакомства с долгожданным родителем вселил в меня уверенность, что у меня все получится. Единственное, чего я не мог предположить, – что у тебя остались письма, написанные твоей матерью в тюрьме. Я о них просто не знал. И они сильно повредили моей затее. Мне пришлось на ходу перестраивать придуманную мною легенду, чтобы она вязалась с историей, рассказанной в этих письмах. Но главное – другое. Глупые, слезливые строчки, которым ты верила с самого детства, помешали мне сразу же отправить тебя на остров за сокровищами. Ты упрямо твердила: нельзя! Мама запрещает! Как школьница, ей-богу! Я бесился, но сдерживал себя. И тут мне пришла в голову еще одна блестящая мысль. Коль скоро эта здоровенная дылда так верит в легенды, так дорожит неведомым прошлым, так чувствительна к мистике и романтическим бредням, почему не подыграть ей? Почему не подкинуть ей таинственный знак из прошлого? Я взялся за осуществление своего идеального плана. Почти год я готовил удар, разрабатывал схемы, продумывал детали. Но когда недавно в прокате появился фильм с дурацким названием «Сорок третий номер», я понял, что небо на моей стороне. Знакомая история, закрученный сюжет. А главное, героиня так похожа на твою мать! Ну чем не мистическое совпадение? Я и сам был готов поверить в знаки судьбы. – Он расхохотался. – И я скорректировал свой план!

– Зачем вы мне все это рассказываете? – пролепетала Кира. – Вы ведь все равно убьете меня…

– Я дам тебе выбор, – он опять приложился к бутылке. – Или ты отправляешься к своим полоумным родителям с дырой в голове, разбрызгав мозги по обоям, или…

– Или?.. – как эхо, повторила она.

– Или делаешь меня богатым и счастливым, девочка.

Кира молчала.

– Ты еще раздумываешь, дура? – удивился он. – Тогда раздевайся! Я придам тебе ускорение.

Кира не успела опомниться, как почувствовала у себя на груди и под юбкой его нетерпеливые руки. В лицо ударил приторный водочный дух:

– Сделаем все, как в моих мечтах, журналисточка…

Резко и хрипло затрещал звонок, и сразу же входная дверь глухо закашлялась под чьими-то тяжелыми ударами.

Мужчина отпрянул от Киры и затравленно огляделся по сторонам.

В прихожей что-то обрушилось. Дверь с силой таранили, намереваясь вышибить замок вместе с косяком.

– Есть еще третий вариант, – пробормотал он. – Судьба твоей матери!

В прихожей с треском и грохотом распахнулась дверь, и в гостиную вбежал Виктор. За ним, прихрамывая, едва поспевал совершенно седой человек в дорогом черном костюме.

Кира, скривив в отчаянии рот, не шевелясь, стояла возле телевизора, и в руке у нее дрожал пистолет. Мужчина сидел в кресле, зажав ладонями виски и подвывая от ужаса и скорби:

– Что ты наделала, дочка! Что ты наделала!..

– Опусти пистолет, – приказал Виктор Кире.

Та смотрела на него глазами, полными страха и боли, и беззвучно шевелила губами.

– Моя дочь только что убила человека! – простонал мужчина. – Четвертый! Уже четвертый за последние три дня! Это чудовищно!

– Опусти пистолет, Кира, – повторил Кошкин. – Я не ожидал от тебя…

Она вздрогнула, безвольно опустила руки, судорожно схватила ртом воздух и вдруг разрыдалась:

– Витя, я… Я не…

– И я – не… – подхватил тот. – Не ожидал от тебя такой сообразительности, милая. – Он шагнул к телевизору, взял с него телефон и продемонстрировал Кире.

Та заморгала, не веря своим, полным слез глазам: на светящемся дисплее принятым вызовом пульсировало спасительное и чудесное Vitjusha, а счетчик показывал двадцатую минуту разговора. Выходит, когда она собралась звонить Виктору, но, испугавшись, передумала, то все-таки машинально нажала «вызов»!

– Мобильная связь – величайшее изобретение, – философски заметил Кошкин, повернувшись к мужчине, сидящему в кресле. – А если прибавить наличие диктофона в трубке, то – просто неоценимое.

Тот молчал, уставившись на седого незнакомца с тростью в руках.

