Эдвард Радзинский

Цари. Романовы. История династии

Последняя из дома Романовых

Домики старой Москвы

Слава прабабушек томных,

Домики старой Москвы,

Из переулочков скромных

Все исчезаете вы.

Марина Цветаева

Они прячутся в старых, кривых московских переулках. И там, величественные и жалкие, как состарившийся Казанова, греют на солнце свои колонны – облупившиеся белые колонны московских дворцов XVIII века… Зажатые между огромными домами, они выплывают из времени. Миражи. Сны наяву.

Ах, эти дома желтой охры… античный фриз на фронтоне – гирлянды, веночки, летящие гении, за толстыми стенами – прохладная темнота зала… полукруглые печи, чудом сохранившийся расписной потолок… и вековые деревья за оградой.

В дни молодости моей довелось мне жить в таком доме. И в долгие зимние вечера, когда так чудно падает снег и странно светят фонари, я любил сидеть в своем доме… Осторожно ставил я на стол тот шандал…

Как он попал ко мне?.. Как уцелел после всех пожаров, войн, революций и отчаянных скитаний несчастной семьи? Когда-нибудь я расскажу и эту историю… когда-нибудь…

Старинный бронзовый шандал со свечой, загороженный маленьким белым экраном в бронзовой рамке, поставлен на столе.

Я погасил электрический свет, засветил свечу – и побежали по потолку, по стенам зала торопливые тени.

И проступило изображение на экране: у горящего камина на фоне высокого окна сидит молодая красавица. Неотрывно глядит она в небольшой серебряный таз, стоящий у ее ног. В тазу по воде плавают крохотные кораблики с зажженными свечами.

Это старинное венецианское гадание. В тот день она решила узнать свою судьбу. О, если бы она ее узнала!

Как я любил разглядывать ее лицо на старинном экране. Томно склонив головку с распущенными волосами, она глядит в серебряную воду. И плавают, плавают свечи на крохотных корабликах. И колеблется неверное пламя.

В эту женщину были влюблены самые блестящие люди века. Ее красоте завидовала Мария Антуанетта. И мечтательный гетман Огинский, и властительный немецкий государь князь Лимбург были у ее ног. Ей объяснялся в любви самый блестящий донжуан Франции – принц Лозен. И граф Алексей Орлов, самый блестящий донжуан России…

Тогда, в том доме, я собирал по крохам все, что осталось, о ней. И, читая полуистлевшие письма истлевших ее любовников, я шептал вслед за ними безумные слова: «Ваши глаза – центр мироздания…», «Ваши губы – моя религия…», «Ваши руки подобны плющу нежности…» Уходят наши тела… Но страсть и любовь остаются. И все чаще стало мерещиться мне…

Исчезал московский домик Пропадал, тонул в снежной метели.

И видение Санкт-Петербурга: белая петербургская ночь, безжалостный золотой шпиль крепости. И кронштадтский рейд. И силуэты фрегатов в белой ночи.

Несколько точных дат

Самое неправдоподобное в этой

Истории, что это правда.

Джакомо Казанова

Кто не жил в XVIII веке —

тот вообще не жил.

Талейран

В конце мая 1775 года пришла в Кронштадт из Средиземного моря русская военная эскадра. И хотя люди давно не были дома, никому не было дозволено ступить на берег.

Из именного указа императрицы Екатерины Второй генерал-губернатору Санкт-Петербурга князю Александру Михайловичу Голицыну:

«Князь Александр Михайлович! Контр-адмирал Грейг, прибывший с эскадрой с ливорнского рейда, имеет на корабле своем под караулом ту женщину. Контр-адмиралу приказано без именного указа никому ее не отдавать. Моя воля: чтобы вы…»

24 мая 1775 года.

Была ночь, но во дворце генерал-губернатора Санкт-Петербурга князя Голицына не спали. Князь Александр Михайлович, грузный шестидесятилетний старик, сидел в своем кабинете. Перед ним навытяжку стоял молоденький офицерик – капитан Преображенского полка Александр Матвеевич Толстой.

Тучный князь тяжело поднялся с кресел, пошел к дверям. Распахнул двери: в маленькой комнате, у аналоя с крестом и Евангелием ждал священник в полном облачении.

– Прими присягу, Александр Матвеевич, – обратился князь к капитану.

– Клянусь молчать вечно о том, что надлежит мне увидеть и исполнить… – звучал в тишине голос Толстого.

– И людей своих к присяге приведешь. И растолкуй им, что, коли хоть одна душа узнает, – наказание беспощадное… В Кронштадт поплывете ночью… И вернешься с нею в крепость тоже ночью… чтоб ни одна душа…

И князь обнял капитана:

– Ну, храни тебя Бог!

В ночь с 24-го на 25 мая 1775 года.

Яхта с капитаном Толстым и шестью преображенцами с потушенными огнями плыла из Петербурга в Кронштадт. На берегу и на судах, мирно качавшихся на якорях в устье Невы, давно спали.

Глубокой ночью подплыли к Кронштадту. Неслышно скользила яхта по военному рейду.

«Святослав»… «Африка»… «Не тронь меня»… «Европа»… «Саратов»… «Гром»… Стояли на рейде в ночи линейные корабли и фрегаты, залитые призрачным светом.

У шестидесятипушечного адмиральского судна «Три иерарха» яхта замедлила ход.

В каюте капитана Толстого уже ждал контр-адмирал Самуэль Карлович Грейг.

– Весь завтрашний день, капитан, вы и ваши люди проведете в каютах. – Грейг говорил по-французски: он был не так давно на русской службе и плохо владел русским. – Ни с кем из корабельной команды не видеться и не разговаривать… И только когда на корабле отойдут ко сну…

Ночь, 25 мая 1775 года.

На темную палубу вывели нескольких мужчин и двух женщин. Одна из женщин одета в черный плащ с капюшоном, глубоко надвинутым на лицо.

– Настоятельно прошу вас, госпожа, – обратился Грейг по-итальянски к женщине, – не открывать лица и не говорить ни с кем до прибытия в назначенное место. Непослушание только ухудшит ваше положение.

Не дослушав адмирала, женщина молча направилась к борту. Ее усадили в покойное кресло и спустили вниз – на яхту. Адмирал почтительно помогал ей.

Дважды прозвенели куранты на Петропавловской крепости, когда яхта пристала к гранитным стенам.

В белой ночи на пристани темнела фигура в плаще и треуголке. Яхту встречал сам хозяин крепости – Андрей Григорьевич Чернышев, генерал-майор и санкт-петербургский обер-комендант.

Женщина в черном плаще молча глядела на гранитные стены и беспощадный золотой шпиль…

Арестованных быстро размещали по казематам Алексеевского равелина. Захлопывались двери камер, лязгали засовы…

И в крепости наступила тишина. Будто ничего и не произошло.

Комендант Чернышев торжественно ввел женщину в просторное помещение, состоявшее из трех светлых и, главное, сухих комнаток, что было большой редкостью в крепости, постоянно затоплявшейся Невой. Сие была его гордость – помещение для особо важных преступников.

Женщина сбросила капюшон – и бешено сверкнули ее раскосые глаза.

– По какой причине осмелились арестовать меня? – яростно выкрикнула она по-итальянски.

26 мая 1775 года, ранним утром, в своем кабинете за бюро с медальоном императрицы князь Александр Михайлович Голицын писал донесение:

«Всемилостивейшая государыня! Известная женщина и свиты ее два поляка и слуги и одна служанка привезены и посажены сего дня в два часа поутру за караулом в приготовленные для них в Алексеевском равелине места под ответ обер-коменданта генерал-майора Андрея Чернышева…»

Прошло два с лишним года.

В ночь на 5 декабря 1777 года в Санкт-Петербурге стояли лютые морозы.

В Петропавловской крепости куранты уже пробили полночь, когда из Алексеевского равелина обер-комендант Чернышев и солдаты вынесли гроб.

Горели факелы. С трудом копали солдаты смерзшуюся землю.

– Копать веселее! – покрикивал комендант. Все глубже, глубже яма.

Комендант осветил ее факелом, удовлетворенно кивнул. Солдаты опустили гроб и торопливо забросали мерзлой землей.

На рассвете 5 декабря пошел густой снег. Мело, мело по мерзлой земле.

Из рапорта санкт-петербургского обер-коменданта генерал-майора Андрея Чернышева:

«…Означенная женщина волею Божьей умре… А пятого числа в том же Алексеевском равелине той же командой, при ней в карауле состоявшей, была похоронена. По объявлении присяги о строжайшем сохранении сей тайны…»

Снежная метель разыгралась над Петербургом. Все потонуло в этой метели: дворцы, крепость. И могила.

И к утру не осталось никаких следов – только белое поле у Алексеевского равелина.

Действующие лица: «Орлов со шрамом»

Я не поручил бы ему ни жены, ни дочери,

но я мог бы совершить с ним великие дела…

Граф Федор Головкин.

Портреты и воспоминания

Прошло ровно тридцать лет. 5 декабря 1807 года. в Москве, во дворце графа Алексея Григорьевича Орлова в Нескучном, всегда в воскресенье, ждали песельников да плясунов.

По бесконечной анфиладе дворца движется согнутая фигура – чудовищная огромная гнутая спина в шитом золотом камзоле. Тяжелый стук медленных старческих шагов…

Золотая спина шествует мимо портрета в великолепной раме.

На портрете изображен молодой красавец, увешанный орденами, в Андреевской ленте через плечо, на фоне горящих кораблей. Это сам хозяин дворца граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский в молодые годы. Герой, победитель турок в морском сражении в Чесменской бухте, где перестал существовать турецкий флот.

Горят, горят корабли на портрете…

Именно тогда, в 1770 году, французский посол докладывал из Петербурга: «Алексей Орлов – глава партии, возведшей на престол Екатерину. Его брат Григорий – любовник императрицы, он очень красивый мужчина, но, по слухам, простодушен и глуп… Алексей Орлов сейчас самое важное лицо в России. Екатерина его почитает, боится и любит. в нем можно видеть подлинного властелина России».

Тяжелый стук медленных старческих шагов по анфиладе дворца…

Но это все в прошлом. Нынче графу за семьдесят – и он мирно доживает свой век в Москве, вот уж который год изумляя Первопрестольную безудержным, буйным разгулом…

На Масленой граф со свитой – непременный зритель кулачных боев между воспитанниками Славяно-греческой академии и университетскими…

С превеликим удовольствием наблюдает Его сиятельство, как с дикими криками, гиканьем сходятся молодые парни в кулачном бою на ледяных горах у кремлевской стены. (Горы заливали на месте нынешнего Александровского сада.)

Когда граф был помоложе, то и сам участвовал…

Ох, как страшились дерущиеся, когда в толпе страшно возникала исполинская фигура! И яростно бросалась в общую потасовку.

«В воскресенье, перед дворцом в Нескучном, граф неизменно устраивает бега своих знаменитых рысаков…»

И мчатся по снежной дороге дивные кони… И пляшут перед дворцом столь любимые Его сиятельством скоморохи да песельники… Потешные драки в снегу между шутами и скоморохами непременно сопровождаются милостивым старческим смехом. «Изволили смеяться…»

Как справедливо сказал о графе поэт: «Дыша всем русским, он до страсти любил отечественные развлечения…»

И сегодня, в солнечный морозный день, в доме графа, как всегда, готовились к веселью – ждали троек со скоморохами и цыганами. И граф тоже готовился…

Все ближе тяжелые шаги по роскошной анфиладе. Испуганные лица лакеев.

Громадная согнутая спина в золотом камзоле повернулась – и на фоне портрета молодого красавца возникло изборожденное морщинами, обрюзгшее лицо старика в парике. Слуга в дверях дрожащими руками аккуратно положил кисточкой пудру на его парик.

И старый граф продолжал свое шествие по анфиладе.

В последнее время у графа Алексея Григорьевича появились большие странности: он стал часто заговариваться и еще развилась в нем необыкновенная тяга к щегольству. Теперь каждое утро граф шел через бесконечную анфиладу, и лакеи кисточками накладывали определенные его сиятельством порции пудры на парик. Ох, не дай им Бог ошибиться! Граф сам исчислил количество комнат, которое ему надлежит пройти, чтобы парик приобрел должный вид.

Движется согнутая фигура…И в дверях каждой следующей комнаты дрожащий лакей украшает пудрой графский парик. И крестится, когда граф проходит мимо…

Старик миновал последнего лакея и очутился в сверкавшей зале: бесчисленные зеркала в холодном зимнем солнце беспощадно повторяли морщинистое лицо графа и страшный шрам на щеке. Современники называли этот шрам «знаком предсмертного отчаяния». И с ужасом уверяли, что получен он был в Ропшинском дворце, где граф задушил свергнутого императора Петра Третьего. Но иные утверждали, что сей шрам попросту заслужен графом в пьяной драке. Так или иначе, но, отличая его от остальных четырех братьев Орловых, Алексея Григорьевича прозвали «Орлов со шрамом».

Усмехаясь, старик оглядывал себя в зеркалах – он доволен.

– Отменно… Не стыдно будет на балу сегодня, – обращается он к крохотному старичку в мундире, с Чесменской медалью.

Тридцать восемь лет назад сержант Изотов закрыл грудью графа от турецкой пули в знаменитом Чесменском бою. И теперь доживает век в его доме, являясь нынче основным собеседником того, кто именовался когда-то «властелином России».

– Когда цыгане с плясунами да песельниками придут – пустить их на бал. Она веселье любила, – радостно приказал граф.

– Да какой же нынче бал, Ваше сиятельство? Никакого бала у нас нет, – удивился старый слуга.

– Ан есть, – с торжеством ответил граф. – Пятое число сегодня – ее день… Схоронили ее… В этот день она ко мне на бал каждый год приходит. И сегодня жду… Любила балы. Как же она любила балы! Непременно пожалует.

– Да что ж вы, Ваше сиятельство… Алексей Григорьевич? – прошептал старый сержант.

Граф посмотрел на испуганного старика мутными глазами. На мгновение сознание вернулось к нему.

– Подать мое яблоко, сержант, – приказал он весело. Старый сержант заулыбался: он любил эту молодецкую шутку. Он достал из кармана заготовленное яблоко. Граф взял яблоко и легко раздавил его двумя пальцами. И счастливо засмеялся.

– Что яблоко! Говорят, вы быка одним ударом прихлопнуть могли, – подобострастно сказал Изотов.

– Да что быка! Я государя императора Петра Федоровича одним ударом… – И бешеные глаза человека со шрамом взглянули на несчастного сержанта. Тот только перекрестился.

И вновь глаза графа помутнели.

– Что же мы тут… гости никак пожаловали? – И граф торопливо пошел к высоким дверям залы.

Он широко распахнул двери и склонился в низком поклоне:

– Матушка государыня к холопу своему… А мы как раз про мужа твоего убиенного… да про «известную женщину» толкуем…

Граф не договорил и вновь склонился в поклоне:

– А вот и консул английский сэр Дик с распрекрасной супругой своей… много способствовал сей англичанин в поимке «известной женщины»… А вот и адмирал Грейг… большие заслуги и у него в этом деле были.

Граф стоял один в пустой зале и бесконечно церемонно раскланивался с пустотой, встречая ушедшую эпоху. А сзади полумертвый от страха Изотов только приговаривал:

– Ваше сиятельство… Ваше сиятельство…

Но граф не слышал. Он видел, как в залу вошла она. Как тогда, на корабле, на ней был длинный черный плащ с капюшоном, надвинутым на лицо…

Граф захрипел и упал навзничь на драгоценный паркет.

К дворцу уже подлетали тройки. С визгом и хохотом соскакивали цыгане, удалые скоморохи да плясуны. Обезумевшие люди графа бестолково носились перед домом, разгоняя приехавших.

Граф умирал. Умирал тяжело, в муках. Речь отказала – он хрипел. И глаза его наполнялись слезами. Он лежал на огромной кровати, под потолком, украшенным плафоном «Триумф Минервы»: аллегория триумфа императрицы Екатерины Второй в войне с турками.

На стене висел парадный портрет императрицы: Екатерина со скипетром и короной.

На столике у кровати лежал золотой медальон в форме сердца, осыпанного бриллиантами. Медальон был раскрыт, и внутри него улыбалась все та же императрица.

Только трое во всей России имели право носить такой медальон. Два фаворита императрицы – Григорий Орлов и Григорий Потемкин. И он… Но сейчас этого никто не помнил, и никого это не интересовало. И старый медальон пылился на столе, и старый человек, окруженный императрицами, умирал в постели.

Иногда он забывался. И в забытьи слышал собственный голос. И видел лицо деда, так напоминающее чье-то лицо.

– Чье лицо? – прошептал он.

И понял: его лицо… лицо старика, умирающего сейчас в постели.

– Не всегда был я старый, внучек, – говорил дед, – молодой был, да отважный, да забиячливый. И за то прозвали меня товарищи Орлом. А Петр Алексеевич только Россией начал править. И мы – стрельцы – великий бунт против него учинили. Велено нам было голову сложить на плахе.

Он видел…

…как поднимался его дед на плаху… как под ноги деду покатилась отрубленная голова казненного стрельца. И, с усмешкой взглянув на усталого палача, уже поджидавшего его с топором, дед, как мячик, откинул ногой отрубленную голову. И, засмеявшись, положил свою – под топор, на плаху.

– Увидел царь – и понравилось ему бесстрашное озорство мое, – слышал он голос деда. – И помиловал он меня. Помни, внучек: до конца имей надежду и смерти не бойся.

– Смерти не бойся, – беззвучно шептали губы старого графа. Около постели графа сидела Анна, любимая, единственная дочь графа. Ее мать умерла сразу после ее рождения. Сейчас Анне исполнилось двадцать лет.

Анна всматривалась в изуродованное страданием лицо графа. В глазах старика стояли слезы. Он о чем-то просил, что-то хотел сказать. Но она не могла его понять и только умоляюще шептала:

– Что прикажете, папенька?

– Сына просят, – сказал сзади Изотов, – за сыном велят послать.

Старик умоляюще кивнул.

– Пошлите за Александром, – сказала дочь и заплакала.

И опять граф впал в беспамятство. И опять он видел деда своего – старого Орла.

Они стояли перед дедом в ряд, пять красавцев гвардейцев, пять родных братьев.

– Пять братьев вас, пять Орлов… Ты, Гришка, самый красивый, – подмигнул дед Григорию. – Но зато ты, Алешка… – И дед глянул на Алексея. – А ну, покажи нам…

Привели быка. Черный, огромный, бык неподвижно стоял перед братьями. Алексей подошел к быку. Сжал пудовый кулак. И одним страшным, быстрым движением ударил быка меж рогами… Качнулся бык. Рухнул как подкошенный. Крик восторга вырвался у братьев.

– Да, ты самый сильный, – шептал дед, – но ты и самый буйный, осторожки в тебе нет. Но на то, внуки, даден вам брат Иван. – И он ткнул в старшего брата. – Он самый хитрый, и он отца вам вместо. А Владимир да Федор – младшие, всем вам преданы. Одна душа и одна голова… Покуда вместе будете, никому вас не сломить!

Императрица на потолке улыбалась.

– Сломила… – слышал свой голос умирающий граф, – одна ты нас всех сломила.

И он увидел императрицу совсем молодой великой княгиней на том балу.

– Тогда все ночи танцевали, – усмехнулся старик, – Елизавета села на трон после переворота… Был он ночью устроен… И теперь по ночам боялась спать. И Петербург танцевал, танцевал до утра. Бал… бал…

Они стояли в дворцовом зале – Григорий и Алексей, два красавца – высоченные, в блестящих гвардейских мундирах.

– Ох и хороша великая княгиня. Ей-ей, хороша! – шептал Григорий.

Екатерина, танцуя, вдруг обернулась.

– Отметила! – зашептал Григорий и совсем приник к уху брата: – Загадал, коли сейчас еще обернется… Ну, обернись, душа ты моя!

И опять, танцуя, Екатерина мельком взглянула на братьев. И улыбнулась.

– Моя будет, – прошептал Григорий.

– Да ты в своем уме? – лукаво взглянул на брата Алексей. И восхищенно добавил: – Ох, Гришка! Ну враг! Сущий враг!

Торжественно раскрылись парадные двери. Вошла высокая, полная, немолодая дама в роскошном платье.

– Императрица… Елизавета Петровна… – неслось по зале.

– Модница была… не нашивала одно платье два раза. После смерти остались в ее гардеробе пятнадцать тысяч платьев… – шептал старик.

За императрицей следовал тоже высокий, тоже дородный и тоже немолодой господин: граф Алексей Григорьевич Разумовский – фаворит и, как утверждала молва, тайный муж Елизаветы.

– Вот он, ночной император, – шептал Григорий Орлов брату. – А ведь простым певчим был, грамоты не знал… В хоре его увидела да и влюбилась без памяти. Попал в случай…

За Алексеем Разумовским важно вышагивал господин помоложе, столь же высокий и величественный – граф Кирилла Григорьевич Разумовский, родной брат Алексея, гетман Малороссии.

– А ведь недавно этот гетман свиней пас, – шептал Григорий. – Сам мне рассказывал: когда Алексей фаворитом стал, послал за ним офицера.

А Кирилла решил, что его в солдаты хотят упечь… со страху на дерево залез и три дня там просидел. С голодухи только слез. А теперь – вон они! Что случай делает! – И добавил лукаво: – А ведь они тоже братья и на нас с тобой похожие – такие же здоровенные… Только мы красивее да умнее.

И опять Екатерина, танцуя, взглянула на братьев…

Потом старик увидел Москву, зиму… Бежали сани. В санях они: Григорий и Алексей – молодые, в распахнутых шубах… Проезжали мимо белых колонн дворца на Покровке…

– Тпру! – закричал Григорий. И остановились сани.

Вот он дворец графа Алексея Григорьевича Разумовского. В переулке на холме за дворцом виднелась церковь.

– Церковь Воскресения в Барашах, – усмехался Григорий. – Здесь он тайно повенчался с императрицей… А может, и нас с Катериной когда-нибудь повенчают, да не тайно!

Алексей уставился на брата.

– Моя она, – усмехнулся Григорий, – любит меня без памяти… все сделает, как я скажу…

– Ох, Гришка, – любуясь братом, сказал Алексей. – Ей-ей, сущий враг!

Екатерина, прекрасная, молодая, танцует с Григорием. И открытое безумное женское счастье на ее лице…

Умирающий старик глядел на императрицу на потолке и шептал беззвучными губами:

– Ах, эти гордые твои фавориты, они всегда думали, что они выбрали тебя, а это ты их выбирала. Счастливая, ты всегда любила тех, кто был тебе нужен. Нас было пятеро братьев… удальцы-кутилы, любимцы гвардии… И ты взяла Григория и взяла тем нас всех… и всю гвардию. Ты знала: скоро… скоро умрет Елизавета. И тогда муженек, тебя ненавидевший, упечет тебя в монастырь да и женится на полюбовнице. И ты готовилась… Екатерина Великая…Екатерина Предусмотрительная.

Граф застонал. Изотов и Анна перевернули его на другой бок. Теперь он видел гроб. В гробу лежала императрица Елизавета. Молодая Екатерина стояла на коленях у гроба, и слезы лились по ее лицу…

– Ты всегда умела плакать, когда хотела, – шептал старик императрице на потолке.

Гвардейцы стеной окружали гроб.

– Ишь как убивается, – сказал Иван Орлов.

– А император, муженек ее, в это время бражничает со своими немцами да с полюбовницей горбатой, – усмехался Григорий Орлов в другом конце зала.

– Опять немцы сядут нам на голову, – вздыхал Владимир Орлов, окруженный гвардейцами.

– А ведь матушку Елизавету Петровну отцы наши на трон посадили, – тихо начал Алексей и умолк.

– Дело говорит, – зашептали в зале.

Старик вспоминал. Точнее, это не были воспоминания. Просто когда боль отпускала, он уходил в ту жизнь. И жалкое, беспомощное тело, лежавшее на огромной кровати под балдахином, было не его тело… Его тело жило в той жизни – великолепная, мощная плоть…

– Скоро… скоро оно на бойню пойдет, – беззвучно смеялся старик.

Бал в разгаре – первый бал после траура по умершей императрице. Неряшливый, дрожащий старик в старом серебряном камзоле стоял у колонны.

– Лесток, лейб-медик умершей императрицы, – шептал Иван Орлов Григорию и Алексею, – его только что вернули из ссылки… Двадцать лет пух там от голода. А ведь это он когда-то Елизавету на трон сажал. Попомните, братья, как она его отблагодарила.

И еще один старик – в мундире с золотым шитьем, в орденах и лентах – вошел в сверкающую залу.

– Фельдмаршал Миних, – шептал Иван, – и его из Сибири вернули… Двадцать лет подряд господин фельдмаршал, полуголодный, картошку там себе на пропитание сажал. А ведь какую власть имел. Вот до чего тщеславие доводит.

– Ничего, они вернулись, – захохотал Алексей. – По мне, или все – или плаха.

– О плахе для нас, видать, уже заботятся, – усмехнулся Иван. И кивнул на молодого гвардейца, танцевавшего менуэт. Танцуя, гвардеец нет-нет да и посматривал на братьев. – Адъютант императора Перфильев… Говорят, его к нам приставили, – шептал Иван.

– Ба! Да он же игрок! Уж я-то знаю, как задобрить подобных господ! – смеялся Григорий. – Теперь каждую ночь стану проигрывать ему в карты. И он будет доволен, и император спокоен: ночью мы картами заняты. Ведь по ночам у нас перевороты делаются!.. Но торопитесь, братья, иначе разорюсь!

– Ты прав. – время выступать! – сказал Алексей. – Откроют заговор – только наши головы полетят… Катька Дашкова – сестра родная полюбовницы государя, ее, конечно, помилуют. Никита Панин каждый день иное говорит, один Бог ведает – с нами он иль нет. Кириллу Разумовского его брат Алексей с плахи за уши вытянет. Сама Екатерина вообще будет ни при чем… Только наши головушки…

– Ага, – засмеялся Григорий. – Если мою первой отсекут…

– Ага, – захохотал Алексей. – Уж я, как дед, пну твою дурацкую голову!

В гвардейских казармах шла большая игра. Играли – Перфильев, Григорий Орлов, офицеры-измайловцы, когда вошел Алексей Орлов. Поманил брата. Весело поманил, будто собираясь поведать о чем-то забавном.

– Я сейчас, господа. – Григорий бросил карты, подошел к Алексею, сопровождаемый внимательным взглядом Перфильева.

Будто рассказывая о веселом и все хохоча, Алексей сказал брату:

– Капитан преображенцев Пассек утром арестован императором. Заговор раскрыт…

– Кто сообщил?

– Никто не ведает… Но откуда-то слух, что арестовали его и раскрыт заговор. Теперь эта сумасшедшая девчонка, Дашкова, носится по Петербургу с этим слухом… Она всех нас под топор подведет. Времени нет, надо действовать. Фортуна за нас: император пьянствует в Ораниенбауме… на скрипице играет… Екатерина одна в Петергофе. Осталось одно: привезти ее в Петербург и объявить императрицей.

– Слушает, – кивнул Григорий на Перфильева.

– Вижу… вернешься к столу… продолжишь игру… И напои хорошенько, чтоб бела света не видел… Я отправляюсь сей час в Петергоф – за Екатериной. На рассвете жди меня на пятой версте у Петербурга со свежими лошадьми. Ну?

– С Богом, брат, – и до встречи: во дворце иль на плахе.

– Ух, как я пну тогда, Григорьюшко, дурацкую твою голову! Григорий возвращается к столу. Перфильев вопросительно глядит на него.

– Презабавное амурное дельце предложил мне брат. Но я, как всегда, предпочел игру, – улыбнулся Григорий.

– А я, как всегда, даму, – захохотал в дверях Алексей. – Пожелайте мне удачи… с дамой. – И он весело подмигнул Перфильеву.

Старик шептал, глядя на Екатерину, парящую на потолке:

– Ах эта ночь… Тогда была белая теплая ночь… 28 июня… и двадцать восемь верст надо было проскакать до Петергофа – я отметил это странное сочетание цифр…

Карета, запряженная шестеркой, мчалась по дороге в Петергоф. На козлах – кучер, в карете за занавесками – Алексей Орлов. Рядом с каретой верхом скакал молодой офицер – капитан-поручик Василий Бибиков.

– Послушай, не торопись, береги лошадей, – сказал из кареты Алексей.

– Я люблю Петергоф, Алеша, – мечтательно отвечал с лошади Бибиков. – Там все: статуи, фонтаны, рощи – служат увеселению чувств…

– Береги, береги лошадей, Бибиков.

– А коли ударят тревогу, когда подъедем? – вдруг спросил Бибиков.

– Тогда – руби, Васька! – засмеялся в карете Орлов. – Мы должны захватить императрицу.

Подъехали к ограде Петергофского дворца. У ограды ни души – ни караульных, ни сторожей.

– Дворец неохраняем… странно, Алеша, – зашептал Бибиков. – Останься с лошадьми.

И Орлов выпрыгнул из кареты.

Осторожно открыл решетку главного входа. И ступил в парк.

В парке – ни души. Он крался мимо цветника к дворцу «Монплезир». И здесь ни души.

И тогда Орлов начал хохотать. Он шел по пустому парку и хохотал во все горло:

– Какой же ты болван, батенька… Не охраняется. Это она сторожей сняла… она слух пустила, что Пассек арестован за заговор, чтоб всех нас на дело поднять. А сама ни при чем. Сама будто безмятежно спит. Если заговор сорвется – объявит, что мы увезли ее силой. Ай да Катерина! Ох, врагиня!

Он подошел к «Монплезиру» – маленькому дворцу, построенному еще Петром Великим. Обошел дворец, остановился у потайной двери.

Коли я прав, потаенная дверь в ее покои будет открыта… Толкнул – и дверь легко распахнулась… Усмехнувшись, он вошел во дворец.

Торопливо взбежал по лестнице. Рядом со спальней Екатерины – ее уборная. И, проходя, он увидел золотое нарядное платье, разложенное на креслах.

– Ну как же… Сегодня из Ораниенбаума император ее навещает… платье приготовили… Вряд ли кого найдете здесь, батюшка император Петр Федорович.

Распахнул дверь в ее покои. Екатерина спала. От стука проснулась, открыла глаза.

– Пора вставать, – жестко сказал Орлов. – Все готово для вашего провозглашения.

– Как?.. Что?! – играя пробуждение, удивилась Екатерина.

– Пассек арестован. Остальное расскажу по дороге, не время медлить.

– Который час? – спросила она деловито.

– Шесть утра. – И добавил: – Ваше императорское величество государыня Екатерина Вторая.

Она сидела на постели – простоволосая, в сорочке… Он посмотрел на нее. Она усмехнулась. И тогда…

Старик глядел на акварель над кроватью. Под акварелью стояла подпись: «Отъезд из Петергофа 28 июня 1762 года».

– Англичанин Кестнер акварель эту изготовил. И только для нас с тобой… чтобы помнили мы тот день…

Вот я веду тебя к карете… а этот вблизи кареты стоит – камердинер твой… В воротах твоя камер-фрау… а этот, верхом на лошади, – Васька Бибиков… А это – зеваки, рабочий люд… Не узнали они тебя, оттого шапки у них на головах…

Орлов вскочил на козлы рядом с кучером:

– С Богом!

Карета понеслась в Санкт-Петербург.

Тысячи людей – у храма Казанской Божьей Матери. Гвардейцы теснили толпу. Екатерина в черном платье поднималась по ступеням собора, окруженная братьями Орловыми. За ними – Кирилла Разумовский, Никита Панин, гвардейские офицеры. Алексей Орлов громовым голосом провозгласил со ступеней:

– Матушка наша самодержица – императрица Екатерина Алексеевна!

Вопли восторга, крики толпы, «ура!» гвардейцев. И под перезвон колоколов навстречу Екатерине вышло духовенство…

Императрица на потолке улыбалась.

– Как я тебя знаю. Никто так тебя не знал, матушка государыня, – шептал старик.

Карета с закрытыми занавесями, окруженная гвардейцами, подъехала к Ропшинскому дворцу. Впереди на лошади – огромный, тяжелый Алексей Орлов. Из кареты вывели низложенного императора…

– Он дал себя свергнуть легко, как ребенок, которого отсылают спать, – шептал старик.

Петр Федорович входит во дворец. Худенький, жалкий, похожий на мальчика, он совсем потерялся рядом с исполином Орловым. Полуобняв за плечи, Алексей Орлов вводит его в спальню – место заточения.

– Она поручила мне охранять свергнутого императора… Поручила… зная, что Гришка хочет стать ее мужем, – шептал старик – Но пока был жив этот несчастный выродок, ее законный свергнутый муж, Гришка мужем-то стать не мог… И она все-таки поручила его нам. Яснее своей воли не выскажешь!

– Позаботься о нем, Алексей Григорьевич, – говорит Екатерина, – муж он мне все-таки. И не должен он терпеть ограничений ни в чем, кроме свободы. Следи, чтоб не обижали.

– Не изволь беспокоиться, волю твою исполню. Екатерина, не выдержав его взгляда, отворачивается.

Ропшинский дворец окружен гвардейцами. У входа в спальню бывшего императора – гвардейцы со штыками.

– Я запер его в спальне, и этот недавний самодур и деспот сразу превратился в жалкого забитого мальчика. Злодеи не умеют достойно переносить несчастия и слабы духом.

– Я прошу вас привезти мою собаку, мою обезьянку и скрипицу, – подобострастно заглядывая в глаза Орлову, просит Петр.

– Чего ж не привезти? Я привез… Я быстро стал лучшим другом этого дурачка. Иногда я над ним… шутил.

В спальне Орлов играл в карты со свергнутым императором.

– Алексей Григорьевич, дозвольте немного погулять в саду. Душно мне в спальне, какой день без прогулки…

– А чего ж, погуляй, Ваше императорское величество.

И Орлов подмигнул часовым. Петр резво вскочил со стула, по-мальчишески подбежал к дверям. И тотчас часовые скрестили штыки перед его грудью.

– Не пускают, – почти плача, закричал Петр.

– Пропустить императора! – повелительно приказал Орлов. И опять подмигнул часовым.

И снова Петр опрометью бросился к дверям. И снова солдаты молча скрестили штыки…

– Не слушают! – кричит император.

– Не слушают, – сокрушается Орлов. – Видать, матушка, жена твоя, не слушать тебя им приказала. Вот ведь какое дело, Ваше императорское величество.

– И очень скоро – шестого июля… случилось… – шептал старик. Упал канделябр… темнота в спальне… яростная возня… и жалкий, слабый крик…

– Горло, горло, – хрипит в темноте Орлов.

– Кончай ублюдка, – пьяно ярится чей-то голос.

И тонкий, задыхающийся вопль. И тишина… только тяжелое дыхание людей в темноте.

Старик плакал – он видел лицо императора, освещенное дрожащим светом свечи, нелепо задранную жалкую ногу в сапоге…

– Прости, Христа ради… Но не расстались мы с тобой, убиенным. Повстречаться пришлось… Это когда государыня умерла. И Павел – сын ее – на престол взошел. Не твой, ее… Потому что сам ты не верил, что он твой сын. И Павел не верил. И оттого сразу, как сел на трон, обществу стал доказывать, что сын он тебе законный, – любовь к отцу стал выказывать…

1796 год.

В Зимнем дворце старик Орлов, в аншефском мундире с шитьем и Андреевской лентой, стоял перед Павлом. Павел глядел на него с яростной улыбкой.

– Решили мы священные останки отца нашего, государя Петра Федоровича, перенести из Александро-Невской лавры туда, где им покоиться надлежит, – в нашу царскую усыпальницу. И захоронить прах отца нашего рядом с супругой его, светлой памяти государыней Екатериной Второй… Торжественная церемония перенесения праха на завтра назначена. И решили мы оказать тебе великую честь – пойдешь за гробом отца нашего. – Павел пронзительно глядел на Орлова. – Впереди гроба должны нести корону императорскую. Ту самую, которую у него отняли… И я все думал, кому сие поручить?.. Да, да, граф, – ты понесешь!

– Великая честь, Ваше величество… Но на длительной службе государыне и отечеству здоровье потерял. Ноги не ходят, а путь длинный…

– Неси! – бешено закричал Павел. И протянул корону на золотой парчовой подушечке.

И я понес…

Движется торжественная процессия. С трудом передвигая ревматические ноги, несет корону на золотой подушечке старый граф Алексей Григорьевич.

– Он думал, – шептал старик, – что я со страху… Потому что холоп… А я… как покаяние… Он задумался и прошептал:

– А может, потому, что холоп?

И старик вновь вернулся в те счастливые времена после переворота.

– Мы все… все тогда могли. И Гришке путь к августейшему браку был открыт.

Императрица на потолке улыбалась.

Избранный кружок императрицы в Зимнем дворце. Никита Панин, Алексей Орлов и Кирилла Разумовский за ломберным столиком играли в карты.

– Мы всем, всем тогда владели! – шептал умирающий старик. Григорий Орлов, развалясь, сидит на диване. У него сломана нога. Екатерина заботливо подает ему бокал с вином на серебряном подносе.

Григорий выпил, поставил бокал на поднос, с усмешкой оглядел играющих. И вдруг нежно обратился к императрице:

– Как думаешь, матушка, достаточно мне месяца, чтоб с престола тебя сбросить, коли захочу?

Наступила тишина. Екатерина побледнела, молчала. И тогда Кирилла Разумовский, продолжая игру, сказал как ни в чем не бывало:

– Что ж, наверное, оно и так, Григорий Еригорьевич… Только и трех дней не прошло бы, как мы бы тебя вздернули!

Панин засмеялся, улыбнулась и Екатерина – светски, будто ничего не произошло.

Поняла тогда, что сильна уже не одними нами… И опять он видел торжествующее лицо Григория.

– Наша взяла, Алеша, дотерзал я ее, пойдет за меня замуж. Все как мечтали мы с тобой. Завтра князя Воронцова посылает к старику графу Алексею Разумовскому. Указ подготовлен – объявить его Императорским высочеством. Чтоб тайный брак его с Елизаветой сделать явным. И тем дорогу к нашему с Катериной браку проложить. Она говорит: прецедент нужен… Но Воронцов против, и Панин против, и Кирилла Разумовский… Езжай с Воронцовым, Алеша. Боюсь одного его пускать. Ведь к царству идем, брат…

Воронцов и Алексей Орлов поднялись по мраморным ступеням Аничкова дворца. Вошли в залу.

У горящего камина, спиной к ним, сидел старый граф Алексей Разумовский. Он сидел сгорбившись, смотрел в огонь. На коленях у него лежало раскрытое Евангелие.

– Мы пришли от государыни, – начал Алексей.

– Не трудитесь, молодые люди, я знаю причину вашего прихода, – сказал старик, не оборачиваясь.

Князь Воронцов торжественно развернул лист, украшенный гербами.

– Вот проект указа, объявляющего вас Императорским высочеством… В обмен я должен получить от вас бумаги, удостоверяющие действительность некоего события.

– Государыне известно, что бумаги о совершении тайного брака у вас есть, – жестко перебил Орлов.

Разумовский молча взял проект указа из рук Воронцова. Пробежал глазами. И молча вернул Воронцову.

Все так же, не произнося ни слова, он поднялся с кресел. Подошел к комоду, на котором стоял ларец черного дерева, окованный серебром. Отпер ларец. Из потайного ящичка вынул бумаги, обвитые розовым атласом. Атлас аккуратно уложил обратно в ларец, а бумаги начал читать, не прерывая молчания. Прочитав бумаги, перекрестился. И бросил их в горящий камин.

– Проклятие, – прошептал Алексей. Разумовский опустился в кресло и наконец произнес:

– Я был верным рабом Ее величества покойной императрицы Елизаветы. Ничем более. И желаю быть покорным слугой императрицы Екатерины. Просите ее, молодые люди, о благосклонности ко мне.

– Угадал твое тайное желание проклятый царедворец, – шептал старик императрице на потолке, – и ты знала, что он угадает…

Лицо Екатерины. Улыбаясь, она обращается к Алексею Орлову: – Ну что ж, почтенный старец оказался всех нас умнее… Тайного брака не было, и шепот о нем всегда был для меня противен.

– Вот после того я захворал… да чуть было не помер с обиды за брата..

Лицо Екатерины склонилось над Алексеем.

– Сколько в беспамятстве пролежал. – Она улыбалась благодетельной своей улыбкой. – Доктора вылечить не могут, потому что не знают: богатырь ты – и не можешь жить в праздности… Это брат твой по месяцу кутить может, а тебе без дела нельзя – хвораешь без дела… Войну с турками начинаю. Тебе флот поручаю – весь флот в архипелаге под твое начало…

Над кораблями взвивается Андреевский флаг.

– Не ошиблась, – шептал старик, – отменно выбирала людишек… Это я, Алешка Орлов, который моря-то прежде не видел, шлюпкой управлять не умел, загнал турецкий флот в Чесменскую бухту и сжег турецкие корабли…

Вопль «ура!» из тысячи глоток. Грохочут пушки.

Картина на стене, изображавшая Чесменскую баталию (как много изображений знаменитого боя развешано по комнатам дворца!), надвинулась на умиравшего старика…

Исполинская фигура Орлова – на адмиральском судне «Три иерарха» Лицо со шрамом, искаженное бешенством, яростью боя…

А потом на том же корабле он увидел…

Григорий Орлов в фантастическом камзоле, усыпанном бриллиантами, стоял на палубе.