– Витя, – простонала Кира, – человек, которого я считала своим отцом, – убийца!

– Я все слышал, милая, – кивнул тот. – И все знаю. – Он достал из-под пиджака наручники: – Ладошки протяните мне, уважаемый!

Когда щелкнул замок стальных браслетов, Кошкин с удовлетворением выпрямился и подмигнул усатому:

– Пожалуй, впервые в такой роли? До этого все больше сам на других надевал?

Тот продолжал молчать.

– Валерий Недельский! – представил его Виктор Кире. – В недавнем прошлом – начальник следственного изолятора номер один и руководитель так называемой расстрельной команды. Своим ГУИНовским удостоверением он запудрил и без того скудные мозги твоего главного редактора.

– Они были в сговоре? – ахнула та.

– Да нет… – Кошкин поморщился. – Какой еще сговор? Тукс – пешка. Человек, который с юных лет лебезит перед красной корочкой. С таким и договариваться не надо. Достаточно намекнуть, припугнуть…

Кира вздохнула.

– Прости меня, Витя… И за грубость прости, и за недоверие, и за брезгливость к шпионским играм твоим.

– И ты меня прости, милая, – кивнул тот. – И за те самые шпионские игры, и за то, что искал компромат на мужа твоего…

– Я не держу зла, – сказала Кира. – И Коля простит, я уверена.

– Уже простил, наверное, – усмехнулся Виктор. – У меня была возможность перед ним извиниться лично. Сначала за то, что нашел-таки его стихи в Интернете, и обнаружил, что они принадлежат некоему Курашвили.

Кира досадливо закусила губу.

– Большой беды в том нет, – неуверенно сказала она. – Каждому мужчине хочется произвести на женщину впечатление, и каждый ищет свои способы. Плагиат, конечно, вещь скверная, а в данном случае – и неприятная. Но полюбила-то я его в итоге не за стихи!

– Ну, разумеется, – согласился Виктор. – Понимая это, я пошел дальше и выяснил, что он никакой не философ и тем более не риелтор.

– Кто же он?.. – пролепетала Кира.

– Актеришка! – Кошкин радостно хлопнул в ладоши. – Когда-то, очень давно, трудился в Театре музыкальной драмы. Был уволен…

– Дайте мне воды! – хрипло попросил Недельский, поднимаясь с кресла.

– Может, сразу – шампанского? – Виктор втолкнул его обратно. – Досиди уж до развязки. Немного осталось.

– За что уволен? – тихо спросила Кира. – За бесталанность?

– Как раз наоборот, за большой талант, – Кошкин хмыкнул. – Дурил дамочек, вроде тебя, читал им стихи, играл на фортепьяно, лазил в окна, дарил колечки в коробке из-под холодильника… А потом обворовывал – и был таков. Брачный аферист, одним словом. Однажды нарвался на одну из своих… бывших. Обманутая дамочка сразу его признала. А была не одна – с кавалером. Тот – в драку. Накостылял Коле по первое число. Кстати, тогда его еще не Колей звали, а Сашей. Ну так вот, наш Коля-Саша обиделся на такой поворот событий, ножичек достал и порешил обоих – и облапошенную им дамочку, и ее кавалера.

– Порешил? – Кира открыла рот.

– В смысле – убил, – пояснил Виктор. – И оказался наш философ на скамье подсудимых. Дело рассматривалось в областном суде. Вердикт однозначный – ИМС. Вот сидит, значит, наш актер музыкально-драматический в камере смертников и ждет исполнения приговора. А в стране, тем временем, вводят мораторий на смертную казнь. Большой начальник из ГУИНа приглядел смышленого паренька. Виды, значит, на него поимел. Такого ведь, при желании да с умом, можно с немалой выгодой использовать. Подсуетился начальник, похлопотал где надо и добился удовлетворения ходатайства о помиловании. А Саша сидит и знать не знает, что ему «стенку» пожизненным сроком заменили. И повел, значит, большой начальник из ГУИНа Сашу на расстрел…

Седой мужчина в дорогом костюме вдруг шумно сел на стул.

– Да, – продолжал Виктор, – повел на расстрел. Даже глаза завязал. А когда юноша обделался жидким стулом, тот ему на ушко так тихонечко шепчет, мол, хочешь жить, да еще и в масле кататься? Будешь мне рабом верным. Псом ручным. Вот с того дня Саша исчез с лица земли, а его место занял Коля.