– Гришка?! Ну, красавец! Ну, враг!.. Ты тут зачем? Они обнялись.

– Матушка послала – мир добыть у турок…

– И ты… ее оставил?! Оставил Петербург? С ума спрыгнул?

– Глупец ты, Алеша… Я – все для нее! Я ей руку на спину положу – и уж обмерла… Баба, одно слово! Знаешь, как она величала меня, посылая?.. «Ангел…» «Посылаю ангела мира к этим страшным бородатым туркам».

И он захохотал.

– Прост ты, Гриша, ох как прост… Неужто не понял, что случилось? Она нас обоих из Петербурга отослала!

Но Григорий только смеялся.

А потом он получил пакет из Петербурга…

Григорий читает письмо – в бешенстве комкает бумагу, топчет ногами. И крик, вопль:

– Лошаде-е-ей!!

И уж карета мчит через всю Россию.

– Гони, гони, – вопит из кареты обезумевший Григорий.

– Куда гнать-то, милок? Во дворце уже другой! – усмехнулся старик.

Улыбающееся благосклонной улыбкой лицо Екатерины.

– Я многим обязана семье Орловых. И осыпала их за то богатством и почестями. И всегда буду им покровительствовать. Но мое решение неизменно. Я терпела одиннадцать лет! И теперь хочу жить, как мне вздумается. И вполне независимо…

– Уже появился во дворце другой Гришка – Потемкин. Главный фаворит. Это мы его во дворец ввели когда-то. И за то ненавидел он нас – ох ненавидел! И мы его…

– Что касается вас, Алексей Григорьевич, расположение мое к вам неизменно. Вы по-прежнему являетесь начальствующим над нашим флотом в Средиземном море. И никто по-прежнему не вправе требовать ни в чем у вас отчета. Надеюсь, что пребывание ваше в Италии и впредь будет столь же приятным, – улыбнулась с портрета Екатерина.

– Это был приказ: сидеть в Италии, а в Петербург ни ногой. Боялась нас матушка, – засмеялся старик, – Гришку-брата целый год в Петербург не пускала. Потом пустила. А меня – нет. Двое Орловых – слишком много для одного Санкт-Петербурга! Крепко запомнила…

Лицо Григория:

– Как думаешь, матушка, достаточно мне месяца, чтобы сбросить тебя с престола, коли захочу?..

– И вот тогда, в Италии… – прошептал умирающий старик. Екатерина усмехнулась на портрете.

– Никого… Никого ты не любила… ни Гришку Потемкина, ни Гришку-брата… ни всех бесчисленных твоих любимцев случая… И я тогда никого не любил. И оттого мы так хорошо понимали друг друга… пока тогда в Италии…

Старик вновь увидел лицо той женщины. Она склонилась над постелью…

Его сын наклонился над постелью – Александр Чесменский, незаконный сын.

– Папенька, Александр пришел… – сказала Анна.

– И румянец у него чахоточный, – беззвучно шептал старик, – ее румянец.

– Он не узнаёт, – жалко сказала Анна молодому человеку, – побудьте пока в той комнате, Александр.

– Впору причащать, – сказал сзади Изотов.

– За митрополитом Платоном послали, – пролепетала Анна.

– Тогда в Италии… Тогда в Италии… – шептал старик. – Сколько же я не видел тебя? Тридцать три года. Цифра-то особая…

Женщина шла к нему из темноты…

– Он что-то просит, – беспомощно обратилась к Изотову Анна.

– Шандал велят подвинуть, – сказал Изотов, глядя на шевелящиеся губы графа.

Старый сержант поднял бронзовый шандал с экраном, стоявший на бюро.

Перенес к постели. И зажег свечу. На экране проступило изображение той женщины. Она сидела у камина и глядела в серебряный таз. В тазу плавали кораблики с зажженными свечами.

Вошел слуга и тихо сказал Анне:

– Митрополит Платон больны-с… Велели сообщить – викария своего пришлют.

– Не захотел!.. Не захотел! – в ужасе шептала Анна. Старик глядел на экран.

И кораблики в тазу превращались в огромные корабли. Она стояла на палубе, как тогда. В том же плаще с капюшоном, надвинутым на лицо.

Она сбросила капюшон – и страшные, беспощадные, горящие глаза уставились на графа… Старик захрипел.

26 декабря 1807 года.

Величественный старец сидел за грубой, старинной работы конторкой – митрополит Московский и Коломенский Платон, автор знаменитой «Краткой русской церковной истории». «Этим трудом он достойно завершил XVIII век и благословил век ХIХ» – так оценил его сочинение великий историк Сергей Михайлович Соловьев.

Митрополит обмакнул перо и записал: «26 декабря 1807 года. Граф Орлов умер. Меня присылали звать… Но могли я согласиться по слабости моей?..»

Действующие лица: Она

Был сентябрь 1774 года. В Ливорно на рейде выстроились корабли русской эскадры. Ветер – ветер в парусах кораблей, и белые трепещущие крылья чаек, и трепещущие флаги.

И заполнившая набережную вечная итальянская толпа жестикулирует, хохочет. В разноцветной толпе темнеют широкополые шляпы и черные плащи художников. Похожие на карбонариев, они сидят за мольбертами.

Но вот притихла толпа – все смотрят в море: ждут.

Главнокомандующий русской эскадрой граф Алексей Григорьевич Орлов устраивает небывалое зрелище – «Повторение Чесменского боя».

Дымок на борту адмиральского судна «Три иерарха» – ударила пушка. и загорелся фрегат «Гром», изображавший корабль турок. Крик восторга пронесся в толпе. с набережной было видно, как забегали по палубе «Грома» матросы, пытаясь тушить огонь.

И опять показался дымок на адмиральском корабле, и опять ударила пушка. «Гром» пылал, охваченный пламенем с обоих бортов. Толпа неистовствовала.

Карета, запряженная парой великолепных белых рысаков, въехала на набережную. Слуга распахнул дверцы, украшенные гербами, и в белом камзоле с золотым шитьем восторженной толпе явился сам Главнокомандующий.

Граф почтительно помог выйти из кареты белокурой красавице в пурпурной тунике. Это Кора Олимпика, итальянская поэтесса, увенчанная лаврами Петрарки и Тассо в римском Капитолии, очередная страсть графа. Злые языки утверждают, что сегодняшнее зрелище устроено по прихоти романтической дамы.

Рукоплещущая толпа окружила графа и поэтессу. Простерши руки к морю, белокурая красавица начинает читать стихи Гомера о гибели Трои…

Кровавая туника на фоне моря, горящего фрегата… Божественные звуки эллинской речи… Капризный чувственный рот поэтессы… Орлов с нетерпением слушал чтение.

Шлюпка уже ждала Главнокомандующего и его подругу, когда рядом с графом возник человек в сером камзоле и широкополой шляпе – сэр Эдуард Монтегю, знаменитый английский путешественник по Арабскому Востоку.

– Позвольте засвидетельствовать самый искренний восторг, граф. Мы видим перед собой картину великого Чесменского боя. И воочию!

– Всего лишь маленький эпизод. – Граф улыбнулся. – В том бою, милорд, был ад кромешный – стоял такой жар от горящих кораблей, что на лицах лопалась кожа.

– В себя не могу прийти! Жечь корабли, чтобы несколько живописцев и одна поэтесса смогли увидеть великое прошлое? Поступок истинного ценителя муз и, конечно, русского барина! У нас, европейцев, кишка тонка!

Желваки заходили на скулах – Орлов нахмурился.

– Ничего, мои матросики сами подожгут, да сами и потушат. В огне учу новобранцев, милорд. Оттого и флот наш победоносен…

И Орлов приготовился покинуть докучливого англичанина, но тот с вечной насмешливой своей улыбкой уже протягивал ему пакет:

– Осмелюсь передать вам это…

Орлов вопросительно взглянул на англичанина.

– К сожалению, граф, мне не велено открыть имя таинственного отправителя. – И добавил лукаво: – Но я проделал путь из Венеции в Ливорно только чтобы выполнить это поручение… Отсюда вы можете заключить, что отправитель… – И Монтегю улыбнулся.

– Женщина, – засмеялся Орлов.

– И поверьте, прекрасная! Ваши успехи у дам заставляют меня с трепетом передавать вам ее письмо. Но что делать – желание повелительницы… – Он вздохнул, и опять было непонятно, издевается он или говорит всерьез. – Да, граф, страсти движут миром – они заставляют одного трястись по пыльной дороге из Венеции в Ливорно, другого жечь корабли. Засим разрешите откланяться…

– Передайте таинственной даме… – начал было граф.

– Сожалею, но вряд ли ее увижу. Я возвращаюсь в Венецию лишь затем, чтобы на рассвете отправиться на свой возлюбленный Восток. Пора! Засиделся в Италии. Все против, и особенно мать. Как все немолодые холостяки, я до сих пор ее слушаюсь… (Его мать, леди Мэри, была одной из знаменитейших писательниц века.) Прощайте. Мои лучшие пожелания в Петербурге другу моему графу Никите Панину. Мы с ним дружили, когда он был послом в Стокгольме. Мудрейший человек..

Хитрый англичанин, конечно, знал, что Панин принадлежал дворцовой партии, много сделавшей для падения Орловых. Орлов оценил укол.

– Завидую людям, у которых нежные матери, – сказал граф. – О заботливости матери вашего друга Панина ходили легенды. Каждый вечер она обращалась к Богу с одной молитвой: «Господи, отними все у всех. И отдай моим сыновьям».

Граф раскланялся и пошел к начинавшей терять терпение поэтессе. Он помог ей спуститься в шлюпку.

На адмиральском судне «Три иерарха» графа встретил контр-адмирал Грейг.

Зарядили пушку. Граф скомандовал. И очередной снаряд поразил горящий «Гром».

– Шлюпку на воду – спасать несчастных «турок», – распорядился граф.

– Жаль, что фрегат спасти невозможно, – усмехнулся Грейг.

– Отпишите в Петербург: «Сгорел во время учений». Объятый огнем «Гром» погружался в море.

Оставив поэтессу на корме читать Гомера, Орлов удалился в каюту.

В каюте он вскрыл объемистое послание.

– Проклятие! Здесь по-французски, – пробормотал граф, вынимая многочисленные листы.

Поразительно! Граф не знал французского. И это при том, что высшее русское общество разговаривало только по-французски.

Но граф, выучивший немецкий и итальянский, учить французский отказался. Французский двор был главным врагом России. И в этом нежелании был как бы вызов, патриотизм графа.

Граф перелистал непонятные бумаги. Посмотрел на подпись под посланием. И лицо его изменилось. Он схватил колокольчик и позвонил. Вошел матрос.

– Христенека ко мне. И немедленно!

Граф нетерпеливо мерил шагами каюту, когда вошел Христенек.

Генеральс-адъютант (Главный адъютант) лейтенант Иван Христенек был серб, взятый Орловым на русскую службу. Граф имел право набирать себе людей в Италии и производить их в чины. Особенно много офицеров он набрал среди единоверцев – славян.

– Переведи. – Граф указал на письмо, лежащее на столе. Христенек взял листы, и на его лице появилось изумление.

– Но это… – начал он еле слышно, – завещание покойной императрицы Елизаветы?..

– Завещание потом, сначала письмо, – в страшном нетерпении приказал Орлов.

– Здесь есть еще «Манифест к русскому флоту Елизаветы Второй Всероссийской»…

– Письмо! – прорычал Орлов.

– «Милостивый государь граф Алексей Григорьевич! – начал переводить письмо Христенек. – Принцесса Елизавета Вторая Всероссийская желает знать, чью сторону примете вы при настоящих обстоятельствах. Духовное завещание матери моей, блаженной памяти императрицы Елизаветы Петровны, составленное в пользу дочери ее, цело и находится в надежных руках…»

Христенек остановился.

– Дальше, – последовал нетерпеливый окрик графа.

– «Я не могла доселе обнародовать свой манифест, потому что находилась в Сибири, где была отравлена ядом. Теперь, когда русский народ готов поддержать законные права наследницы престола, я признала благовременным торжественно объявить, что нам принадлежат все права на похищенный у нас престол. И в непродолжительном времени мы обнародуем духовное завещание блаженной памяти матери нашей императрицы Елизаветы…»

Граф мерил огромными шагами кабинет:

– Послать за Рибасом!

Христенек торопливо распорядился насчет Рибаса. И продолжал чтение:

– «Долг, честь и ваша слава – все обязывает стать в ряды наших приверженцев. При сем нужным считаю присовокупить, что все попытки против нас безуспешны, ибо мы безопасны и находимся на турецкой Его величества эскадре султана, союзника нашего», – читал Христенек.

– Ну это, Ваше сиятельство, она врет… у нас с султаном мир уже решен и султан сейчас ее к себе не пустит…

Это произнес молодой офицер.

Он как-то неслышно вошел и уже несколько минут незамеченный пребывал в комнате. Поражало его лицо: хищный нос – и добродушная, простоватая, располагающая улыбка.

Это был Иосиф Рибас, испанец, один из интереснейших людей своего времени. Сын кузнеца из Барселоны, он служил в Неаполе, но по каким-то причинам вынужден был оттуда бежать. Был взят Орловым на русскую службу. Осип Михайлович, как теперь именовался Иосиф Рибас, использовался Орловым для самых секретных поручений. Считался одним из хитрейших людей своего времени. Когда Суворов хотел описать хитрость Кутузова, он сказал: «Его даже Рибас не проведет!» Впоследствии стал адмиралом и участвовал в основании Одессы.

– «Время действовать, – продолжал читать письмо Христенек – Иначе русский народ погибнет. При виде бедствий народа сострадательное сердце наше…»

– Полно читать воровское послание!.. Как подписано?

– «Елизавета Вторая Всероссийская», – прочел Христенек. Орлов опять принялся ходить по каюте:

– Мне нужны все сведения об этой женщине.

– Ее видел наш майор… Месяца три назад он был проездом в Венеции, – сказал Рибас.

– Как? Значит, о ней давно известно? И мне ничего не сказали? Зачем держу вас на службе?!

– Но я думал… – начал Христенек.

– Что?!

– Я думал, вы знаете, Ваше сиятельство… столько слухов о ней… И в газетах…

– Слухи, газеты – ваша работа. А у меня – флот!

– Виноваты, Ваше сиятельство.

– Она уже ко мне смеет писать!..

И тут Орлов остановился, будто пораженный внезапной мыслью. Наконец он сказал:

– А коли это не она?! Не она писала?

Христенек уставился на графа.

– Ох, хитрецы, – опять зашагал по каюте граф. – Недаром Монтегю с графом Паниным дружбу водит… а если от имени злодейки сие послание мои враги из Петербурга составили? Верность мою государыне проверить решили? а то и хуже: уж не хотят ли попросту опорочить меня перед императрицей?.. Немедля! Немедля узнать, где эта женщина! И придется связаться с нею, чтоб обличить происки врагов моих!

Граф посмотрел на молчащего Рибаса и кратко спросил:

– Где она?

Рибас не удивился – он будто ждал этого вопроса.

– Думаю, в Рагузе. По последним слухам…

– Мне уже не нужны слухи, Осип Михайлович, коли есть человек, который это знает точно.

– Кто этот человек, Ваше сиятельство?

– Его зовут сэр Монтегю. Он сейчас скачет в коляске по дороге в Венецию.

Рибас молча поднялся.

Действующие лица: Рибас

Рибас скакал на коне по дороге, ведущей в Венецию. Солнце садилось, спала жара, дул свежий ветер с моря. Маленький городок со старым собором дремал на горе в заходящем солнце. Но Рибасу было не до красот – он гнал, гнал коня по дороге. «Как интересно… – размышлял Рибас. – Он сделал вид, что слышит об этой женщине впервые. а о ней, почитай, полгода пишут во всех газетах, говорят во всех салонах. Конечно, знал… Более того, предполагал, что она к нему обратится. а к кому ж ей еще обратиться? Он самый могущественный и самый опальный. В его распоряжении – флот и немыслимые суммы денег… Он может ради прихоти потопить фрегат… И притом ему запрещено то, что дозволено всякому, – вернуться на родину. Говорят, есть приказ: задержать его на границе, коли он без дозволения императрицы…»

Рибас вгляделся: далеко-далеко по дороге ехала карета. Рибас пришпорил коня.

«Итак, он знал, – продолжал размышлять Рибас. – а следовательно, план имел. Часть первую плана он сегодня высказал: проведать, где она, с ней связаться. Для чего? Он решил-де проверить: не задумали ли его опорочить перед императрицей?.. Ну, если он действительно этого боится, ему как раз опасно с ней встречаться…

Нет, на самом деле этот человек никого не боится – ни Бога, ни черта… Уж не взыграло ли ретивое: одну императрицу он на трон уже посадил?.. Ох, Рибас, будь осторожен: ты должен понять всю игру, прежде чем в ней участвовать».

Карета сэра Эдуарда Монтегю мчалась в Венецию. Далеко по дороге показался всадник. Всадник приближался.

– По-моему, нас догоняют, сэр, – сказал лакей с запяток.

– И по-моему, тоже: нас догоняют, – невозмутимо ответили из кареты.

Рибас поравнялся с коляской.

– Остановитесь, милорд! У меня поручение от Его сиятельства графа Орлова!

Монтегю не отвечал и внимательно разглядывал Рибаса из окна кареты. Некоторое время они ехали рядом молча. Рибас тяжело дышал, но продолжал гнать вперед лошадь.

– К сожалению, я не имею возможности остановиться, мой молодой друг, – наконец произнес Монтегю из окна кареты, – ибо спешу в Венецию… Но я готов выслушать вас по пути. – И вечная издевательская улыбка появилась на лице англичанина.

– Граф приказал узнать, милорд, где находится автор послания, которое вы соизволили передать?

– Вы, кажется, в России иностранец, господин… – И он вопросительно посмотрел на всадника.

– Рибас.

– Сейчас много иностранцев, господин Рибас, на русской службе. Им граф может приказывать. А я пока не имею чести…

И Монтегю скомандовал:

– Вперед!

Форейтор ударил по лошадям, карета понеслась по дороге. Рибас тоже пришпорил лошадь, продолжая беседовать с англичанином.

– Мне необходимо, милорд… – Он задыхался. – Я не могу вернуться без сведений.

– Какое интересное положение: вы не можете вернуться без сведений. А я не могу их вам дать. Как же нам быть, милейший?

Рибас улыбнулся. И выхватил пистолет. Коляска становилась.

– Посмотрите назад, – улыбнулся англичанин. С запяток на Рибаса смотрело дуло пистолета. Рибас расхохотался:

– Значит, остается проверить, кто выстрелит первым. Если я – умрете вы, если одновременно – умрем мы оба, и лишь в третьем случае умру один я. Так как у меня нет иного выхода, я вынужден буду это проверить. Но у вас – то есть: всего одно слово. И вы спасаете, по крайней мере, одного из нас… Я не шучу, милорд. После некоторого молчания из коляски ответили:

– Вы далеко пойдете, господин Рибас… Она – в Рагузе. И коляска покатила по дороге.

После демонстрации Чесменского боя перед восхищенными жителями Ливорно Орлов уехал в Пизу. Ливорно давно ему наскучил, и великолепный граф жил в Пизе в восхитительном палаццо Нерви. В кабинете граф беседовал с Рибасом.

– На обратном пути я завернул в Ливорно, – докладывал Рибас, – и проверил сообщение англичанина. Дело в том, что в Ливорно находится сейчас наш давний друг – рагузский сенатор Реджина. Сенатор подтвердил: сия женщина действительно сейчас в Рагузе.

Рагуза (ныне Дубровник) – маленькое государство на Адриатическом море, подобное Венеции. «Свободные дети свободной матери Рагузы» торговали по всему свету. Рагуза издавна находилась под протекторатом турок. В 1772 году граф Орлов со своей эскадрой вошел в воды республики и потребовал отказа от турецкого протектората. Боясь турок, сенат не согласился. Орлов заявил, что будет бомбардировать древний город. Испуганный сенат отправил депутацию в Петербург. Екатерина послов не приняла, но бомбардировку отменила…

– В Рагузу, – продолжал Рибас, – ее привел случай. Вместе с польским воеводой князем Радзивиллом она плыла из Венеции в Турцию к султану, с каковым имела намерение соединиться. Но сильные ветра отнесли ее в рагузскую гавань… Нынче по причине нашего мира с Турцией вновь отправиться к султану ей никак невозможно. И она обитает в Рагузе. Хотя рагузский сенат, напуганный вами, Ваше сиятельство, делает все возможное, чтобы она оттуда убралась. Страх сената столь велик, что сенаторы даже отписали в Петербург о появлении сей женщины.

– Вот так! – захохотал Орлов. – Значит, уже и в Петербурге о ней знают. Мы узнаем последние… Зачем держу вас на службе?

– Из Петербурга ответили, что нет никакой надобности обращать внимание на побродяжку…

– Узнаю благодушие графа Панина!

Христенек ввел в залу жизнерадостного толстого господина в мундире майора.

– Тучков второй, – представился майор.

– Значит, видел ее в Венеции? – спросил Орлов.

– Точно так, Ваше сиятельство. Она жила в доме самого французского посла.

– Ну, как же без французов-то обойтись? – усмехнулся Орлов.

– Сей посол оказывал ей знаки внимания, почитай, как царствующей особе. С ней общались сам польский князь Карл Радзивилл и граф Потоцкий. Много с ней понаехало поляков. Все с усищами, саблями гремят. Скоро, говорят, будем с нашей принцессой Всероссийской на Москве, как с царевичем Дмитрием. И другие пакостные слова, повторять не хочу.

– И не надо повторять… ты лучше про дело рассказывай.

– Познакомился я там с двумя поляками: с Черномским и Доманским. Усищи у них…

– Ну, про усищи ты уже говорил.

– Садился я с ними в карты играть…

– Все проиграл? – усмехнулся Орлов. Майор вздохнул:

– Там был еще француз маркиз де Марин, ох злой до карт мужчина. Он при ней служит. Обобрал он меня дочиста. И вот тут она и вошла… Вошла… за ней гофмаршал идет, потому что она еще и герцогиней будет.

– Подожди, – прервал Христенек, – ты же говорил, что ее кличут принцессой Всероссийской.

– Это по происхождению тайному она вроде бы принцесса Всероссийская, а по жениху – замуж она готовится – она еще и герцогиня. Поляки кричат мне: целуй-де ручку у своей законной повелительницы, а я только плюнул… Тьфу – вот вам и весь мой ответ.

Он замолчал.

– И все? – усмехнулся Орлов.

– И все, Ваше сиятельство. Спасибо ноги унес, а то б зарубили.

– Ну что ж, ответил хорошо. Узнал мало, вот что плохо, – мрачно сказал Орлов. – Ну, и как она… с лица?

– Худого не скажу… Красавица. Волосы темные, глазищи горят… И ни на секунду не присядет, все движется, все бежит…

– Понравилась? – усмехнулся Орлов.

– Только в оба и гляди, а то обольстит, – засмеялся майор, – но худа уж больно, пышности в теле никакой…

После ухода майора Орлов сказал:

– Чую, получим мы еще одного Пугачева в юбке, пока граф Панин благодушествует…

И приказал Христенеку:

– Пиши.

Граф начал диктовать, расхаживая по комнате:

– «Всемилостивейшая государыня! Два наимилостивейших Ваших писания имел счастие получить. С благополучным миром с турками Ваше императорское величество, мать всей России, имею счастье поздравить. Угодно Вашему величеству узнать, как откликнулись министры чужестранные на весть о мире…»

Орлов остановился и сказал Христенеку:

– В своем письме к нам государыня предполагает, как они должны откликнуться. Вот это все дословно в наше письмо и перепиши. Ибо, что матушка предполагает, то и правда.

И он продолжил диктовать:

– «На днях, матушка, получил я письмо от неизвестного лица, о чем хочу тебе незамедлительно донести. Сие письмо прилагаю, из коего все ясно видно. Почитай письмо внимательно, матушка, помнится, что и от Пугачева воровские письма очень сходствовали сему письму. Я не знаю, есть ли такая женщина или нет. Но буде есть, я б навязал ей камень на шею, да и в воду… Я ж на оное письмо ничего не ответил, но вот мое мнение: если вправду окажется, что есть такая суматошная, постараюсь заманить ее на корабли и потом отошлю прямо в Кронштадт. Повергаю себя к священным стопам Вашим и пребуду навсегда с искренней моей рабской преданностью».

«Как повернул, – с восхищением думал Рибас. – И уже забыты враги, которые хотят его опорочить! Теперь, оказывается, он решил свидеться с нею – только чтоб заманить ее на корабли!.. И все, что он будет делать, чтобы свидеться с суматошной, есть лишь служение императрице… Но как же он хочет с нею свидеться!»

На лице Рибаса было искреннее восхищение.

Орлов вдруг пристально посмотрел на Рибаса и сказал:

– Ох, Рибас, хитрый испанец, боюсь, повесят тебя когда-нибудь!

– Сильного повесят, слабого убьют, а хитрого сделают предводителем. Это у нас пословица, Ваше сиятельство, – улыбнулся Рибас.

– Итак, Осип Михайлович, – прервал его граф, – ты отправляешься в Рагузу. И все… все о ней разузнаешь. Откуда она родом?.. Кто с ней в заговоре?.. С кем в отечестве нашем связана?.. Но главное – кто она? Ты понял? Я все должен знать… На глаза ей не попадайся! И будь осторожен.

– Я всегда осторожен, Ваше сиятельство, когда имею дело с женщиной. Ибо женщина есть сосуд греха. Мой отец всегда говорил: «Женишься – бей жену». А я, дурак, спрашивал: «За что ж ее бить, коли я ничего плохого о ней не знаю?» – «Ничего, – отвечал отец, – она знает!»

Действующие лица: Екатерина

Рабочий день императрицы

Грязный сумрак петербургского утра в ноябре 1774 года. В Зимнем дворце, в личных покоях императрицы, в огромной постели спит немолодая женщина, Ангальт-Цербстская принцесса Софья Августа Фредерика, известная под именем русской императрицы Екатерины Второй.

Сейчас ей сорок пять лет. Она родилась в Штеттине, где ее отец, один из бесчисленных немецких принцев, был командиром полка на прусской службе. В четырнадцать лет она была привезена в Россию и выдана замуж за голштинского принца Петра Ульриха, объявленного императрицей Елизаветой наследником русского престола Петром Федоровичем. Софья Фредерика также приняла православие и стала именоваться благоверной Екатериной Алексеевной.

Двенадцать лет назад женщина, спящая сейчас в постели, устроила дворцовый переворот. И стала править Россией под именем Екатерины Второй.

Дворцовый звонарь пробил шесть раз в колокол. Екатерина встает с постели.

День императрицы начинался всегда в одно и то же время – в шесть утра.

Екатерина подходит к корзине рядом с кроватью: на розовых подушечках с кружевами спит собачье семейство – две крохотные английские левретки.

Четыре года назад Екатерина первой в России согласилась привить себе оспу. И тем подать пример подданным. Это был поступок, ибо последствия его были недостаточно известны. Но просвещенная императрица обязана была так поступить. И она рискнула – к восторгу своих друзей – французских философов. В память этого события английский доктор, прививший оспу, подарил ей собачек.

Екатерина будит собачек, кормит их печеньем из серебряной вазочки. Левретки сонно едят…

Пожилая некрасивая женщина входит в спальню. Это знаменитая Марья Саввишна Перекусихина – первая камер-фрау ее величества, наперсница и хранительница всех тайн. Она первой узнавала о падении одного фаворита и появлении другого… Она – глаза и уши императрицы во дворце.

– Ну, где же эта Катерина Ивановна? – раздраженно спрашивает Марью Саввишну Екатерина. – Мы ждем ее уже десять минут.

– И что это ты с утра разворчалась, матушка? – строго отвечает Марья Саввишна.

Екатерина покорно улыбается, с нежностью смотрит на Марью Саввишну – той дозволяется так разговаривать с императрицей, с ней Екатерина с удовольствием чувствует себя вновь маленькой девочкой.

«Никого у меня нет ближе этой простой, полуграмотной женщины. Я знаю: она любит меня. В наш век, когда мужчины так похожи на женщин и готовы продать себя за карьеру при дворе, – сколько знатных куртизанов сваталось к Марье Саввишне! Она всем отказала. Не захотела меня бросить… Когда я болею, она ухаживает за мной. А когда она болеет, я не отхожу от нее. Недавно мы заболели обе. Но она лежала в беспамятстве. И я в горячке плелась до ее постели… И выходила! Ибо коли она помрет – у меня никого!»

С золоченым тазом и золоченой чашей для умывания входит заспанная калмычка Катерина Ивановна.

Екатерина сердито вырывает у нее из рук чашку и начинает мыться.

– Заспалась я, матушка, что ж поделаешь, – вздыхает молодая калмычка.

– Ничего, ничего! Выйдешь замуж, вспомнишь меня. Муж на меня походить не будет, он тебе покажет, что значит запаздывать, – говорит Екатерина, торопливо умываясь.

Собачки бегают под ногами.

Эта сцена повторится и завтра, и послезавтра. Но калмычку Екатерина не гонит, Екатерина терпелива и вежлива со слугами. Она не забывает, что еще недавно хотела отменить крепостное право. Но не отменила.

– Будьте добры, Катерина Ивановна, пусть не позабудут принести табакерку и положить в нее табаку моего любимого…

Шесть часов двадцать минут утра на больших малахитовых часах… Екатерина перешла в рабочий кабинет. Быстро выпивает чашечку кофе с сухарями и кормит собак. Собачки сладострастно поедают сухари и сливки.

– А теперь идите с Богом…

Уходят калмычка и камер-фрау. Екатерина выпускает собак погулять. Запирает дверь. Садится к столу.

Теперь время ее личной работы. В эти три часа, до девяти утра, она обычно пишет письма своим любимым адресатам – Вольтеру, Руссо и барону Гримму. Или делает наброски для мемуаров… Или пишет пьесы. Говорят, у ее пьес есть тайный соавтор – писатель Новиков, последователь Вольтера, просветитель. Пройдет время, и императрица посадит своего соавтора в тюрьму. Ибо к тому времени произойдет французская революция, и взгляды просвещенной императрицы переменятся. А писатель Новиков не сумеет переменить своих взглядов. Неповоротливый литератор!

Напевая мелодию французской песенки, Екатерина начинает писать свои письма.

Она в отличном настроении. Ужас последних лет – позади.

«Какие это были годы: Франция толкнула Турцию на войну…Я одерживала победу за победой, но Версаль заставлял султана продолжать кровопролитие… Польша бунтовала… Недавно меня просили предсказать, что станет со странами Европы через тысячу лет. Против слова „Польша“ я написала лишь одно слово: „Бунтует“… Шляхта! Они не захотели королем друга нашего Понятовского – начали бунт. И чего добились? Пруссия и австрийский двор предложили мне поделить польские земли, пока шляхта убивает друг дружку в междоусобии. И пришлось… Иначе раздел случился бы без меня.

А тут и подоспел Пугачев: полдержавы было охвачено бунтом. Благодарение Богу – со всем совладали. Победный мир с турками заключен. И разбойник схвачен и ждет казни. А год назад качались на виселицах дворяне – и ждали прихода кровавых мужиков в Москву».

Екатерина отложила перо, взяла листок бумаги со стола – письмо от нового фаворита Григория Потемкина.

Читает с нежной улыбкой. И по привычке делает пометы на любовном письме, как на государственной бумаге.

«Дозволь, голубушка, сказать то, о чем думаю», – читает Екатерина.

«Дозволяю», – пишет на полях. «Не дивись, что беспокоюсь в деле любви нашей…» «Будь спокоен», – пишет Екатерина на письме. «Сверх бессчетных благодеяний ко мне поместила ты меня у себя в сердце. И хочу я быть тут один».

«Есть и будешь», – пишет Екатерина. «Потому, что тебя никто так не любил…» «Вижу и верю».

«Помни: я дело рук твоих и желаю, чтобы покой мой был тобой устроен. Аминь».

«Дай успокоиться чувствам, дабы они сами могли действовать, – пишет на любовном послании свое резюме Екатерина, – они нежны и, поверь, отыщут лучшую дорогу. Аминь».

Она вздохнула:

– Я извожу так много перьев, что слуги очень сердятся, потому что я все время прошу новые: я обожаю писать…

Она открывает табакерку с портретом Петра Великого и с наслаждением нюхает табак. Теперь пора приняться за главное. Сегодня она приступает к важнейшему труду – начинает свои мемуары. Она будет писать их всю жизнь на клочках бумаги, чтобы потом соединить вместе. Но так и не соединит. Эти мемуары она пишет для Павла – сына ее и свергнутого ею императора. В них – ее оправдание.

Она расхаживает по комнате:

– С чего начать? Начать с эпиграфа: «Счастье не так слепо, как обыкновенно думают люди. Чаще всего счастье бывает результатом личных качеств, характера и поведения. Чтобы лучше это доказать, я возьму два разительных примера: я и супруг мой, Петр Третий и Екатерина Вторая… Я вышла замуж, когда мне было четырнадцать лет, а ему было шестнадцать, но он был очень ребячлив…»

Девочка идет навстречу мальчику в золотом камзоле, она смотрит на него испуганными глазами. А он вдруг показывает ей язык и хохочет.

Девочка и мальчик открывают бал. Они танцуют менуэт… А потом его увозили…

Огромная фигура Орлова на лошади. Карета с опущенными шторами, окруженная гвардейцами… До сих пор это снится ей по ночам.

Екатерина расхаживает по кабинету.

«Я не хотела его смерти, как не хотела раздела несчастной Польши, но… Ты должен понять, мой сын: когда я восприняла престол, флот был в упущении, армия в расстройстве, 17 миллионов государственного долга и 200 тысяч крестьян находились в открытом бунте. Но главное бедствие было – шатание в умах. Ибо на русской земле находились целых три государя… Я люблю эту страну, я обожаю ее язык Я преклоняюсь перед физическими чертами русских – их статью, их лицами. Я считаю русскую армию лучшей в мире. Я всем сердцем приняла религию этой страны. Я ходила пешком на богомолье в Ростов. Я ненавижу в себе все немецкое. Даже своему единственному брату я запретила навещать меня в России. Я сказала: „В России и так много немцев“. И сказала чистосердечно, потому что давно не чувствую себя немкой. Но я по-прежнему оставалась немкой, захватившей трон… пока эти два императора существовали. Два лакомых кусочка для всякого рода авантюристов».

По камере разгуливает тщедушный молодой человек. Входит тюремщик с едой. Молодой человек глядит на еду и лает.

«Один император – Иоанн Антонович, свергнутый в младенчестве императрицей Елизаветой, уже двадцать лет сидел в Шлиссельбурге. А другой свергнутый император – мой муж Петр Федорович…»

– Не изволь беспокоиться, матушка. Волю твою исполним, – усмехается Алексей Орлов.

Дворец в Ропше. В спальне Алексей Орлов играет в карты с императором. Вокруг сидят гвардейские офицеры.

«Я знала, что в Ропше собралось много гвардейцев: князь Барятинский, Потемкин, Энгельгардт, актер Волков. Но я не знала, зачем они там. И до сих пор не знаю, что там произошло. Просто 6 июля прискакал князь Барятинский…»

Барятинский вбегает в кабинет императрицы.

Бухнулся в ноги, ползая по полу, пьяно, со слезами кричит:

– Беда, государыня!

«Он был совсем пьян!..»

Барятинский, ползая по полу, выкрикивает, обливаясь пьяными слезами:

– Не виновны, матушка… Нервен он был… Игра у нас была… Нервен он был… Лакея грыз… Потом на Алешку Орлова набросился… Все отписал тебе Алешка как есть… Все отписал… Смилуйся, матушка!

И Барятинский сует Екатерине скомканную бумагу.

Екатерина подошла к столу и вынула из шкатулки мятый пожелтевший листок.

«Сохраняю эту нечистую бумагу с кривыми каракулями, всю дышащую безумством и бешенством. Надеюсь, когда ты прочтешь ее, мой сын, она станет оправданием твоей матери…» В который раз она перечитывает страшный листок: «Матушка, милосердная государыня! Как мне изъяснить и описать, что случилось… Поверь верному своему рабу. Но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть! Но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал. Да и как нам задумать – поднять руки на государя! Но свершилась беда: он заспорил за столом с князем Федором Барятинским. Не успели мы разнять, а его уж не стало. Сами не помнили, что делали. Все до единого виноваты. Достойны казни. Прости или прикажи скорее кончить. Свет не мил Прогневали тебя и погубили души свои навек…»

– Я не могла их наказать, они были тогда сильны, – она почти кричит. – Я не могла их наказать!..

Она стоит в черном платье, окруженная сенаторами…

«Я была в непритворном соболезновании и слезах о столь скорой смерти императора, ибо всегда имела непамятозлобивое сердце. Никита Иванович Панин и Сенат просили меня не предаваться горю и не присутствовать на погребении, чтобы не подорвать здоровье, столь нужное тогда отечеству. И мне пришлось повиноваться приказу Сената. К сожалению, сразу после погребения начались неосновательные толки. Каковые родили потом злодея Пугачева, объявившего себя усопшим императором…»

И вновь Екатерина положила перо. Расхаживает по кабинету.

«Помни, сын мой: правителю нужна решительность… Чтобы свершать, что должно… и что порой так не хочешь свершать. Решительность – вот главное качество счастливого человека. Нерешительны только несчастные и слабоумные…»

Тщедушный молодой человек ходит кругами по камере. Ходит яростно, как зверь в клетке…

«И со вторым императором как-то само разрешилось… Я поехала навестить его в Шлиссельбург, чтобы облегчить участь несчастного…»

В камере – Екатерина, тюремщик поручик Чекин и тот самый тщедушный молодой человек.

С печалью глядит Екатерина благодетельным своим взглядом на молодого человека.

– Встать перед императором! – вдруг кричит ей молодой человек. Екатерина будто не слышит и продолжает грустно смотреть на него.

– Ты права. У меня только тело Иоанна, назначенного императором Всероссийским. А душа у меня святого Георгия. Потому вас, мерзейших тварей, видеть не желаю.

И вдруг истошно закричал:

– В монастырь иди! Пока не поздно, разбойница!

Императрица беседует с графом Никитой Ивановичем Паниным.

Граф Никита Иванович Панин, глава Коллегии иностранных дел – один из ближайших сподвижников Екатерины в первые годы ее царствования.

– Поручик Чекин доносит, что арестант совсем безумен, – печально говорит Панин.

– Принц Гамлет тоже объявил себя безумным, – усмехается Екатерина. – И ему верили.

– А телом он крепок, – вдруг, без видимой связи с предыдущим, говорит Панин, – только животом страдает, когда обжирается. Ох, надо в оба глазеть, вдруг кто освободить попытается! Особливо опасно, если Ваше величество из Петербурга изволит уехать. Тогда легко охотники могут найтись. Хотя на сей случай инструкция есть: немедля порешить арестанта… Ох, боюсь, чего бы не случилось, когда Ваше величество из столицы куда уедет…

И опять Екатерина прошла по кабинету.

«А потом я уехала в прибалтийский край. И там узнала, что некий злодей, поручик Мирович, пытался освободить несчастного Иоанна. И была исполнена инструкция…»

Камера. На полу лежит Иоанн – тщедушное безжизненное тело. Над ним стоит долговязый Чекин. Вздохнув, за ноги оттаскивает труп в угол камеры.

Панин докладывает императрице:

– Сенаторы не верят, что Мирович действовал один… хотят ребра у него пощупать, пытать предполагают, чтобы сообщников узнать.

Екатерина отвела глаза от умоляющего взгляда Панина.

«Я приказала отговорить сенаторов. И Мировича казнили без пытки. Я так и не знаю, подстроил ли Панин заговор Мировича, чтобы непрошеной помощью избавить меня от несчастного Иоанна. Или через Мировича пытался возвести на престол этого слабоумного, чтобы осуществить свою бессмысленную мечту – создать в России западную конституционную монархию. Или действительно не имел к сему заговору никакого отношения… Я предпочла не знать правду. Слишком мало у меня таких людей, как граф Панин…»

Усмехающееся лицо Панина…

«Он первым стал в оппозицию к Орловым. Первым понял, как я ими тягощусь. Жаль, что он до сих пор бредит западной монархией. Он слишком долго был посланником в Швеции. Но я всегда помню; граф Панин – блестящий человек…»

Екатерина пишет.

«Ни Петр Третий, ни Елизавета не подготовили мне министров для новых задач, стоявших перед страной. Они обходились надутыми посредственностями. Я призвала к управлению целую когорту блестящих людей. И я дала им возможность совершать великие дела, ибо знаю: не только люди делают дела, но и дела делают людей…»

«Но ох уж эти „блестящие люди“! Все эти Панины, Орловы… У них всегда есть свои цели. И ради них они борются друг с другом, а я должна скакать меж ними курцгалопом и следить, чтобы каждый новый „блестящий“ имел достаточно сильного соперника. Но для укрепления державы куда нужнее люди просто трудолюбивые. Исполнительные… И эти люди – теперь моя опора. А из блестящих мне с головой хватает нынче Григория Александровича Потемкина».