– Я не могу в это поверить, – пробормотала Кира. – Это бред…

– Фантасмагория, – подсказал Кошкин. – Но я же тебе говорил, Кира, что у любой мистической загадки, у любой фантастической и невероятной задачи все равно есть ответ. Реальный, осязаемый и доказанный. Ведь и твоя история с убийствами – не исключение. Ты утверждала, что убийцу не найти, что он-она – по другую сторону экрана. А он нашелся – по эту!

– А когда вы догадались обо всем? – спросил с акцентом седой.

– Когда предложил себя на роль жертвы, – улыбнулся Виктор. – Выйдя из кинотеатра, я встретил в сквере твоего мужа, Кира. Он прятался в кустах и мне объяснил это тем, что сам караулит убийцу. А потом случилось неожиданное. Он двигался против света прожектора, я наблюдал за его фигурой, и мне вдруг почудилось что-то знакомое и в этой осанке, и в манере двигать плечами при ходьбе. Вы ведь с Николаем одного роста, не правда ли, милая?

– И что с того? – удивилась Кира. – Мало ли кто с кем одного роста.

– Действительно, – согласился Виктор, – Мало ли… Но тогда мне показались странными не только эти совпадения, но и еще одна деталь. «Артмаск»! – Он торжествующе хлопнул себя по щеке. – Это такая мазь… Когда-то у нас, в розыске, понадобилось поменять внешность сотрудникам. В разработке было важное дело, и мы ловили преступника «на живца». «Живцом» был я. Представляешь, мне надели на харю латексную маску и наложили грим. А для того чтобы весь этот маскарад легко снимался и надевался, на кожу нанесли мазь. Она была такая вонючая, что я невольно запомнил название – «Артмаск»! – Виктор поднес пальцы к носу и поморщился. – Именно так вонял твой благоверный тогда, в сквере за кинотеатром. Когда рассвело, я нашел в кустах и маску, и парик. Не хватало только платья, накидки и – самое главное – пистолета! Вероятно, он успел их спрятать, как только понял, что «сорок третий номер» на этот раз – я. А вот разгримироваться не успел.

– Я нашла все здесь! – воскликнула Кира. – За декоративной панелью батареи. И платье, и накидку, и… – Она протянула Виктору «Вальтер».

– Я не понимаю, – опять подал голос седой. – К чему все это? Зачем городить огород с перевоплощением, а тем более убивать ни в чем не повинных людей?

– На этот вопрос могут ответить только они сами – Николай и его покровитель, – Кошкин кивнул на Недельского, – большой начальник из ГУИНа. Могу лишь предположить, что поначалу они не собирались никого убивать. Аппетит пришел во время еды.

Недельский усмехнулся в усы.

– Угадал. Не собирались. Сначала хотели просто жути нагнать. Я полагал, будет достаточно, если Кирочка увидит воочию свою покойную мамашу и услышит от нее пророческое: «Отправляйся на остров». Поэтому и затеяли весь этот спектакль с перевоплощением. Для начала нужно было, чтобы Коля вошел в семью. Так удобнее. Они оба у меня на глазах. Прятаться и таиться не надо, все под рукой. Да и в образ вживаться сподручнее. Кроме того, случись что с Кирой, ему бы причиталась половина ее имущества. Квартирка та же – не помешала бы. На проживании экономили. В противном случае, мне бы пришлось и угол ему снимать, и встречи назначать, где ни попадя. Правда, все равно мне затея эта обошлась в копеечку. Приодеть нужно было Николая. Машину купил засранцу, он ведь по легенде – риелтор. Опять же – подарки разные, колечко. Но в любом бизнесе нужно сначала вложить капитал, а потом уж получать дивиденды. Так и здесь. Сокровища острова – сладкая цель… Все было готово, когда вдруг фильм этот на экраны вышел. Ну, уж тут было, где разыграться фантазии. Мамка-то, получалось, не только на фотографии, но и на экране существует. А значит, и запоминается легче стороннему человеку. Убивать решили сразу же, как кино посмотрели. Поняли, что надо это делать непременно при свидетеле. У меня даже «Вальтер» – такой же, как на экране! Чудеса, да и только! Но вопрос: кого мочить? Решили: мистика, так уж мистика! Кто на сорок третьем кресле окажется – тому конец. Коленька караулил, высматривал, потом переодевался, гримировался – и в сквер. Там хорошо, тихо… – Недельский мечтательно закрыл глаза.