Часы на камине бьют девять: дама и кавалер на часах танцуют менуэт.

Время работы для себя закончено. Наступило время для государства. Она возвращается в спальню.

Екатерина в белом широком капоте и в белом тюлевом чепце. Входит секретарь со множеством бумаг.

Определяется содержание дня. Выслушиваются важнейшие доклады.

Екатерина надевает очки.

– Вам еще не нужен сей снаряд? – спрашивает она с усмешкой секретаря. – А мы на долговременной службе отечеству притупили зрение…

В спальню входят сановники, обер-полицмейстер.

Екатерина подписывает бесконечные бумаги, когда появляется человек средних лет, приятный, спокойный, предупредительный. Это Александр Алексеевич Вяземский. Он из новых, исполнительных бюрократов. Генерал – прокурор. Душа ретроградной партии, ненавистник реформ и враг всякой иностранного влияния. Он таков, ибо этого хочет императрица, чтобы иметь противовес графу Панину, любителю реформ и стороннику иностранного влияния. Екатерина любит равновесие.

Просмотрите план дня, Александр Алексеевич…

Часы на камине пробили двенадцать. В официальной уборной Екатерина завершает туалет. Она одета в простое широкое «молдавское» платье. Старый парикмахер Козлов заканчивает прическу императрицы. За ушами букли, волосы забраны кверху, чтобы открыть широкий лоб. И никаких драгоценностей. Сейчас Екатерина – правительница.

Втыкают последние шпильки в ее прическу. Одновременно она продолжает решать государственные дела. В уборной толпятся сановники.

Входит граф Панин.

– Уж не стряслось ли что-нибудь, Никита Иванович? Вы сегодня поднялись непривычно рано, – насмешливо говорит императрица.

– Пришло письмо, Ваше величество, от графа Алексея Григорьевича из Италии.

– Разбор иностранной почты назначен на два часа – не будем ломать наш распорядок.

Панин молча кланяется.

«На днях я шутила: угадывала, кто от чего помрет. Про Панина я сказала: „Этот помрет от одной из двух причин – коли ему надо будет или поспешить, или рано встать. И тем не менее сегодня он встал. Да, в чем-то сильно провинился его вечный враг Орлов… Он просто помирает от нетерпения нам рассказать… Ничего, потерпишь, голубчик!“»

Часы на камине пробили час – дама и кавалер танцуют свой менуэт.

Время обеда. Обедает она «просто и скромно, в узком кругу».

За огромным роскошным столом собралось два десятка вельмож. Среди них Панин, Вяземский, Голицын, Кирилла Разумовский.

Место справа от императрицы пустует. Это место фаворита. Нынешний фаворит Потемкин – в Москве.

«Раньше за этим столом сидели блестящие люди, теперь – исполнительные. Только, пожалуй, граф Панин сохраняет детскую страсть высказывать собственное мнение. Вещь полезная для державы в дни трудностей и излишняя в дни благоденствия. И нынче я держу его только для одного – участия в придворных интригах. Ибо пока они борются и ненавидят друг друга, я сильна… Итак, он готовит что-то против Орлова. А мы покажем, как ценим графа, – и тем немного раззадорим его. Эти блестящие люди так легко становятся детьми, когда воюют друг с другом…»

За столом идет беседа о государственных делах.

– Я отписала в письме к графу Орлову, – говорит Екатерина, – кто и как, по нашему суждению, воспринимает наш мир с турками. Англичане рады, конечно, они наши союзники. Ну, а прочие разные виды имеют…

Французы в большом прискорбии – яд, ими испускаемый, действия не дал. Да и Фридриху прусскому не удастся более прибирать чужих земель как было, пока мы с турками воевали… И теперь я с нетерпением жду ответного послания графа. Я так ценю его меткие суждения… – Все это она говорит, поглядывая на Панина. – Кстати, Никита Иванович, вы, кажется, сказали…

– Именно так, Ваше величество. Мы получили важное письмо от графа, – с непроницаемым лицом отвечает Панин. – И сегодня я буду иметь честь доложить вам о том…

На часах – два часа дня.

В рабочем кабинете императрицы – граф Панин, князь Вяземский. Князь Вяземский, как всегда, молчит. Разговаривают Екатерина и Панин.

Теперь с двух до четырех она будет разбирать дипломатическую почту: донесения русских дипломатов, секретных агентов, письма европейских государей. К четырем, когда заканчивается рабочий день, Екатерина будет трудиться уже десять часов.

Панин мягко кладет перед ней пакет.

– Письмо графа Орлова из Ливорно.

– Будьте добры, где мой снаряд? Секретарь подает очки.

– Ну, и что же пишет граф? – надевая очки, со своей вечно ласковой улыбкой спрашивает она Панина.

– В начале письма граф обстоятельно рассказывает, как откликнулись европейские государи на наш мир с Турцией. И, надо сказать, совершенно повторяет справедливые высказывания Вашего величества, – без выражения произносит Панин.

– Мы с графом редко расходимся во мнениях, – улыбается Екатерина.

– Ну, а в дальнейшем…

Панин замолкает, потому что Екатерина начинает читать. Лицо ее багровеет, она вскакивает со стула и начинает быстро шагать по кабинету.

«Я называю вулкан Этну своим кузеном, ибо очень вспыльчива. Но я умею подавить это в себе. В эти минуты я никогда не подписываю никаких приказов. Я попросту хожу и грубо ругаюсь…»

Екатерина мечется по кабинету, залпом пьет воду из стакана.

– Ах, каналья… Ах, бестия… Грязная каналья!.. Нам нет покоя… Только разделались с одним вором… Теперь нам создают другого Пугачева! И когда же это кончится?!

– Государыня, – мягко начинает Панин. – В свое время я докладывал о предложении сената рагузского выслать самозванку. Но вы в милосердии своем просили не замечать эту побродяжку, хотя я был тогда иного мнения.

– Тогда мы могли и не заметить эту авантюреру… – Екатерина уже взяла себя в руки и говорит как обычно, доброжелательно и спокойно. – Тогда о побродяжке писали только иностранные газеты, которых, слава Богу, у нас в России не получают. Разве что в Коллегии иностранных дел. Но теперь эта каналья, всклепавшая на себя чужое имя, дерзнула обращаться к российскому флоту. Я не хочу, чтобы, к радости врагов наших, у нас за границей объявился новый Пугачев!

– И вот здесь, Ваше величество, – Панин торжествующе помедлил, – мне кажутся особенно сомнительными меры, которые по сему поводу предлагает граф Алексей Григорьевич. Особенно тревожит меня план графа войти в сношение с авантюрерой.

Екатерина разгуливает по кабинету.

«Ах, мои „блестящие люди“! Как же вы все ненавидите друг друга! Если бы я вас слушала, я должна была бы казнить каждого из вас… И все ж таки в точку попал на этот раз – сама тревожусь!.. Видать, не выдержало ретивое у Алексея Григорьевича. Да, он всегда имеет две тетивы на одном луке!»

Панин, чуть усмехаясь, выжидающе глядит на императрицу. «Не дождешься, не в обычае моем выдавать одних слуг другим…»

Екатерина милостиво улыбнулась:

– Граф Алексей Григорьевич служит нам как умеет, и рвение его похвально. Но я согласна с вами: надо предложить графу совсем иные меры. Рагузская республика достаточно от нас страху имеет. И посему отпишите графу: не входя в сношения с сей женщиной, немедля потребовать у сената ее выдачи. И если на то не последует согласия, бомбардировать город. И, захватив известную женщину, посадить ее на корабль и отправить в Кронштадт…

Екатерина осталась в кабинете с князем Вяземским. В течение всей беседы с Паниным князь пребывал в совершенном молчании.

– И что ты думаешь о деле, Александр Алексеевич?

– Думаю, кому следствие поручить, когда захватим сию женщину, – после долгого молчания ответил Вяземский.

– Не слишком ли далеко вперед глядишь? – усмехнулась Екатерина. И добавила, помолчав: – И ты действительно веришь графу Алексею Григорьевичу?

– Уму его верю, матушка государыня. Граф Орлов свою выгоду всегда поймет. Может, не сразу, но поймет. Привезет он тебе авантюреру!

Секретный агент в XVIII веке

Ночные ласточки Интриги —

Плащи! – Крылатые герои

Великосветских авантюр.

Плащ, щеголяющий дырою,

Плащ игрока и прощелыги,

Плащ Проходимец, плащ – Амур.

Плащ, шаловливый, как руно,

Плащ, преклоняющий колено,

Плащ, уверяющий – Темно!

Гудки дозора. – Рокот Сены. —

Плащ Казановы, плащ Лозэна,

Антуанетты домино!

Марина Цветаева

Рагуза. Великолепный дом стоит у самого моря. В саду Рибас разговаривал с хозяином.

– То есть как бежала? – изумляется Рибас.

– А вот так – бежала! – в отчаянии восклицает хозяин. – Вчера ночью все они были: гофмаршалы, бароны, маркизы, принцесса… Утром просыпаюсь – никого! Ни баронов, ни маркизов, ни денег задом и за карету. Я разорен, я разорен!

– Успокойтесь, любезнейший… И постарайтесь рассказать по порядку.

– Все началось с того, что из Венеции приехал к ней проклятый маркиз де Марин… – начал несчастный хозяин.

– Маркиз де Марин? – переспросил Рибас.

Венеция.

Через неделю, ночью, в некоем доме, стоявшем весьма далеко от Большого канала, шла крупная игра.

За столом сидел человек в маске, напротив него – Рибас. Кучка золота около Рибаса быстро таяла. Человек в маске выигрывал и при этом все время болтал, обращаясь к французским офицерам, наблюдавшим за крупной игрой:

– Мой друг герцог Лозен как-то назначил свидание одной даме. Дама сказала: «Ну что ж, я готова увидеть вас сразу после утренней мессы». – «Как? Разве еще служат мессы по утрам?» – удивился Лозен. Оказалось, он никогда не вставал раньше двух часов пополудни и оттого двери собора видел всегда закрытыми. Вы проиграли еще пятьдесят золотых, мосье!

– Извольте получить. – Рибас отсчитал и простодушно добавил: – Кажется, я догадался, кто была эта дама…

Игра продолжалась.

– Она только что явилась тогда в Париже, – вздохнул человек в маске. – Как она была хороша! Гетман Огинский – он был тоже у ее ног – сказал: «к стыду Европы, только Азия могла родить подобное совершенство». Тогда мы все думали, что она из Персии…

– Послушайте, безумец, вы можете говорить только об этой женщине, – сказал один из офицеров.

– И вот в Париже герцог Лозен, гетман Огинский и ваш покорный слуга начинают ухаживать за таинственной принцессой. И всем нам всячески мешает некий барон Эмбс. И тогда Лозен и я выкрадываем ночью из дома несчастного барона и везем в карете прочь из Парижа. При первой смене лошадей барон высовывается из окна и вопит, что его похитили. Лозен объясняет, что это опасный сумасшедший. И мы везем его дальше, пока он не клянется впредь не мешать нам… – И человек в маске обратился к Рибасу: – С вас еще десять червонцев…

Рибас небрежно подвинул к нему деньги. Теперь на столе возле Рибаса осталось несколько жалких монет.

– Вот вы восхищаетесь Лозеном… – вдруг сказал Рибас.

Герцог Лозен – донжуан XVIII века. Через двадцать лет, во время французской революции, он окончит жизнь на гильотине…

– А я знавал человека, который здорово надул самого Лозена, – продолжал Рибас. – Это был некто Рибас – большой пройдоха, проживавший в Неаполе. Надо сказать, что Лозен влюбился тогда в неаполитанскую кокотку дьявольской красоты. Пригласил ее к себе. Дама пришла. Лозен – весь страсть – протягивает ей кошелек. Дама закатывает ему пощечину: «За кого вы меня принимаете, сударь!» И кошелек летит в окно! Лозен падает на колени, в ход идут его знаменитые бриллианты… Излишне говорить, что весь фокус придумал друг сердца дамы, Рибас, который стоял под окном и ловил кошелек…

Все захохотали, и человек в маске куда более внимательно взглянул на рассказчика.

– Ох, сколько историй про этого Рибаса! В Неаполе вообще никто не мог понять, что действительно сделал Рибас и что ему приписывают. У него было восемь дуэлей, и все на разном оружии. Он убивал на шпагах, пистолетах, саблях – любил разнообразие. Кажется, после девятой дуэли ему пришлось бежать… – Рибас бросил карты. – Я проиграл все!

Человек в маске придвинул к себе остальные золотые. И тогда Рибас прибавил:

– Не могу расстаться с вами, не поведав вам маленький секрет в благодарность за игру.

Человек в маске как-то нехотя отошел с Рибасом.

– Я люблю Венецию еще за то, что все благородные люди носят здесь маски. Это очень удобно, особенно если ты решился на опасную любовную интрижку… или сплутовать в карты.

– Что вам надобно, сударь?

– Сообщить, что вы можете снять маску, маркиз де Марин! И еще: вы плохо играете, – зашептал Рибас. – Даже когда вы отвлекаете своими рассказами, все равно видно, как вы передергиваете…

– Послушайте, милостивый государь…

– Рибас – так меня зовут, – и сейчас я дам вам пощечину, маркиз. Это во-первых. Объявлю, что вы шулер, это во-вторых. После чего я вас убью на дуэли. Согласитесь, даже одно из трех…

– Что вы от меня хотите?

– Полезный вопрос. Вы почувствовали, что я от вас что-то хочу. Я хочу, маркиз, чтобы вы с нами побеседовали о женщине, о которой вы столь легкомысленно повествовали сегодня. Но это напускное. Мне известно, что вы бросили ради нее имение, Париж. И ездите за ней по всему свету. Итак вопрос: куда она уехала из Рагузы?

– В Турцию.

– Дорогой маркиз, после того как турки заключили мир с Россией… Это несерьезный ответ. Повторяю: куда она уехала?

– Она села на корабль с двумя поляками – Доманским и Черномским и неделю назад отплыла в неизвестном направлении.

– Вы шулер и обманщик не только в игре, Ваша светлость. Вы помогли ей бежать от долгов из Рагузы. Вы наняли ей корабль. В последний раз, маркиз… – Рибас поднял руку.

– Она в Неаполе.

– Браво, но это был всего лишь пробный вопрос, чтобы проверить, готовы ли вы со мной сотрудничать. Я узнал об этом без вас! Итак, сейчас вы подробно расскажете мне все, что о ней знаете. И не дай вам Бог сблефовать.

– Сейчас?!

– Мы живем в торопливый век, маркиз. Я жду.

– Будьте вы прокляты!

– Это обычное начало в разговоре с Рибасом. Итак, впервые вы встретили ее в Париже…

Два рассказа об одной женщине

Версальский дворец – летняя резиденция французских королей. Ночь. В Бальной роще Версаля зажжены канделябры. Бьют фонтаны… И в этой бальной зале под звездным небом в мерцающем свете сотен свечей в летнюю ночь 1772 года – танцевали.

Фантастические колокола-кринолины, обнаженные плечи, таинственные черные мушки на смелых декольте дам, немыслимые каблуки, парики и камзолы…

Они движутся в манерном менуэте, величественно и медленно, как корабли.

Проплывают высокие, как башни, прически дам.

…Прическа в виде сражающихся солдат – дама желает показать, что преисполнена мужества.

Прическа в виде мельницы и фермы с крошечными коровами, пастухами и пастушками – эта дама – мечтательница.

Прическа в виде дуэли: два миниатюрных кавалера на голове дамы поражают друг друга шпагами – дама кокетливо выставляет напоказ свои успехи.

Парикмахер и портной были героями времени. И самые знаменитые художники придумывали парижские туалеты. «Если даме пришла мысль появиться в ассамблее, с этого момента пятьдесят художников не смеют ни спать, ни есть, ни пить», – писал Монтескье.

Величавая пышность расцвета галантного века: ярко-красные, темно-голубые, затканные холодным золотом камзолы и платья соседствуют с новомодными: светло-голубыми, матово-зелеными, нежно-телесными, будто потерявшими силу цветами – любимыми цветами парижской моды накануне революции.

В это время в моду вошел «блошиный» цвет. Было создано полдюжины его оттенков. Они наименовались: «цвета блохи», «цвета блошиной головки», «цвета блошиного брюшка», «цвета блошиных ног» и т. д. А мадемуазель Бертен, модистка Марии Антуанетты, ввела в моду цвет «блохи в период родильной горячки».

Так они развлекались за два десятилетия до гильотины.

В этой безумной толпе выделяется молодая красавица в нежно-голубом платье и прическе с кроваво-красными перьями.

Перья! Недавно их ввела в моду сама Мария Антуанетта. Шокирующе простая прическа нового поколения.

И еще одна пара. Молоденькая красавица в изумрудных перьях танцует менуэт с очаровательным юношей: Мария Антуанетта и герцог Лозен… Через двадцать лет оба они умрут под ножом гильотины, как и большинство тех, кто здесь танцует. Но сейчас они танцуют…

Мария Антуанетта что-то шепчет Лозену, кивая на красавицу с кроваво-красными перьями.

– Весь Париж говорил тогда о ней, – вздохнул маркиз де Марин. – Меня познакомил с ней сам герцог Лозен…

Красавица с кроваво-красными перьями стоит на фоне Версальского парка… Белый мрамор статуй… Горят бронзовые канделябры… И звездное небо 1772 года…

Лозен, склонившись в изящном поклоне, целует у нее руку.

– Я хочу представить вам, принцесса, моего друга: маркиз де Марин. И вот уже маркиз склоняется в поклоне.

– Ее высочество Али Эмете, принцесса Володимирская… Отойдя в сторону с Лозеном, де Марин говорит:

– Какой странный титул у этой красавицы!

– Милый друг, – отвечает, смеясь, Лозен, – сейчас Париж полон странных титулов. Множество несуществующих герцогов, набобов, принцесс. Париж – это Вавилон…

Сверкающие глаза принцессы глядят на де Марина…

Я почувствовал, что погиб! На следующий день я начал узнавать, кто она. Я бросился к тем, кто знал все обо всех – к парижским банкирам.

Господин Масе, полненький субъект в модном тускло-зеленом камзоле, беседует с де Марином:

– В Париже все выдают себя за других. Всеобщая ложь – в этом весь наш век. И это плохо кончится. Но клянусь: она принцесса. Только очень знатная дама может быть такой мотовкой. Сколько ни дашь – все исчезает. Нет, я с удовольствием ссужаю ей деньги и, уверен, не прогадаю. Она обещает наградить меня орденом Азиатского креста. Ордена – моя страсть.

Господин Понсе, желчный господин в мятом, вытертом камзоле, сердито объяснил де Марину:

– Все, что она болтает, – сказки для детей. Я не дам ей ни ливра. Точнее, дам, но немного. Она в моде в Париже. А я не имею права отставать, если другие глупцы дают… Да, я уж навел о ней справки. Она приехала в Париж из Лондона. Потратила там такую уйму денег, что просто потрясла бедных англичан. Английские банкиры тоже навели справки. Я выяснил, что особа, весьма на нее похожая, года два назад объявлялась в Тенте, где совершенно свела с ума молодого купца. Он бросил жену и детей и со всем своим состоянием бежал вместе с этой особой. По описаниям, он очень похож на некоего барона Эмбса, который живет в ее доме и которого она представляет «интендантом своего маленького двора». Клянусь, он такой же барон, как она принцесса Володимирская…

– И на следующий же день я был в ее доме!

Бал в доме Али Эмете: негры в белых чалмах неподвижно стоят у дверей бальной залы.

Принцесса сухо и строго обращается к де Марину:

– Ступайте за мной, маркиз.

В будуаре она начинает гневную речь:

– И вы осмеливаетесь говорить, что влюблены, что потеряли голову?! О, вы, французы, умеете терять голову, не теряя! Ваши страсти дают вам наслаждение, избавляя от страдания. Бедные, вы не знаете, что истинная страсть начинается со страдания. Вы, ежедневно атакующий меня письмами о любви, спешите к банкирам – собираете обо мне нелепые сведения! Да, вы умеете летать, оставаясь на земле!

Де Марин упал к ногам принцессы.

– Милый друг, – сказала она вдруг, смягчившись, – в следующий раз, если захотите узнать что-нибудь обо мне, дозволяю обращаться прямо ко мне. Мне двадцать один год, за это время я испытала много несчастий, но они не сделали меня менее искренней…

– Она говорила и в это верила. Она всегда верила тому, что выдумывала… И она всегда была разная. У нее были не только разные имена, но, клянусь, и разные лица!

Лицо принцессы – прекрасная голова на высокой лебединой шее…

– Вот ее волосы кажутся совсем черными, и глаза становятся как уголь – и она персиянка… Но вот ты видишь, что на самом деле ее волосы темно-русые, а лицо – с нежным румянцем и веснушками. И она славянка, клянусь! А вот она повернулась в профиль, и этот хищный нос с горбинкой, и этот овал… она уже итальянка, дьявольщина!

– Встаньте, маркиз, – принцесса усадила де Марина рядом с собой, – я умею ценить даже то немногое, что способны дать мне люди.

– Слезы, клянусь, были на моих глазах. И в этот миг, если бы она повелела, я убил бы себя… Проклятие!

– Возможно ли, Ваша светлость, вы прощаете меня?

Она протягивает руку – и смиренно, в низком поклоне он целует ее руку.

– В знак нашей дружбы я сама расскажу вам свою историю… Я редко ее рассказываю… Здесь, в Париже, в безопасности, она кажется мне невероятной. Но за двадцать один год жизни я уже выучила: правда всегда неправдоподобнее лжи. И ложь всегда стремится походить на правду.

Вошел бледный молодой человек.

– Я хочу, чтобы вы стали друзьями. Это барон Эмбс, – представила юношу принцесса, – интендант моего маленького двора. До того как стать моим интендантом, он прославился храбростью в славном литовском войске. И даже получил чин капитана.

– Как мне стало стыдно за все россказни про «голландского купца». Только потом я узнал, что патент на звание капитана был выдан юному барону в Париже… Тысяча чертей!.. По просьбе принцессы литовским гетманом Огинским!

– А теперь оставьте нас, барон, – сказала принцесса. И молодой человек так же молча, как явился, исчез в дверях. – Бедный мальчик, – вздохнула принцесса, – он ревнив, потому что молод. Он еще не знает, что любовь должна прощать все… – Она помолчала. – Итак, вы хотите узнать мою историю, – начала принцесса. – Моя мать… Впрочем, пока это не важно…

– Как она умела дразнить этой неопределенностью!

– Я воспитывалась в Киле – столице Голштинии. От воспитателей моих я и узнала, что происхожу из древнего рода князей Володимирских. Что мои родовые поместья по каким-то причинам конфискованы. Но в дальнейшем должны быть мне возвращены. Потом, в силу тайных обстоятельств моего происхождения – о них сейчас не время говорить, – я была схвачена и увезена в Сибирь. И даже отравлена там. – Ее глаза вспыхнули – она будто видела свое прошлое. – Но Господь защитил меня: моя нянька бежала со мной через границу в Багдад. Там мы нашли приют у купца Гамета, которому ведомо было мое истинное происхождение. У него в доме я познакомилась с Али – персидским князем. Это один из богатейших людей на свете… Он умолял меня разрешить ему считаться моим дядей и покровителем, пока я не получу предназначенные мне от рождения княжества Володимирское и Азовское. Он и дал мне свое имя – Али Эмете. Потом в его стране начались волнения. Он увез меня в Лондон. Но в Лондон за ним приехал гонец: обстоятельства звали его домой. Он оставил мне огромные деньги, чтобы я тратила их и ни о чем не думала. Чтобы я могла жить согласно своему истинному происхождению. И я их тратила и трачу до сих пор. Очень скоро он должен вернуться и заплатить мои действительно огромные долги, о которых вы изволили справиться. Вот все, что я пока могу рассказать.

– Я вас люблю, – опустив голову, тихо сказал де Марин.

– Нет, друг мой. Вам это только кажется. Любить – это значит верить. Как Христос завещал: «Кто любит меня, тот верит мне». Учитесь верить… верить всему, что я скажу. – Она приблизила свое лицо к лицу несчастного маркиза и прошептала: – И вот когда я пойму, что вы научились… – И, остановившись, добавила: – А пока я назначаю вас вместе с Эмбсом интендантом моего двора.

– Она предложила мне, блестящему вельможе самого блестящего двора мира, стать мальчиком на побегушках у неизвестной женщины с неизвестным прошлым! И я… я бросил замки на Луаре, бросил все, что имел. Я подписал ее векселя на чудовищные суммы. И следовал за ней повсюду!

Принцесса и де Марин вернулись в залу.

– Его сиятельство великий гетман литовский Михаил Огинский, – объявил слуга.

В залу вошел Михаил Огинский.

И тотчас, совершенно забыв о несчастном маркизе, принцесса устремилась к гетману. Огинский церемонно поклонился.

Они открывают бал. Они танцуют полонез.

Михаил Огинский – один из самых блестящих людей века. Композитор, живописец, впоследствии он занесет свое имя на карту Польши – создаст канал, который соединит Балтику и Черное море.

– Господа, сейчас князь осчастливит нас, – объявляет принцесса. И гетман садится к роялю.

Огинские – древний славный род, потомки Рюриковичей. Предки Михаила Огинского – великие князья Черниговские. В XVII веке они оставляют Русь и переходят на службу к великим литовским князьям. Когда умер польский король Август и началась борьба за престол, Огинский считал себя самым подходящим кандидатом.

Но Екатерина хотела другого. Когда-то, в дни молодости, она страстно любила польского шляхтича Станислава Понятовского. Екатерина всегда верила своим фаворитам. Она возвела Понятовского на польский трон. Знатнейшие польские роды отказались признать нового короля. Потоцкие, Радзивиллы, Браницкие создали Конфедерацию и объявили гражданскую войну. Екатерина ввела в Польшу армию и наголову разбила конфедератов.

Огинский долго колебался, но в сентябре 1771 года, всего за полгода до описываемого дня, взялся за оружие. Однако художник не всегда хороший воин. При Столовицах он был наголову разбит внезапной атакой. Во время сей ночной атаки незадачливый полководец мирно почивал со своей тогдашней возлюбленной. И только сопротивление горстки храбрецов спасло его от плена. Его казна, любовница, гетманская печать – все было захвачено. Несчастный Огинский бежал за границу. Екатерине не изменил юмор, и она прислала Огинскому в знак соболезнования флакончик нашатырного спирта для приведения в чувство, ибо все его имущество в Польше было конфисковано. И вчерашнему богачу пришлось отправиться туда, где поддерживали конфедератов, – во Францию, к врагам России… Здесь, в Париже, он узнал, что, пока шла гражданская война между польской шляхтой, прусский король, австрийская императрица и Екатерина разделили земли Речи Посполитой. Так в Париже оказалось множество польских эмигрантов.

– И все они обитали в ее салоне, эти шляхтичи! Эти надутые, нищие поляки. Огинский, естественно, начал меланхолический роман с принцессой. Он был вечно болен, и они посылали друг другу бесконечные письма. Самое унизительное – она заставляла меня доставлять ему их. И вот тогда-то у меня и состоялся разговор…

Огинский и де Марин беседуют в кабинете гетмана.

– Для нас, французов, Россия, Персия – это так далеко, дальше Луны! Но вы-то бывали в России?

– И не раз, маркиз.

– И это Володимирское княжество, которым владеет принцесса, и эти Азовские земли… Они существуют?

– Никакого Володимирского княжества нет. Было какое-то великое Владимирское княжество, но это было очень давно, в Древней Руси, когда предки владели Черниговскими землями.

– Значит, все это ложь?

– О нет, я уверен, это просто иносказание. Те, кто воспитывали ее, боялись открыть правду. Это было бы слишком опасно для нее. И, намекая на ее высокое и древнее происхождение, они объявили ей, что она Володимирская принцесса, то есть наследница древних русских правителей. Что касается Азова – это тоже иносказание, что ей принадлежат по рождению и все азиатские русские земли.

– Это объяснение поэта.

– Поэты, мой друг, – пророки.

– Так кто же она, по-вашему?

– Я подозреваю, что она дочь… я даже не смею произнести имя ее матери… Во всяком случае, в Польше ходило много слухов, что императрица Елизавета имела дочь от тайного брака с русским вельможей Алексеем Разумовским… Недаром Али воспитана в Киле – столице Голштинии. Ведь именно там, в Киле жила в то время любимая сестра императрицы Елизаветы Анна. Она была замужем за голштинским принцем. Нет, все это не может быть случайным!

– …Теперь я понял, что тянуло ее к этому поляку! И чем они сводили ее с ума…

Май 1773 года. Париж.

Ночь. Де Марин мирно спит. Распахивается дверь. В мужском костюме входит принцесса, расталкивает спящего маркиза:

– Мы уезжаем! Немедленно!

– Куда? Почему?! – пытается понять спросонок бедный маркиз.

– Завтра нас должны арестовать за долги. Точнее, вас, мой друг, и бедного барона Эмбса. Вы подписали мои вексели, а ваши друзья Понсе и Масе… Да, да, они подали в суд, проклятые банкиры!

Вошел молодой человек в дорожном плаще.

– Знакомьтесь: граф Валькур де Рошфор, гофмаршал двора князя Лимбурга.

Де Рошфор – одна из знатнейших дворянских фамилий Франции. Граф разорился и состоял на службе у немецкого князя герцога Лимбургского.

– Кстати, – добавила она небрежно, – граф Рошфор скоро станет моим мужем. Он сделал мне предложение. К сожалению, я не вправе сразу дать ему ответ… я должна связаться со своим попечителем – персидским князем Али.

Рошфор будто не слушал, как зачарованный пожирал ее глазами.

Вошел Эмбс, тоже в дорожном плаще, с баулом в руках.

– Пистолеты? – спросила принцесса.

– У нее над кроватью всегда висела пара заряженных пистолетов, и еще пять пистолетов хранились в бауле. И там же, по слухам, лежали ее драгоценные бумаги.

Эмбс молча вынимает из баула пару пистолетов и протягивает принцессе. Она засунула их за пояс.

– Итак, господа, мы покидаем прекрасную Францию!

– …Через две недели мы жили во Франкфурте и, конечно, в самой дорогой гостинице. Она сняла целый этаж. Счастливый Рошфор уехал объявить своему господину, герцогу Лимбургу, о готовящемся браке. И обещал вернуться через несколько дней.

Вся честная компания: Эмбс, де Марин и принцесса – сидит вокруг стола, уставленного едой и вином. Распахивается дверь, и появляется взбешенный хозяин гостиницы. За ним толпятся слуги.

– Всё прочь со стола этих господ! – приказывает хозяин слугам. – Всё! И вино тоже! Больше я вас не кормлю, господа. Извольте сначала заплатить! Я поселил вас потому, что такой уважаемый господин, граф Рошфор, мне сказал… Но вы живете здесь уже целую неделю – и ни гроша!

Слуги торопливо убирают со стола еду. Потеряв дар речи, де Марин и Эмбс глядят, как уносят их тарелки. Но принцесса сохраняет самообладание. Преспокойно отвесив пощечину слуге, который попытался забрать ее бокал, она не торопясь допила свое вино. Поставила бокал на стол и ровным голосом обратилась к хозяину:

– По-моему, вы сошли с ума, милейший. Вам будет за все заплачено. На днях я написала письма русским посланникам при Версальском и Прусском дворах, чтобы они незамедлительно выслали мне…

– Слыхали, слыхали… – перебил хозяин, – и про посланников… все уши забиты этими рассказами. А что оказывается на самом-то деле? Сегодня приезжают честные господа из Парижа…

И он распахнул дверь. В дверях стояли ухмыляющиеся Понсе и Масе.

– Всё сказки рассказываете про сокровища персидского дяди? – усмехнулся Понсе. – Думали, не найдем вас? Найти вас просто. Спроси, где больше всего тратят денег…

– И вы с ней, маркиз? – засмеялся в свою очередь Масе. – Вот уж никак не думал, что окажетесь таким же болваном, каким оказался я.

– Тысяча чертей! – Де Марин вскочил в бешенстве.

Но принцесса повелительным жестом усадила его на стул.

– Мой друг, – обратилась она ласково к Эмбсу, – окажите любезность, принесите мой баул…

Барон Эмбс молча встал и ушел в другую комнату. А она продолжала все так же совершенно спокойно:

– Итак, на днях я действительно должна получить некоторое известие из Персии.

Оба банкира расхохотались.

– Кроме того, – продолжала она, будто не замечая этого веселья, – завтра здесь появится мой жених – граф де Рошфор, который сначала заплатит по векселям, а уж потом я попрошу его снабдить увесистыми пощечинами господ, нарушивших мой покой.

Заявление отрезвило хозяина гостиницы, и он скрылся за спинами банкиров. Но Масе и Понсе только хохотали.

В это время вернулся Эмбс и молча протянул баул принцессе.

– Впрочем, до его приезда я, пожалуй, сама постараюсь умерить ваше веселье, господа.

И она выхватила из баула пару пистолетов и направила их на банкиров.

– Ну что ж, – сказал Понсе, отступая к дверям. – Мы подождем до завтра. Но только до завтра.

– Ваши векселя уже находятся в магистрате, так что готовьтесь завтра проследовать в тюрьму, – сказал Масе.

Принцесса нажала курок Раздался выстрел. Оба банкира и хозяин моментально исчезли за дверью. Принцесса выстрелила трижды в стену, и пули легли точно – одна в одну.

Унесенные тарелки вновь вернулись на стол, и прерванный обед продолжался.

– Послушайте, Алин…

– Я прозвал ее Алин. И она любила это имя…

– Послушайте, Алин, но… вы знаете, и я знаю, и эти господа знают: у Рошфора нет денег. Он весь в долгах. Я даже думаю, что он сильно рассчитывает на сокровища вашего дяди…

– Мой друг, вы не мудры. Мой персидский дядя любил рассказывать мне одну историю… – Она с аппетитом набросилась на еду.

– Она была худа, точнее, томно изящна, но у нее всегда был зверский аппетит.

– Один шах приказал своему визирю: «Сделай так, чтобы моя любимая собака заговорила!» – «Обязательно сделаю, но только завтра». – «Ты сошел с ума!» – сказала жена визирю. «Почему? Никто не знает, что случится завтра: или я умру, или шах умрет, или собака сдохнет…»

И она расхохоталась.

– И вот тогда мне показалось, что она не раз бывала в подобных переделках и что ей отнюдь не двадцать один год! Самое смешное, что назавтра действительно все уладилось…

Та же зала в гостинице, и та же компания сидит уже за пустым столом.

Распахивается дверь – и граф де Рошфор торжественно объявляет:

– Его высочество князь Филипп Фердинанд Лимбург-Штирум.

Вошел немолодой господин, в большом парике, в ослепительном, но, увы, старомодном золотом камзоле со множеством орденов.

Князь Филипп Фердинанд Лимбург-Штирум – «князь Священной Римской империи, владелец Лимбурга и Штирума, совладелец графства Оберштейн, князь Фризии и Вагрии, наследник графства Пинненберг и т. д.». Так писался его титул в официальных бумагах. Но все эти пышные названия скрывали крохотные отрезки земель, разбросанные по Германии. Тем не менее земли были. И как владетельный князь Римской империи, он имел право держать свой двор, послов, свое маленькое войско, чеканил монету и многочисленные ордена, каковыми, как и остальные князья, щедро торговал.

Принцесса поднимается со стула и величаво протягивает руку для поцелуя. Лимбург с низким поклоном целует руку. Он о чем-то спрашивает ее, она что-то отвечает… Ее огромные глаза устремлены на князя.

Она страстно жестикулирует, рассказывая, и вот уже Лимбург вытирает нахлынувшие слезы.

– Бедный Рошфор! Она рассказала князю всю грустную историю своей жизни. И про персидские сокровища тоже. Она знала, эта тема очень заинтересует князя, вечно нуждавшегося в деньгах…

Теперь уже князь темпераментно что-то повествует принцессе. И она глядит на него своими завораживающими глазами. Они будто впились друг в друга.

Рошфор не выдержал. Он осмелился сам подойти к увлеченным собеседникам.

– Я решил назначить, Алин, наше бракосочетание… Она с удивлением смотрела на Рошфора:

– Я сказала, граф: я жду ответа из Персии и уже тревожусь за этот ответ. Что делать, мой друг, я невольница своего происхождения…

– Бедный, бедный Рошфор… Князь все заплатил по нашим счетам. Масе получил орден и был счастлив. Понсе – деньги и тоже был счастлив…

Во дворе гостиницы стояли два экипажа.

Князь галантно помогает принцессе, и они усаживаются в карету князя. Рошфор хотел было последовать за невестой, но князь жестом указал ему на другой экипаж, где уже сидели Эмбс и де Марин.

– Пожалуйте в нашу теплую компанию, – засмеялся де Марин. Хозяин гостиницы, Понсе и Масе подобострастно провожают князя.

Они стоят во дворе и приветливо машут отъезжающим. И тогда в окне кареты князя показалось лицо принцессы.

Она нежно обратилась к Рошфору:

– Надеюсь, вы не забыли о моей просьбе, граф?

Рошфор выходит из кареты, подходит к хозяину гостиницы. И тот, уже понимая, в чем дело, послушно подставляет физиономию. Граф молча отвешивает ему пощечину.

– Продолжайте, граф, – раздается голос принцессы из кареты. Понсе и Масе покорно подставляют свои щеки.

– Все как я обещала, господа! И запомните я всегда плачу по своим счетам!

Сопровождаемые низкими поклонами хозяина и банкиров, оба экипажа трогаются…

– Он увез ее в свой замок в Нейсесе. Маркиз усмехнулся: рассказ был окончен.

– И неужели все это время вы не пытались выяснить, кто она на самом деле? – спросил Рибас.

– Дорогой друг, вы не любили! Это все, что я могу вам ответить. Впрочем, князь Лимбург, который любил, вынужден был заниматься тем, что вас так интересует. Он собрал сведения о ее прошлом.

– И что же он выяснил?

– Естественно, это осталось его тайной.

– И все-таки кто она, по-вашему?

– Повелительница, сударь. Она захотела, и маркиз де Марин превратился в фальшивомонетчика, в шулера… Мне все время нужны деньги… только с деньгами я могу показаться к ней. Я ненавижу ее, когда ее нет. Но она велит – и я скачу в Рагузу помогать ей бежать от долгов. Она – мое проклятие… И если вы пришли ее убить – постарайтесь это сделать поскорее…

Придя в гостиницу, Рибас тотчас начал писать донесение графу Орлову. Закончив письмо, он повалился на кровать и заснул мертвецким сном.

Когда взошло солнце, Рибас уже был на ногах. Он растолкал спящего слугу.

– Письмо доставишь графу Алексею Григорьевичу. Отдашь только в собственные руки. Я буду ждать тебя в замке Нейсес в имении князя Лимбурга.

Он протянул слуге несколько золотых:

– На дорогу!

– И это все, сударь?! А ночлег? А постоялые дворы?

– В твоем возрасте люди не тратят деньги на постоялые дворы. Зачем ночевать на постоялых дворах, когда есть вдовы, – отечески объяснил Рибас слуге. – В путь!

Замок Нейсес, 1774 год, октябрь.

В парадной зале у камина сидели князь Лимбург и Рибас. Князь Лимбург держал в руках рекомендательное письмо: «Подателю сего господину де Рибасу вы можете доверять, как мне самому. Маркиз де Марин».

Лимбург усмехнулся:

– Это очень печальная рекомендация, ибо я редко встречал большего негодяя, чем маркиз… Итак, кто вы, милостивый государь?

– Меня зовут Рибас. Иосиф де Рибас, испанец.

– Вы живете здесь два дня и осмелились собирать сведения об… известной особе.

– Совершенно верно, Ваше сиятельство.

– Зачем вам нужны эти сведения?

– Исключительно чтобы привлечь к себе ваше милостивое внимание. Это был единственный способ попасть пред очи Вашей светлости. – И добавил: – Я испанский дворянин, но я нахожусь на русской службе.

– Значит, все это правда? – в сильном волнении вскричал князь. – У нее есть своя партия в России?!

– У нее нет своей партии в России, просто очень могущественные люди хотят узнать обстоятельства жизни этой женщины. Я целую неделю открыто собирал о ней сведения, но всего лишь два дня назад олухи, которых вы называете своими слугами, это заметили. Итак, меня прислали к вам с вопросом: желало бы Ваше сиятельство, чтобы эта женщина вернулась из своих рискованных путешествий обратно в ваш замок?

– Я желаю лишь одного: забыть ее! Я хочу, чтобы все минуло, – яростно начал князь и добавил без паузы: – А как это сделать?!

– Меня прислали к вам очень могущественные люди, князь. Итак, они предлагают обмен: Ваше высочество расскажет все, что знает о ней. А мы постараемся ее вернуть…

– Доказательства?

– Никаких, кроме логики: мы заинтересованы в том, чтобы она прекратила «опасные свои приключения». И вы тоже, Ваше высочество. Наши интересы совпадают.

Князь задумался.

– Вы почему-то мне внушаете доверие, господин…

– Рибас.

– Я принимаю предложение. Да и нет другого выхода. Вы действительно моя последняя надежда.

– И я в этом совершенно уверен, князь, – сказал почтительно Рибас, глядя на князя чистыми добрыми глазами.

– Хорошо! Но Бог покарает вас, если вы солгали.