– У вас почти получилось, – тихо сказала Кира. – Вы почти добились своего…

– Кроме того, – невозмутимо продолжал Недельский, – у этой затеи с убийствами и явными уликами против Кирочки был еще один плюс. Угроза оказаться в тюрьме, когда весь мир против тебя, даже коллеги и бывший друг, действует, как катализатор. Мистика вкупе с реальным уголовным делом в сумме дают стопроцентный результат. Уверен, что еще день, и она мчалась бы к острову, как к своему единственному спасению, своей последней надежде проснуться и избавиться от кошмара.

– Какой же ты негодяй, Недельский! – не выдержал седой. – И ты, и Коленька твой…

Кира вдруг испуганно посмотрела на Виктора.

– Кстати, а где Николай? Он не появится здесь?

– Уверен, что – никогда, – усмехнулся тот и посмотрел на часы. – Муж твой вот уже третий час дает показания. Им занимается Щегол. Вынужден признать: не везет тебе с мужиками, милая.

Кира устало опустилась на стул, уронив руки. Вся тяжесть, все ужасы и потрясения этого дня рухнули ей на плечи черной ношей.

– Только позавчера, – с трудом выговаривая слова, сказала она, – я радовалась, что у меня есть все, о чем я мечтала: дом, семья, счастье… А сегодня оказалось, что ничего нет. Ничего. Даже работы.

– С работой все уладится, – заверил ее седой. – Вот увидите…

Кира подняла на него глаза, полные слез.

– У меня был любимый муж и обожаемый отец! И что? Они оказались фикцией, подлым, чудовищным обманом, смертельным розыгрышем.

– Ну отца-то я тебе сейчас привел… – между прочим заметил Виктор. – Да и с любимым мужем, если постараться, может еще получиться – И он стряхнул с пиджака невидимую пылинку.

– Что? – морща лоб, переспросила Кира. – Что ты сказал?

Седой шагнул вперед.

– Он сказал, что привел вам отца… Давайте знакомиться, меня зовут Эндрю Голд…

– Что в переводе означает: Андрей Голота, – вставил Виктор.

– Совершенно верно, – улыбнулся тот. – А издательство, в котором я работаю, именуется High too – это эвфемизм названия острова, с которым связаны наши судьбы, Кира…

Через полтора часа, когда медицинская машина увезла в морг тело несчастного Олафа Петри, а участковый и следователь закончили осмотр места происшествия, Недельского вывели из квартиры. Он шел по лестнице, поддерживаемый под локти двумя оперативниками, выставив перед собой скованные руки и бормоча что-то несвязное в поникшие усы: «Маршрут конвоирования… в случае непредвиденной опасности… подлежат уничтожению… Что вы знаете о судьбе?.. У мечты нет биографии… Без прощения жизни нет… Только Андрей Голота… И его дочь…»

Неожиданно он остановился на ступеньках как вкопанный, задрав голову и с ужасом рассматривая что-то в пролете верхнего этажа.

– Вперед! – подтолкнул его оперативник.

Но Недельский, казалось, окаменел.

Высохшая, как мумия, старуха в белом саване, с плоским неподвижным лицом, глядела на него из-за перил стеклянными мертвыми глазами.

– Вперед, кому сказал! – прикрикнул конвойный.

Недельский шагнул на две ступеньки вниз, и страшное видение скрылось за бетонной «гармошкой» лестничного марша. Зато он отчетливо услышал, как кто-то произнес пронзительным, дребезжащим шепотом: «Сорок третий номер… Погубил тебя…»

Андрей Голота и Кира медленно брели по залитой солнцем аллее того самого сквера, где еще совсем недавно караулил свою несчастную добычу человек, одетый в белое платье с черной накидкой. Тонкое и прозрачное июльское небо сыпало на них золотые монеты сквозь развесистые кроны деревьев. Клены восторженно подставляли свои ладони под этот щедрый солнечный дождь и трепетали каждой веточкой, каждой прожилкой на листве. Рядом, за каруселью березовых стволов, бушевал фонтан.

Отец и дочь остановились перед ним, щурясь на сверкающий многоцветьем фейерверк рвущейся на свободу воды и великодушно подставляя лица озорным брызгам.

– И что же было потом? – спросила она.

– Я направил лодку мимо Хойту сразу на юго-запад, – сказал Андрей. – Недельский снабдил меня не только едой, но и компасом, поэтому мне не пришлось блуждать наугад. – Мокрый ветерок фонтана растрепал его седые волосы, и он, закрыв глаза и опершись на трость, вспоминал, как хлестал его по лицу ледяной ветер в предсмертном спурте застывающего озера. – Единственное, чего я опасался, это нарваться на пограничный катер. Но обошлось… По речке Коотайоки я пересек границу с Финляндией, высадился на берег, развернул лодку и, открыв до конца дроссель на двигателе, пустил ее в свободное плавание. Через полчаса меня задержал финский патруль и препроводил в город Мёхке. Я сдался властям и попросил убежища. Ко всем своим «заслугам» я добавил еще «измену родине». – Он горько усмехнулся. – А потом были долгие мытарства. Я кочевал из страны в страну, спал в ночлежках, голодал, даже просил милостыню на улице Рю де Шевалье в Брюсселе. Пристроился одно время к миссии Красного Креста, чтобы получить гуманитарную помощь, потом работал грузчиком в овощных магазинах Брестоля, подметал мостовые Пляс де ля Конкорд, даже приторговывал марихуаной в Амстердаме. Но осел окончательно я в Лондоне. Одна русскоязычная радиостанция взяла меня стажером, мальчиком на подхвате. Я был всем: и электриком, и звукооператором, и копирайтером – писал «подводки» для ведущих. Однажды, совершенно случайно, я стал героем одной из передач. Редактора потрясла моя биография, и он предложил мне сначала рассказать ее в эфире, а потом выпустить книжку. Он полагал, это будет эссе или публицистическая повесть. А я взял и накатал роман. – Андрей засмеялся. – Представляешь, его купило одно известное лондонское издательство. Тираж разлетелся в мгновение ока. Потом три раза переиздавали. Телевидение заказало сериал. Словом, моя жизнь наконец стала налаживаться. У меня появились средства к существованию, я даже приобрел некоторую известность. А еще через десять лет я создал собственное издательство. Оно невелико и печатает только приключенческие книги…

– А как назывался твой роман? – полюбопытствовала Кира.

– Угадай, – улыбнулся отец.

– «Сорок третий номер»! – ахнула та.

– Верно. Точно так же, как назывался фильм, который изменил мою судьбу и который я так никогда и не видел от начала до конца.

– Давай исправим эту оплошность, – предложила Кира. – Здесь рядом кинотеатр «Каскад».

Они добрели до конца аллеи, перешли улицу, гудящую нетерпеливыми сигналами спешащих авто, миновали дворик, в котором дети рисовали мелками на асфальте, и остановились перед пестрой афишей кинотеатра.

– Ничего не понимаю… – пробормотала Кира, уставившись на хмурый лик Стивена Сигала. – Еще вчера здесь висела реклама нашего фильма.

– Значит, он закончился, Кира, – задумчиво произнес Андрей. – Как закончилось все, что было с ним связано.

Она заглянула отцу в глаза.

– И любовь, папа? Любовь тоже… закончилась?

– Любовь не может закончиться, детка, – он покачал головой. – У нее нет финальных титров и нет сроков проката. Если она настоящая – ей всегда хватает места в сердце, в памяти, в чистом, искреннем взгляде, в небольшой деревянной рамке единственной фотографии…

– А мама? – прошептала Кира. – Может быть… – Она вдруг пришла в восторг от своей идеи. – Может быть, она жива?! Может, каким-то чудесным образом сложилась ее биография?

– Конечно, жива, – серьезно ответил отец. – Я вижу ее, разговариваю с ней с того самого момента, как впервые увидел, и по сей день. Твоя мама – все самое чистое, самое светлое и самое прекрасное в моей жизни. Она – любовь, и она – мечта. – Андрей покачал головой. – А у мечты нет биографии…

В сумочке весело запиликал телефон.

– Я поменяла мелодию, – улыбнулась Кира, а потом, посерьезнев, добавила: – И жизнь…

Звонила Завадская.