Князь помолчал, а потом торжественно начал – ему доставляло неизъяснимое, почти больное удовольствие рассказывать о ней.

– Весной прошлого года я привез ее из Франкфурта в замок Нейсес, и началась самая прекрасная пора моей жизни. Мне уже было за сорок…

«Сорок пять, если быть точным», – усмехнувшись, подумал Рибас.

– Я часто увлекался, но, поверьте, я все забыл!

Замок Нейсес.

У камина в той же комнате, где сейчас сидят Рибас и Лимбург, сидела принцесса, играла на лютне и с томной нежностью глядела на князя.

– Мой Телемак, – шепчет принцесса.

– Моя Калипсо, – отвечает князь.

Калипсо, по греческой мифологии, – нимфа, державшая семь лет в плену Одиссея, а прекрасный Телемак – сын Одиссея.

«Милый разговор, – опять усмехнулся про себя Рибас, – если учесть, что Телемак был двадцатилетний юноша. Этот болван не понял, как она издевалась над ним».

– Мой Телемак… – с нарастающей нежностью повторяла принцесса.

– Моя Калипсо…

– Мой Телемак, мне немного надоел этот граф Рошфор. Он все время преследует меня моим обещанием выйти за него замуж…

Этого было достаточно. О небо! Я отправил в тюрьму несчастного Рошфора, единственного преданного мне человека. Нет, я не был к нему жесток, поверьте… Ему приносили лучшую еду и его любимое бургундское. И каждый день я давал ему возможность бежать. В тюрьме в камере мирно беседовали Лимбург и Рошфор.

– Почему вы не бежите, граф?

– Я жду, Ваше высочество.

– Чего?

– Того, что скоро случится.

– Что случится? О чем вы болтаете?

– То, что случилось со мной… с де Марином… Со всеми, кто был знаком с этой женщиной.

– Я лишаю тебя бургундского, – кричит князь, но Рошфор только хохочет.

– В тот день я повез ее в замок Оберштейн. Я был совладельцем этого графства…

Лимбург и принцесса верхом подъезжают к замку в Оберштейне.

– Ах, мой Телемак… Как прекрасно жить здесь! Вдали от всякой суеты.

– Моя Калипсо… – восторженно шепчет Лимбург.

– Я слышала от своей няньки, что в моих княжествах много таких замков. Скоро, ох как скоро ты прочтешь в газетах о возвращении мне моих земель. И тогда я покину тебя, мой Телемак, и уеду в далекую заснеженную страну.

– Ты уедешь?

– Но прежде чем уеду, я мечтаю, чтобы вы выкупили этот замок. Я уж придумала, как его перестроить.

Она соскочила с лошади и хлыстом уверенно начала чертить на земле контуры замка.

– Когда меня, увы, с тобой не будет, ты будешь смотреть на замок и вспоминать свою странную Калипсо…

– Она замечательно рисовала, понимала в архитектуре и играла на многих инструментах.

– …Мне дали прекрасное образование, у меня были самые дорогие учителя.

– И тогда впервые с какой-то злой меланхолией она начала рассказывать о своем детстве.

– Я дитя любви очень знатной особы, которая поручила некой женщине воспитать меня. Ни в чем я не имела отказа. Но… вдруг перестали приходить деньги на мое содержание. Оказалось, моя мать умерла. И вот тогда эта женщина продала меня богатому старику. – Она засмеялась. – О, как я обирала его! Я притворялась больной, он вызывал врача и аптекаря, и они прописывали мне самые дорогие лекарства. Старик безумно любил меня и платил, а потом эти деньги мы делили с аптекарем и врачом.

– И вас не мучила совесть? – в ужасе вскричал князь.

– Куртизанки как солдаты: им платят за то, что они причиняют зло.

– О небо! И вы могли… без любви…

– Видишь ли, мой друг, капризничать – это для нас то же, что матросу бояться морской болезни. Пусть испанцы скупы, пусть итальянцы плохие любовники – легко загораются и так же быстро гаснут, но я не должна была никому отказывать, даже евреям.

Она взглянула на страдающее лицо Лимбурга и расхохоталась:

– Мой Телемак, ты плохо образован. То, что я сейчас говорила, я прочла в книге моего любимого Аретино, он был великий венецианец. – И добавила насмешливо: – Жаль, что он умер триста лет назад. Говорят, он был превосходный любовники в пятьдесят шесть лет хвастался, что прибегает к услугам женщин не менее сорока раз в месяц.

– И все-таки в ее рассказе я почувствовал какую-то страшную правду. Нет, я никогда не мог понять, когда она выдумывала, когда говорила правду, хотя чаще всего это было и то и другое вместе…

– …Ах, мой Телемак, постарайтесь стать хоть чуточку мудрее. К сожалению, в нашей жизни наступает возраст, когда надо хотя бы производить впечатление умного, если не хочешь быть смешным. – Она расхохоталась. – Поверить, что наследница володимирских князей была дешевой куртизанкой! Ох, мой Телемак!

– Но зачем вы все это говорили?

– Со злости. Мне стало обидно, мой друг, что вы так легко восприняли известие о моем возвращении в Россию.

– Если вы уедете, Алин, – глухо сказал Лимбург, – я уйду в монастырь.

– Вот это другое дело… И все-таки я уеду, я обязана выйти замуж: род великих князей не должен прекратиться… Пора пришла. Я получила письмо из России!

– И вот тогда я сказал ей то, ради чего она все это говорила.

– …Я свободен. И… я прошу вашей руки, Ваше высочество. Вы молчите?

– Я представила, какой ропот поднимется среди всех этих тупых немецких государей. «Ах, владетельный князь женился на русской принцессе, а у нее ни земель, ни бумаг о происхождении». О, вы, немцы, бумажный народ, мой друг.

– Я отрекусь от титула, но я женюсь. Я не могу без вас.

– И я не могу… Но я никогда не посмею причинить вам боль. – Она плакала. – Я люблю вас… – Она рыдала, а потом сказала сквозь слезы: – Мне пришло сейчас в голову… соберите, мой друг, все деньги… все, все… и выкупите этот Оберштейн. А потом… объявите, что это я дала деньги… что они присланы мне из Персии. И тогда… ваши владетельные родственники хоть немного поверят…

– Великолепная мысль! Они умрут от зависти!

– Тем более что мне действительно скоро пришлют деньги из Персии.

– И я не только выкуплю Оберштейн, – в восторге вскричал Лимбург. – Я подарю его вам, чтобы у вас, моя Калипсо, были земли! Чтобы вы как равная могли вступить в брак с владетельным немецким князем!

– Я написал всем немецким князьям о своей помолвке, о том, что княжна, наследница русских князей, фантастически богата и выкупила графство Оберштейн. Я не заметил, как я, ревностный католик, ни разу в жизни не солгавший, через месяц жизни с нею стал отъявленным лгуном!

В тюрьме князь Лимбург и Рошфор беседуют за богато сервированным столом.

– Она получила из Персии дядюшкины деньги и купила себе графство Оберштейн.

– Она? Получила деньги? – Рошфор умирает от хохота.

– Я опять лишаю вас бургундского, граф!

– Я заложил земли в Штируме и во Фризии – и она выкупила графство Оберштейн. Я стал готовиться к помолвке и одновременно все же поручил своим людям… да, да… выяснить все о моей невесте!

Замок Оберштейн.

У камина сидит принцесса и, склонив прелестную головку, гадает.

В тазу плавают кораблики с зажженными свечами. Это старинное венецианское гадание. Камеристка Франциска фон Мештеде, стоя на коленях, зачарованно смотрит в таз на горящие свечки.

На камине водружена картина, которую только что закончила рисовать принцесса. На ней все та же сцена: принцесса, сидящая у камина, кораблики с зажженными свечами и камеристка…

Неслышно вошел Лимбург. В восхищении смотрит князь на эту мирную идиллию.

– Подарите мне эту картину, Алин… Она обернулась в бешенстве.

– И вы смеете как ни в чем не бывало приходить ко мне? После того как вы, предназначенный мне Богом… утешение за всю мою жизнь… смели хладнокровно проверять мое прошлое?

– Но я… – начинает Лимбург.

– Смели обсуждать с мерзавцами ростовщиками, когда и где я познакомилась с бароном Эмбсом, когда и где…

– Откуда она могла узнать? До сих пор не понимаю… Кроме меня и моего банкира, никто не знал. Но она… она всегда знала все. Она была сущий дьявол!

В комнату входит барон Эмбс.

– Барон, я просила вас принести…

Эмбс с поклоном протягивает свой патент.

– И пусть вам будет стыдно, князь! – Она швырнула патент Лимбургу. – Это патент на звание капитана. Барон прославился военными подвигами, а не выяснениями несчастных обстоятельств жизни несчастной женщины.

– И все-таки я ей не верил. Точнее, верил… и не верил. Мои люди много раз подпаивали этого подозрительного барона. Но ни слова от него не добились. Он пил и молчал.

– Я прошу простить меня… – сказал несчастный Лимбург, возвращая патент. – В последний раз.

– Я слишком хорошо вас знаю. Этот последний раз будет длиться вечно. Ступайте… я хочу дочитать письмо. – И она демонстративно взяла со столика письмо и погрузилась в чтение.

– Я не смел спросить ее, что это за письмо, но умирал от любопытства.

– Это письмо от гетмана Огинского из Парижа, – сказала она, усмехаясь и глядя на князя.

– Рошфор рассказывал мне о ее связи с гетманом. Призрак этого сиятельного любовника никогда не давал мне покоя. Проклятие!

Через несколько дней – в замке Оберштейн.

Лимбург ставит перед принцессой бронзовый шандал с экраном. Торжественно зажигает свечу – и на экране видна картина: она гадает, и кораблики с зажженными свечами плавают в серебряном тазу.

Но она не оценила подарка.

– Какая прелесть, – говорит она равнодушно. И добавляет: – Я хочу, чтобы вы пожили немного в Нейсесе, а я поживу пока одна здесь, в Оберштейне. Я хочу, чтобы вы проверили, Телемак, действительно ли хотите взять меня в жены.

– И очень скоро я узнал от своих слуг в Оберштейне, что ее навещает там некий незнакомец. Он приезжал к ней обычно ночью из городка Мосбах. В донесениях моих слуг он именовался «мосбахским незнакомцем».

В тюрьме Лимбург и Рошфор сидели за бутылкой вина.

– Это невыносимо, граф, – жаловался Лимбург, – я уже не имею права жить с нею. Когда я начинаю объясняться в любви, она заявляет: «Ах, мой друг, вы любимы… И очень стыдно в ваши лета быть столь ревнивым, мой Телемак». Она выгнала из Оберштейна всех. Даже этого странного барона Эмбса она отправила в Париж вместе с де Mapином – торговать моими орденами. И они продают их бог знает кому… А в Оберштейне все стонут от ее самоуправства! Рошфор хохочет.

– Но самое гнусное: каждую ночь к ней приезжает некто… мои люди слышали польскую речь.

Рошфор покатывается со смеху.

– Это Огинский! Клянусь, это проклятый гетман! Ну, хорошо, хорошо, я признаю, вы были во всем правы, граф, – вздохнул Лимбург. – И вот письмо, которое она получила… да – да… я был в замке, я обыскал… я унизился и до этого. – Он протянул письмо Рошфору: – Читайте!

Под письмом стояла дата – 12 ноября 1773 года. Письмо было написано по-французски, без подписи. Рошфор читал письмо:

«Горю желанием, Ваше высочество, принести Вам знаки своего уважения, однако есть причины, мешающие мне открыто это осуществить. Одетый по-польски, боюсь привлечь внимание слишком многих любопытных. Поэтому для встречи предлагаю постороннее место, чтобы укрыться от взоров ненужных наблюдателей. Для этого я нанял дом в Мосбахе. Если Ваше высочество признает это приемлемым, Вас проводит туда преданный мне человек».

Лимбург в бешенстве шептал:

– Огинский! Проклятый поляк!

– Странно, – сказал Рошфор. – Я был знаком с гетманом в Париже, он слишком осторожен для подобных приключений.

Стояла глубокая ночь.

У стены замка Оберштейн привязаны две лошади. Открылась потайная дверь в стене – в темноте появилась принцесса в сопровождении незнакомца. На принцессе черный плащ, она в мужской одежде. Незнакомец, молодой человек, тоже в черном плаще и в треуголке.

Молодой человек отвязал лошадей – принцесса легко вскочила в седло. И они поскакали в лунной ночи по лесной дороге…

Лимбург и Рошфор, верхом, прячась в тени деревьев, наблюдают всю сцену.

Рошфор тихо смеется:

– Мы будем в Мосбахе раньше, я знаю кратчайший путь.

– Я разоблачу бесстыдную лгунью! – в бешенстве шепчет Лимбург.

Они скачут по дороге – в ночь, в которой скрылись принцесса и незнакомец.

Большой дом на окраине Мосбаха. Спит городок. Темные дома освещены луной.

Стук копыт. К дому подъезжают принцесса и молодой незнакомец.

В тени деревьев их уже поджидают Рошфор и Лимбург на лошадях.

– Открывайте ворота, – кричит по-польски незнакомец.

Из ворот выходит мужчина в расшитом польском кунтуше, в широкой шляпе, скрывающей лицо.

– Огинский! – шепчет Лимбург.

Мужчина в польском кунтуше низко кланяется принцессе, помогает ей сойти с коня. И, встав на колено, целует руку.

– Ни с места, господа! – не выдерживает Лимбург и выскакивает на лошади из тьмы.

Молодой незнакомец тотчас выхватил шпагу, но Рошфор, появившись с другой стороны дома, выбил шпагу у него из рук.

– Боже мой, – вскричала принцесса, обращаясь к Лимбургу, – вы сошли с ума!

– Я вызываю вас, гетман! – бессмысленно кричит Лимбург человеку в кунтуше.

Лунный свет падает на его лицо.

– Я был прав, это не гетман, – устало усмехается Рошфор.

– Простите, князь Карл, – почтительно обращается принцесса к человеку в кунтуше, – но вас приняли за другого… Позвольте вас познакомить с моим женихом и просить прощения за то, что это знакомство происходит при столь странных обстоятельствах. – И она торжественно представляет: – Его высочество князь Карл Радзивилл, виленский воевода… Его высочество князь Филипп Фердинанд Лимбург…

Мужчина в кунтуше и князь Лимбург почтительно, церемонно раскланиваются.

Карл Радзивилл, князь Священной Римской империи, виленский воевода, любимец шляхты, «пане коханку», «родовитейший из родовитейших», как его называли в Польше.

– Теперь ваша очередь, князь Карл, – обратилась принцесса к Радзивиллу, – представить меня моему жениху.

– О чем ты говоришь, Алин, – изумленно начал Лимбург.

– Алин умерла… И забудьте это имя, мой друг. – Она повелительно взглянула на Радзивилла.

И тогда князь Радзивилл объявил:

– Ее императорское высочество Елизавета Всероссийская, единственная законная наследница престола России…

В доме Радзивилла в Мосбахе: огромная зала, увешанная оружием, тонула в полутьме. Радзивилл стоял в центре залы.

После избрания польским королем Станислава Понятовского князь Радзивилл не признал «безродного шляхтича» и скитался за границей. Но вдруг неожиданно покорно бил челом в Петербурге, обязался служить Понятовскому и во всех поступках считаться с желаниями Екатерины. Получил прощение, «как собственное дитя императрицы», князь Радзивилл вновь зажил королем в своем замке в Несвиже. Он лупил несчастных шляхтичей и потом устраивал для нихже пьяные оргии, заливая вином свой позор. «Король – король в Кракове, а я – в Несвиже», – повторял воевода. Но вскоре так же легко, как примирился с Понятовским, он его и предал. Во главе вооруженных отрядов он появился под знаменами конфедератов. Будучи много раз разбит, бежал за границу и там объявил себя непримиримым врагом Екатерины и Понятовского. Он путешествовал по Европе, склоняя к войне с Екатериной мелких немецких государей и Французский двор. Представитель Радзивилла – некто Доманский – участвовал во всех съездах конфедератов.

К 1773 году Радзивилл сделался для шляхты символом борьбы. И тогда его имения в Польше были конфискованы. Один из богатейших людей Европы начал жить, продавая фамильные драгоценности. «Нельзя запятнать славу предков, – повторял Радзивилл среди обрушившихся на него ударов судьбы. – Я приму охотней звание вечного скитальца, чем примирюсь с врагами Речи Посполитой». За месяц до описываемых событий король Польши Понятовский объявил амнистию всем эмигрантам, которые сложат оружие и вернутся в Польшу. Многие тотчас начали переговоры с королем, подготавливая свое отречение от борьбы. Но «пане коханку» остался стоек. Именно в эти дни и состоялась его встреча с принцессой.

Множество слуг толпилось в полутемной зале, подобострастно кланяясь принцессе.

По знаку Радзивилла слуги исчезли. В зале остались молодой незнакомец, Радзивилл, принцесса, Лимбург и Рошфор.

– Сколько раз я мечтала, – горестно шептала принцесса Лимбургу, – объявить вам все это сама… Сколько раз я проклинала судьбу и происки врагов, заставлявшие меня скрывать от вас… от мужа, данного мне Богом, свое имя. И вот, когда я готовилась торжественно открыть вам тайну моей жизни… вы, как всегда, все испортили глупой ревностью…

Меж тем Радзивилл торжественно начал:

– Исторический день наступил, господа. В этом доме происходит первое свидание несчастного скитальца с будущей российской государыней.

Он низко поклонился принцессе.

Принцесса была неузнаваема: ее лицо, ее жесты – сама величественность.

– Мне остается, господа, открыть вам: мое истинное имя Елизавета. Елизавета – дочь Елизаветы… Я рождена от брака русской императрицы Елизаветы с казацким гетманом Разумовским. Это был тайный брак, но брак законный. О чем существуют соответствующие бумаги…

Она взглянула на молодого незнакомца, и тот утвердительно кивнул.

– Подвергаясь тысяче опасностей, я была вынуждена жить под именем принцессы Володимирской. Но пора пришла. По моему приказу брат мой Разумовский, скрывшийся под именем Пугачева, успешно поднял восстание в России. Урал и Сибирь в наших руках! Чтобы быть понятным простому народу, брат мой по повелению моему принял имя Петра Третьего.

– Боже мой, не так давно я сам впервые читал ей в газетах об этом Пугачеве… Клянусь, я помню до сих пор, как загорелись ее глаза…

– Настало время, – продолжала принцесса, – заявить миру о моих правах. – И она торжественно положила на огромный стол бумаги. – Это копия духовного завещания матери моей Елизаветы… Когда-то мать моя передала его моим воспитателям. Чтобы потом, когда придет моя пора царствовать, ни у кого не возникло сомнений в моих правах. Знакомьтесь, господа… Подлинный текст сохраняется в надежном месте и вскоре будет предъявлен миру.

– Я впился в бумаги… Нет, это не был почерк Алин, и, клянусь, это не был ее стиль. Бумаги были составлены замечательно. Там были такие подробности, которых она знать не могла, клянусь небом! И никто другой не мог! Нет, это было подлинное завещание! Но откуда оно у нее?!

И вновь молодой человек неслышно выступил вперед, забрал бумаги из рук Лимбурга. И отступил в темноту зала.

– Кроме того, мать оставила мне завещания деда моего Петра Великого и бабки моей Екатерины Первой. И вскоре все это также сделается достоянием публики. Итак, здесь, сегодня я объявляю начало борьбы за свои права. В Швеции нас готовится поддержать король Густав, мечтающий отомстить за поражение при Полтаве. В Турции мир, на который рассчитывает Екатерина, не будет заключен. В Париже нас горячо поддерживает Версальский двор. Весь Урал в руках нашего брата. В этом общем восстании против похитительницы престола немецкой принцессы Екатерины я отвожу особую роль Польше… Радзивилл поклонился.

– Мы, Елизавета Вторая Всероссийская, торжественно клянемся, господа, восстановить Польшу в ее границах. Мы клянемся свергнуть с польского престола безродного раба Екатерины Понятовского и поддержать избрание польским королем единственно достойного…

Она взглянула на Радзивилла, и Радзивилл опять гордо поклонился.

– Наши действия начнутся с совместной поездки с князем Карлом в Константинополь к султану. Мы принудим султана к прекращению всяческих мирных переговоров с узурпаторшей. Оттуда, из Константинополя, я обращусь к русскому войску и флоту – свергнуть узурпаторшу – немку и передать престол законной наследнице – последней из дома Романовых. – Глаза ее горели. – Я напишу главе русской эскадры графу Алексею Орлову. Партия Орловых недавно пала в России, и, нет сомнения, граф возьмет мою сторону!

– Как все причудливо соединялось в этой очаровательной головке. Это я ей рассказывал про низвержение Орловых и про Разумовского. Несколько лет назад казацкий гетман проезжал через мои владения. И все вокруг говорили о тайном браке его брата Алексея с императрицей Елизаветой. Но она, видимо, перепутала имена братьев, назвавшись дочерью казацкого гетмана. Так я подумал тогда…

– Итак, господа, на днях князь Радзивилл отправляется в Венецию. И будет готовить экспедицию и корабли для нашей поездки к султану. Чтобы не давать повода к излишним слухам, мы отправимся в Венецию порознь.

– В Константинополь, Ваше высочество! – закричал Радзивилл. – И если верность отечеству потребует от меня терпеть нужду до конца моих дней – буду терпеть, но мать-родину не предам!

– К сожалению, остается еще один важный вопрос экспедиция потребует много денег… я знаю ограниченные ныне средства князя Карла…

– Все отдам, все, что есть! И будем верить, что мы получим помощь от Бога, как получаем от людей одни притеснения! – выкрикнул Радзивилл.

Принцесса взглянула на Лимбурга.

– Я готов во всем помочь своей будущей супруге, – начал Лимбург. И добавил: – Ее высочеству Елизавете Всероссийской.

– У меня уже есть план, господа, – продолжала принцесса. – Копии находящихся у меня завещаний русских царей должны быть немедленно показаны французским банкирам. Одновременно в газетах надо опубликовать подробный список крепостей, взятых моим братом Пугачевым. После чего немедля следует выпустить в Париже заем от моего имени как единственной законной наследницы Русской империи. Дадут, дадут деньги проклятые банкиры!

– Браво! – закричал Радзивилл.

– Скоро начнет светать. Пора расставаться, чтобы не возбуждать излишних слухов, – сказала принцесса. – Мой офицер проводит вас обратно в Оберштейн, господа…

Молодой незнакомец вышел из темноты и поклонился.

– Позвольте вам представить… – обратилась принцесса к Лимбургу. – Это Михаил Доманский…

Михаил Доманский. Польский шляхтич. В пятнадцать лет был пристроен дядей во дворец князя Радзивилла. Там, среди пиров, охот и диких оргий, вырос этот человек. Был избран депутатом сейма, принял сторону Конфедерации, участвовал в восстании против избрания королем Понятовского. После поражения бежал в Германию. И здесь вновь встретил своего прежнего господина Карла Радзивилла. Радзивилл целиком попал под влияние двадцатишестилетнего Доманского. Теперь на всех съездах конфедератов от имени Радзивилла выступал Михаил Доманский…

Кавалькада едет в лунной ночи. Подъехав к замку Оберштейн, Доманский прощается со всеми и исчезает во тьме.

Рассвет.

В замке Оберштейн, в гостиной у догорающего камина сидели Лимбург и принцесса.

– Как вы догадываетесь, мой друг, – насмешливо начинает принцесса, – с нашим браком придется повременить. Покуда я не сяду на русский трон. Надеюсь, тогда вашим родственникам не понадобятся бумаги? И вам не придется более собирать обо мне сведения по закоулкам Европы…

– Невероятно! – вздохнул Лимбург. – Вы готовы отвергнуть таинство брака ради призрачной мечты?

Она гневно взглянула на него. Он помолчал, но потом добавил:

– Алин, мы одни. Поклянитесь мне… Более ничего не надо. Этой клятвы будет достаточно… Все, что я слышал сегодня, правда?

Она усмехнулась и торжественно сказала:

– Клянусь, что императрица Елизавета имела дочь от тайного брака, увезенную из России и воспитанную за границей!

– И кто же она, Алин? – не выдержал Лимбург. Она посмотрела на него бешеными глазами:

– Я, Ваша светлость! И запомните навсегда: Алин умерла. Есть принцесса Елизавета.

И вдруг потянулась к нему, поцеловала. Потом оттолкнула и сказала:

– А сейчас вы вернетесь в Нейсес. – Но…

– И не спорьте, Телемак: вы должны выполнить важное дело… Благодаря вашей глупой ревности в тайну оказался посвящен посторонний. Он знает о готовящейся экспедиции, этот желчный и злой человек. Я говорю о Рошфоре.

– Что вы еще хотите?

– Вы уже догадались. Я не могу рисковать делом всей своей жизни. Если вернетесь в Нейсес и снова посадите, – она усмехнулась, – «верного Рошфора» в государственную тюрьму. И горе ему, если он выйдет оттуда, пока несвершится экспедиция к султану. Я не хочу мертвецов.

И она вновь страстно поцеловала князя, и князь, как всегда, обмяк.

Лимбург и Рошфор отъезжают от ворот замка Оберштейн.

– Поглядите, Ваше высочество…

И Рошфор, смеясь, показывает на темные силуэты у стены замка. Лимбург молча глядит на лошадь, привязанную у потайной двери в стене.

– Не узнали, Ваше высочество? Это лошадь того самого поляка Доманского, который должен быть далеко отсюда…

– Послушайте, граф, – в бессильном бешенстве говорит Лимбург. – Ваша вечная подозрительность уже завела нас… вернее, вас в пропасть. Я не знаю даже, как сказать вам, но я должен вас…

– …Арестовать! – говорит Рошфор, умирая от смеха.

– Но я не мог забыть эту лошадь… И в те недолгие часы, когда она допускала меня в Оберштейн, я всегда чувствовал присутствие этого человека. Появлялись кем-то написанные проекты ее писем турецкому султану, шведскому королю, гетману Огинскому. Теперь она переписывалась со всей Европой…

Замок Оберштейн. Принцесса, как тигрица, разгуливает по зале, когда входит Лимбург. Она швыряет ему в лицо скомканное письмо и кричит:

– Этот мерзавец! Этот хитрый подлый трус!

– К кому относится все это на сей раз?

– Гетман Огинский! И он смел называться моим другом! Я послала ему письмо в Париж, я предложила ему принять участие в моей экспедиции в Турцию с князем Радзивиллом… И что мне ответил этот жалкий изменник!..

Из письма Михаила Огинского принцессе 10 апреля 1773 года: «Расположение мое к вам по-прежнему глубоко ношу в своем сердце… И поверьте, мой язык никогда не выдаст доверенной мне тайны. Но ваши предложения возбудили во мне воспоминания о временах оракулов, которые никогда не говорили определенно ни „нет“, ни „да“…»

– Этот негодяй делает вид, что не понял!

«И все-таки я желаю вам успеха, хотя не понимаю, какая дорога ведет к нему. Нет, нет, друг мой, лучше мне не быть вместе с вами в вашем начинании, ибо стоит мне только пожелать что-нибудь хорошее, как оно тотчас не исполняется…»

Она скомкала письмо, швырнула его на пол.

– Оказалось, этот трус уже ведет переговоры с Понятовским и Екатериной! Он решил вернуться в Польшу, он хочет получить отнятое имение – тридцать серебреников!

Наконец успокоилась, подняла скомканное письмо с пола, расправила:

– Это письмо я сохраню в своем архиве. Когда я сяду на трон, конфискую все земли этого предателя… Но зато другие дела хороши. Франция нас поддерживает, Радзивилл в конце недели выезжает в Венецию.

– Ах, дорогая, – вздохнул Лимбург, – мы перестали говорить с вами о чем-нибудь, кроме этой затеи.

– Вы смеете называть «затеей» святое предназначение? Лимбург усмехнулся:

– Ну что ж, поговорим о нем. Мне кажется, вы смешно путаете имя своего отца. Казацкий гетман Кирилла Разумовский никогда не был тайным мужем императрицы Елизаветы. Мужем вашей матери был другой Разумовский – Алексей, родной брат казачьего гетмана. Вам следует знать точное имя своего отца, дорогая, – насмешливо закончил князь.

– Мой милый Телемак, – в гневе ответила она. – Я знаю имя своего отца. Просто мне сейчас нужны деньги от банкиров. А они слышали: в России восстали казаки. И если мой отец – казацкий гетман, следовательно, это люди моего отца захватили пол-России. Дочери такого человека можно дать деньги!

– Я до сих пор не знаю – придумала ли она немедля это объяснение или так оно и было. Ее головка готова была изобрести в любой миг миллион историй. Как она была изворотлива!.. Когда я намекал ей на этого проклятого поляка, она спокойно объявляла, что нарочно возбуждает мою ревность, ибо чувствует: я к ней охладеваю. И заливалась настоящими слезами, клянусь! 13 мая 1773 года я провожал ее в Венецию…

Коляска князя Лимбурга подъезжала к дому на окраине Мосбаха. В карете принцесса и Лимбург.

– Не грусти, мой милый, сегодня тринадцатое. Я люблю начинать этот день. Мне всегда везло в этот ведьмин день…

Около дома уже ждет карета, запряженная четверкой лошадей. У кареты прогуливается Доманский в дорожном плаще. Принцесса весело обнимает Лимбурга.

– Мы расстаемся ненадолго, в России перевороты совершаются быстро.

Она целует его и выпрыгивает из коляски. Доманский помогает ей пересесть в карету.

И поскакали лошади. Она высовывается из окна кареты и кричит князю:

– До скорой встречи в Петербурге!

– Больше я ее не видел… Но когда она приехала в Венецию, я послал к ней своего нового гофмаршала, барона Кнорра. И он писал мне обо всем что с ней случалось… Началось в Венеции все восхитительно: и поляки, и французы были от нее без ума…

Венеция.

Пестрая толпа заполнила набережную вдоль Большого канала. Все взоры – на палаццо на Большом канале, дворец французского посла. Над палаццо поднят королевский флаг. Из дворца под восторженные крики толпы выходит принцесса, окруженная польскими и французскими офицерами. Расшитые мундиры, перья на шляпах.

Все общество рассаживается в черные с золотом гондолы. Гондолы плывут по каналу, провожаемые криками толпы.

Откупорили шампанское. Принцесса поднимается в гондоле и, сверкая раскосыми огромными глазами, начинает свой вечный рассказ. Обрывки рассказа долетают до жадного слуха толпы на набережной.

– …Заточили в Сибирь… отравили… но Господь…

– Да здравствует принцесса Всероссийская! – кричат в гондоле.

– …И тогда, по завещанию матери… дядя мой Петр Третий… до моего совершеннолетия…

– Виват, освободительница! Чудо, ниспосланное провидением Речи Посполитой!

– …И я не дам немке узурпировать трон! Я, внучка Петра Великого, истинно последняя из дома Романовых… Я верю, господа, вы поможете женщине!

– Да здравствует Елизавета Прекрасная! – В воздух летят обнаженные шпаги французов и поляков.

– А дальше… начались странные вещи… Радзивилл никак не мог отплыть с ней в Турцию. И только в июле я получил известие…

Венеция, 16 июля 1774 года. На рейде – корабль.

Принцесса, Радзивилл, Доманский и пестрая свита на лодках подплывают к кораблю…

Барон Эмбс вносит в каюту драгоценный баул принцессы с архивом и пистолетами…

Принцесса стоит на палубе, морской ветер развевает ее красный плащ.

– В Константинополь, – шепчет принцесса. – Сбылось! Корабль в открытом море. На палубе – принцесса и Радзивилл.

Медленно корабль начинает разворачиваться. Появляется капитан – высокий алжирец.

– Ветер, – говорит капитан, – слишком сильный ветер… Мы должны возвращаться в Венецию.

– Как возвращаться?! – задохнулась принцесса.

– Очень сильный ветер, – вздыхает капитан. – Ох, какой сильный ветер!..

И он усмехается. Хитрющий черноволосый алжирец.

– И опять они праздно жили в Венеции. Она была в ярости. Она бунтовала. И наконец Радзивилл нашел другого алжирского капитана.

Та же пестрая толпа поднимается на корабль, и тот же молчаливый барон Эмбс проносит в каюту загадочный баул.

И опять корабль в открытом море. Все дальше уходит Венеция: колонна Святого Марка, Дворец дожей – все исчезает в голубом мареве.

– Свершилось! – шепчет принцесса.

Они плывут. Ветер, морской ветер. Принцесса с наслаждением подставляет лицо ветру, когда на палубе появляется капитан.

– Ничего не поделаешь, – вздыхает капитан, обращаясь к принцессе и Радзивиллу, – ветер…

Корабль ложится на обратный курс.

– Я умоляю вас, – обращается принцесса к капитану, – мы должны…

Непроницаемое лицо молчаливого Радзивилла.

– Ветер, – вздыхает капитан. – Я не могу рисковать кораблем.

– Я сделаю вас адмиралом! – кричит принцесса. – Я награждаю вас орденом! Барон! – Она обращается к Эмбсу. – Принесите мой орден Азиатского креста!

– Ветер, – вздыхает алжирец, – мы направляемся в Рагузу.

– Она была одновременно и хитра и наивна. Даже я из писем моего гофмаршала уже понял, что произошло: Турция заключила мир с Россией. И Радзивилл испугался поехать в Турцию. Теперь султан мог попросту выдать его России. Ясновельможный пан не мог ехать. Но он не мог и не ехать. Слишком многих он оповестил о своей великой затее… И он выдумал все эти ветры. Но Алин по-прежнему участвовала в игре.

Письмо принцессы князю Лимбургу. 10 августа 1773 года: «Все чепуха, что сообщают в газетах. Там, как всегда, одни враки. Мой брат Пугачев набирает силу. В Турции влиятельная партия убедила султана разорвать договор и возобновить войну с Россией. Я уже написала два письма султану и со дня на день жду от него ответа. Я написала также письмо графу Орлову и манифест к русскому флоту в Ливорно. Я уверена: вся эскадра, сам граф возьмут мою сторону».

– После мира с Россией Франция сразу отвернулась и от Турции, и от польских дел. Я получил запрос от французского двора, где в весьма холодном тоне просили сообщить сведения о женщине, именующей себя моей невестой. А ведь еще вчера… О люди! Французский консул в Рагузе попросил ее очистить консульство, Радзивилл не отправил султану ни одного из ее писем. В газетах кто-то напечатал пошлые сплетни о ней и самые непристойные истории. И все закончилось дикой сценой…

Рагуза.

Барон Эмбс выходит из дома. Двое французских офицеров, прогуливавшихся на улице, громким смехом встречают появление барона.

– Давно не виделись, барон!

Барон молчит, будто не слышит обращенных к нему слов.

– А где же ваша хозяйка? Ничего, что я называю эту продувную бестию вашей хозяйкой? – продолжает офицер под смех товарища.

Барон по-прежнему молча пытается уйти, но француз преграждает ему дорогу.

– Нет, я охотно назвал бы ее вашей любовницей, но боюсь обидеть других господ, справедливо претендующих на титул ее любовника. Например, недавно я прочел в газетах, что этот отважный поляк, господин Доманский, каждую ночь карабкается по отвесной стене вот этого дома в ее спальню.

Барон, все так же не произнеся ни слова, дает ему пощечину.

– Ах, как я этого ждал! – смеясь, обращается офицер к барону. – Мне давно не терпится проверить: соответствует ли умение драться на шпагах чину капитана литовского войска, который вы так гордо носите?.. Или вы такой же капитан и барон, как ваша хозяйка – русская принцесса? Защищайтесь!

И француз выхватил шпагу, Эмбс – свою. Француз играючи прижал Эмбса к стене, когда у дома остановилась карета Радзивилла…

– Господа, остановитесь, что вы делаете, господа! – Принцесса выскочила из кареты.

– Итак, принцесса, ваш друг – не капитан, – смеясь, сказал француз, продолжая теснить барона к стене. – Он совершенно не владеет шпагой. И это я докажу на счет «три». «Раз, два, три!» – И француз заколол несчастного барона.

– Он так и умер, не проронив ни слова. Принцесса, плача, опускается у тела барона.

Радзивилл вышел из кареты. С непроницаемым лицом, молча он наблюдает сцену.

– Вы… вы… вы… все это сделали! – кричит принцесса Радзивиллу. – Вы держите меня в этой проклятой Рагузе. Но берегитесь!

– Вы несколько забылись, Ваше высочество, – сухо говорит Радзивилл. – Вам следует оплакивать вашего верного слугу, а не кричать, как торговка.

Наступил вечер. В замке Нейсес Лимбург и Рибас заканчивали долгий разговор.

– После этого она слегла в постель. Сильно кашляла… врачи боялись, что дело дойдет до чахотки. Я написал ей письмо в Рагузу, но она не ответила. А потом отослала из Рагузы и моего гофмаршала. Единственное, что меня успокаивает: эти проклятые поляки отвязались от нее. Теперь она им не нужна. Но меня мучает другое: она осталась в Рагузе без денег. А она совершенно не может жить без денег. Без воздуха, без воды – может, а вот без денег…

– Ее нет в Рагузе, – усмехнулся Рибас.

– А где она? – испуганно закричал князь.

– Она села на корабль того самого алжирского капитана, который не смог доставить ее в Турцию. На этот раз он довез ее в Неаполь. Но сегодня ее уже нет и в Неаполе.

– Где она? Где? – умоляюще повторял Лимбург.

– В Риме. Там сейчас самое пекло – выборы нового папы. И, естественно, она там, ибо вновь полна жажды деятельности ваша неутомимая невеста. Кстати, вам не кажется странным, что она, у которой действительно не было денег, легко нанимает вдруг корабль? И, несмотря на смертельную ссору с Радзивиллом, на этот корабль с ней садятся два поляка из его ближайшего окружения? Михаил Доманский… Да, да, я знаю, вы думаете, что он… Но с ней поехал и другой сподвижник Радзивилла и тоже важный деятель Конфедерации – некто Черномский. Значит?.. Может быть, ссора с Радзивиллом над трупом несчастного барона была лишь представлением? И поляки совсем не вышли из игры? Просто в силу новых обстоятельств князь Радзивилл решил показать, что вышел… На случай если решит помириться с русской императрицей и вернуть себе земли? Так что прежний союз сохраняется. Только тайно. И ваша подруга продолжает свою опасную игру. Очень опасную… – Помедлив, он добавил: – Конечно, если у нее нет доказательств, что она действительно…

– А если есть? Рибас молчал.

– Значит, тогда ее поддержат в России? – заволновался князь.

– Я ничего такого не сказал, – усмехнулся Рибас. – Просто могущественные люди, которые меня к вам прислали, интересуются вашим мнением на этот счет.

Лимбург только вздохнул.

– Каждый день все представало мне в ином свете… Когда она клялась мне – я готов был поверить… Но очень скоро мой посол при австрийском дворе сообщил о некой женщине. Ей было восемнадцать лет, когда она появилась в Бордо и стала выдавать себя за незаконную дочь австрийского императора. Самое удивительное – все банкиры ссужали ей деньги. По требованию императрицы Марии-Терезии ее выдали австрийцам, и те посадили ее в тюрьму. Это было в 1769 году. Через полгода она соблазнила начальника тюрьмы, и он помог ей бежать. Это случилось как раз в 1770 году, то есть когда Алин впервые появилась в Генте, где действительно соблазнила голландского купца, умершего под именем Эмбса… Самое удивительное – я все это знаю, но тем не менее ей верю… Потому что порой среди безумных, нелепых выдумок, которыми были полны ее рассказы, в них начинала проглядывать какая-то таинственная правда. Например, она сказала мне, что до десяти лет воспитывалась при русском дворе. Я говорил с прусскими дипломатами, жившими в то время в Петербурге, и все они утверждали, что при дворе воспитывалась девочка, которую представляли «близкой родственницей императрицы Елизаветы» и которая вдруг исчезла, когда ей исполнилось десять лет. Эту девочку поручили воспитывать Иоганне Шмидт, любимой наперстнице императрицы. Имя этой Шмидт в последнее время очень часто мелькало в рассказах Алин вместе с другими удивительными подробностями жизни императрицы Елизаветы… Нет, я не знаю, кто она… Я все время думаю… и не знаю. Но одно знаю: я хочу, чтобы она вернулась, несмотря ни на что!

– Я сделаю все, Ваше высочество, чтобы она вернулась в Оберштейн, – с чувством сказал Рибас.

– Я был рад нашей беседе. Увы, граф Рошфор меня покинул. А мне так нужно с кем-то о ней говорить. Я не могу о ней не говорить!

Лимбург встал, подошел к бюро, взял лист бумаги и торопливо начал писать.

Из последнего письма князя Лимбурга, отправленного им своей невесте:

«Из-за вас я отказался от множества выгодных партий и теперь до конца дней намереваюсь жить в одиночестве. Вы не только совершенно расстроили мое состояние – вы навлекли на меня презрение всей Европы. Ваши бесконечные похождения сделали меня посмешищем в глазах моих родственников. Но вы знаете мою вечную присказку: „Нельзя ненавидеть того, кого любишь“. Коли вы готовы отказаться от своего прошлого и если впредь не станете поминать никогда о Пугачеве, Персии и прочих такого же рода глупостях, знайте, что вас всегда ждут в Оберштейне».