– Кирочка, солнышко! Ты не представляешь, как я рада, что у тебя все уладилось! Мы здесь все рады! Весь коллектив редакции поздравляет тебя!.. Вот и Айвар присоединяется… Словом, целуем тебя и ждем… Тебе еще не звонил издатель? Нет?.. Значит, вот-вот позвонит. Но я его опережу и сообщу приятную новость первая! Тукса уволили. Совет учредителей единогласно проголосовал за твою кандидатуру! Представляешь? Это так здорово! Теперь ты – новая метла, которая по-новому метет!..

– Подмету, – пообещала Кира и нажала «отбой».

Но не успела она убрать телефон обратно в сумочку, как снова заиграла мелодия. На дисплее мигало настырное Vitjusha.

– Да, Витя, – она старалась говорить холодно. – Нет… Я же сказала тебе, что не могу встречаться с женатым мужчиной… Что значит – раньше могла?.. Раньше я была дурой… Да, поумнела… Я не верю, что ты подал на развод… Вот так – не верю… Мой ответ – нет. Что там воет? Сирена?.. Ты что, в служебной машине? Возле редакции?!.. Что-то стряслось? Что?!..

Она опустила руку с телефоном.

– Опять неприятности? – осторожно осведомился отец.

– Он сказал, что все начинает сначала…

Лодка воткнулась носом в мокрый песок и осела на воде, боязливо покачивая бортами. Андрей первым сошел на берег, опираясь на трость, и подал руку Кире. Та спрыгнула следом и тут же увязла туфельками в илистой каше.

– Иди босиком, – посоветовал отец. – Камни теплые.

Она скинула обувь и, задрав голову, боязливо поежилась. Огромная черная скала проткнула небо и грозно застыла на рваном клочке земли наподобие хищной птицы, опустившей крылья и высматривающей свою добычу. Седые камни, словно припорошенные известью, лежали у ее ног поверженными великанами. Ее оперенье, черное и гладкое, как смоль, местами было изранено и покрыто глубокими трещинами. Казалось, остров покачивался под тяжестью этого мрачного изваяния и грозил, утратив последние силы, уйти на дно, кануть в бездну. Задиристый ветер разбивался вдребезги о черную стену и стремительно падал вниз, на острые камни, сметая с них золу и песок.

Несмотря на жару, над островом висело ледяное безмолвие. Странные птицы, похожие на альбатросов, то и дело срывались со скалы и бесшумно парили в воздухе.

– Не бойся, – приободрил Андрей. – Мы уже у цели.

– А где пещера? – поинтересовалась Кира. – Где сокровища?

– Не помню, – он покачал головой.

– Как? – удивилась она. – Мы разве не за ними сюда пришли?

– Сокровища острова – это то, что мы хотим вместить в своем сердце, дочь… Выберем золото – значит, утратим нечто более ценное. Твоя мама говорила: Хойту – для тех, кто понял, что в жизни важнее всего.

– А ты понял, папа?..

– Думаю, да… – Он задрал голову и посмотрел в небо, словно отыскивая там глазами того, у кого не раз просил ответа на этот вопрос. – Самое главное в жизни – любовь. А еще – умение прощать…

Неожиданно воздух задрожал, и их ушей коснулся едва различимый, странный звук, похожий на постукивание. Он становился с каждой секундой все громче и отчетливее, и, по мере того как он усиливался, над островом начинал крепчать ветер.

– Что это? – Кира испуганно попятилась. – Ты слышишь?

Андрей стоял молча, подняв голову и подставив лицо разыгрывающейся стихии. Вмиг почернело небо, свернулись в грозовую кашу невинные облака, и на камни упали первые капли дождя. Дробное постукивание, похожее на треск заводной игрушки, сыпалось на остров вместе с этими каплями и разлеталось в стороны, подхватываемое встревоженным ветром.

Через минуту на Хойту уже бушевал ураган. Кира едва держалась на ногах. Она обхватила руками голову и согнулась под тяжелыми ударами разрывающихся ливневых каскадов. Отец не шевелился. Мокрый ветер хлестал его по лицу, трепал на нем одежду, склеивал веки. Треск сделался невыносимым. Он закладывал уши и отдавался пульсирующей болью в висках.

– Мама! – вдруг закричал Андрей, перекрывая вой стихии и скрежет невидимой механической игрушки. – Ты слышишь меня?! Я пришел сюда со своей дочерью – с твоей внучкой, чтобы сказать слова, которые тебе так необходимо услышать!