Князь запечатал письмо, подумал и, вздохнув, надписал: «Ее высочеству принцессе Елизавете». И протянул письмо Рибасу:

– Вы передадите ей.

Двойные игры в галантном веке

У него всегда на луке – две тетивы.

Французская поговорка

Дворец графа Орлова в Пизе.

Парк перед дворцом: белые статуи античных богов сквозь листву и открывающаяся отсюда, из палаццо, панорама средневекового городка – как декорация к «Ромео и Джульетте».

В парке за мраморным столиком сидел Орлов и читал донесение Рибаса. Поодаль стоял слуга Рибаса.

Орлов закончил читать письмо, прошелся по аллее. Потом сказал:

– Обожди пока в доме, милейший.

Слуга исчез в доме, и тотчас в парке появился Христенек.

– Перо и бумагу, – приказал граф.

Христенек принес перо и бумагу, разложил все на маленьком столике и приготовился привычно писать под диктовку графа.

– Скажи, милейший, что нужно сделать, коли ты не хочешь выполнить приказ?

– Объяснить начальнику, в чем он не прав.

– Ты на русской службе, – усмехнулся граф, – так что запомни: у нас муж и начальник всегда прав. Самые нелепые приказы в России не отменяются, они просто не выполняются. Дескать, как же, исполню, батюшка, со всем старанием, а исполняешь, – он засмеялся, – что сам хотел… Поди с богом, я сам напишу письмо.

Орлов сидел за мраморным столиком и писал.

Из письма графа Алексея Орлова императрице Екатерине 1774 года, декабря 23 дня, из Пизы:

«…И стану стараться со всевозможным попечением волю Вашего императорского величества исполнять. И все силы употреблю, чтобы оную женщину самому достать обманом, буде в Рагузе она находится. И коли первое не удастся, тогда употреблю силу, как Ваше императорское величество изволили мне предписать…»

– Вот так-то, матушка, сначала, как я сказал, будет, а уж потом только, как ты повелела. Рабы твои, да не холопы.

Он продолжал писать:

«…для чего от меня послан был в Рагузу человек для разведывания об оной женщине, и тому уж более двух месяцев никакого известия об нем не имею. И я сумневаюсь: либо умер он или где-нибудь задержан и не может о себе известия дать. А человек был надежный и доказан был многими опытами в своей верности».

Он еще посидел за столиком, опять усмехнулся и приписал: «А если слабое мое здоровье дозволит мне на кораблях уехать, то я не упущу – и сам в Рагузу отправлюсь, чтобы таковую злодейку всячески достать…»

– Здесь до бешенства дойдет… воду пить будет.

Он писал:

«Свойства же оной женщины описываю: что очень она заносчивого и вздорного нрава и во все дела с превеликою охотою мешается. И всех собой хочет устращать, объявляя при том, что со всеми европейскими державами в переписке. Повергая себя к священным стопам Вашим, со всеглубочайшею моею рабской преданностью Вашего императорского величества всеподданнейший раб граф Алексей Орлов».

Позвонил в колокольчик, вошел Христенек.

– Письмо немедля отправить в Санкт-Петербург с нарочным Миллером. Ну а сам готовься.

– В Рим, – заулыбался Христенек.

– Со слугой Рибасовым поедешь, в гостиной он тебя дожидается. Рибаса в Риме сменишь. Глаза он там уж, чай, всем намозолил… Инструкции получишь утром. Знакомство готовить будешь.

Христенек вопросительно уставился на графа.

– Знакомство графа Алексея Григорьевича со злодейкой.

И, усмехнувшись, граф Алексей Григорьевич протянул Христенеку письмо для императрицы.

Граф остался один, походил по аллее и вновь взялся за перо.

Второе письмо из Пизы графа Орлова императрице Екатерине, датированное 5 января 1774 года:

«Всемилостивейшая государыня. По запечатании всех моих донесений Вашему императорскому величеству получил я внезапно известие от посланного мною для разведывания офицера, что известная женщина больше не находится в Рагузе И многие обстоятельства уверили посланца моего, что оная вернулась в Венецию с князем Радзивиллом, и он, ни много не мешкая, поехал за ними вслед, но по приезде в Венецию нашел только одного Радзивилла, а она туда не приезжала. О Радзивилле, кстати, новое говорят. Будто он хочет возвращаться в свое отечество и замириться с польским королем».

– Это бальзам тебе на раны после того письма: смирился пред тобою проклятый поляк. После хлыста пряник-то полезен. Баба…

И Орлов продолжал писать:

«А об известной женщине офицер разведал, что поехала она в Неаполь. А на другой день я получил из Неаполя письмо от аглицкого министра Гамильтона, что оная женщина в Риме, где себя принцессою называет. Оное письмо в оригинале на рассмотрение Вашего императорского величества посылаю. А от меня нарочный послан в Рим – штата моего генеральс-адъютант Христенек, чтобы стараться познакомиться с нею и чтоб он ей обещал при том, что она во всем положиться на меня может. И буде уговорить ее приехать сюда ко мне. Министру аглицкому Гамильтону и посланнику в Ливорно кавалеру Дику приказал писать к верным людям, которых они в Риме множество знают, чтоб те люди советовали известной женщине приехать ко мне сюда, что-де она от меня всякой помощи может надеяться…»

Рим.

Недалеко от Марсова поля на узкой римской улочке стояли два дома – один против другого. У одного из этих домов ждала карета с опущенными занавесками. Из дома к карете вышли два молодых человека – оба в польских кунтушах, с длинными саблями, бренчащими по булыжной мостовой.

В доме напротив у окна Христенек и Рибас наблюдали за происходящим.

– Высокий, молодой – это ее любовник Михаил Доманский, человек Радзивилла, – объяснял Рибас Христенеку. – Постарше, тучный – Черномский, человек графа Потоцкого. Где он только не интриговал – и в Турции был, и в Версале. Так что вся мятежная Конфедерация сейчас у кареты стоит.

Доманский и Черномский, бренча саблями, прогуливаются у кареты. Собирается толпа зевак.

– Ох, хитры, – шепчет Рибас, – вишь, занавески у кареты опущены… на окнах дома – тоже. Вроде тайну соблюдают, а сами усищами да саблями народ пугают. Это чтоб слух о ней полз. Весь город уже говорит: русская принцесса!

Из дома вышла принцесса в кроваво-красном плаще. Толпа во все глаза разглядывала принцессу.

– Хороша, – шепчет Христенек.

Принцесса, как бы спохватившись, торопливо набрасывает капюшон на лицо, садится в карету. За ней садятся Доманский и Черномский. Карета трогается…

– Теперь наша очередь!

По грязной мраморной лестнице черного хода Христенек и Рибас спустились вниз. За домом их тоже ждала карета…

Две кареты едут по Риму. Карета принцессы сворачивает к собору Святого Петра.

– В Ватикан едет… Все кардиналы сейчас там находятся. Из дворца не могут выйти, пока папу не изберут. Как под арестом сидят. Своя она в мутной водице, – шепчет Рибас.

Карета принцессы остановилась у собора Святого Петра. Карета Рибаса останавливается поодаль.

– Письмо у нее к польскому кардиналу Альбани, – продолжал объяснять Рибас Христенеку, – по слухам, он будет избран папой. Но видеться она с ним не может. Из папского дворца нельзя ему выйти.

Джиованни Альбани – кардинал – протектор Польского королевства, декан Священной римской коллегии. В 1774 году по Риму действительно ходили слухи, что он будет избран папой.

К карете принцессы подошел человек в сутане.

– Секретарь кардинала аббат Рокотани. Через него она ведет все переговоры с кардиналом, запертым во дворце, – продолжал объяснять Христенеку Рибас.

Доманский и Черномский выходят из кареты принцессы, почтительно помогают ей ступить на землю.

Принцесса в низко опущенном на лицо капюшоне идет рядом с аббатом. Они о чем-то беседуют. За ними следует сонный молодой итальянец.

– Это слуга аббата Рокотани, – поясняет Рибас. – Каждый месяц будешь выдавать ему три цехина.

Христенек расхохотался.

В доме на Марсовом поле Христенек и Рибас вновь заняли место у окна: следят за улицей – ждут возвращения принцессы.

– Содержание дома стоит пятьдесят цехинов, – продолжал вводить Христенека в курс дела Рибас, – кареты – тридцать пять цехинов, слуг – пятьдесят цехинов. Короче, она вся в долгах… И кардинал Альбани ее последняя надежда. Все ее бриллианты, все ее лучшие платья в ломбарде. И притом каждый вечер пиры и приемы. Никогда не видел такой мотовки. Я позаботился, чтоб ей предъявили векселя.

– А не сбежит ли попросту из Рима? – спросил Христенек.

– Вы ее поняли. Она действительно сбежала в свое время вот так из Парижа и из Рагузы. Но я уже рассказал кредиторам. Поглядите на ту сторону улицы…

По мостовой в плаще и в широкополой шляпе слонялся человек. Взад и вперед.

– Его нанял банк Беллони, которому она должна фантастическую сумму. Он следит за ее домом. Другой человек нанят банком Морелли. И ездит за ней по городу. Да она и сама сейчас не сбежит. У нее надежда продолжать игру. Она письма написала прусскому королю и султану. Главный расчет – этот Альбани. Ему пятьдесят четыре, и она очень рассчитывает на свои чары. Но ей нужна встреча! А Альбани заперт в конклаве. Ей же не терпится! Она вообще не умеет ждать. Недавно она решила переодеться в мужское платье и проникнуть в конклав. С трудом ее отговорил ее любовник Доманский.

– Откуда вы все знаете, сударь?

– Три цехина его камердинеру, – вздохнул Рибас.

– Сударь, я все больше радуюсь, что судьба свела меня с вами, – засмеялся Христенек.

Из дома принцессы вышли двое в сутанах. И, крадучись, быстро пошли прочь по улице.

А вот и отцы иезуиты. Орден упразднен бывшим папой. Но она уже пообещала им помощь папы будущего. Сейчас вокруг нее множество этих коварных созданий. Орден распущен, но еще как силен! Поживете в Риме – почувствуете.

– Ну баба! – восторженно сказал Христенек. В дверь троекратно постучали. Рибас отворил. На пороге стоял тот самый молодой сонный итальянец – слуга Рокотани. Он тихо и долго что-то говорил Рибасу по-итальянски. Рибас слушал, а потом со вздохом передал итальянцу деньги.

– Деньги, деньги… Только русский граф может такое выдержать, – проворчал Рибас, вернувшись к окну. И пояснил Христенеку: – Она пригласила аббата Рокотани сегодня на ужин. Будет просить деньги – это ее последняя надежда.

Рибас взглянул на часы.

– Пожалуй, и мне пришло время в адово пекло заглянуть. Рибас надел шляпу.

– Ох-хо-хо… – зевнул Христенек.

– Сосни с дороги, – ласково сказал Рибас, – чую, скоро тебе выходить на сцену с графским предложением.

Рибас стоял у великолепной мраморной лестницы. По лестнице к Рибасу величественно сходил Доманский.

– Чем могу служить? – вежливо спросил поляк.

– Я хотел бы видеть, синьор, Ее высочество принцессу Елизавету Всероссийскую.

– Синьор ошибся. Этот дом принадлежит польской графине Зелинской.

Рибас поклонился и сказал:

– И все же я мечтал бы увидеть, синьор, Ее императорское высочество принцессу Елизавету Всероссийскую, путешествующую под именем графини Зелинской. – И добавил: – Я привез письмо от ее жениха Его высочества князя Филиппа Фердинанда Лимбурга. И могу передать только в собственные руки.

– Боже мой! Письмо от Филиппа, – раздался за спиной Рибаса женский голос.

И маленькая дверь в стене распахнулась. Принцесса, в красной амазонке, с распущенными волосами, стояла в дверях.

«Слушала за дверью…» – усмехнулся Рибас.

Они сидели в узкой маленькой комнате на втором этаже. Доманский молча стоял у дверей, а принцесса и Рибас беседовали у окна. Иногда Рибас поглядывал на окно дома напротив, где за шторой прятался Христенек.

– В добром здравии мой супруг? – щебетала принцесса. – Ах, милый моему сердцу Оберштейн, я так тоскую…

Она открыта письмо, быстро пробежала его и передала Доманскому:

– В мой архив.

Доманский ушел с письмом. Беседа продолжалась.

– Я напишу князю и отправлю послание со своим человеком. Когда вы возвращаетесь туда?

– Завтра утром, Ваше высочество.

– Замечательно! Вы можете сегодня отужинать у меня. Я жду к себе аббата Рокотани – секретаря Его высокопреосвященства польского кардинала Альбани.

«Это чтоб я сообщил Лимбургу, как хороши ее дела…»

Она посмотрела на часы и сказала:

– Прошу вас обождать. Я должна непременно сегодня отписать в Неаполь моему новому другу – английскому посланнику лорду Гамильтону.

И она исчезла за дверью. Рибас остался один.

Постепенно маленькая комнатка стала наполняться людьми – появились слуги, оба поляка, камеристка принцессы. Все столпились в маленькой комнате, когда слуга объявил:

– Аббат Франциск Рокотани. Рокотани вошел в комнату.

«Ишь, выбрала комнату узкую – чтоб слуг казалось поболее. Ох и хитра».

– Принцесса ждет вас, святой отец, – сказал Доманский и распахнул занавес в конце маленькой комнаты.

Аббату и Рибасу представилась огромная зала, залитая ослепительным светом. Все свечи были зажжены, горели люстры, сверкали зеркала.

Принцесса в красной амазонке сидела у стола, как бы погруженная в сочинение письма.

– Ах, святой отец, – и она устремилась к аббату, – я только что с прогулки и вот уже сижу за письмом. Мой большой друг – английский посол в Неаполе лорд Гамильтон – попечительствует обо мне. И сам предлагает мне некоторый кредит. И вот я пишу печальное письмо с отказом… Ибо невозможно брать деньги у министра двора, который находится в союзе с врагом моим Екатериной… – Она внимательно посмотрела на аббата. – Хотя деньги мне очень нужны на святое дело освобождения родины.

Но лицо аббата было невозмутимо. Он ничего не ответил. И принцесса переменила тему:

– Надеюсь, святой отец, вас не шокирует мой костюм. Я, как моя мать, русская императрица Елизавета, обожаю носить мужское платье.

«Женские в ломбарде заложены…» – усмехнулся про себя Рибас.

– Помню, в детстве, – продолжала принцесса, – на маскарады мать часто надевала мужской костюм. У нее были прекрасные длинные ноги. Она была великодушна, хотя немного вспыльчива. Когда княгиня мадам Лопухина осмелилась вдеть в волосы розу, которая была в тот день в прическе моей матери, мать била ее по физиономии… О нравы! – И мельком взглянула на Рибаса и, будто спохватившись, представила аббату: – Это посланец моего жениха князя Лимбурга.

«Молодец баба, ничего не упускает, теперь и я в дело пошел…»

– Князь часто пишет мне письма. Ах, эта разлука – печаль моей жизни. Я ценю любовь князя, но обязанность перед троном предков не позволяет мне вернуться к частной жизни. Передайте Его преосвященству кардиналу: обстановка в России действительно осложнилась. Недавно там погиб мой посланец, человек больших военных талантов. Я имею в виду господина Пугачева… Тем не менее партия моя в России сильна. И прежде всего это братья Орловы…

Тут она внимательно посмотрела на Рибаса. Он выдержал взгляд – ни один мускул не дрогнул на лице испанца.

«А ведь точно: ведьма…»

– Кардинал Альбани очень интересуется ими, – сказал аббат.

– Это благородные люди. Григорий Орлов, например, был против раздела несчастной Польши. И пусть они не самые образованные, пусть своевольны и подчас дики, но личная их преданность мне многое искупает. Влияние их при дворе продолжается.

«Откуда она все знает?..»

– А если учесть, что весь русский флот в Ливорно находится под началом графа Алексея… – Она многозначительно улыбнулась.

И продолжала: – В Персии мне обещано шестьдесят тысяч войска. Я решила направиться отсюда к султану. Скорее всего, я поеду через Польшу. Я знаю привязанность кардинала к королю Станиславу Понятовскому. Я также давно поддерживаю короля, хотя друзья мои, как вам известно, связали себя с Конфедерацией. Но мне удалось уговорить Карла Радзивилла помириться с королем.

«Ох и баба! Сама придумала? Или ее устами все-таки говорит сам Радзивилл и его партия?..»

– А что вы скажете о Радзивилле? – спросил аббат.

– Ах, святой отец. – Она тонко улыбнулась. – Для приобретения значения в истории недостаточно происхождения и богатства, нужно еще и немного политического чутья. И я счастлива, что мне удалось примирить такого скандального и упрямого человека с польским королем. Моя цель – единая и могучая Польша в прежних границах. Но есть еще и другая цель, – она сказала это торжественно, – передайте Его высокопреосвященству: я решила склонить мой народ к признанию римской церкви. Клянусь страданиями народов моих, я приведу их души в лоно католичества.

Наступило молчание.

– Иногда вы мне кажетесь болтушкой двадцати лет. Но через мгновение я вижу перед собой зрелую женщину, мудрую и осведомленную.

– Но прежде чем мы перейдем к столу, я хочу вас попросить сообщить Его высокопреосвященству, что мне решительно не хочется брать деньги у англичанина.

Она вопросительно, почти с мольбой глядела на аббата. Но аббат только опустил глаза и промолчал.

«Браво! Это конец!..»

– К столу, господа, – сказала глухо принцесса. Она была в ярости.

В этот момент в залу вошел худой старик в черном камзоле.

– Разрешите представить, господа: врач Ее высочества господин Салицети, – объявил молчаливый Доманский.

Рибас понял, что пришла и его пора вступить в разговор.

– Счастлив познакомиться, господин Салицети. Мой патрон князь Лимбург заклинал меня найти вас и разведать о здоровье Ее высочества.

– Если считать, что постоянное отсутствие сна, работа после полуночи за письменным столом, а потом кошмары во сне, частые горячки, упадок сил, кашель и боли в груди должны свидетельствовать о здоровье этой молодой красавицы, то она здорова. Передайте ее супругу…

– Послушайте! – закричала в бешенстве принцесса. – Я вам плачу не за то, чтобы к ужасным сплетням обо мне прибавлять новые!

И она бессильно разрыдалась. Вся ее неудача была в этих слезах. Но в следующее мгновение она уже взяла себя в руки и, засмеявшись, сказала светски:

– Уж эти доктора! К столу, господа. Аббат и Рибас возвращались в карете аббата.

– Очаровательное лицо… Восхитительная фигура… и этот румянец! – восторженно восклицал аббат.

– Это лихорадочный румянец. Я думаю, у княжны чахотка, – сухо сказал Рибас.

– Не знаю, не знаю, – продолжал шутливо аббат. – С ней надо держать ухо востро. Вот-вот закружит голову.

– А вам не кажется, святой отец, что все это представление было затеяно, чтобы попросту занять деньги у кардинала? Я слышал, княжна в больших долгах, и думаю, что никакого щедрого англичанина не существует.

– Ах, мой друг, она так прекрасна, что я с удовольствием исполнил бы ее желание. Но, к сожалению, кардинал совсем не щедр. К тому же он слишком трезво мыслит. И все, что я доложу ему об этой встрече, покажется ему фантастичным и небезопасным, могущим быть источником больших несчастий и для нас, и для этой женщины.

– По-моему, она сама это чувствует, – сказал Рибас. – Когда она зарыдала, мне показалось, что я уже присутствую при конце третьего акта.

Всю эту сцену аббат описал в своем докладе кардиналу Альбани от 18 декабря 1774 года.

Была уже ночь. В доме на Марсовом поле у окна по-прежнему сидел Христенек, когда дверь отворилась и вошел Рибас.

– Итак, моя миссия окончена, – усмехнулся Рибас – Ваш выход на сцену!

Он уселся в кресло, налил себе вина из бутылки. Христенек хранил молчание.

– Кардинал не дал ей денег, и завтра на ее карету нападут кредиторы.

Христенек внимательно слушал.

– Это организовал по моей просьбе некто Дик, – продолжал Рибас, – английский консул в Ливорно. У него связи с банкирским домом Беллони. И он им это присоветовал. Нападение произойдет у ее дома, когда она будет возвращаться с утренней мессы. Вы должны…

– Я все понял, сударь. Это действительно лучший способ выйти на сцену. Не перестаю вами восхищаться, – сказал Христенек.

Был рассвет, когда Рибас вышел из дома. У дома его уже ждал слуга с двумя лошадьми. Рибас вскочил в седло. И они отправились в обратный путь в Пизу.

Днем Христенек занял свое место у окна. Около дома принцессы он увидел кучку людей в широкополых шляпах. Они ждали. Наконец раздался стук копыт и шум подъезжающего экипажа.

Христенек взял шпагу…

Карета принцессы подъехала к дому. Один из кредиторов схватил под уздцы лошадь, остальные окружили экипаж. Занавески раздвинулись, и в окне показалась головка принцессы.

– В чем дело, господа?

– Вы должны заплатить долги, Ваше высочество или как вас там называть. Директор почт запретил подавать вам лошадей, пока вы не заплатите.

– Послушайте, синьор, – спокойно сказала принцесса, – вам все будет уплачено. На днях я должна получить большие деньги…

– Это нас очень радует, – ответили в толпе. – Но вы должны заплатить нам сейчас маленькие деньги, иначе вас не выпустим.

Из дома к карете уже бежали Доманский и Черномский с обнаженными шпагами. Но нападавшие выхватили свои шпаги, и вокруг кареты завязалось сражение…

Христенек со шпагой бросился в толпу сражавшихся, когда занавески кареты вновь раздвинулись и два револьвера уставились на нападавших.

– Шпаги в ножны, – спокойно сказала принцесса. – Иначе я пристрелю вас, банкир Беллони. – Она направила оба дула на высокого человека в маске. – Да, да… даже под маской я узнаю вас по препротивному голосу! Я не шучу… Обычно считают до трех, у меня привычка считать до двух, далее мне становится скучно.

Она разрядила пистолет.

– Не надо! – в ужасе закричал человек в маске.

– Я пробила вашу шляпу ровно на дюйм выше головы. Это последнее мое предупреждение.

– Уберите шпаги, – проворчал человек в маске. – Но учтите, вы считаете до двух, и я тоже… На третий день вы, а также господа Доманский и Черномский, подписавшие ваши векселя, будете препровождены в тюрьму. И не пытайтесь бежать: Рим не Париж, за каждым вашим шагом будут следить.

Беллони и его люди уходили по узкой римской улице. Иногда они оборачивались и грозили кулаками…

У кареты остались Доманский, Черномский и Христенек. Лейтенант вложил шпагу в ножны и учтиво поклонился принцессе.

– Кто вы, прекрасный юноша? – усмехаясь, спросила принцесса из окна кареты.

– Я посланный, Ваше высочество.

Лицо принцессы тотчас стало недоверчивым.

– От кого, сударь?

– От того, кому вы писали. От командующего Российским флотом Его сиятельства графа Алексея Григорьевича Орлова.

– Вы русский? – хмуро спросила принцесса.

– Я славянин из Рагузы, но состою на русской службе. Мне пришлось оставить службу, чтобы прибыть сюда, не вызывая подозрений.

Принцесса обратилась к Доманскому.

– Пригласите господина… – Она вопросительно посмотрела на лейтенанта.

– Лейтенант Христенек. Иван Христенек.

– …синьора лейтенанта зайти к нам в ближайшие дни. Она вышла из кареты.

– Послезавтра в час дня Ее высочество будет ждать вас, – сказал Доманский Христенеку.

– Через день ровно в час дня я стоял у дома принцессы…

Христенек постучал в дверь. Открыл слуга. – Как доложить?

– Иван Христенек, бывший лейтенант Российского флота.

– Не велено принимать, – сказал слуга.

– Ты в своем уме, братец? Мне назначено.

– Принимать не велено.

В прихожей появился Доманский.

– Ее императорское высочество… – начал Доманский и уставился на Христенека, будто желая понять, какое впечатление произвел на него титул. Лицо лейтенанта выразило почтение. – Ее императорское высочество не принимает по случаю нездоровья.

– Когда разрешите наведаться?

– Зайдите послезавтра в час дня, – откровенно издеваясь, сказал Доманский.

В своем доме Христенек принимал английского банкира Дженнингса.

– Вы предложите ей две тысячи червонцев от имени графа и уплату всех ее долгов банкирским домам Беллони и Морелли.

– Я хочу предупредить… – начал Дженнингс. – Для нормального человека это огромная сумма, на нее можно жить всю жизнь. Но она все просадит за неделю.

– Господин Дженнингс, вам все будет уплачено.

– Я знаю, но мне попросту жалко денег. Свои они или чужие, но это деньги. Я предупреждаю: эта женщина их проглотит и не почувствует.

– Итак, вы предложите ей от имени графа две… нет, три тысячи червонцев. И я жду вас с нетерпением, мистер Дженнингс.

Поздним вечером банкир Дженнингс вернулся в дом Христенека.

– Вы не поверите… – сказал банкир, опускаясь в кресло.

– Не взяла?! – в восхищении спросил Христенек.

– Сначала схватила… думала, что это от меня, что я поверил наконец в ее сказки. Но когда узнала про графа, сказала, что весьма благодарна, но в деньгах не нуждается, ибо ждет большую сумму из Персии со дня на день. Ну, дальше пошли султаны, принцы, короли…

– Вы должны предупредить всех римских банкиров, – начал Христенек.

– Можете не беспокоиться, никто в Риме не ссудит ей ни гроша. Так что можете спокойно ждать. Послезавтра к ней придет полиция и уведет поляков. Это она бы еще пережила. Но жить, не швыряя деньгами… Нет, это совершенно для нее невозможно. Так что ждите спокойно: я уверен – все случится завтра утром.

– На следующее утро я был у дома принцессы…

Христенек стоит у дома принцессы. Он хотел было постучать, но дверь дома открылась, и оттуда выпорхнула принцесса.

– А я как раз собираюсь на прогулку, – сказала она, сияя улыбкой. – Как здесь тепло в декабре! А у нас на родине сейчас, должно быть, морозы. В Петербурге в декабре такие холода…

– Я никогда не бывал в Петербурге. Граф взял меня на службу в Ливорно.

– Ничего, побываете. У вас еще все впереди, мой юный друг! Помню, в детстве: идет снег, топится печь… А в Сибири морозы – железо трещит и лопается! Я так скучаю по своей стране. Однако что ж мы стоим? Не соблаговолите, лейтенант, сопровождать меня на прогулку?

Принцесса и Христенек верхом едут по Риму.

– Наш банкир Дженнингс в совершеннейшем удивлении. Признаюсь, и я удивлен не менее. Граф считал, что, заплатив долги Вашего высочества, он тем самым изъявит свою готовность…

Принцесса молчала.

– …изъявит свою готовность содействовать тому делу, о коем вы ему писали. Но вы не только не приняли услуг банкира… я до сих пор не могу передать вам письмо графа. Я просто не знаю, как сообщить обо всем этом Его сиятельству.

– Письмо при вас, лейтенант? – спросила принцесса.

– Да. Граф написал его по-немецки, он не силен во французском, но я могу вам перевести.

– Благодаря образованию, полученному щедротами моей августейшей матери, я понимаю и по-немецки, – улыбнулась принцесса.

Она взяла письмо, торопливо разорвала конверт. По ее судорожным движениям было ясно, как давно ей не терпится его прочесть. Не слезая с лошади, она пробежала письмо глазами. Потом взглянула на лейтенанта.

– Вам известно, о чем пишет граф?

– Да, Ваше высочество.

– Итак, граф зовет меня к себе в Пизу. – Некоторое время она молча ехала на лошади. – Ну что ж, личное знакомство с графом и было моим желанием, – начала она медленно и вновь защебетала: – Ах, мой друг, это восхитительное письмо! И не сердитесь: я не принимала вас отнюдь не оттого, что подозревала в коварстве. Будучи сама по природе открытой, мне невозможно подозревать неискренность в других. Просто болезнь иногда повергает меня в состояние тягчайшей меланхолии. И тогда я начинаю спрашивать себя: если граф искренен со мной, зачем он подослал ко мне этого человека?

И глаза принцессы впились в Христенека.

– Какого человека, – изумился лейтенант.

– Того самого… синьора Рибаса, каковой мне привез письмо от мужа моего… Но послал его граф.

Христенек продолжал находиться в изумлении.

– Граф послал меня, – начал он твердо. – И если у вас есть какие-то доказательства, что граф послал еще кого-то, что граф нечестен, извольте сказать.

– Доказательств нет. Просто я чувствую, – сказала принцесса, не сводя глаз с Христенека.

Но лейтенант был само негодование:

– Я не передам ваших слов графу, ибо он их не заслуживает. Репутация графа известна и безукоризненна. Поверьте, нелегко ему было прийти к такому решению – послужить вам. И отнюдь не несправедливые обиды от императрицы, но желание блага отечества… желание помочь законной наследнице трона…

В глазах Христенека стояли слезы.

– У вас благородное сердце, – с чувством сказала принцесса. – Итак, жалую вам мой орден Азиатского креста. И клянусь: за удачное исполнение этой миссии граф Орлов повысит вас в чине! Итак, майор Христенек, завтра со всем своим двором я выезжаю в Пизу… – И, будто спохватившись, она прибавила: – Да, там заходил этот банкир от графа… Пусть он сегодня снова зайдет.

У дома принцессы стоял большой дорожный берлин, запряженный шестеркой лошадей. Доманский и Черномский руководили слугами. Принцесса в дорожном плаще придирчиво наблюдала за дорожной суетой.

– Архив, – шепнула она Доманскому.

Доманский исчез в доме и вернулся со знакомым большим баулом.

– Я позабочусь о нем, – говорит поляк.

– Пистолеты?

Доманский кивнул, указывая на баул.

– Два положите в карету. И оба заряженные… Вы поедете с вещами в берлине. Я, Черномский, моя камеристка и… – она ласково взглянула на стоявшего поодаль Христенека, – и господин русский майор поедем в карете.

– Лейтенант, – улыбаясь, поправляет Христенек.

– Я обещала вам майора… Учтите, я всегда держу свои обещания.

У дома появился банкир Беллони.

– Вот этот господин сейчас подтвердит. Вам все заплатили? Беллони низко кланяется.

– Боюсь, что не до конца…

– Синьор Доманский… – усмехается принцесса. Доманский молча подходит к Беллони и отвешивает ему звонкую пощечину.

– И передайте всей вашей жадной своре: я всегда плачу по счетам!

Две огромные кареты ехали по Риму. У церкви Сан Карло кареты остановились.

Принцесса вышла из кареты и раздала щедрую милостыню нищим.

– Молитесь за меня, – услышал Христенек из окна кареты ее голос.

При приветственных криках толпы нищих оба экипажа направляются по Корсо к Флорентийской заставе. И покидают Рим.

Орлов: Сиятельная любовь

«Я нанял для нее в Пизе великолепное палаццо…»

Дворец в Пизе.

У огромного окна стоял граф Орлов. Он видел, как ко дворцу подкатили кареты.

«Гонец от Христенека сообщил мне, что с ней едут 60 человек челяди, два поляка и камер-фрау».

Кареты остановились. Христенек помог принцессе выйти из кареты. Из огромного берлина шумно высаживались слуги.

Орлов стоял в конце длинной анфилады роскошных комнат на фоне картины в золотой раме, изображающей Чесменский бой.

«Мне хотелось увидеть ее вот так, неприбранную: в дорожном плаще, после четырех дней тряской дороги…»

Принцесса легкой, летящей походкой стремительно шла сквозь анфиладу дворцовых комнат. И навстречу ей, будто из золотой рамы, из картины Чесменского боя, выдвинулся красавец богатырь в белом камзоле, с голубой Андреевской лентой через плечо, в белом парике…

Поздний вечер в покоях палаццо Нерви. У камина сидели принцесса и Орлов. Разговаривали по-немецки.

– Пришелся ли дворец по сердцу Вашему высочеству?

– Я жила и во дворцах, и в убогих хижинах. И благодарю Господа за всякий кров над головой. Но я ценю, граф, ваши заботы обо мне и о моих людях.

Орлов молча, со странной улыбкой глядел на принцессу.

«Роста она небольшого, и лицо нежное: ни белое, ни черное, глаза огромные, на лице есть веснушки. Телом суха. Да кто же она? Басни про Персию да про Сибирь? Говорит по-немецки, по-итальянски, по-французски. А по-русски – ни звука, принцесса Всероссийская!»

– О чем вы думаете, граф?

– О вас, Ваше высочество… Об удивительной жизни, которую вы мне, рабу своему, поведали.

– И что вы думаете обо мне и о моей жизни?

– Не думаю – гадаю: кто вы, Ваше высочество?

Она очаровательно улыбнулась и спросила мягко и нежно:

– Не верите, граф, моему рассказу?

– Смею ли я, жалкий раб, верить или не верить? Сибирь… Персия… Санкт-Петербург и Багдад… История чудеснейшая.

– Не более, чем ваша, граф, – улыбнулась принцесса. – Вы, вчерашний сержант, и ваш брат, пребывавшие в ничтожестве, в один день становитесь чуть ли не властелинами великой страны? Или отец мой, жалкий полуграмотный сельский певчий, женится на дочери Петра-императора? А сама ваша нынешняя государыня? Нет, нам надо привыкнуть, мы живем в век чудес. Ничтожная немецкая принцесса Софья становится императрицей Екатериной, убив…

Она будто что-то вспомнила и смущенно замолчала.

– Вы хотели сказать, Ваше высочество: убив мужа своего? Белые от бешенства глаза смотрели на нее в упор.

– Не она, милая, это я убил его. Вот этой рукой задушил… – шептал он, протягивая к ней руку.

Его лицо приблизилось к ней, и она увидела страшный шрам – от рта до уха. Бешеные глаза надвинулись… Они близко, совсем близко… И он поднял ее, как пушинку, на воздух. И она задохнулась в этих стальных руках.

– Не знаю, кто ты, – шептал он по-русски, – но люба ты мне… И она покорно закрыла глаза.

Была ночь. В покоях палаццо Нерви тускло горели свечи. Огромная кровать под балдахином тонула в полутьме. Лицо со шрамом склонилось над принцессой:

– Давно с тобой встречи жду… Знал – меня не минуешь… А как письмо от тебя получил, понял: пришло мое время. Уж один раз на престол возвел. И в другой раз осечки не будет… Грех не рискнуть, ежели ты Елизаветина дочь…

– А ежели нет? – усмехнулась в темноте принцесса.

– А ежели нет… – Он помолчал. Потом прибавил: – Погублю…

Наступило молчание.

– Ну что ж, спасибо за правду, – глухо сказала она. – Как губить будешь?

– А дальше… Увидел тебя, проклятую, и понял: не погубить мне тебя, потому что ты погубила меня. Держишься как государыня… Обликом ты государыня. Величавость в тебе. И храбрость: не побоялась в Пизу приехать.

– Это безопасно, граф, – засмеялась она. – Да вы и сами знаете: Пизой владеет брат императрицы австрийской, родственник жениха моего. Не посмеете вы тут ничего… И слуг моих во дворце шестьдесят человек.

– Да, не ошибся… Отважна… И хитра… Рискну с тобой! – И добавил: – Но учти: сначала женюсь на тебе. И не как мой братец Гришка на императрице надумал жениться, когда она повелительницей стала да в три шеи прогнала его. А сейчас женюсь, когда ты – ничто без меня. Ну… пойдешь за меня?

– Не много ли для первого дня, граф? – холодно усмехнулась принцесса. – К тому же у меня есть жених…

И вновь страшные горящие глаза приблизились к ней. И этот ужасный шрам…

– Пойдешь за меня?

– Пойду… ведь сам знаешь, – бессильно ответила она.

Ночь в огромной спальне подходила к концу. В тусклом свете выступали из темноты статуи и картины. Утренний ветер входил в комнаты.

– Уезжайте, я не хочу, чтобы они вас увидели. Принцесса Всероссийская, как жена Цезаря, – вне подозрений.

– Чтобы он меня не увидел? – усмехнулся Орлов. – Боишься?

– Я стараюсь не причинять боли людям, которые меня любят.

– Если не хочешь, чтоб я его, как государя императора!..

– Зачем? Никого больше нет… Есть ты. Он молчал.

– О чем ты сейчас думаешь? – Она гладила его по волосам, она целовала его.

Он все молчал, потом сказал:

– Кто ты? Кто ты? Кто ты? Ты одинаково быстро говоришь по-немецки, по-итальянски…

– Добавь: по-французски, которого ты, к стыду моему, не знаешь. У меня хорошее образование, граф, и были очень дорогие учителя.

– Кто ты? Кто ты? Если любишь меня больше, чем тайну свою…

Она откинула голову. Волосы упали ей на плечи.

– Я Елизавета. Дочь Елизаветы. И запомните это, Ваше сиятельство, если видеть меня еще желаете…

– Я хочу в это поверить, – медленно начал он. – Я слыхал, что немец-учитель вывез ее из России вместе с племянниками отца ее Разумовского. Ты не знаешь, случаем, имени этого учителя?

Она только засмеялась.

– Ну, его имя, Ваше высочество? – шептал граф.

– Придет время – скажу.

– Я даже человека своего узнать все подробности в Пруссию к этому учителю недавно посылал. Да помер, оказалось, учитель.

И вдруг, усмехнувшись, она спросила:

– А какого человека вы к нему посылали?

– Верного. И ловкого. Того самого, которого я к тебе посылал. Рибас, испанец… Неужто забыла?

Она засмеялась, радостно, облегченно.

– Вот теперь я тебе верю! Теперь ты мне все сказал! Я ведь сразу почувствовала…

Засмеялся и граф:

– А если он нарочно сделал так, чтобы ты почувствовала? Чтоб я сегодня мог про него рассказать? И до конца в доверие к тебе войти?

– Тогда он был бы дьявол. И ты вместе с ним.

– Все мы бесы, Елизавета. Не верь словам. Ты только рукам да губам ночью верь. Ночью все правда…

Он целовал ее и шептал… И она что-то шептала уже в безумии, как вдруг он расхохотался и вытащил из-под ее подушки пистолет. Она тоже засмеялась. Он отшвырнул пистолет далеко, в угол зала.

– Хоть теперь безоружная…

И, все еще смеясь, повернулся к ней и наткнулся грудью на сталь. Улыбаясь, она смотрела на него, приставив к его груди другой пистолет.

– Стреляй, – шепнул он. – Хочу вот так… с тобой помереть.

– Боже мой, – сказала она. – Я люблю тебя!

Пиза.

В театре давали оперу Моцарта «Волшебная флейта».

Граф Орлов в камзоле, сверкающем бриллиантами, и принцесса в нежно-голубом платье и в фантастическом ожерелье из сапфира появляются в ложе.

Весь театр глядел на них. За спиной графа – русские морские офицеры в парадных мундирах.

Погас свет. Началась опера. Но зал не смотрел на сцену…

Принцесса и Орлов в открытой коляске. За коляской следовала другая – с музыкантами, нанятыми графом. И всюду толпа зевак провожает их глазами. Голубое небо, праздничная толпа, солнце и музыка… И прекрасный город…

– Я только думала прежде, что была счастлива, – шепчет принцесса. – Я не знаю, чем все кончится, но всю жизнь буду благодарить тебя. Я познала тебя. Я познала счастье…

Он наклонился к ней и тоже прошептал, как шутливое заклинание:

– Кто ты?

– Я та, которая без памяти любит вас, – в тон шепнула она.

– Дочь ты? Самозванка ли ты? Теперь уже поздно! Весь флот уже о нас знает. Теперь мне идти с тобой до конца. Я муж твой перед Богом, и горько мне не знать, кто жена моя…

Она посмотрела на него:

– И как же вы можете брать меня в жены, если не верите мне?

– Верю… хотя только безумный может верить. После потешных твоих побасенок про Пугачева, твоего брата, о которых Рибас мне докладывал…

– Я говорила то, что надо было говорить, что хотели услышать от меня тогда банкиры. Цель была: чтобы они дали мне деньги на святое дело. И ради этого я выдумывала. Неужели, думаешь, я не знаю, что Пугачев попросту безродный разбойник?

– Я верю тебе, верю, но… – засмеялся он, – но одно имя… хотя бы одно имя из твоего детства… И больше ни о чем не спрошу.

Она усмехнулась, подумала. Потом сказала:

– Иоганна Шмидт, любимая наперсница матери…

– Действительно! – в изумлении прошептал граф.

– Могу еще имя… я помню его с детства. Красавица Лопухина. Мать ненавидела ее за красоту и обвинила в заговоре. Ей вырезали язык на плахе и били плетьми. Палач показывал гогочущей толпе ее обнаженное тело. И, протягивая вырезанный язык, кричал: «Кому языки? Языки нынче у нас дешевые!» Когда я вспоминаю это унижение красавицы…

Она остановилась и, усмехнувшись, добавила:

– Кстати, с ней на плахе стояла другая женщина: уж не помню ее имени… тоже знатная и осужденная на те же муки… Но та успела сунуть палачу свой нательный крест, осыпанный бриллиантами. И палач сек ее лишь для вида и даже язык ей оставил. Эта история меня потрясла, и я ее запомнила. Ах, граф, какая у нас удивительная страна – страна, где взятки берут даже на плахе!

– Не поняла ты, – вдруг шепотом сказал граф. – Чтобы понять это, надо там родиться и жить. Когда она нательный крест палачу отдала, она как бы братом его сделала…

– Какие странные брат и сестра – палач и жертва…

– Опять не понимаешь… простила она его. Простить на плахе – ох как это по-нашему!

– Ну, и в заключение, граф, мой подарок: еще одно имя. Я вам прежде сказать обещала – имя учителя, вывезшего из России дочь Елизаветы… меня вывезшего… Дитцель!

– Вправду Дитцель! – задохнулся граф.

– Но я обещала только одно имя, – рассмеялась она. – А наговорила… Полно, хватит.

– Но подожди, – торопливо продолжал Орлов, – я слыхал, что этот Дитцель действительно вывез за границу дочь Елизаветы… Но при дворе говорили: ее зовут Августа?

Она молчала.

– Я слыхал: вывезли ее из России вместе с племянником отца ее Разумовского?

Она молча, с улыбкой смотрела на возбужденного графа.

– Дараган была фамилия племянника, – сказал он. – И Дитцель назвал ее за границей Августа Дараганова. Да немцы в Тараканову ее переделали для благозвучия. Августа Тараканова… Но как Августа Тараканова в Елизавету-то превратилась?!

– А… может, тоже для благозвучия? – Она расхохоталась. – Вы совсем извелись вопросами. Вот что значит Фома неверующий. Чтобы вас не мучить, я так закончу наш разговор: скоро вы все поймете! Я обещаю рассказать вам все, граф, когда ваша эскадра выступит против узурпаторши. Так решили люди, поддерживающие меня…

И она засмеялась и нежно прикоснулась к его лицу.

Коляска ехала по городу, играли музыканты… «Но откуда она про Дитцеля знает? И про Шмидтшу? Ляхи рассказали? Готовили ее? Но времени выяснять уже более нет. В Петербурге, чай, уже… Неделя блаженства закончилась, Ваше сиятельство».

В дворцовом саду адмирал Грейг докладывал Орлову:

– Большой ропот среди моряков, Ваше сиятельство. Дисциплина стремительно падает…

Орлов молча передал Грейгу запечатанный пакет.

– Возвращайтесь на корабль, адмирал. Пакет вскроете на корабле, там мои подробные инструкции. В ближайшее время дисциплина на кораблях не будет внушать опасений…

Грейг откланялся. И тотчас в саду появился Рибас:

– Все ее бумаги в бауле, их охраняет Доманский. Когда он уходит из дома, к баулу приставлен верный слуга, чех Ян Рихтер. Пытаться похитить бумаги бессмысленно.

– И не надо. Думаю, что там ничего нет. Так что… – И Орлов замолчал.

– Да, – вдруг сказал Рибас, – хочешь – не хочешь… – Он вздохнул.

– Дьявол ты, Осип Михайлович, – глухо сказал Орлов. – Ступай…

Орлов медленно шел через анфиладу дворца. Остановился перед зеркалом. Глядел, усмехался на свое отражение:

– Как он сказал? «Не хочешь…» Не хочешь… Самозванка она. Это точно. А если б не самозванка была?

Человек в зеркале печально усмехнулся.

– Вот в том-то и дело, – сказал граф отражению. – Только самолюбие свое тешил. А на самом деле конец игре точно знал. Потому как на самом деле – холоп ты, давно холоп!

Она сидела у камина. На столике стоял шандал, сделанный когда-то для нее князем Лимбургом. Шандал был зажжен, и на экране она так же сидела у камина. И у ног ее, как на экране, на маленькой скамеечке пристроилась камеристка Франциска фон Мештеде.

Слуга доложил – и быстрыми шагами вошел, почти вбежал Орлов. Он протянул ей бумагу.

– Депеша! Из Ливорно! Злая драка в городе! Англичане, союзники наши, и мои моряки сильно пьяные были. Раненые и убитые с обеих сторон… Волнения на кораблях… Хотят жечь английскую эскадру. А у меня в адмиралах англичанин Грейг. Бунт назревает! – Он мерил залу своими огромными шагами. – Я выезжаю в Ливорно. Немедля.

– То есть как? – сказала она капризно. – Значит, вы можете вот так уехать? Оставить меня?

– По-моему, вы забыли, Ваше императорское высочество: кроме любви, нас связало и нечто другое. Я не могу потерять эскадру накануне…

– Боже мой, я действительно все забыла!

Она поднялась с кресла и сказала величественно:

– Это знак судьбы. Пора начинать. Я еду с вами в Ливорно.

– Пора начинать, – как эхо, повторил граф. – Но учти: условие будет…

Она сразу стала настороженной.

– Мы повенчаемся в Ливорно, – сказал граф. – И, как положено внучке Петра, венчать нас будет православный священник…

– Православный священник – в Ливорно?

– Есть! У меня на корабле есть, там и повенчаемся. Это будет началом восстания. Сразу после венчания я объявлю флоту свою волю. Твою волю.

Она задумалась, долго глядела на него. Затем сказала:

– Ну что ж… ты прав… Святое дело зовет – и будь что будет! Поцелуй меня!

Он целовал ее бесконечно, безумно.

– Вот теперь я верю, – сказала она смеясь. – Все будет…

Христенек: Чин майора

На следующий день в покоях принцессы появился Христенек. Он стоял у камина, ожидая выхода принцессы, когда услышал приближающиеся шаги и отрывистый разговор.

– Можно обманывать днем, но не ночью, – говорил голос принцессы.

– И все-таки ты сошла с ума, – отвечал мужской голос:

– Запомни: сошел с ума тот, кто влюблен. А он влюблен, и безумно – уж в этом я разбираюсь. Влюбленный – всегда глуп. «На забаву нам и созданы глупцы».

– Но, умоляю, будь осторожна.

– Рискнем… Тем более это наш единственный шанс. Все или ничего! Рихтера оставишь здесь с бумагами. Сами поедете со мной. На худой конец…

Христенек громко кашлянул. Голоса замолкли, и через мгновение в залу торопливо вошла принцесса.

– Что вы тут делаете, милейший?

– Слушаю то, что мне слушать не положено. На вашем месте я рассчитал бы слуг: в дом может войти всякий.

Принцесса молча, пристально смотрела на него.

– Я пришел просить вас об исполнении слова, – усмехнулся Христенек – Вы обещали похлопотать перед графом о майоре Христенеке. На корабле готовят свадьбу, это будет самое время для подобной просьбы.

Она молчала.

– Кроме того, – продолжал Христенек, – раньше у вас не было денег, у меня были. Но теперь, к сожалению, наоборот.

Принцесса с облегчением вздохнула, подошла к шкатулке и вынула мешочек с золотом.

– Сдается, что вы большой плут, мой юный друг!

– Это не так плохо, – сказал Христенек, – иметь своего плута при графе. Но это будет стоить хлопот о чине. И денег. Много денег!

– Вы будете майором, – засмеялась принцесса и с торжеством обернулась к Доманскому, стоявшему в дверях…

«Вот теперь ты точно поедешь…» – сказал себе Христенек.

21 февраля 1774 года в Ливорно стоял солнечный ветреный день. В доме Дика, английского консула в Ливорно, собралось блестящее общество. Двери залы распахнулись. Богатырская фигура Орлова заслонила вход, и он провозгласил:

– Ее императорское высочество Елизавета!

В великолепном туалете, сверкая бриллиантами, подаренными графом, появилась принцесса.

Низко кланяясь, подходили гости к руке принцессы. С благоговением целовали руку.

Граф Орлов представлял ей одного за другим:

– Английский консул в Ливорно и кавалер российского ордена Святой Анны сэр Джон Дик с супругой… Адмирал русского флота Самюэль Грейг…

Грейг в орденах, в парадном мундире почтительно целует руку принцессы.

– Ишь, старая лиса, – шептал принцессе Орлов, – мундир парадный надел. Теперь никуда ему от нас не деться…

Пир в доме Дика в разгаре. В широкие окна гостиной виден залив и корабли русской эскадры на рейде. С кораблей начали палить пушки.

– В честь Вашего императорского высочества! – провозгласил Орлов. – Салют русских моряков наследнице престола!

Гости за столом захлопали. Опьяневший Черномский что-то страстно доказывал по-польски Христенеку. Тот, соглашаясь, кивал. Они поцеловались.

И только один Доманский был совершенно трезв и не спускал глаз с принцессы. Но та не смотрела на него. Она жадно глядела на море, где, медленно совершая маневры, двигались русские корабли. И шептала жене консула Дика, с которой уже успела подружиться, шептала так, чтобы граф слышал:

– Да, да, я его люблю. И пусть я много страдала из-за любви, но я благословляю это страдание…

– Возвышенно! – шептала в ответ жена консула. – Ох, глядите: на кораблях опять стреляют. Всю жизнь я мечтаю побывать там, и каждый раз он мне только обещает, – сказала она, кивнув на супруга. – Вы все можете… Попросите графа когда-нибудь… Только мужу ни слова, он ужасно к нему ревнует. – И она указала глазами на Грейга.

– А вы его? – засмеялась принцесса. Жена консула потупила глаза.

– Как мы все беспомощны перед ними, – сказала принцесса. И вдруг громко обратилась к графу: – У меня есть желание, граф. Я хочу сейчас же побывать на корабле. Я хочу все увидеть своими глазами.

Наступила тишина. Жена консула захлопала в ладоши. Доманский побледнел.

– Но, Ваше высочество, – начал Орлов, – это невозможно. На кораблях идут маневры. Стреляют пушки, это опасно.

– Я не узнаю вас, граф. Слово «опасно» странно звучит в устах героя, – надменно начала принцесса.

«Ну, все точно! Чтоб ей до смерти захотелось, надо сказать „нет“. Ох и граф!» – усмехнулся Христенек.

– Граф прав, – резко сказал Доманский.

– Клянусь доставить принцессу живой и невредимой на сушу, – сказал дотоле молчавший Грейг.

На лице принцессы промелькнуло сомнение.

– Ты не поедешь на корабль, – торопливо зашептал Орлов, – чтобы ни обещала тебе эта старая лиса! Я тут хозяин… Точнее, поедешь, только с одним условием: венчаться!

– Как… сейчас? – беспомощно спросила принцесса.

– А почему не сейчас? Корабельный священник ждет нас. Сегодня я объявлю свою волю флоту. Твою волю. Иначе не быть тебе на корабле!

Лицо принцессы вновь стало величественным, спокойным. И, с презрительным торжеством взглянув на Доманского, она шепнула графу:

– Что ж, решено!

И, поднявшись из-за стола, сказала, почти приказала:

– Мы все едем на корабль, господа!

– Не забудьте про чин, – прошептал сзади Христенек. Она засмеялась. Теперь она была совсем спокойна.

Все шумно вставали из-за стола. Доманский растолкал совсем захмелевшего Черномского.

– Мы едем, идиот.

– Куда?

– Вот это я тоже хотел бы знать, – сказал Доманский. И поправил пистолет под кунтушем.

– Как… и вы, господа? – спросил Орлов, с усмешкой глядя на поляков.

– И мы, – ответил Доманский.

– Тогда… – Орлов приказал Христенеку, – две шлюпки к набережной. – И, повернувшись к Грейгу, объявил: – Поднять флаг на адмиральском корабле. И чтоб все офицеры были в парадных мундирах. Ее императорское высочество крабам своим ехать изволят…

Шлюпки приближались к адмиральскому кораблю. Матросы выстроились на палубе.

– Ура! – разносилось в воздухе.

– По-царски встречают внучку Петра, основателя флота Российского, – шептал Орлов. Глаза его стали безумными. – Ох, если бы ты знала, что я сейчас чувствую…

И он сжал ее, будто загораживая своим телом от высокой волны.

Орлов, принцесса и адмирал Грейг идут по палубе вдоль фронта почетного караула. И опять гремит «ура!»…

Орлов и принцесса стоят на корме. Вокруг толпятся офицеры.

– Наполнить кубки, господа… Граф Алексей Григорьевич любовь свою поминает, – обратился по-русски Орлов к офицерам.

– Что ты сказал? – спросила по-немецки принцесса.

– Любовь! – перевел ей Орлов. – Любовь, будь она проклята! – И, усмехнувшись, добавил: – За священником иду, сударушка!

– Сударушка… – повторила она нежно.

И смеясь, и посылая ей воздушные поцелуи, и все глядя на нее, будто не мог наглядеться, Орлов уходил от нее. Она улыбалась. И глядела в море.

Христенек смотрел, как медленно уходил граф и как глядела в море принцесса… «Счастлива…»

– Ваши шпаги, господа, – раздался голос сзади.

Не понимая, она повернулась на голос и увидела, как в толпе офицеров Доманский пытался выхватить пистолет и как Черномский нелепо тащил из ножен свою огромную саблю. Матросы уже висели у них на руках…

«Пора…» – подумал Христенек.

– Что выделаете, господа? – закричал он и будто попытался вырвать свою шпагу из ножен, и тоже был обезоружен.

И уже Доманский, с усмешкой глядя на принцессу, отдавал свой пистолет.

– Что происходит, господа? – почти беззвучно спросила принцесса.

Морской офицер, стоявший за ней, отрапортовал по-французски:

– По именному указу Бе императорского величества императрицы Екатерины Второй вы арестованы.

– Кто вы такой? – Она еще пыталась быть надменной.

– Капитан Литвинов, прибывший вас арестовать, – ответил офицер.

– Немедленно позовите Его сиятельство! – крикнула принцесса.

– По приказу командира корабля «Три иерарха» адмирала Грейга граф Орлов арестован как изменник государыни.

Принцесса лишилась чувств. Матросы бросились к ней. Ее унесли в каюту.

На палубе появился Грейг.

– Этих господ – в отдельную каюту! – Грейг указал Литвинову на поляков. – И караул приставить.

Доманского и Черномского увели.

И тотчас матросы отпустили Христенека.

– Что с ней? – спросил его Грейг.

– Да ничего – игра одна: глаза прикрыла, соображает, что дальше делать, – сказал Христенек – Глаз с нее не спускать… нрава она отчаянного.

– И закрыть проход в эту часть палубы. Караул при арестованных круглосуточно! – отдавал распоряжения Грейг. – Чтоб птица не пролетела!

В палаццо принцессы в Пизе в большой зале столпились слуги. Христенек стоял у мраморного столика и с шутками и прибаутками выдавал деньги.

– А ну-ка, господа хорошие: служить – не тужить… Всех вас принцесса велела рассчитать по-царски.

В залу вошел Ян Рихтер.

– А ты мне и надобен, – ухмыльнулся Христенек. – Зови камер-фрау, собирайте вещи, на корабль велено доставить.

– У меня есть приказание: вещи принцессы я могу отдать только в собственные ее руки, – мрачно ответил слуга.

– И правильно, – весело нашелся Христенек – Тебя, дружок, не велено рассчитывать. Тебя да камер-фрау принцесса при себе оставляет. И велено вас доставить со всеми ее вещами на корабль, где нынче Ее императорское высочество с женихом своим графом Алексеем Григорьевичем и приближенными Доманским и Черномским – известны тебе такие имена? – готовятся отплыть из Ливорно в Турцию. А ну-ка, мрачный человек, собирай свою команду, да поживее. Принцесса передать велела: головой отвечаешь за сохранность вещей. Особенно береги баул! Веселее, господа хорошие. Эх, где ни жить – всюду служить!

Рихтер почесал затылок и молча пошел прочь из залы собирать вещи. Христенек вздохнул с облегчением.

Экипаж, груженный вещами принцессы, подъехал к набережной. По-прежнему на набережной толпились люди. И красавцы фрегаты продолжали свои учения в заходящем солнце…

Из экипажа высаживается Христенек, за ним Рихтер, не выпускающий из рук знакомый баул, и камеристка принцессы Франциска фон Мештеде.

У набережной их ждала шлюпка с матросами.

– А ну, родимые, помогайте гостям нашим вещички таскать! – кричит Христенек матросам.

Сгибаясь под тяжестью, матросы тащат в шлюпки огромные сундуки.

Рихтер стоит у шлюпки со своим баулом и с сомнением наблюдает всю эту картину.

– А откуда я узнаю, господин, что моя хозяйка на корабле? – вдруг спрашивает он.

– Ну что ж ты такой неверующий? – хохочет Христенек и обращается к толпе на набережной: – Эй, любезнейшие, что здесь происходит?

– Маневры в честь Ее высочества русской принцессы, – с готовностью отвечают из толпы.

– А где ж сама принцесса?

– На корабле, – словоохотливо начинают объяснять зеваки, – со свитой – на трех экипажах приехали… все с усищами, с саблями огромными…

Три коляски, украшенные гербами графа Орлова, стояли на набережной.

Рихтер вздохнул и пошел садиться в шлюпку. Шлюпки отчалили от набережной.

В каюте адмиральского корабля стоят раскрытые сундуки. По всей каюте разбросаны платья, шляпы, мантильи, амазонки. На отдельном столике – маленький баул, прежде находившийся у Рихтера. Около баула дежурит матрос…

Посреди этого моря женских туалетов за другим столиком сидит писарь. Перед ним зажжен тот самый шандал с экраном, где изображена гадающая принцесса.

– Опись вещам… – монотонно диктует Христенек Подлинная опись вещей принцессы, захваченных в Ливорно. По ней можно представить себе гардероб блестящей женщины галантного века, имевшей склонность к путешествиям.

– «Тафтяное платье полосатое… Палевые, с флеровой белою выкладкой, гарнитуровые черные, с такой же выкладкой робронды и юпки попарно… Кофточки и юпки попарно… Тафтяное розовое, с белой флеровой выкладкой… Юпки атласные…»

В каюту вошел Орлов…

Орлов: Последние письма

Орлов, усмехаясь, оглядел каюту.

– Письмо, Ваше сиятельство… от нее для вас, – сказал Христенек – Адмирал Грейг принес.

Орлов взял письмо, а Христенек продолжал рыться в вещах принцессы и диктовать:

– «Польские кафтаны – атласный, полосатый… Салоп атласный голубой… Четыре белых кисейных одеяла…»

Орлов смотрел на бумагу, исписанную торопливым почерком. Иные буквы расплылись – слезы ярости… Он читал письмо и одновременно слушал монотонный голос Христенека, перечислявший все эти модные вещи. Она вновь была перед ним. И он слышал ее голос…

«Вы, так часто уверявший меня в верности, где же вы были, когда меня арестовали?»

– «Кушак с золотыми кистями… Амазонские кафтаны… Камзолы с серебряными кистями и пуговицами… Две круглые шляпы, из коих одна белая с черными полями, а другая черная с белыми… Одна простыня и наволочки к ней полотняные… Одна скатерть…»

«…Не верю, не верю, вы не смогли бы так поступить! Но если даже все это правда, заклинаю вас всеми святыми: придите ко мне!»

– «Осьмнадцать пар шелковых чулок… Десять пар башмаков шелковых надеванных… Семь пар шитых золотом и серебром не в деле башмаков…»

«…Я готова на все, что вы для меня приготовили. И на то, что вы отняли у меня навсегда свободу и счастье. И на то, что вы вдруг передумаете и освободите меня из ужасного плена, но что бы вы ни решили – придите!»

– «Лент разного цвета… 12 пар лайковых перчаток… Веер бумажный и веер шелковый… Три плана о победах Российского флота над турецким… На медной доске величиною с четверть аршина Спасителев образ… Книги – 16 – иностранные и лексиконы… Три камышовые тросточки – две тоненькие, одна с позолоченной оправой… Семь пар пистолетов, в том числе одни маленькие…»

Орлов подошел, поиграл пистолетами, кивнул на баул:

– Бумаги?

– Точно так, Ваше сиятельство, как вы повелели: никто не прикасался, – ответил Христенек. – И караул к ним сразу приставил.

– Ко мне в каюту! – приказал Орлов матросу. Матрос поднял баул и вышел.

– Ее люди, которые вещи доставили?..

– Сидят под стражей, – отвечал Христенек.

– Всех арестованных по разным кораблям развести. На адмиральском только ее оставить с камер-фрау. В каюту ей все вещи отнести. – Он огляделся и усмехнулся. – Да, одежды у нее предостаточно. Но в Петербурге ей совсем другая понадобится. Купишь салоп на меху на куньем – и пускай адмирал отдаст от меня. Ты свое дело заканчивай. Завтра письмо от меня в Петербург повезешь императрице вместе с бумагами разбойницы. С Рибасом поедете.

Орлов сидел в своей каюте, лихорадочно перебирал бумаги принцессы. Весь стол был завален этими бумагами.

– Кому только не писала… Да, свойства имеет отважные. Султану… Королю шведскому, королю прусскому, – перебирал он письма. – А это уже к ней… Вся Конфедерация здесь. Огинский, Радзивилл… А это вы, Ваше сиятельство…

Усмехнувшись, он сжег свои письма над свечой. И вновь погрузился в ее бумаги… Наконец он закончил разбирать таинственный баул. Но того, что искал, не было: никаких бумаг о ее рождении.

Он прошелся по каюте.

– Ну что ж: прав, Ваше сиятельство, ничего у нее нет, одна пыль в глаза… Копии кем-то составленных завещаний русских царей. Кем? Все теми же ляхами? Самозванка! Не ошибся, граф.

В каюту вошел Грейг.

– Я сейчас отпишу ей ответ на письмо, а вы передадите. Грейг помолчал, потом тихо сказал:

– Увольте, Ваше сиятельство.

– Я дважды не прошу, адмирал. Сами передадите и в высшей степени любезно. И романы в каюту ей доставите. Читать она охоча, а дорога-то дальняя. Я ее, слава Богу, знаю… Ей удавиться ничего не стоит. А ее живую надо государыне привезти. Многие тайны знает эта женщина.

– Но откуда здесь романы, Ваше сиятельство? У нас на все корабли одна книга. И та – «Устав морской службы».

– К Дику пошлешь, у этой английской скотины все есть. Орлов начал писать письмо, а Грейг закурил свою трубку и молча ждал, пока граф закончит.

Из письма графа Орлова, написанного по-немецки на корабле: «Ах, вот где мы не чаяли беды… При всем том будем терпеливы. Я нахожусь в тех же обстоятельствах, что и Вы, но надеюсь получить свободу через дружбу своих офицеров. Всемогущий не оставит нас. Надеюсь, что адмирал Грейг из приязни ко мне даст возможность бежать. Он окажет и Вам всевозможные услуги, прошу только первое время не испытывать его верности. Учтите, он будет очень осторожен. Наконец остается мне просить Вас только об одном: заботиться о своем здоровье. Как только я получу свободу, буду разыскивать Вас по всему свету и служить Вам. Вы только должны заботиться о себе, о чем я Вас прошу всем сердцем. Ваши собственные строчки я получил из рук адмирала и читал их со слезами на глазах. Неужели Вы желаете обвинить меня?! Берегите себя. Не могу быть уверен, что Вы получите сие письмо, но надеюсь, что адмирал будет настолько вежлив и благороден, что передаст его Вам. Целую от всего сердца Ваши ручки». Граф подумал – и подписи не поставил.

Грейг хмуро взял письмо.

– Как только я покину корабль, снимитесь с якорей. Пока не просочились слухи на берег… Представляете, что будет со всей этой толпой? Они тут как порох! Грейг молчал.

– В порты постарайтесь заходить пореже. Через английского консула я уже отправил послание: в Портсмуте вы будете снабжены всем необходимым. Там и сделаете остановку, там и команда отдохнет. После чего, стараясь избегать новых остановок, двинетесь прямо в Кронштадт… И поспешайте, поспешайте, адмирал!

– У меня была нелегкая жизнь, граф, – усмехнулся Грейг, – но никогда я не выполнял более трудной миссии.

Корабли снимались с якорей в заходящем солнце.

Дворец Орлова в Пизе.

Стояла глубокая ночь. В своем кабинете граф принимал Рибаса и Христенека.

Христенек докладывал:

– Корабли благополучно ушли, Ваше сиятельство. Эскадра находится в открытом море.

– Говорят, толпа на набережной в Ливорно по-прежнему не расходится, – усмехнулся граф.

– О сем гонец из Ливорно ничего не поведал… – начал Христенек.

Но Рибас, тут же сообразивший в чем дело, перебил его:

– Так точно, Ваше сиятельство. Есть сведения: большое недовольство в городе. Итальянцы как дети. Уж очень полюбилась им таинственная принцесса.

– Полюбилась злодейка, – поправил Орлов и продолжал: – Усилить караулы вокруг дворца! Я жду больших волнений, господа. Тем более что вокруг нее было много отцов иезуитов, а сии… – Он помолчал. – Итак, я отправляю вас обоих в Петербург. – Он обратился к Христенеку: – Ты повезешь письмо государыне. А Рибас будет отвечать за бумаги разбойницы. Вы должны прибыть в Петербург как можно скорее, чтоб следствие основательно подготовилось к приезду разбойницы и еще чтоб государыня знала, в каком бедственном положении я тут пребываю. Расскажите подробно, каким опасностям я тут теперь подвергаюсь. Думаю, что оставаться мне сейчас в Италии никак невозможно.

«Итак, Его сиятельство решил при помощи сего дельца в Петербург пожаловать. И роскошное свое изгнание прекратить…» – улыбнулся про себя Рибас.

– Выспитесь хорошенько, господа, и наутро в путь!

Рибас и Христенек ушли. Граф остался один. И начал писать письмо императрице.

Письмо графа Орлова Екатерине Второй. Февраля 14 дня 1775 года. Из Пизы.

«Угодно было Вашему императорскому величеству повелеть доставить называемую принцессу Елизавету. И я со всею моею рабской должностью, чтоб повеление исполнить, употребил все возможные мои силы и старания. И счастливым теперь сделался, что мог я оную злодейку захватить со всею ее свитою… И теперь они все содержатся под арестом и рассажены на разных кораблях. Захвачена она сама, камердинерша ее, два дворянина польские и слуги, имена которых осмеливаюсь здесь приложить. А для оного дела употреблен был штата моего генеральс-адъютант Иван Христенек, которого с оным донесением посылаю и осмелюсь его рекомендовать яко верного раба и уверить, что поступал он со всевозможной точностью по моим повелениям и умел весьма удачно свою роль сыграть».

Орлов походил по комнате. Оставалось главное.

«…Признаюсь, Всемилостливейшая государыня, что теперь я, находясь вне отечества, в здешних местах сильно опасаться должен, чтоб не быть от сообщников сей злодейки застреляну иль окормлену ядом… И посему прошу не пречесть мне в вину, если я по обстоятельству сему принужден буду для спасения моей жизни, команду оставя, уехать в Россию и упасть к священным стопам Вашего императорского величества».

Он еще походил по комнате.

«…Я сам привез ее на корабли на своей шлюпке вместе с ее кавалерами. В услужении у нее оставлена одна девка, камер-фрау. Все же письма и бумаги, которые у нее захвачены, на рассмотрение Вашего величества посылаю с надписанием номеров. Женщина она росту небольшого, тела очень сухого…»

Он опять видел ее лицо. И тем последним, страшным, сводящим с ума движением она припала к нему…

«…Глаза имеет большие, открытые, косы, брови темнорусые. Говорит хорошо по-французски, немецки, немного по-итальянски, хорошо разумеет по-аглицки и говорит, что арабским и персидским языками владеет. От нее самой слышал, что воспитана в Персии, а из России увезена в детстве. В одно время была окормлена ядом, но ей помощь сделали. Когда из Персии в Европу ехала – была в Петербурге, в Кенигсберге, Риге, а в Потсдаме говорила с королем прусским, сказавшись ему, кто она такова. Знакома очень со многими князьями имперскими, особливо с князем Лимбургским. Венский двор в союзниках имеет и всей Конфедерации польской хорошо известна. Сама открылась мне, что намерена была ехать прямо к султану отсель. Собственного ж моего заключения об ней донести никак не могу, потому что не смог узнать в точности, кто же она в действительности. Свойства она имеет довольно отважные и своею смелостью много хвалится, этим – то самым мне и удалось завести ее, куда желал».

Граф еще походил по зале. Дальше начиналось самое сложное… Он писал, рвал бумагу и опять писал.

«…Она ж ко мне казалась благосклонною, для чего и я старался казаться перед нею весьма страстен. Наконец уверил я ее, что с охотою женился б на ней, чему она, обольстясь, поверила. Признаюсь, что оное исполнил бы, чтоб только достичь того, чтоб волю Вашего величества исполнить. Я почитаю за обязанность все Вам донести, как перед Богом. И мыслей моих не таить… А она уж из Пизы расписала во многие места страны о моей к ней преданности. И я принужден был ее подарить своим портретом, каковой она при себе и имеет, и если захотят в России ко мне не доброхотствовать, то могут придраться к сему, коли захотят. При сем прилагаю полученное мною от нее письмо уже из-под аресту, а она и по се время верит, что не я ее арестовывал. Тож у нее есть письмо моей руки на немецком языке, только без подписывания моего имени: что-де постараюсь уйти из-под караула и спасти ее… Прошу не взыскать, что я вчерне мое донесение к Вашему императорскому величеству посылаю. Ибо опасаюсь, чтобы враги не проведали и не захватили курьера моего с бумагами. Посему двух курьеров посылаю. И обоим письма черновые к Вашему величеству вручу…»

Он опустил голову на руки и долго молча сидел, потом встал и подошел к зеркалу. На каминной доске стоял тот самый шандал с экраном, на котором была изображена принцесса. Рядом с шандалом – высокий бронзовый канделябр.

– Холоп. – Он подмигнул себе в зеркало. И расхохотался. Потом поднял канделябр и швырнул в зеркало – в свое отражение. в ту ночь во дворце слуги не спали. Они попрятались в дальних покоях и со страхом слушали, как буйствовал граф до утра в своем кабинете.

Франциска фон Мештеде: Призрак свободы

Франциска фон Мештеде сидела у занавешенного окна и смотрела, как принцесса в бешенстве разгуливала по каюте.

У принцессы начался приступ кашля. Кашель раздирал ее… Наконец, совладав с кашлем, принцесса уселась за столик. Попыталась читать, но отбросила книгу. И вновь заходила по каюте. Франциска с испугом следила за госпожой.

«Она наняла меня в Оберштейне. Она была очень щедрая госпожа, и я с охотою выполняла свои обязанности: одевала ее, раздевала, приносила еду и питье. Но она редко со мной разговаривала. И я удивилась, когда она сама вдруг обратилась ко мне…»

– По-моему, мы стоим на месте? – сказала принцесса.

– Да, госпожа.

– Значит, мы прибыли в порт, это ясно. Постарайся узнать, где мы…

Франциска попыталась отворить дверь, но тщетно: с другой стороны дверь была заперта на засов.

Принцесса вскочила со стула, взяла книгу и швырнула ее в дверь каюты. Она швыряла книгу за книгой и кричала по – французски:

– Где адмирал? Скоты! Свиньи! Позовите адмирала! Дверь каюты распахнулась, и вошел Грейг.

– Чем могу служить?

– Еде мы находимся?

– в Плимуте, сударыня.

– Так! Значит, это последняя остановка? Грейг молчал.

– Значит, граф не появится, значит, вы оба дурачили меня? Заберите его проклятые книги! Я ненавижу этого подлого предателя!

Грейг молча выслушивал крики принцессы. Задыхаясь от кашля, она продолжала кричать:

– Почему мне не разрешают выходить на палубу? Если в вас осталась хоть капля человеческого… Дайте мне подышать! Я погибаю от кашля, мне нужен глоток воздуха, сударь… Или это тоже распоряжение графа?

Грейг вздохнул:

– Клянусь, я вас выпущу на палубу, как только мы выйдем из Плимута. К сожалению, весть о вашем плене каким-то путем достигла Лондона. И множество любопытных на лодках плавают совсем рядом с кораблем. Я хочу, чтобы вы поняли мои побуждения. Я не могу вас выпустить сейчас. Мой совет: не казните себя, сделать все равно ничего нельзя. Читайте. Отдыхайте. И надейтесь на судьбу: русская императрица милостива.

Он вышел из каюты. Раздался стук засова.

– Браво! – Глаза принцессы загорелись. – Там друзья мои! Нас не оставили. – И она обратилась к Франциске, молча сидевшей у занавешенного окна: – Все сейчас зависит от тебя. Это последняя остановка. Дальше они повезут нас в Россию. Слушай внимательно. Сейчас ты закричишь: «Принцесса умирает». Бей в дверь, вопи, пока не откроют. А потом тащи меня на палубу. Тащи, несмотря ни на что. Вытащишь, кричи, чтоб бежали за лекарем. Сделаешь все точно – будем свободны. Учти, Франциска, твоя свобода, моя свобода сейчас зависят от тебя. Ты все поняла?

– Я все поняла, госпожа! – Франциска вскочила со стула и бросилась к двери.

Как только принцесса улеглась на полу и закрыла глаза, Франциска начала безостановочно стучать в дверь и кричать:

– Умирает! Умирает! – Кричала она по-французски и по-немецки. И кулаками била в дверь.

Наконец дверь раскрылась, и испуганное лицо матроса возникло в проеме.

– Умирает! – кричала Франциска и тащила принцессу за руки на палубу.

– Не положено, – отбивался испуганный матросик.

Но вид лежащей замертво женщины произвел впечатление. Он помог Франциске вытащить принцессу на палубу.

– За лекарем беги, за лекарем, – кричала Франциска по-немецки, пытаясь объяснить знаками матросу, что делать. Матрос понял и уже хотел бежать. Но принцесса не выдержала. Она вскочила и бросилась к борту.

Она была уже у борта, она видела лодки на воде, размахивающих руками людей в лодках, когда верткий матросик настиг ее у борта.

– Не положено, барыня, – умоляюще просил он, держа принцессу. – Не положено, барыня…

Люди в лодках что-то кричали…

В каюте она упала на кровать и зарыдала впервые по-настоящему – страшно и беспомощно.

Корабли уходили из Плимута.

Тюрьма в галантном веке

В наше время, мой друг, в тюрьме встречаются

И очень приличные люди…

Бюси де Рабутен. Письма

Весной 1775 года императрица находилась во дворце в Коломенском. Шла подготовка к великим торжествам по случаю празднования Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией.

В кабинете императрицы Рибас и Христенек увидели идиллическую картину: Екатерина кормила сухарями и сладостями семейство левреток. На столе лежал том ее любимого Вольтера. В распахнутое окно было видно, как по реке медленно плывет лодка. Звонили колокола…

Рибас и Христенек с умилением лицезрели кормление собачек.

– Вы тоже принимали участие в поимке самозванки, господин Рибас? – продолжая кормить левреток, спросила Екатерина.

– Самое незначительное, Ваше величество. Все совершил господин Христенек, как о сем справедливо написал Его сиятельство.

Наконец прожорливые маленькие собачки насытились, и императрица углубилась в письмо Орлова.

«Бедный граф все описывал нам свое коварство по отношению к злодейке, чтобы еще и еще отводить от себя всякие возможные подозрения: де ничего у него с разбойницей не было – ни любви, ни какого дальнего расчета. Одно только усердие к исполнению нашей воли… Но, к его несчастию, нам слишком хорошо знаком характер сего человека со шрамом. Особенно трогательно звучало его заявление, как он боится мести жалких горожан…»

Екатерина оторвала глаза от письма. И взглянула на обоих посланцев. – Уж очень опаслив стал граф Алексей Григорьевич, совсем на себя непохож. И яда боится, и пули.

– Сильные волнения в Ливорно, Ваше императорское величество, – невозмутимо ответил Рибас.

– А вы что нам скажете о сем предмете? – Она устремила взгляд на Христенека.

– Именно так, – усмехнулся Христенек, показывая сей усмешкой, что Рибас лжет.

– Как по-вашему, господин Рибас, – продолжала Екатерина, – почему граф не исполнил нашего предписания: не потребовал немедля выдачи самозванки у сенатора рагузского?

– Со всей рабской верностью могу сказать, матушка государыня: не было у него такой возможности. Уплыла она из Рагузы, когда письмо от Вашего величества он получил. Но, не щадя ни живота, ни доброго имени, действовал Его сиятельство, чтоб всклепавшую на себя чужое имя захватить и в Россию доставить. Только об этом и мыслил.

И опять Христенек улыбнулся и показал императрице, что Рибас лжет.

– Отпусти их, матушка, не мучай.

Через потайную дверь в стене в кабинете появился сам фаворит. Екатерина улыбнулась Потемкину и благосклонно обратилась к посланцам:

– Идите с Богом… Отдыхайте после дороги…

– Изменник Алешка, – сказал Потемкин, когда они остались одни, – и весь их корень проклятый лгущий. А как понял, что не получится… что она самозванка всего лишь, только тогда предать ее тебе решился. Но подло – любовью сначала натешился. А потом, как последнюю девку…

– Она и есть последняя девка, беспутная да наглая, – ласково прервала Екатерина. – А граф есть человек, нам преданный. Опять ты позабыл мою просьбу. Главную. Никогда ни в чем не стараться вредить Орловым в моих мыслях. Они мне друзья, и я с ними не расстанусь. Это я сказала тебе, когда ты в мои покои в первый раз вошел, и сейчас повторяю. Умен будешь – нравоучение примешь.

– И ты позволишь ему то, ради чего он все это придумал? В Петербург пожаловать? С Гришкой опять соединиться да со всей проклятой семейкой?

– К сожалению, нынче у нас нет возможности разрешить графу покинуть Ливорно.

Потемкин усмехнулся, но улыбка тотчас исчезла, ибо Екатерина продолжила:

– Но в дальнейшем… в самом скором времени, когда начнутся торжества по поводу мира с турками, я буду ждать его в России. Я надеюсь отметить по заслугам подвиги графа в войне. Я даже составила список. – И она подняла со стола бумагу и стала медленно читать, глядя на Потемкина: – «В день торжеств граф получит прозванье Чесменского, серебряный сервиз, 60 тысяч рублей, в Царском Селе в его честь мы воздвигнем памятник из цельного мрамора, а на седьмой версте от Санкт-Петербурга в память чесменской его победы – церковь Иоанна Предтечи и дворец в азиатском вкусе… Ибо много ковал он нашу победу. Да к тому ж, не жалея своего честного имени, с врагом нашим, Пугачевым в юбке боролся…» У тебя нет возражений, Ваше сиятельство?

– Нет, – яростно ответил Потемкин.

И только тогда она усмехнулась благодетельной своей улыбкой и добавила:

– Жаль, что после торжеств драгоценное здоровье графа не позволит ему более находиться на нашей службе и оставаться в Санкт – Петербурге.

Потемкин улыбнулся.

– Помни, мой друг, правило: хвалить надо громко, а ругать тихо.

– А этот Христенек… который всю правду открыл… – начал Потемкин. – Человек он верный…

– Мой друг, слуга, рассказавший правду про своего господина, не именуется верным. Именуется доносчиком, да к тому же еще дураком. Ибо говорил он тебе ту правду, которую его государыня услышать совсем не хотела… А доносчик да дурак именуется словом «опасный». Так что отправь его назад к графу в Ливорно с моим письмом. Я постараюсь, чтобы граф о нем… позаботился. А вот второго… Как его зовут?

– Рибас, Ваше величество, – произнес неслышно появившийся в комнате князь Вяземский.

– Вот тебе я его и рекомендую, голубчик, – ласково улыбнулась Екатерина фавориту.

Потемкин удалился так же внезапно и незаметно, как вошел: доверенные люди в этом кабинете не появлялись, а возникали.

– Я отдал необходимые распоряжения, матушка, – сказал Вяземский. – Кронштадт готов к встрече эскадры. Следствие по делу женщины я думаю поручить Александру Михайловичу Голицыну. Он человек, может, и не блестящий, да исполнительный.

– Ох, от блестящих мы с тобой, Александр Алексеевич, много натерпелись. Так что запиши: «Рибас. Определить в Кадетский корпус и поручить воспитание Алексея Бобринского, ибо к деликатным делам большие способности имеет».

Граф Алексей Бобринский – незаконный сын императрицы от Григория Орлова. В это время графу было тринадцать лет.

– А теперь проси князя Александра Михайловича. В кабинет вошел князь Александр Михайлович Голицын, генерал-губернатор Санкт-Петербурга.

Екатерина указала на баул принцессы, стоявший поодаль на мраморном столике.

– Здесь бумаги всклепавшей на себя чужое имя, захваченные благодаря неусыпным стараниям и отваге графа Алексея Григорьевича. Добросовестно изучи их, князь.

– Все как велишь, матушка, рабу своему, – поклонился князь.

– Имя графа часто будет мелькать в речах этой беспутной женщины. Так что с выбором записывай. Ибо все, что делал граф, он делал по нашему повелению, и непосвященным сие понять трудно…

И снова князь молча поклонился.

– С нею в сговоре находились поляки конфедератские, – продолжала Екатерина. – Радзивилл-князь, Огинский-гетман. Сие нам хорошо известно. Но тебе должно быть также известно, что князь Радзивилл и Огинский-гетман примирились нынче с нашим другом польским королем. И по последним нашим сведениям и к радости нашей, князь Карл явился из Венеции с повинной в Польшу, и поместья ему вернули. И про венецианское удальство его с радостью забыли. И вспоминать более не желаем. Так что поляков, с ней задержанных, допрашивай без рвения. Но главное… главное, князь, это выяснить: кто она? Была ли с кем в России связана? Все донесения о том, что расскажет на следствии известная женщина, немедля направить с нарочным к нам в Москву.