Возможно, ты сделала много зла людям! И никогда не молила о прощении. Но я тебе не судья! Я всегда любил тебя, мама! И храню добрую память о тебе! Хочу сказать: прости меня, если был в тягость тебе, если вызывал твой гнев и раздражение. Слышишь, мама? Довольно мытарств! Проси прощения у Бога, а Я ПРОЩАЮ ТЕБЯ!

Ураган стих так же внезапно, как и начался. В одно мгновение обессилел и обмяк разъяренный ветер, на камни упали последние тяжелые капли, и улыбчивое небо показало свой тонкий краешек из-за поредевших туч. Механический треск перешел в мелкое постукивание и, наконец, пропал навсегда.

Откуда-то сверху покатился, подпрыгивая, по уступам скалы небольшой странный предмет. Он ударился о камни, перескочил через глубокую трещину в земле и упал к ногам Киры. Та с удивлением подняла и протянула отцу заводного плисового зайца с маленьким барабаном…

От автора

Меня уже трижды совершенно разные люди просили показать, где находится остров Хойту.

– Его нет на карте, – объясняю я.

– Но у него наверняка есть прообраз – такой же пустынный, каменистый берег?

– Сомневаюсь, что он имеет отношение к географии или топографии, – говорю.

– Выходит, Хойту – выдумка?

– Скорее – аллегория. Ведь добрый человек из сокровищницы сердца выносит доброе, а злой – злое…

Минувшим летом мой приятель вернулся из Карелии довольным и счастливым.

– Я был на Хойту! – заявил он. – У этого острова иное название, но суть – прежняя. Экскурсоводы рассказывают: если хотите обрести сокровище, поезжайте туда и от всей души простите кого-то. А еще – искренне попросите прощения… Разве это не чудесно?

– Чудесно, – соглашаюсь. – В Карелии непременно стоит побывать. Это удивительный край белых ночей, шумящих сосен и елей, суровых скал, бурных рек и бескрайних озер. Можно насладиться звонкой голубизной неба, отведать спелую клюкву, полюбоваться каскадами ледяных водопадов, растереть в ладони золотую сережку цветущей ольхи, увидеть, как на вершинах скал распускаются фиалки…

Но, чтобы обрести сокровище, – не обязательно так далеко ехать…

Примечания

1

ОРД – оперативно-розыскная деятельность.

2

ГУСБ – Главное управление собственной безопасности.

3

Измена родине.

4

Речь идет о самолете МИГ-25, угнанном в Японию советским летчиком. Сам предатель получил политическое убежище в США, а в СССР по этому делу еще долго проводилось расследование.

5

Приговоренных к смертной казни одевали в полосатую одежду.

6

При таком режиме местом отбывания наказания заключенному определяют не лагерь, а тюрьму.

7

Этим словом в 60-е, 70-е, 80-е годы минувшего столетия обозначались продукты, которые было невозможно купить в обычном гастрономическом магазине и которые приходилось «доставать»: приобретать «по знакомству», втридорога.

8

ВШКА – Высшая школа комсомольского актива.

9

ЛТП – лечебно-трудовой профилакторий. Нечто среднее между больницей и тюрьмой. В советское время в таких учреждениях насильно лечили от алкоголизма.

10

Автозак – специальная машина, предназначенная для перевозки заключенных.

11

Ученические тетради в 60-е, 70-е годы содержали лист промокательной бумаги, поскольку школьников заставляли писать только перьевыми ручками.

12

ДОСААФ – Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту.

13

ГУИН – Главное управление исполнения наказаний.

14

В колонии-поселения попадали люди, либо уже отбывшие большую часть срока в обычном исправительно-трудовом учреждении, либо же осужденные по «легкой» статье, не предусматривающей длительного лишения свободы.

15

Легендарный пограничник, герой детских приключенческих книжек.

16

Двухкопеечная монета, используемая для оплаты звонка с уличного таксофона.

17

Бич – (жарг.) изначально: списанный на берег моряк, не имеющий временного пристанища. Употреблялось в значении сегодняшнего «бомж».

18

На попутных машинах.

19

Купюра достоинством в десять рублей.

Content

Дмитрий Герасимов
Сорок третий номер…

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

От автора

Примечания