Екатерина осталась одна в кабинете.

«Мы придаем этому делу особое значение, как и всему, что касается монаршей власти. Идея самодержавия Божьей милостью есть величайшая идея нашего времени, нуждающаяся в постоянном бережении. Весь мир, все, что окружает нас сегодня, должно служить этой идее. И в том числе я сама. Что такое костюм государя? Это золото, драгоценности? Что наши дворцы? Блеск мундиров гвардии, картины из жизни богов и героев, золотые ливреи слуг, тысячи зеркал и свечей? Все это служит сей идее. Все это говорит: здесь, рядом с вами – Олимп, обиталище богов. Наше искусство должно быть светлым, возвышенным. Ибо люди должны радоваться, что совсем рядом с ними живут боги. И хотя я сама так устаю от этого блеска, но, Божьей милостью императрица, охраняющая идею, я должна заботиться о ней. Да, в тягость – убирать волосы, одеваться в присутствии множества посторонних мужчин, но что делать? Я каждый день обязана дарить подданным эту выставку богоподобия. Да, мне куда милее отдаваться втайне прихотям своего сердца, но я не могу лишать подданных радости узнавать об этом. Все, что касается особы монарха, прекрасно и священно. Ибо все, к чему прикасается монарх, немедля становится милостью Божьей. И его фавориты тоже. И, как Божьи дела, они не могут быть ни предметом зависти, ни обсуждения, но только восхищения. Ибо другая высшая цель – верноподданничество. Верноподданничество – вот похвала и добродетель гражданина! Вот почему всякое присвоение царского имени есть величайшее преступление против главной идеи времени».

Пожелтевшие листы следственного дела в Центральном архиве древних актов…

Все ее бумаги, которые только что держала в руках императрица, все письма, которые возила с собой по свету эта женщина, все слова этой женщины во время допросов, ее насмешки, слезы, страдания навсегда успокоились вот в этой безликой папке. И там звучит ее таинственный голос…

На казенном столе, под казенной современной лампой я касаюсь тех же страниц, которых касалась ее рука. О, эти руки, тщетно тянущиеся через столетия!

…Моя рука листает страницы следственного дела.

И рука князя Голицына держит те же документы. Князь задумался, князь в размышлении…

Голицын

Следствие: «Кто она?»

«26 мая 1775 года утром я приехал в Петропавловскую крепость. Я решил начать с допросов поляков, а к ней в камеру пойти под вечер, в семь часов пополудни».

Князь Александр Михайлович Голицын, сын знаменитого петровского полководца, отнюдь не прославился на военном поприще по примеру отца своего. В Семилетнюю войну из-за него чуть была не проиграна знаменитая Кунерсдорфская битва. Но он получил за участие в деле чин генерал – аншефа. В турецкую войну князь тоже не блистал подвигами, но получил чин фельдмаршала. Ибо у него был другой талант – исполнительность. И в дворцовых интригах участия не принимал, что было редкостью. И, что совсем уж было редкостью, – честен был… Екатерина назначила этого неудавшегося воина, но доброго и верного человека петербургским генерал-губернатором.

В камере Черномского.

Князь Голицын допрашивал Черномского.

За отдельным столиком в углу записывал показания секретарь Ушаков, безмолвный, серенький человечек, из тех, что в просторечии именуются «приказная крыса» – особая порода служащих, выведенная в империи.

Голицын обращался к Черномскому:

– Обстоятельства вашей жизни, сударь, хорошо изучены нами по документам, находившимся в архиве известной вам женщины. Следственно, всякая ложь с вашей стороны бесполезна и приведет лишь к тому, что нами будут употреблены все… я подчеркиваю, все средства для узнавания самых сокровенных ваших тайн. А посему предлагаю вам говорить с полной откровенностью, надеясь на безграничную монаршую милость Ее величества… Итак, каковы обстоятельства, приведшие вас к знакомству с самозванкой?

Черномский отвечал весьма охотно:

– В 1772 году я был послан Конфедерацией в Турцию, в лагерь войск, сражавшихся с Россией. Цель моей поездки состояла в том, чтобы разведать, какую помощь мы можем получить из Турции. Из Константинополя я привез графу Потоцкому ответ от Великого визиря и затем поступил на службу к князю Радзивиллу, бывшему, как вам известно, маршалом Конфедерации.

«Про Конфедерацию матушка не велела…»

И князь прервал Черномского:

– Как вы оказались в свите известной женщины? Отвечайте точно на поставленный вопрос.

– Я одолжил ей денег. Она обещала заплатить свой долг в Риме… Кроме того, Доманский был мой хороший товарищ, и я поддался его уговорам поехать с ним и с этой женщиной. Да и пострадав своим карманом, я не мог бросить ее, не получив обратно деньги.

– Называла ли себя негодница в вашем присутствии царским именем? И именовали ли вы ее так?

– Да, все ее так именовали. Князь Карл Радзивилл, когда сел в Венеции на корабль, чтоб ехать с нею к султану, так прямо и объявил нам: дескать, с нами отправляется к султану дочь покойной русской императрицы. Князь Карл иначе не называл ее.

– Я не спрашиваю вас о князе Карле, – торопливо прервал Голицын, – я об ней самой спрашиваю. Именовала ли она себя царским именем в вашем присутствии?

– Да, она так себя называла. И все в Риме ее так называли. И секретарь кардинала Альбани, и французский консул, и посланники всех дворов. Я сколько раз передавал ей письма с надписью: «Ее высочеству принцессе Елизавете».

– Куда вы собирались двинуться дальше из Рима? Говорила ли она вам о своих дальнейших целях?

– Из Рима мы хотели вернуться с Доманским в Польшу. И оттого в Риме много раз просили ее побыстрее вернуть нам деньги и уволить со службы. Но она нам вскоре сказала: «Радуйтесь, у меня теперь будет новая жизнь – граф Орлов обещал мне помогать во всем. Я еду теперь к нему в Пизу и там заплачу вам обоим все долги. И с миром вас отпущу». Ну, я и поверил. Да я и сам видел: любовь у них с графом…

– О графе я вас не спрашиваю, – прервал, вздохнув, Голицын. – Скажите – ка лучше, что вам известно о происхождении сей негодницы? Говорила ли она вам правду? Или кому-нибудь в вашем присутствии? Называла ли своих родителей вам или кому-нибудь в вашем присутствии?

– Никогда ничего не говорила. И никого не называла. Более прибавить ничего не могу. – И поляк залпом выпалил: – Молю о милосердии российской повелительницы и припадаю к стопам ее. И клянусь: не знал ни о каких делах, кроме конфедератских, о чем чистосердечно поведал. Да и то я должен был их исполнять как принявший присягу военную.

«Ишь, в дурачка-то играет… Ох, много бы я от тебя узнал, если б не матушкин приказ…»

В камере Доманского Голицын ведет допрос. Ушаков в углу записывает показания.

– Обстоятельства вашей жизни хорошо нам известны из полученных документов и из подробных чистосердечных показаний вашего друга господина Черномского. Следственно, всякая ложь с вашей стороны приведет лишь к тому, что употреблены будут все меры узнать до конца самые сокровенные ваши тайны. Только чистосердечное признание даст возможность рассчитывать вам на безграничную милость Ее императорского величества…

Доманский кивнул головой, показывая, что он усвоил эту истину.

– Как и при каких обстоятельствах вы познакомились с известной женщиной?

– Впервые я увидел ее в Венеции. Я состоял тогда при князе Радзивилле. Мне сказали, что некая иностранная дама, узнав, видимо, из газет, что князь Карл направляется к султану, приехала к нему в Венецию, чтоб под покровительством князя Карла отправиться туда же.

– Зачем?

– Сего мне не сообщили, Ваше сиятельство, да я и не интересовался тогда.

– Это была ваша первая встреча с иностранной дамой?

– Да, первая. Князь Карл приказал проводить эту даму на корабль, сказав мне, что это русская великая княжна. Князь Карл…

– Хватит о князе, – прервал Голицын. – И вы в это поверили?

– Все в это верили. И я тоже. Кроме того, в 1769 году в Польше услышал я как-то от графа Патса, служившего в России, что императрица Елизавета действительно находилась в каком-то тайном браке и даже имела дочь…

И опять Голицын его торопливо прервал:

– А сама негодница уверяла вас в своем вымышленном происхождении?

– И меня, и князя Карла, хотя сомнения у нас оставались. Князь Карл даже утаил ее письма Великому султану и Великому визирю. Он мне прямо сказал: «Не хочу впутываться в ее замыслы и потому эти письма оставлю у себя, а ей скажем, что отправил, иначе гневаться будет».

– Значит, князь Карл, – радостно начал Голицын, – уже тогда решил отстать от ее преступных планов?

– Ну конечно. И потому он вернулся в Венецию из Рагузы, рассорившись с этой женщиной.

– Ну а почему вы не поехали обратно в Венецию с князем Карлом?

– Да просто принцесса… – Он поправился: – То есть эта женщина предложила мне и Черномскому сопровождать ее в Неаполь и в Рим. А мы с Черномским давно хотели поклониться святому престолу и оттуда уехать в Польшу. И еще одно обстоятельство: она задолжала мне восемьсот дукатов, из которых я, в свою очередь, пятьсот занял для нее в Рагузе. И у Черномского были такие же обстоятельства. И мы поехали с ней… Потому что верили ее обещаниям, что она отдаст нам деньги в Риме.

– И вы все это время верили ее россказням о высоком ее происхождении?

– Я же говорил: мы сомневались. Я даже обратился к ней самой – умолял сказать правду и обещал следовать за ней куда угодно, кто бы она ни была. Но она только с гневом сказала: «Как вы осмеливаетесь подозревать меня в принятии на себя ложного имени?»

– Вы сейчас сказали, что были готовы следовать за ней куда угодно, кто бы она ни была. Что сие значит?

Доманский на мгновение задумался. Глаза его сверкнули – и он выпалил:

– Да! Да!.. И уговорил друга своего Черномского с ней ехать, ибо влюблен! До безумия! Не деньги – Бог с ними, но страстная привязанность к ней… боязнь за нее заставили меня не покидать ее. Бежать с ней в Италию!

– Она давала вам какие-то надежды?

– Никаких. Просто без всяких надежд мечтал я о ней. Ложных иллюзий по поводу ее происхождения у меня не было. И часто вслух я сомневался в ее происхождении.

Он замолчал.

– Но каждый раз она вас уверяла?..

– Да! – вздохнул Доманский.

– Как она себя называла? Повторите. И не торопитесь.

– Она называла себя Елизаветой, дочерью покойной императрицы, – опять вздохнул поляк и забормотал какой-то насмешливой скороговоркой: – Знаю свою вину. Но именем всех святых хочу объяснить государыне: только любовь привела меня к ней. Я ее люблю и оттого не чувствую вины, ибо если за любовь наказывать людей, кто остался бы без наказания?! В своей жизни я никого не загубил и оттого припадаю к стопам всемилостивейшей государыни, молю о милосердии и снисхождении. Клянусь, что никогда не верил в россказни и верить не буду, и буду стыдиться своей глупости, и беру обязанность на себя вечно молить Бога за здравие и долголетие царствования государыни!

«Ох, продувные бестии! Так я и поверил этим заклятым врагам государыни, когда они здравицу в ее честь поют! Так я и поверил сему человеку, который изо всех сил выгораживал себя и Радзивилла и топил ту, которую он – де так любит… Ох, мне бы вас допросить с пристрастием… Ребрышки вам пощупать… Чую, тут ключ… Ан нельзя. Вот такая наша жизнь: „Узнай правду, не узнавая ее“. Ох-хо-хо-хо».

В камере перед Голицыным стоял слуга принцессы Ян Рихтер.

«И опять выслушивал я всяческие глупости. Этот пересказывал свою биографию…»

– Кем я только не был, Ваше сиятельство. Сначала был хирургом. Потом сделался венецианским солдатом, потом был скульптором. Потом играл на виолончели. Потом – на мандолине. А потом решил: всюду жизнь плоха, всюду надо заботиться, добывать деньги на пропитание. И понял: лучше всего быть слугою. Пусть хозяин о тебе заботится!

– Можете ли вы сообщить что-нибудь о происхождении вашей хозяйки?

– Да откуда, Ваше сиятельство? Я служил, дом охранял. Докторов к ней звал. Хворала часто. А как время свободное – играл на мандолине. Или бумажки складывал.

– Какие бумажки?

– А я разве знаю? Она мне говорит: «Сложи бумажку в баул да запри».

– Эти бумажки? – И Голицын показал Рихтеру письма принцессы, вынутые из баула.

– Может, и эти… А может, и не эти… Мое дело какое: что скажет барыня, то и складывал. Я ее вещи и бумажки никому не отдавал без ее приказания. Вот за то и попал сюда.

– Как вы называете вашу барыню?

– Как все: Ваше императорское высочество.

– Вспомните: говорил ли в вашем присутствии кто-нибудь или она сама, откуда она родом? О ее родителях?

– Да зачем? Мне только одно говорили: принеси, убери, сходи. А в свободное время я на мандолине играл…

В камере перед Голицыным стояла Франциска фон Мештеде. – Да ничего такого я о ней не знаю. Одно знаю: щедрая госпожа.

– Говорила ли она в вашем присутствии, кто она? Называла ли она себя дочерью императрицы или еще как?

– Все вокруг так говорили… А она? Не помню… Я как-то не задумывалась. Все говорили. Нет, не помню…

– Говорила ли она с вами о своих родителях, о своем происхождении?

– Да она вообще со мной мало говорила. Я ее одевала и раздевала – вот и весь разговор. Она даже когда в коляску меня с собой сажала, не объясняла, куда едет. И никто у нас в доме не знал заранее, что она делать будет. И даже на исповедь она никогда не ходила.

Князь взглянул на часы и сказал Ушакову:

– Ну что ж, теперь пошли. И помни: молчать обязан до смерти обо всем, что сейчас увидишь и услышишь.

– Так точно, Ваше сиятельство.

– Ох-хо-хо-хо, – вздохнул князь и, подняв грузное свое тело, направился в камеру к «известной женщине».

В камере принцессы.

Ушаков уселся за конторку и приготовился писать. Голицын тяжело сел на стул и внимательно поглядел на принцессу.

«Темные волосы, нос с горбинкой. Итальянка? Но по-итальянски, граф докладывал, знает плохо. Кто же она? Но хороша… Только исхудала очень».

– Кто дал право так жестоко обращаться со мной, и по какой причине вы держите меня в заключении?

«Ишь глазищи-то горят…»

– Обстоятельства жизни вашей, сударыня, нам хорошо известны по полученным вашим документам, и в том числе тем, которые вы у себя хранить изволили. Следственно, всякое запирательство с вашей стороны приведет лишь к тому, что будут употреблены – поверьте, мне горько об этом говорить, – даже крайние меры для выяснения самих сокровенных ваших тайн. А посему предлагаю вам оставить пустой гнев и отвечать со всей откровенностью на мои вопросы, полагаясь на безграничную милость Ее императорского величества. Вопросы будут предложены мною на французском языке, но если какой другой язык вам угоден…

Голицын остановился и вопросительно посмотрел на принцессу. Она молчала.

– Итак, вопросы будут предложены на французском. Вы называли себя всевозможными именами в разных странах Европы. Как вас зовут поистине?

– Меня зовут Елизавета. А путешествовать под разными именами, как известно Вашему сиятельству, в обычае людей знатных.

– Кто ваши родители, Елизавета?

– Не ведаю.

– Сколько вам лет, Елизавета?

– Двадцать три года.

– Какой вы веры?

– Православной, – усмехнувшись, ответила Елизавета.

– Тогда кто вас крестил? И где вы провели свое детство.

– Кто крестил, не помню. Детство провела в Киле, у госпожи Перон… или Перен, сейчас не помню. Сия госпожа постоянно утешала меня скорым приездом моих родителей. Но в начале 1762 года приехали в Киль трое незнакомцев и увезли меня в Петербург…

«Ох шельма: 1762 год – это же сразу после кончины императрицы Елизаветы! На что намекает, разбойница! Ох, записывать не хочется – будет гневаться государыня».

– А потом, – продолжила Елизавета, – обещали меня привезти в Москву, но по велению царствовавшего тогда Петра Третьего увезли далеко в Сибирь – к персидской границе…

«Далее я все знал из бумаг, далее шли ее обычные выдумки: как бежала с нянькой в Багдад, как принял их персиянин Гамид и передал другому персиянину Али…»

– …И вот тогда Али в первый раз сказал: «Ты дочь русской императрицы». То же повторяли все окружавшие меня.

– Можете ли вы назвать по именам людей, внушивших вам такую несуразную мысль?

– Кроме князя Али, никого не помню. Но в это время произошли большие волнения в Персии…

Она с упоением рассказывает. Лицо ее вдохновенно: она будто живет этими миражами, будто забыла, где находится…

«Далее повторяла все сказки, что в ее бумагах были. Про то, как Али в Лондон ее отвез. И как вернулась в Персию…»

– Из Лондона я отправилась в Париж. И всюду как приемная дочь князя Али я называла себя принцессой Али… Хотя в Париже множество французских дворян сказывали мне, что на самом деле я великая княжна и дочь императрицы Елизаветы.

– Кто сказывал? Можете назвать по именам?

– Легче перечислить, кто не сказывал. Запишите имена всех французских дворян – от министра герцога Шуазеля до принца Лозена. Но я упорно отрицала это и называла себя принцессою Али.

– Вы отрицали?

– Именно. В этот момент я получила большие деньги из Персии и купила в Европе земельную собственность – графство Оберштейн. При покупке графства я познакомилась с его прежним совладельцем Филиппом Фердинандом, князем Римской империи, герцогом Шлезвиг-Гольштейн-Лимбургом.

«Ишь как величественно. Грозит, грозит именем, шельма…»

– Князь вскоре влюбился в меня. И я не отвергла его любви. И князь официально попросил моей руки. Я дала согласие, ибо он мне был любезен. Но для заключения брака мне нужны были документы…

Она закашлялась, потом поднесла платок к губам, вытерла рот. И когда положила платок на колени, Голицын увидел…

«Бог мой… Кровь… Точно, кровь!»

– Не торопитесь, сударыня, – мягко сказал Голицын, – времени у нас предостаточно.

– Это у вас предостаточно. У меня – нет, – сказала она, усмехнувшись, спрятала платок и продолжила рассказ.

– С помощью документов я хотела разъяснить самой себе тайну моего рождения. Я даже решила сама поехать в Петербург и там представиться императрице. И снискать ее милостивое расположение, предоставив ей важные предположения о выгоде торговли России с Персией. Я надеялась, что за эту услугу государыня поможет мне разыскать мои документы, и я получу принадлежащие мне фамилию и титул, достойные для вступления в брак с владетельным князем Римской империи.

«Опять за свое. Ох, будет в гневе матушка… Ох, и будет!»

– Я хотел бы узнать… – начал Голицын.

Но она, нежно взглянув на князя, ласково сказала:

– Умоляю вас, не прерывайте меня. Вы видите бедственное мое положение, как нелегко мне говорить. Кашель душит меня… Так что позвольте мне продолжить, коли хотите узнать истину…

И, не дожидаясь ответа князя, Елизавета продолжила:

– Но в этот момент мой жених нуждался в деньгах. Я надеялась достать ему нужную сумму, ибо он вел процесс с могущественными державами по поводу принадлежащего ему княжества Шлезвиг-Гольштейн.

«Это ж с матушкой он судился! Сыну своему матушка княжество это хотела… Ох, будет гнев!»

– Я надеялась достать ему нужную сумму, рассчитывая на кредит моего покровителя князя Али. И для получения этих денег я и поехала в Венецию, чтобы найти там людей, знавших моего покровителя. Выяснив, что князь Радзивилл едет к султану, я тотчас решила отправиться с ним и под его покровительством, ибо из Турции до Персии рукой подать. В Персии я мечтала не только получить деньги для своего жениха, но и добиться от князя Али сведений о тайне моего рождения. И получить наконец документы, достаточные для моего брака. И вот тогда в разговоре со мною князь Радзивилл и намекнул, что я могла быть очень полезной для его страны… Ибо от французских офицеров ему положительно известно, что я дочь покойной императрицы.

– Вот ведь как интересно, – не выдержал Голицын. – Все говорят… А почему говорят, никто не знает… Так что полно о князе Радзивилле! Что вы ему ответили на эти глупые его утверждения?

Она опять закашлялась. И вытерла кровь.

«Ох, помрет! И правду не узнаем… Так сказки и будем слушать…»

– Князь Радзивилл сказал, – твердо продолжала Елизавета, будто не слышала замечания Голицына, – что я имею право на русскую корону. И когда достигну трона, то в вознаграждение за содействие, которое он окажет мне, должна буду возвратить Польше отнятые у нее земли и заставить то же самое Австрию и Пруссию. Но я настойчиво отрицала его слова. И, более того, заметив, что князь Радзивилл… не перебивайте меня… при ограниченных способностях своего ума полон самых несбыточных мечтаний… хотела от него совершенно отделаться, но сестра его, поняв, что я имею много сведений и немало друзей на Востоке, упросила меня ехать с ними. Запишите мои слова в точности, и прошу показать их государыне… Она опять закашлялась.

– Ну, а дальше мы с князем Радзивиллом сумели доплыть только до…

– Сударыня, – решительно прервал Голицын, – о князе вы мне расскажете впоследствии. Сейчас меня интересует прежде всего вот что… Бумаги, найденные у вас…

И Голицын выложил на стол завещание Петра Первого, Екатерины Первой и Елизаветы…

«Завещания трех российских самодержцев… Они поддельные. Но хорошо, со знанием составлены. На основании подлинных. Тот, кто составлял, откуда-то знал подлинные. А завещание Екатерины вообще с подлинного списано. Это уже не ее сказки про Персию…»

– Откуда они у вас? Прошу вас обстоятельно ответить.

– Нет ничего проще: я сама не знаю.

– То есть как?

– То есть так. 8 июля 1774 года – на всю жизнь запомнила этот день – я получила из Венеции анонимное письмо, при котором были приложены два запечатанных конверта. В письме было сказано, что я смогу спасти жизнь многих людей, коли помогу заключить мир России с Турцией, для чего по приезде к султану я обязана объявить себя дочерью императрицы Елизаветы, каковой в действительности являюсь. В том же письме было сказано, что один из запечатанных конвертов я должна передать султану, а другой – отослать в Ливорно графу Орлову. Не скрою – я открыла письмо графу. И что же? Там от имени Елизаветы Всероссийской были воззвание к русскому флоту и письмо к графу Орлову. Я сняла с этих бумаг копии. И, запечатав конверт своею печатью, отправила графу.

«Ох, шельма! Ох, ловка!..»

– Кто писал вам эти бумаги? Не торопитесь с ответом. Вся ваша судьба зависит от правдивого ответа. Одно правдивое слово спасет вас от многих печальных последствий, и наоборот, сударыня.

– Не знаю, – жестко ответила Елизавета.

– Но вы кого-то подозревали?

– Я готова присягнуть: почерк мне был незнаком.

– Сударыня, но ведь вы думали над этим… Не могли не думать. Итак, ради вашей же пользы… В последний раз спрашиваю: кто дал вам письму

– Клянусь, не знаю. И в доказательство того, что говорю чистосердечно, признаюсь: конечно, получив эти бумаги, я стала соображать… Воспоминания детства, все слышанное от князя Али, слова Радзивилла, французских офицеров… И вот тогда-то мне и пришло на ум…

И, глядя в упор на князя, Елизавета сказала:

– А не та ли я самая, в чью пользу составлено завещание императрицы Елизаветы?

«Ох, шельма! Да и ты тоже хорош! Не прерывать такие речи!..»

– С какой целью, – сурово начал князь, – вы отослали графу Орлову эти бумаги?

– Они были адресованы на его имя, и я не имела права их не отослать. Но, с другой стороны, я отослала бумаги с тайной надеждой узнать от графа что-нибудь о своих родителях – И, усмехнувшись, прибавила: – А также обратить внимание графа на происки, которые ведутся против империи.

– И кто же, по-вашему, вел эти происки? – не унимался Голицын.

– В третий раз отвечаю: не знаю. Хотя, конечно, раздумывала. Подозрения мои пали и на Версальский кабинет, и на Турецкий диван, и на Россию, конечно. Но главное: эти бумаги привели меня в такое волнение, что стали причиной жестокой моей болезни, которая нынче, как вы видите, сильно развилась во мне…

– Итак, вы прервались в рассказе на отъезде с Радзивиллом в Венецию и на возвращении в Рагузу.

– В Рагузе было узнано мною о заключении мира России с Турцией, чему я сильно порадовалась. И тогда я стала настойчиво уговаривать князя Радзивилла отказаться от его неосуществимых планов…

– Не надо более о Радзивилле. Для чего вы уехали в Рим?

– Чтобы оттуда вернуться к своему жениху. И также я хотела продолжить попытки занять деньги для моего жениха под поручительство князя Али. Вот тогда в Риме и появился русский лейтенант Христенек с предложением от графа Орлова, что-де зовет он меня в Пизу и хочет познакомиться со мной по получении от меня бумаг.

Пиза была по дороге во владения жениха моего. И я согласилась. Но граф Орлов…

– Граф все поведал нам подробно. Так что подробности не излагайте.

– Граф по приезде моем в Пизу, – будто не слыша, продолжала Елизавета, – снял для меня дом. И явился сам, и учтивейшим образом предложил мне свои услуги. Пробыв в Пизе девять дней, я сказала графу, что желала бы ехать в Ливорно. Я сказала это потому, что граф обещал…

– Обстоятельства, почему граф обещал, нам ведомы. Я прошу вас быть краткой, прежде чем мы перейдем к самому важному вопросу.

– В Ливорно, когда мы обедали у английского посланника, – по-прежнему, будто не слыша, продолжала Елизавета, – я попросила графа посмотреть Российский флот, маневры которого при многократной пальбе тогда происходили.

«Странно… Зачем она на себя берет? Это ж Алексей Григорьевич наверняка подманил ее на корабль».

– На корабле граф от меня отлучился, и я услышала вдруг голос офицера, объявившего, что велено ему арестовать меня. Это явилось полной для меня неожиданностью. Тотчас я написала графу письмо, требуя объяснения жестокого и необъяснимого случая. Он ответил мне письмом, которое я вам передаю. – И она положила перед князем письмо.

Голицын, не читая, положил письмо в бумаги, лежащие на столе…

– Из всего сказанного, надеюсь, вы поймете, почему я столь изумлена, здесь очутившись. Ибо никаких злокозненных намерений к императрице не питала. Судите сами: если б питала, разве взошла бы я с такой доверчивостью на российский корабль?

«Ах, вот зачем „сама попросилась на корабль“!»

– Я выслушал с терпением вашу историю, сударыня. А сейчас от сказок мы перейдем к делу. Вы должны мне ответить на вопрос, который в своем повествовании многажды старались миновать. По чьему наущению вы выдавали себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны?

– Наоборот, князь, в своем рассказе я как раз многократно подчеркивала: я никогда сама не выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны. Никогда и ни в одном разговоре я этого не утверждала. Другие – да: князь Али, мой жених, гетман Огинский, князь Радзивилл, французские…

– А вы сами ни разу? – насмешливо прервал Голицын. И добавил с торжеством: – Но в своих показаниях ваши приближенные Доманский и Черномский неоднократно, подчеркиваю, неоднократно уличают вас совсем в обратном. Извольте прочесть, сударыня, их показания.

И он выложил перед ней бумаги. Она тотчас с любопытством пробежала бумаги. И расхохоталась.

– Ну, можно ли всерьез слушать глупца? – вдруг кокетливо и как-то легкомысленно спросила принцесса.

– Но они оба, оба…

– А двух глупцов тем более. Просто эти идиоты не понимают юмора. Да, иногда, шутя, чтоб отделаться от их назойливого любопытства, я говорила: «Да принимайте вы меня за кого угодно! Пусть я буду дочь шаха… султана… русской императрицы… Я ведь сама ничего не знаю о своем происхождении».

– Значит, шутили? – усмехнулся князь.

– Шутила. – И, улыбнувшись, она нежно взглянула на князя.

– Наверное, после подобных шуток слухи о вашем происхождении, – заторопился князь, отводя от нее глаза, – распространились в Венеции и в Рагузе?

– Сама дивилась… и сама беспокоилась. И даже просила рагузский сенат принять надлежащие меры против этих вздорных слухов. – Она с открытой издевкой смотрела на князя. – Я сказала вам все, что знаю, больше мне нечего добавить. В жизни своей мне пришлось много терпеть, но никогда не имела я недостатка в себе духа и недостатка в уповании на Бога. Совесть не упрекает меня ни в чем. Надеюсь на милость государыни, ибо всегда чувствовала влечение к вашей стране… Всегда старалась действовать в ее пользу.

И опять князю померещилась издевка.

– Подпишите показания, сударыня, – устало сказал князь. Она взяла перо и подписала твердо латинскими буквами: Елизавета.

«Убила… Себя убила!..»

– Сударыня, так нельзя. Одним именем без фамилии подписываются царственные особы. Все прочие подписывают у нас фамилию.

– А что мне делать, коли не знаю я своей фамилии? – язвительно улыбаясь, спросила Елизавета.

– Все, конечно, так… Но, прочтя ваши показания, – князь сделал паузу, – могут подумать, что вы настаиваете на лжи, которая уже привела вас в эти стены и от которой вы отрекаетесь в показаниях своих.

Глаза Елизаветы сверкнули.

– Я привыкла говорить правду: я Елизавета. Более ничего прибавить не имею.

Она закашлялась. И опять вытерла кровь с губ.

31 мая 1775 года в своем дворце князь Голицын писал первое донесение императрице. В этом донесении было все, что хотела прочесть Екатерина.

«Что касается поляков, то об них заключить можно, что они попросту доверились слухам о мнимом сей женщины происхождении и попросту примазались к ней, как бродяги, прельстившись будущим мнимым счастием… Ее слуги ничего такого, что уличало б эту женщину или поляков, не показали и лишь сказывали, что, по слухам, считали ее принцессою…»

Всю вину, но достаточно мягко, добродушнейший князь возлагал на одну «известную женщину».

«История ее жизни наполнена несбыточными делами и походит более на басни. Однако ж и по многократном моем увещевании, и при чтении допросов поляков она ничего из сказанного отменить не захотела. Не имея возможности пока основательно уличить ее, не стал я налагать на нее удержание в пище и не отлучил от нее служанку. Ибо отлучить служанку значит обречь ее на полное безмолвие, так как ни один человек из охраняющих ее иностранных языков не знает, а она по-русски не говорит ни слова. Кроме того, от долговременной бытности на море, от строгого нынешнего содержания и, конечно же, от смущения духа сделалась она совсем больною. Мои наблюдения о ней: по речам и поступкам можно судить, что она чувствительна и вспыльчива, разум имеет острый и весьма много знаний. По-французски и по-немецки говорит с совершенным произношением, знает итальянский и аглицкий и объявляет, что в Персии выучила арабский и персидский. Так как находится она сейчас в болезни, я приказал допустить к ней лекаря…»

Князь закончил писать и позвонил в колокольчик. Вошел секретарь Следственной комиссии Ушаков.

– Отправишь в Москву с нарочным Гревенсом к государыне.

И опять Голицын допрашивал, а Ушаков за конторкой записывал показания.

– Не появилось ли у вас намерения сделать признание?

– У вас доброе и правдивое сердце, князь, вы не можете не чувствовать, что я все время говорю правду.

Она смотрела на него своими огромными глазами. Князь торопливо отвел взгляд, а она продолжала:

– Поверьте, князь, я никогда не знала, что такое совершать зло. Вся система моей жизни состояла в том, чтобы творить добро. Если бы я замышляла зло, разве поехала бы я одна на флот, где двенадцать тысяч человек?

– Вы это уже говорили, сударыня.

– И повторю: я не способна на низость. Простите, что я надоедаю вам своими рассуждениями. Но люди чувствительные, подобные Вашему сиятельству, так легко принимают участие в других. Наверное, поэтому я испытываю к вам слепую доверчивость. Князь, я написала письмо государыне… И умоляю вас: вы передадите его! Вы передадите его, князь? Обещайте!

Она вдруг схватила его руку и поцеловала.

– Ох, что вы, сударыня, – засуетился и без того растроганный князь, – ну конечно, передам. Конечно, передам… Это обязанность моя, – сказал он, вспомнив об Ушакове.

– Тогда я прочту письмо, чтоб вы знали, что передаете. – И, не дожидаясь ответа князя, она начала читать наизусть письмо:

«Ваше императорское величество, истории, которые писаны в моих показаниях, не смогут дать объяснение многим ложным подозрениям на мой счет. Поэтому я решаюсь умолять Ваше императорское величество выслушать меня лично, ибо имею возможность доставить большие выгоды вашей империи. Ожидаю с нетерпением повеления Вашего величества и уповаю на ваше милосердие. Имею честь быть с глубоким почтением Вашего императорского величества покорнейшая и послушная к услугам, – она помедлила и почти с торжеством прочла подпись: – Елизавета».

Голицын побледнел:

– Вы сошли с ума. Так не пишут императрице. Я уже обращал ваше внимание, – начал он, стараясь говорить грозно, – на непозволительную дерзость вашей подписи под протоколом. И вот теперь…

– А я вам объяснила, – вдруг холодно и высокомерно ответила Елизавета, – что другой подписи быть не может. Вы обязаны, князь, передать Ее величеству мое письмо.

«Боже мой… Когда матушка получит вот это… Да после моего благостного донесения… да еще прочтет до того ее подпись под протоколом… Это ведь конец! Ей – конец!.. Да и тебе… Ох, и будет тебе гнев матушки!»

– Послушайте, я действительно к вам добр, ибо вы больны. Это письмо может привести к крайним мерам и самому суровому содержанию. Вы не представляете, что такое «суровое содержание». И чем оно станет для вас, изнеженной и очень больной женщины. Вы долго не протянете…

– Да – да. Я поняла, что вы добры ко мне… Что вы хотели бы, чтобы я тут «протянула долго». А коли я предпочитаю…

И она засмеялась.

«Нарочно! Ну конечно!..»

– Князь, вы дали слово, – твердо сказала она, – и я уверена: вы его сдержите. Вы передадите мое письмо. Тем более что услуга, которую я смогу оказать при встрече вашей императрице, поверьте, будет исключительной!

– Да не записывай ты! – в сердцах сказал князь Ушакову.

Екатерина в Москве

Весь 1775 год Екатерина прожила в Москве.

Только что пережившее смертный страх перед пугачевским воинством московское дворянство радостно встречало императрицу.

Ах, эта Москва… Теплые московские дворцы, утопающие в зелени, и, как контраст, как вечный спор, беспощадное видение Санкт-Петербурга: прямые стрелы проспектов, холод Зимнего дворца, лед Невы, безжалостные шпили крепостей…

Когда по воле Петра вся знать потянулась в Петербург, северный парадиз не пришелся по вкусу старым дворянским родам. Сердца их рвались обратно, в родное московское приволье.

Блестящие вельможи, выйдя в отставку или попав в немилость, немедля селились в Москве и доживали тут свои дни в роскоши и в полнейшем бездействии. Москва становилась ворчливой оппозицией Петербургу. Екатерина называла ее республикой и заботилась о том, чтобы сохранять с ней добрые отношения.

Дети богатейших московских вельмож составляли основу гвардии, той самой гвардии, которая возводила на трон и свергала с трона российских государей.

Москва XVIII века. Это был единственный в мире город-усадьба. Извилисто текла еще не закованная в трубы Неглинка, образуя великие болотца, пруды и застойные лужи. Грязь убирали лениво, что способствовало возникновению знаменитой чумы, опустошившей город в 70-е годы, во время борьбы с которой так отличился Григорий Орлов.

Но зато не было проклятой петербургской тесноты.

Великолепны раздольные подмосковные усадьбы: юсуповское Архангельское, панинское Марфино, шереметевское Останкино, и столь же привольны городские дворцы – усадьбы с такими же обширными парками за чугунными оградами, с домашними церквями… Все это соседствовало с деревянными лачугами с завалинками и огородами.

Древний Кремль – гордость москвичей – был, увы, в запустении. Он просыпался только во времена коронаций. И вновь погружался в вековой сон, нарушаемый лишь московскими пожарами.

Как горела тогда Москва! В 1701 году великий пожар сжег Кремль. Петр занимался строительством Петербурга, и было ему не до ненавистной московской старины. И обгорелые стены кремлевских дворцов угрюмо зияли черными провалами.

В 1737 году новый страшный пожар обрушился на Москву. Пожар вспыхнул от свечки перед иконой и остался в пословице «Москва от копеечной свечки сгорела…»

Наконец богомольная Елизавета, столь любившая Первопрестольную, где провела она свои девичьи годы, где, по преданию, венчалась с Алексеем Разумовским и где живала часто в великолепном его дворце, обращает свои взоры на разрушенный Кремль. И, к ужасу ревнителей московской старины, повелевает иноземцу Растрелли разобрать обветшавшие здания и построить дворец. Он построил для Елизаветы в Кремле неудобный зимний дворец, который царица не любила и в котором никогда не жила…

Екатерина пошла в своих заботах о Кремле еще дальше. В 1773 году был заложен гигантский дворец по проекту Баженова. Он должен был охватить весь Кремль, но, к счастью, истощенная пугачевским бунтом и войною казна не дала возможности осуществить это… Последствия внимания Екатерины были страшны: уничтожение еще крепких старых зданий Приказов, знаменитого Запасного дворца, где когда-то помещались хоромы Самозванца, снос Тайницкой башни, палат Трубецких, церкви Козьмы и Дамиана, дворцов духовенства. По планировке 1775 года была расчищена Красная площадь, сломан старый Гостиный и Посольский дворы, уничтожены стены, ворота и рвы Белого и Земляного городов…

Пока шло очередное разрушение-реконструкция древнего Кремля, Екатерина жила в старом Коломенском дворце.

В девять утра князь Александр Алексеевич Вяземский, как всегда, шел с докладом в кабинет императрицы.

Надев «снаряд», Екатерина читает отчет князя Голицына. Сначала с милостивой улыбкой: добрая государыня читает отчет доброго слуги. Но постепенно лицо ее мрачнеет. Наконец, отбросив бумаги, императрица приходит в бешенство. Она быстрыми шагами разгуливает по кабинету, пьет воду и бормочет:

– Бестия!.. Каналья!.. Это недонесение, это любовное послание. Этот выживший из ума старец, по-моему, совсем потерял голову от развратной негодницы!

Наконец она успокоилась, уселась в кресло, позвонила в колокольчик.

Вошел молодой белокурый красавец Завадовский, новый секретарь императрицы.

Петр Васильевич Завадовский с весны 1775 года состоял «при собственных делах императрицы». В июле того же года при праздновании Турецкого мира ему будет пожаловано полтысячи душ в Белоруссии.

– Пишите, мой друг. Секретарь усаживается за столик.

Екатерина, расхаживая по кабинету, начинает диктовать письмо Голицыну.

Князь Вяземский, как всегда, молча наблюдает эту сцену. Он есть – и его нет. Он умеет исчезать, оставаясь на месте.

– «Князь Александр Михайлович, – диктует Екатерина. – Пошлите сказать известной женщине, что, ежели желает она облегчить свою судьбу, пусть перестанет играть ту комедию, которую она в присланных нам бумагах играет. Это дерзость. Дерзость доходит до того, что она смеет подписываться Елизаветой».

– Я не поспеваю, Ваше величество, – говорит Завадовский.

– Простите, мой друг, – берет себя в руки Екатерина.

И вновь диктует, обращаясь к нему с нежной улыбкой, и вновь постепенно приходит в бешенство:

– «Велите к тому прибавить, что никакого сомнения не имеем, что она авантюристка. И для того посоветуйте этой каналье, чтоб она тону-то поубавила и чистосердечно призналась, кто заставил играть ее сию роль? И откудова она родом? И давно ли сии плутни ею вымышлены? Повидайтесь с нею, князь, и весьма сердечно скажите этой бестии, чтобы она опомнилась. Вот уж бесстыжая каналья! Дерзость ее письма ко мне превосходит всякие чаяния!»

– Я не успеваю, Ваше величество.

– Простите, мой друг. Она продолжает диктовать:

– «И я серьезно начинаю думать, что она попросту не в полном уме. Остаюсь доброжелательная к вам Екатерина. Москва, июня 7 дня 1775 года».

Подписав письмо, императрица обращается к Вяземскому:

– И намекните князю, что, если сии два вопроса в самом скорейшем времени не получат ответа…

Вяземский поклонился.

Екатерина взяла себя в руки и добавила привычно благостно:

– И пусть он поосторожнее будет с этой канальей. Князь добр, а женщина бесстыжа и коварна. Что еще у нас, Александр Алексеевич?

– Граф Алексей Орлов пересек границу России и сухопутным путем направляется в Москву.

Вяземский вопросительно посмотрел на императрицу.

– Ну что же, граф доблестно вел себя в сражениях, он оказал нам неоценимые услуги в деле с этой бестией, и мы с нетерпением поджидаем графа в Москву на наши торжества по случаю заключения мира с турками. Заготовьте указы о присвоении титула Чесменского и о прочих его наградах.

Голицын: «И все-таки – кто ОНА?»

Князь Голицын и Ушаков вошли в камеру Елизаветы. Князь был мрачен.

– Ах, князь, где же вы столько пропадали?.. Я скучала, – нежно и кокетливо, будто не замечая настроения князя, начала Елизавета.

– Я ждал ответа Ее величества на ваше послание, – хмуро сказал князь. И добавил сухо и строго: – Ее величество справедливо возмущены дерзостным тоном вашего письма и предлагают вам впредь перестать играть комедию, которую вы, несмотря на все увещевания наши, играть продолжаете. И немедля ответить на следующие вопросы: кто надоумил вас присвоить царское имя? Откудова вы родом?

– Князь, я уже объяснила: никто! – не торопясь, начала Елизавета. – Просто откуда-то возник слух…

– Так! Отвечать отказываетесь! Пиши! – обратился князь к Ушакову. – Второй вопрос: откудова вы родом?

– Но, князь, вы же знаете… Я много говорила вам, что эта загадка мучает меня всю мою жизнь, и…

– Пиши: опять отвечать отказывается, – жестко обращается князь к Ушакову. – И третий вопрос: от кого получили вы тексты завещаний российских государей?

– Но я уже отвечала вам: не знаю… Может быть, и есть моя вина в том, что, не зная, я отправила их графу…

– И на третий вопрос отвечать не желает. – И князь, пряча глаза, сказал Елизавете: – Ну что ж, видит Бог, государыня была к вам милостива, но всякому терпению есть конец. – И он приказал Ушакову: – Пусть войдет господин комендант…

«Клянусь, она с любопытством ожидала дальнейшего. Не с ужасом, а с любопытством. И такая была гордая! Господи, отведи искушение!»

В камеру вошли комендант и солдаты.

– Отберите у сей женщины все! Все, кроме постели и самого нужного белья и одного-единственного платья. Ее служанку более не допускать к ней. Пищу давать крестьянскую. Простую кашу… Офицеры и двое солдат должны находиться теперь внутри помещения денно и нощно. Господин Ушаков! Переведите ей.

В камеру уже входили офицеры и солдаты. Комендант выносил вещи принцессы.

Она выслушала Ушакова, залилась слезами и упала на постель.

– Ах, голубушка, я же предупреждал, – сказал князь и торопливо вышел из камеры. Он не терпел женских слез.

В камере остались офицер, двое солдат и Елизавета. Она тотчас перестала плакать, внимательно посмотрела на пришедших и обратилась к ним сначала по-немецки:

– Вы тут намерены быть всегда, господа? Но они молчали.

Она заговорила по-французски.

Солдаты и офицер только переглянулись и продолжали молчать.

Они понимали только по-русски.

В своем дворце Голицын в халате сидел в кабинете. Перед ним стоял комендант крепости Чернышев. Комендант докладывал.

– Совсем плоха. Два дня не ела. И кровью ее рвало. Не может она принимать эту пищу. Потом вас все звала. Но солдатушки не понимают… Наконец многократным произнесением вашего имени она их вразумила. Те дали ей перо и бумагу. Вот, Ваше сиятельство…

Князь читает записку Елизаветы:

– «Именем Бога умоляю вас, сжальтесь надо мной. Здесь, кроме вас, некому меня защитить. Придите! Я, как в могиле, в таком молчании…»

Голицын пришел в камеру Елизаветы. На этот раз один, без Ушакова.

– Увещеваю вас, сударыня… Сами видите, к чему приводит запирательство. Откройтесь, государыня милостива.

Она хотела ответить и закашлялась.

«Помрет… Помрет, а мы так и не узнаем. Ох, будет гнев!»

Елизавета вытерла кровь и вдруг начала с удивительной энергией:

– Не хотят даже слушать доказательство моей невинности, – уставилась на князя томными глазами. (Ах, как страшился князь этого ее взгляда!) – Будьте милосердны, не верьте бредням и слухам. Лучше поглядите внимательно в мои бумаги. Прочтите там письмо маркиза де Марина. Он, умнейший человек, серьезно сообщает мне о слухах: будто в моем распоряжении персидская армия в шестьдесят тысяч человек! И сколько еще таких бредней обо мне ходило!.. Почему я должна за них отвечать?

– Но у нас есть сведения, – сказал князь, отводя глаза, – что это вы сами многократно утверждали, будто у вас шестьдесят тысяч войска, так же как это вы писали султану письма, где подписывались именем дочери императрицы.

– Князь, это сплошные недоразумения! – сказала она вдруг легкомысленно. – Поймите, я очень доверчива и за это много страдала, но я честна. Честна перед императрицей. Знаете что… Соберите обо мне мнения самых знатных людей Европы! Князь, умоляю, выпустите меня отсюда! Клянусь, я буду молчать обо всем. Я все забуду, вернусь к своему жениху в Оберштейн. Ну, выпустите меня, князь!

– Вы никак не хотите понять серьезности вашего положения и оттого не хотите сознаться.

– Ох, я так не люблю быть серьезной!.. Я так боюсь серьезных людей. – Она продолжала свою игру. И добавила, с необыкновенной нежностью глядя на князя: – Да и в чем мне признаваться? Скажите, я произвожу впечатление сумасшедшей? Тогда зачем же вы приписываете мне сумасшедшую идею: сменить власть в России! В стране, языка которой я даже не знаю. Да если бы весь свет уверял меня, что я Елизавета, неужели, по-вашему, я настолько безумна, что не смогла бы понять, что я, жалкая женщина, не могу идти против великой незыблемой империи?.. Умоляю, сжальтесь надо мной и, главное, над невинными, которых здесь заточили единственно за то, что они были при мне! Неужели я их погублю?

«Когда она вот так говорит… я забываю, зачем пришел. И верить ей начинаю…»

– Вы говорите, что некоторые особы, известные в Европе, могут дать о вас необходимые сведения? – попытался вернуться к допросу князь.

– Да! И наверняка помогут раскрытию моей тайны, которой я сама не знаю! Клянусь! – Она почти кричала. – Я ее не знаю!

– Хорошо, кто они, эти люди? Назовите, – стараясь быть строгим, спросил князь.

– Князь Филипп Фердинанд Шлезвиг-Еольштейн-Лимбург, литовский гетман Огинский, маркиз де Марин, французский министр Шаузель…

«Ну разве эти бредни удовлетворят матушку? А мне опять донесение писать…»

– Послушайте, – устало начал князь, – я увещеваю вас раскройте, кто вы? Кто внушил вам мысль принять на себя царское имя?.. Вы же видели, чем кончается запирательство. А ведь существуют еще крайние меры… У нас с вами два исхода: или мы о вас все узнаем, или вы все узнаете о наших «крайних мерах»…

– Я сказала все. И не только мучения, но и смерть не заставит меня отказаться от моих показаний!

Князь только скептически покачал головой.

«Ох-хо-хо! Я-то знаю, как отказываются, да еще какие люди… Не тебе чета, милая красавица…»

И сказал, стараясь быть суровым:

– Ну что ж, при таком упрямстве вряд ли можно ожидать помилования…

В ответ она только закашлялась.

– И все-таки передайте Ее величеству: я жду, когда она со мной поговорит.

Князь только махнул рукой и вышел из помещения. Сказал ожидавшему его коменданту:

– Допустите к ней служанку, выведите солдат из камеры и кормите со своего стола. – И прибавил, будто оправдываясь: – А то долго не протянет. И правды не узнаем.

Екатерина:

«Кто она?»

Москва, Коломенское, девять утра.

Екатерина беседует с князем Вяземским. Это их обычная утренняя беседа. Беседа «исполнительного» человека с императрицей: она говорит, а князь Вяземский молча кивает или издает восхищенные восклицания, вроде: «Ну, точно, матушка! Точно так, матушка государыня!»

Екатерина говорит:

– Вместо покаяния она громоздит ложь на лжи. Да и князь хорош! Она открыто водит его за нос. А он серьезно нас спрашивает, можно ли по просьбе разбойницы обратиться за выяснением ее жизни чуть ли не ко всей Европе. Эта интриганка хочет нашими руками известить о своем положении весь мир.

– Совершенная правда, Ваше величество.

– А князь не понимает. Или он действительно потерял голову, или он дурак. Напишите ему: мы-де сора из нашей избы в Европу выносить не привыкли… И пусть продолжает выяснять, кто сия каналья на самом деле и кто подучил ее преступным действиям?

Князь Вяземский проникновенно кивал.

– И еще: пусть он объявит сей лгунье, которая опять просит у меня аудиенции… Смеет просить… Что я никогда!.. Никогда!.. НИКОГДА ЕЕ НЕ ПРИМУ, ибо мне известны и преступные ее замыслы, и крайняя ее лживость.

Она позвонила в колокольчик.

Вошел все тот же обольстительный секретарь Завадовский.

– Сейчас, мой друг, – обратилась она с мягкой нежностью к молодому человеку, – мы будем писать письмо князю Александру Михайловичу Голицыну.

Молодой человек восторженно улыбается императрице.

Голицын: «Кто ОНА? Кто ОНА? Кто ОНА?»

Санкт-Петербург, дворец Голицына.

Князь закончил читать письмо императрицы.

– Ох-хо-хо, – вздохнул Голицын, – опять придется ее на хлеб и воду!

Целый месяц бился в заколдованном кругу бедный князь – то отменял строгие меры, то применял. И все с ужасом ждал, что императрица велит принять «крайние меры», и тогда арестантке придет конец, и так и не выяснит он правды. Но Екатерина к «крайним мерам» отчего-то не прибегала. Вместо этого из Москвы забрасывали его бесконечными повелениями.

«Со второй половины июля матушку вдруг начал интересовать лишь один вопрос: кто она, сия женщина, на самом деле?»

Раннее утро, князь мирно спит в своей опочивальне.

Входит камердинер князя, осторожно будит своего господина:

– Ваше сиятельство… Срочная депеша. Из Москвы. Велено разбудить…

Старый князь спросонок читает депешу:

– «Милостивый государь! Ее величеству через английского посланника донесено, что известная самозванка есть трактирщикова дочь из Праги. Сие обстоятельство, мы надеемся, к обличению обманщицы послужит. И вы немедля должны использовать его. И то, что откроется, Ее императорскому величеству тотчас донести. Генерал-прокурор князь Вяземский».

Хохочущее лицо Елизаветы.

– По-моему, князь, вы сошли с ума!.. Так и передайте тем, кто снабдил вас этой чепухой.

И опять раннее утро в опочивальне князя Голицына. И опять его почтительно будит камердинер:

– Ваше сиятельство, депеша от императрицы.

И опять спросонок с трудом читает бедный князь:

– «Адмирал Грейг имеет подозрение, что распутная лгунья – полька. Вы можете в разговорах с ней узнать незамедлительно, на самом ли деле она есть польская побродяжка…»

И опять камера. И опять умирающая от хохота Елизавета.

– Из-за этого вы разбудили меня?! Чтобы сообщить этот вздор?!

И опять дворец Голицына. И опять его будит растерянный камердинер с очередной безумной депешей в руках.

«Я понимал, что матушка начала сильно нервничать, но что я мог поделать? Молчала разбойница! На этот раз матушке сообщили, что, по слухам из Ливорно, самозванка есть итальянская жидовка».

Сидя на кровати, полусонный князь дочитывал письмо императрицы:

– «И скажите: коли в этот раз она опять не признается в правде, и не послушает наших монарших слов, и вместо признания будет продолжать свои бредни, мы тотчас отдадим ее в распоряжение суда и решим дело по справедливости и суровости установленных нами законов».

Раннее утро. В камере Елизаветы князь Голицын и Ушаков.

– Значит, еврейка? – усмехается Елизавета. И, помолчав, вдруг добавляет: – Передайте императрице, что я не могу и на этот раз принять ее предложение.

– Какое предложение? О чем вы смеете говорить, сударыня?

– А вы до сих пор не поняли? Императрица в который раз делает мне предложение: коли я соглашусь на одну из этих глупостей и признаю себя дочерью трактирщика или еврейкой, я думаю, что мне даже предоставят свободу.

– Не записывай это, болван, – прохрипел князь Ушакову.

– Но передайте вашей государыне: никаких предложений. Только аудиенция. Без нее ничего не будет. Личная встреча.

– Ох, накличете вы, сударыня… Да за такие речи завтра же «крайние меры» последуют.

– Не последуют. Никаких «крайних мер» не будет, – вдруг усмехнулась Елизавета. – Ибо хозяйка наша боится, что при «крайних мерах» я тотчас скажу то, что знаю. Не выдержу и расскажу. А она не хочет этого услышать. Она так не хочет этого услышать, что боится даже встречи со мной… А хочет она, чтоб я только признала, что ничего не было. Была лишь безумная лгунья, всклепавшая на себя чужое имя.

– Опомнитесь, сударыня, еще раз увещеваю. И когда опомнитесь, мы разговор продолжим.

«А ведь и вправду как все странно! Государыня грозит, а „крайних мер“ не следует… Неужто?..»

Голицын и комендант Чернышев шли по двору Петропавловской крепости. Холодное летнее петербургское солнце горело на золотом шпиле…

– Нервна очень и кашляет… Ох, не протянет!

– Так ведь почему нервна она?.. – усмехнулся комендант. И, подмигнув, прибавил: – Неужто не догадались, Ваше сиятельство?

– Да ты что?

– Жена моя первая поняла. А вчера и лекарь подтвердил.

– Только этого недоставало! – всплеснул руками князь.

Орлов: Дым отечества

В Москве, в Коломенском дворце, Екатерина принимала графа Алексея Орлова.

– Рада тебя видеть в отечестве, Алексей Григорьевич, накануне празднеств наших. Велика твоя доля в победе. Надеюсь, по заслугам и оценила.

– Приношу тебе рабскую благодарность за великие твои милости, матушка!

– Брат твой Григорий в Петербурге в полном здравии, и, надеюсь, скоро его увидишь. Вот и послы иностранные с изумлением отмечают, что вновь он у нас в полной милости. Не понимают, что никогда не забуду услуг вашей семьи нам и отечеству.

– Рабы твои до смерти.

– Знаю.

– Надеюсь, что усердие свое я тебе доказал, когда разбойницу к тебе доставил, – чуть усмехаясь, говорит граф.

– Оно и видно, – пришел черед пошутить императрице. – Лекарь говорит: тяжела она… Впрочем, сия развратница со всей своей свитой, говорят, жила?

Орлов молчал.

– И притом, – вдруг взрывается Екатерина, – смеет нам писать, настаивать на свидании. Объявляет, что может сообщить нам нечто важное. – И совсем уж насмешливо закончила: – Как ты думаешь, Алексей Григорьевич, что она хочет нам такого важного сообщить?

– Уж не знаю, матушка государыня. Но совсем не то, что нашептывают тебе, матушка, друзья мои здешние. Я перед тобой чист: заманил и привез. Как обещал.

– Граф, ты с ней в полной откровенности был… Кажется, так?.. – продолжала насмехаться императрица. – Ну, и кто же она?

– Да, хороши слуги у тебя, коли до сих пор не выяснили!

– Так помоги им.

– Ан не могу, – улыбается граф. – Я отписал: не сказала. Все сказала, – продолжал он, в упор глядя на Екатерину, – и как любит, сказала. А уж она говорить умела… Молода да хороша. Так, что забыть нельзя.

– И ей тебя тоже. До смерти, – усмехнулась императрица. – И все-таки, граф, что по сему поводу думаешь?

– Сначала я решил, что побродяжка. Плетет басни свои… Но как-то ночью… Ночью… – повторил он, глядя на Екатерину.

– Ночью, – печально повторила императрица, будто вспомнила что-то…

– Так вот. Ночью… она вдруг имя одно сказала. Каковое знать ей неоткуда было: Иоганна Шмидт…

– Помню ее, – вздохнула государыня.

«Еще бы не помнить тебе любимой наперсницы Елизаветы! Уж как она тебя тиранила!..»

– И еще про Кейта, англичанина, на службе Елизаветы находившегося. А потом и про учителя…

– Про какого учителя? – тихо спросила Екатерина.

– Дитцеля… Ну, который, по слухам, увез… Августу вместе с племянником Разумовского в Европу. А Дитцеля этого иногда она кличет Шмидтом. Все перемешалось в ее головке… Или рассказал ей все это кто-то. Или молода была, когда все узнала.

– Ну что ж. Сильно опутала тебя бесстыжая лгунья. Неужто забыл, Ваше сиятельство, что сказал вам старик Разумовский: никакого брака тайного не существовало. Как и Августы, следственно! Не в твоем возрасте повторять вековые сплетни! Но чтоб до конца во всем уверенным быть и слугам нашим нерасторопным помочь, поезжай-ка ты сам в крепость, граф. И разузнай все. Уж доведи до конца дело свое! – улыбалась императрица.

Он помолчал, потом сказал глухо:

– Зачем на муку меня посылаешь, Ваше величество?

– Если сие мука для тебя, дай Бог! Значит, сердце в тебе осталось. А без сердца как жить, граф?.. Граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский, как теперь будут тебя называть… Вторая часть имени почетна, да и пригодится… – опять она усмехнулась, – ребенка будущего прозывать. Чтоб знал да гордился.

Вошел Потемкин.

Они стояли друг перед другом – Орлов и Потемкин, оба огромные, косая сажень в плечах, и смотрели друг на друга ненавидящими глазами. Но под взглядом императрицы покорно обнялись и радостно расцеловались.

– Граф хоть и устал с дороги, – сказала императрица, – но в Петербург направляется. Торопится облобызать любимого брата. Не будем задерживать его досужими разговорами…

В 1860 году в «Северной пчеле» была напечатана история некоего Винского. В 1778 году, то есть через три года после описываемых событий, был он посажен в тюрьму за политическое дело, в тот самый Алексеевский равелин. Под старость Винский написал об этом «Записки». Он писал, что в конце срока временно перевели его в большое сухое помещение. И как-то, стоя у окна, он заметил на стекле итальянскую надпись, нацарапанную алмазом: «О! mio Dio!»

Винский спросил сторожа, приносившего еду, кто был здесь до него. И показал на царапины на стекле.

– Некому другому писать, кроме барыни. Перстень у нее был. Привезли ее издалека, по-русски совсем не знала. Я ей еду носил, да не как тебе – а настоящее кушанье, с комендантской кухни. А потом к ней как-то сам граф приезжал – Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. А потом она у нас и родила. А что? Здесь у нас все, как у людей. Тюрьма ведь тоже дом.

В камере темно, тускло горел огарок свечи. Она сидела на постели, расчесывала волосы, и головка ее была склонена, как на том экране.

Орлов в ужасе смотрел на исхудавшее лицо: одни огромные глаза да копна роскошных волос.

– Прости… Я… должен был предупредить о своем приходе. Она расхохоталась.

– Ты сошел с ума. Какие церемонии в этом палаццо! – Она указала на солдат, молчаливо сидевших в углу темной камеры. – Видишь этих очаровательных мужчин при оружии? Они не покидают меня ни днем, ни ночью. А что? Они и есть теперь мои мужчины. Были те, теперь эти. Так что вы, граф, здесь всего лишь один из посторонних непрошеных мужчин.

– Я немедля распоряжусь…

– Вы? Распорядитесь? – Она опять покатилась со смеху. – Ну, не смешите меня! Игра закончена. Это раньше, когда я с вами только знакомилась, я уверена была, что вы распоряжаетесь. А теперь я знаю: в этой стране распоряжается только она. А вы – рабы. Ты, добрейший князь Голицын… Нет-нет, я без иронии. Он действительно добрейший. Просто я представляю, с какой добрейшей улыбкой он вздернет меня на дыбу, коли она прикажет. Хозяйка… Бедная! Она так боится, что не успеет узнать… Что я убегу… в могилу. А еще больше боится – узнать… Решила все-таки через тебя попробовать. Послала – и ты пришел. После всего, что сделал. Не постыдился. Точнее, стыдился, но пришел. Потому что раб. – И вдруг она закричала: – Как вы смели! Вы, который шептали в ночи… Вы, которому я все… Кто дал вам право бессовестно распорядиться чужой судьбой? – Она снова расхохоталась. – Это я так на корабле, когда тебя поджидала, в мыслях вопила. А сейчас – не хочу. На рабов не сердятся. Как на этих солдатиков несчастных. Они мне как родные. Помнишь, мы говорили, как на плахе жертва дарит палачу нательный крест. Братается с ним. Боже, как мне было это дико слышать когда-то. А сейчас поняла. В тюрьме должно многое понять… – И она протянула ему из темноты нательный крест. – Держи, я тебе приготовила. Я знала, что она тебя пошлет.

Он взял крест.

– Клянусь на кресте! Я тебя любил.

– Не надо. В любовь мы наигрались. Оба.

– Я не играл, Алин. Я любил. Я и сейчас тебя люблю.

– Тогда еще страшнее. Тогда ты даже не дьявол. Ты – никто… А я тебя не любила. Я виновата. Я любила… что? Деньги? Нет, их я тратила. Я любила власть. Власть над всеми. Как здесь это смешно! А ты успокойся. Ты не виноват. Я играла с тобой. И думала, что выиграла. И проиграла, потому что я впервые встретилась с любовью раба. Объясни своей госпоже: она тебя зря послала. Скажи, что «развратница»… Это она так меня кличет. Эта дама, о бесчисленных любовниках которой легенды ходят, смеет так меня называть. Скажи, что «развратница» сказала: есть только один путь узнать тайну – это свидеться со мной. И пусть поторопится: находиться мне тут, в гостях у нее, уж недолго. Ступай, граф. – Она засмеялась. – Графы… Бароны… Князья… Гетманы… Действительно развратница!

– Ты должна родить.

– Почему-то очень смешно, когда это говоришь ты, и так заботливо. Я рожу. Сына. Именно сына. Потому что не люблю женщин. Я даже имя ему придумала: Александр. Я слышала, что внук Екатерины носит имя Александр. А чем внук императрицы Елизаветы хуже? Александр!

– Я умоляю тебя, забудь все это. И я клянусь: ты будешь свободна. Я добьюсь.

– Я просила: не смеши меня. Передай ей: свидание! Только мое свидание с ней! Скажи, что оно в ее интересах. Скажи, что я знаю: она не идет, потому что кое-что услышать боится. Пусть превозможет страх и придет!

Коломенское.

Граф Орлов и Екатерина одни в кабинете.

– Смею предположить, Ваше величество, что только личная аудиенция…

– И как вы себе это представляете, граф?

– Велите привезти ее во дворец.

– Чтоб завтра весь Петербург, а потом пол-Европы удивлялись: почему мы унизились до встречи с побродяжкой? И воображали невесть что? Нет, императрица не встречается с безродной шельмой!

– Государыня, откуда кто узнает?

– Милый друг, сразу видно, вы давно не были в России. И забыли: мы все тут держим в секрете, но почему-то все обо всем знают. И чем больше секрет, тем больше знают. Я имею возможность следить за тем, что пишут в своих тайных донесениях иностранные послы. Как только я прошу своих приближенных: «Господа, это надо держать в секрете», так тотчас читаю сей секрет в донесениях всех иностранных послов! У нас в России все секрет. И ничего не тайна.

– Отпусти ее, матушка, Христом-богом прошу. При смерти она.

Екатерина молчала.

– Отпусти ее… За службу мою!

– За службу твою я тебя наградила, граф. Но нужду государства я не забыла тоже. Нам нужно спокойствие. Я характер ее поняла: эта женщина даст нам спокойствие разве в могиле. Прощай, граф. Я знаю, ты собрался опять вернуться в Петербург. Не надобно тебе.

Он с изумлением посмотрел на императрицу.

– Здоровье у тебя неважное. Ты правду писал. Потерял здоровье на ревностной службе отечеству. Я уже давно о сем подумывала – и даже освободила твои московские дома от всяких денежных сборов. В Москве будешь жить, граф.

Орлов глядел на императрицу. Она выдержала его взгляд и прибавила:

– Брат твой как-то сказал: «Два светила у тебя, матушка: я и Алешка!» Слишком много света будет для одного Петербурга держать вас там обоих. Мы должны об украшении и другой нашей столицы подумать.

Голицын: «Кто она?!!»

Князь Голицын подъехал к Петропавловской крепости. Карета въехала за стены крепости и направилась, как обычно, к Алексеевскому равелину.

«Вчера получил от государыни лично исправленные ею доказательные статьи. В них на основании наших допросов неопровержимо доказывалось, что все письма к августейшим особам Европы, захваченные у разбойницы, изготовила она сама и сама придумала также называть себя дочерью императрицы Елизаветы. Двадцать доказательных статей лично составила матушка. Вот как удивительно волнует ее это дело… Ох-хо-хо…»

В камере – князь Голицын и Елизавета. Ушаков за своей конторкой приготовился записывать.

– Надеюсь, что вы прочли сии статьи. И, как милостиво указала государыня, они напрочь уничтожают ваши ложные выдумки. Вы приготовились к ответу?

– Да, князь, совершенно.

– Итак, статья первая…

– Не будем тратить времени, князь. У меня все те же ответы на все статьи. О рождении своем не ведаю. И наследницей престола не называлась.

– Но побойтесь Бога. Вот смотрите, пункт седьмой: «Если сличать стиль и слог упомянутой женщины со стилем и слогом писем, захваченных у нее…»

– Не тратьте времени, князь. Ответ будет все тот же.

– Но так невозможно! Невозможно! Вы лжете на каждом шагу.

– В чем же моя ложь? – открыто издеваясь, спросила Елизавета.

– Да во всем. Даже в самых мелочах. И сейчас я вам это докажу!

– Жду, и с большим интересом.

– Например, вы заявляли, что понимаете по-арабски и по-персидски и воспитывались в Персии.

– Именно так.

– Напишите несколько слов на этих известных вам с детства языках.

По знаку князя Ушаков положил перед Елизаветой лист бумаги. Она усмехнулась и быстро написала на бумаге какие-то знаки.

– А теперь пригласите господ в камеру, – приказал князь Ушакову.

Ушаков ввел в камеру двух старцев.

– Этот господин из Коллегии иностранных дел… А этот господин из Российской Академии наук… – объявил торжественно князь принцессе. – И оба они в совершенстве владеют восточными языками.

После чего Ушаков положил перед ними бумагу, написанную принцессой.

– Что это? – обратился Голицын к ученым. Ее внимательно смотрели на бумагу и молчали.

– Это арабский или персидский? – строго спросил князь.

– Это никакой, – сказал наконец один из них, – это абракадабра.

Елизавета, усмехаясь, наблюдала всю эту сцену.

– Почему вы молчите, сударыня, и что это все значит наконец?

– Это значит, – спокойно ответила принцесса, – что спрошенные вами люди не умеют читать ни по-персидски, ни по-арабски.

– Все! Довольно! – в бешенстве поднялся Голицын. – На хлеб! На воду! И почему у нее тонкое белье в постели? Это что у нас тут – будуар или государева тюрьма?

«После того издевательства я не ходил к ней в камеру. Пусть поживет в строгих мерах: может, спеси – то поубавит! А тут еще и великие празднества подошли по случаю заключению мира с турками.

Праздновать у нас умеют и любят. Я получил от государыни шпагу с бриллиантами и надписью: „За очищение Молдавии до самых Ясс“. Наши блестящие модные насмешники, конечно, шутить по сему поводу изволили. Пусть шутят. Прибаутки-то их забудутся, а шпага к вящей славе останется. Все это время она писала самые жалостливые письма…»

В углу сидят караульные. На кровати, покрытой грубым одеялом, лежит Елизавета. В камере полутьма.

Входит Голицын, за ним Ушаков. Караульные молча поднимаются, выходят.

– Принеси свечей! – приказал князь Ушакову.

– Не надо, – раздался голос с постели. – Мне не хочется, чтобы вы меня видели. Простите, что лежу: проклятый кашель изнурил… да и в моем положении ходить не просто.

Голицын уселся и сказал в темноту:

– В последний раз, сударыня. Матушка императрица надеется, что одумаетесь. И расскажете всю правду.

– Странные тут люди, – задумчиво сказала она из темноты. – Я вам искренне предлагаю… даже умоляю… разрешить мне написать в Европу моим знакомым, чтоб попытаться выяснить эту самую правду. Почему вы не даете мне возможности им написать? Чего вы боитесь? Что они организуют мой побег? Но я никогда на это не соглашусь. Этого не позволит моя честь. И главное… почему ваша государыня не хочет поговорить со мной? Почему меня все время смеют упрекать во лжи и хитрости? Если б была хитра, разве поддалась бы я так слепо воле графа? Он! Он ввергнул меня в погибель! – Она кричала.

– Вы уже говорили все это, сударыня.

– Ах, князь, опять вы начинаете сердиться. Мне всегда больно, когда сердятся люди, которых я люблю. Поверьте, мое доверие к вам не имеет пределов. И в доказательство я хочу просить вас передать письмо императрице.

– Опять!

– Да вы не бойтесь, вы уже выучили меня писать вашей государыне, – засмеялась она в темноте и начала читать письмо: – «Ваше императорское величество, находясь при смерти у ног Вашего величества, излагаю я в объятиях смерти плачевную мою участь. Мое положение таково, что природа содрогается. Я умоляю Ваше величество… – Она помедлила и продолжала: – Во имя вас самих благоволите оказать милость и выслушать меня. Да смягчит Господь ваше великодушнейшее сердце, и я посвящу остаток моей жизни вашему высочайшему благополучию и службе вам. Остаюсь нижайшая, послушная и покорная, с преданностью, к услугам».

Она замолчала и протянула письмо из темноты. Голицын торопливо взглянул на письмо. Там не было ни подписи, ни даты.

«Слава тебе господи! Хоть этому тебя действительно научили, голубушка!»

– А что значит сие: «Во имя вас самих благоволите выслушать»?

– Это то самое и значит, князь: «Во имя вас самих», – твердо и жестко ответил голос с кровати.

– Да, письмо не много лучше предыдущих. Дерзости по-прежнему… – Он вздохнул и поднялся.

– Ах, князь, как удалось вам сохранить доброе сердце? Бог благословит вас и всех, кто вам дорог, но помогите мне. Я изнемогаю. День и ночь в моей камере эти люди. Это при нынешнем-то моем положении. И главное: не с кем словом перемолвиться. Они не понимают меня. И эта страшная болезнь…

Добрейший князь только махнул рукой и вышел из камеры. У дверей камеры уже ждал его обер-комендант крепости.

– Вернуть хорошую пищу… Вывести людей… И вернуть камер-фрау! – не дожидаясь приказа, находчиво отрапортовал комендант.

Коломенское. Девять часов утра.

В кабинете императрица и князь Вяземский.

– Князь Александр Михайлович Голицын пишет, что она при смерти, – сказал Вяземский.

– Донесения князя напоминают стихи, – усмехнулась императрица. – Как он там написал? «Она возбуждает в людях доверие и даже благоговение», – усмехнулась императрица. – Это о бесстыжей беременной развратнице!.. Но пока он сочиняет эти стихи, дело не движется. Вместо раскаяния нам предлагают пустые просьбы от наглой бестии. Пусть князь объяснит ей в последний раз: никогда я с ней не встречусь. Кстати, коль она так больна и, как он пишет, «в объятиях смерти», пусть князь уговорит ее причаститься. – Императрица посмотрела на Вяземского.

– Послать к ней духовника и дать приказ, чтоб тот духовник довел ее увещеваниями до полного раскрытия тайны. О нижеследующем донести немедля с курьером, – тотчас сформулировал Вяземский.

«Слава богу, хоть этот не поэт!» – усмехнулась Екатерина.

В кабинете Голицына Ушаков докладывал князю:

– В Казанском соборе нашли. Священник Петр Андреев. Он и по-немецки, и по-французски понимает.

– Присягу заставь принять о строжайшем соблюдении тайны и ко мне завтра позови.

Вошел камердинер и объявил:

– Курьер из Москвы от императрицы…

Голицын сидел за столом с письмом императрицы в руках.

«Который день подряд занимается матушка сим делом…»

Голицын, бормоча, с изумлением читал письмо:

– «Не надо посылать к ней никакого священника и более не надо допрашивать развратную лгунью. Вместо того предложить поляку Доманскому рассказать всю правду. И коли он правду расскажет о бесстыдстве сей женщины, присвоившей себе царское имя, разрешить ему обвенчаться с ней. После чего, – с величайшим удивлением прочитал князь, – дать дозволение немедля увезти ее в отечество, чем и закончить все дело. Добейтесь от нее согласия обвенчаться с поляком, чтобы раз и навсегда положить конец и будущим возможным обманам».

Князь торопливо позвонил в колокольчик. Вновь появился камердинер.

– Закладывать в крепость, – приказал князь. И добавил, обращаясь к Ушакову: – Смилостивилась над разбойницей матушка!

Он продолжал дочитывать письмо:

– «Коли не захочет бессовестная лгунья венчаться с Доманским, пусть сама откроет бесстыдную свою ложь. И, как только откроет, что бессовестно присвоила себе чужое имя, дать ей незамедлительно возможность возвратиться в Оберштейн и восстановить свои отношения с князем Лимбургом. Коли упорствовать будет и предложение сие не примет, объявить ей вечное заточение. Сии предложения от себя делайте, а имя наше ведомо ей быть недолжно».

Потрясенный Голицын садился в карету, изумленно бормоча:

– Это что же такое? Полное помилование?!

Приехав в крепость, князь пришел в камеру Доманского.

Елизавета по-прежнему лежала в темноте на кровати. Теперь в камере не было караульных. Рядом с кроватью молча сидела камеристка Франциска, когда торопливо вошел князь. Он был один, без Ушакова. По знаку князя камеристка вышла из камеры.

– Хоть вы по-прежнему бессовестно запирались, но радуйтесь! Я принес вам необычайное известие.

– Я слушаю вас, князь, – равнодушно ответили из темноты.

– Сватом себя чувствую, – засмеялся князь. – Сейчас сюда приведут приближенного вашего Михаила Доманского. Он безмерно любит вас, и он просит вашей руки.

– Вы с ума сошли, – зашептали с кровати.

– Я удаляюсь, – продолжал князь. – И пусть камер-фрау подготовит вас…

– Не надо. Я достаточно уверена в себе, князь, чтобы принять его в обычном виде.

Ушаков и солдаты уже вносили в камеру свечи.

Она уселась на постели и, усмехаясь, глядела на дверь. В камеру ввели Доманского. Он с испугом, почти с ужасом смотрел на исхудалое темное лицо.

И она глядела на него.

«Как она на него смотрит. Клянусь, вовек не видел такой нежности… Кажется, дело сделано!»

– Итак, вам предлагают свободу и возможность немедля повенчаться, – торжествовал Голицын, предвкушая развязку. – После чего вы оба получаете право возвратиться в отечество господина Доманского. Конечно, при условии, что вы тотчас сообщите следствию тайну вашей лжи, сударыня. Все будет исполнено в точности, мое вам слово!

– Я правильно поняла вас, князь? Мы получаем свободу, коли я соглашусь признать себя дочерью трактирщика, булочника или чем-то там еще?

Доманский напряженно ждал ее ответа. Ушаков приготовился записывать. Она все с той же невыразимой нежностью смотрела на поляка.

– Вы и так получите свободу, мой друг, – тихо сказала она Доманскому. – Я вам ее обещаю. Свободу без моих лжесвидетельств… – И обратилась к князю: – А сейчас уведите его!

– Простите меня за мои показания, Ваше высочество. Я просто хотел… – начал Доманский.

Она усмехнулась:

– Я вас прощаю. – И почти крикнула: – Уведите! Изумленный князь приказал солдатам:

– Уведите!

Доманского увели. Она смотрела, как он уходил в открывшуюся дверь камеры. Когда дверь захлопнулась, она начала хохотать. Она хохотала во все горло.

– Ох, князь, вы представляете меня замужем за этим несчастным, необразованным, жалким человеком?

– Но он красив… – беспомощно начал князь.

– Он недостаточно красив, чтобы обменять смерть дочери императрицы на жалкую жизнь госпожи Доманской.

– Хорошо. Тогда последнее предложение… – безнадежно сказал князь и добавил строго: – Но запомните, последнее!

Она молча глядела на него.

– Вы сами расскажете правду…

– Правдой вы называете то, что хотела бы услышать от меня императрица?

Князь будто не слышал.

– И за это вы получите возможность тотчас вернуться в Оберштейн и стать женой Лимбурга.

– Вы уверены, что он возьмет в жены признавшуюся лгунью? Хотя это досужий вопрос, ибо я сейчас думаю уже о другом женихе. И я приду к нему тем, кем была: дочерью русской императрицы. Передайте вашей государыне, – хрипло засмеялась она, – что ей остается только одно – увидеть меня. И пусть поторопится, а то жених уже поджидает.

Она закашлялась. Кашляла долго. Потом вытерла кровь и насмешливо посмотрела на князя.

– Я исчерпал все, сударыня. И милосердию есть предел… – И он начал торжественно: – Как нераскаявшаяся преступница, вы осуждаетесь на вечное заточение в крепости.

– Вечным, князь, ничего не бывает. Даже заточение.

– И никакого духовника за постоянную вашу ложь к вам не пришлют. Умрете как жили – лгуньей.

– Не пришлют – и не надо, – сказала она и равнодушно повернулась к стене.

Ушаков и солдаты уносили свечи. Голицын тяжело встал и пошел за ними к дверям камеры.

– Итак, я жду ее, – сказали ему вслед из темноты.

Из донесения князя A.M. Голицына императрице Екатерине, августа 12 дня 1775 года:

«Лживое упорство, каковое показала она, когда ни сама, ни Доманский не прибавили ни слова к данным прежде показаниям, хотя предоставлены им были высшие из земных благ: ему – обладание прекрасной женщиной, в которую он влюблен до безумия, ей – свобода и возвращение в графство свое Оберштейн… Из показаний ясно видно, что она бесстыдна, бессовестна, лжива и зла до крайности и никакими строгими мерами нельзя привести ее к раскрытию нужной истины».

Голицын закончил донесение императрице.

«С тех пор я более никогда не видел ее живой. В крепость я не ездил. Дел у меня и без того – весь Санкт-Петербург. А тут и хлопоты с детьми – дочь в свет вывозить. Ох, эта трудная комиссия: выдавать замуж!..»

Остается поверить, что деятельнейшая из русских императриц, у которой хватало времени писать пьесы и прозу, сочинять бесконечные письма и по десять часов в сутки заниматься государственными делами, отказалась откликнуться на призыв таинственной женщины, желавшей поведать ей свою тайну. Женщины, которую по ее приказу везла в Петербург целая эскадра. Женщины, которую ежедневно допрашивал сам генерал-губернатор Санкт-Петербурга, расследованием дела которой на протяжении двух месяцев руководила она самолично и с такой страстью…

И вот эта женщина готова сама сообщить ей при встрече то, чего она тщетно добивалась на протяжении месяцев. И Екатерина отказывается. И объясняет, что личная встреча с «побродяжкой» унизит ее! И это в России, где царь столь часто был верховным следователем, где Иван Грозный, и Петр, и Николай лично встречались со своими жертвами… Тем более что «побродяжка»-то была отнюдь не побродяжка, но невеста немецкого князя, кстати, куда более родовитого, чем сама Екатерина!

Не верится! Совсем не верится! А может быть, все-таки встретились? И может, узнала императрица на этой встрече то, что узнать не хотела, то, что узнать боялась? И оттого с таким упорством объявляла потом: «Встречи не было».

Во всяком случае, мы можем определить дату возможной встречи. Это произошло сразу после 12 августа. Именно тогда, когда внезапно помягчал режим и вдруг прекратились и допросы арестантки, и ежедневные инструкции Голицыну.

«Прошел сентябрь, октябрь и ноябрь… Из Москвы меня не тревожили более инструкциями, к изумлению моему. В конце ноября вывез я как-то свое потомство на бал…»

Бал в Зимнем дворце. Слуга у подъезда объявил: – Карету князя Голицына!

По лестнице тяжело спускается князь. Его догоняет сухопарый господин в орденах – граф Сольмс, посланник прусского короля Фридриха.

– Всегда стараюсь, Ваше сиятельство, – расцвел улыбками обходительный Сольмс, – получать сведения из первых рук!

Голицын, милостиво улыбаясь, приготовился выслушать вопрос посланника.

– В Петербурге говорят, что привезенная Грейгом принцесса на днях родила в Петропавловской крепости сына графу Орлову. Сие пикантное обстоятельство нас интересует, потому что принцесса считалась невестой одного из владетельных немецких князей.

«Ох-хо-хо… Вот так-то у нас: я не знаю, а они все знают, басурманы… Я узнал о сем только сегодня утром… из перлюстрированного донесения саксонского посланника».

Из донесения посланника Саксонскому двору: «В Петербурге говорят, что привезенная Грейгом принцесса, находясь в Петропавловской крепости, 27 ноября родила графу Орлову сына, которого крестили генерал-прокурор князь Вяземский и жена коменданта крепости Андрея Григорьевича Чернышева. И получил он имя Александр, а прозвище Чесменский, и был тотчас перевезен в Москву в дом графа».

«Ох-хо-хо…»

Голицын обращается к посланнику:

– Смею вас уверить, что это досужие выдумки и сплетни, никакой почвы под собой не имеющие, господин посол. Насколько мне известно, никакой принцессы в крепости не содержится.

– Я так и думал, – улыбнулся Сольмс, – но вчера вечером за картами прошел слух, что сам граф Орлов после всех милостей, которыми был столь щедро осыпан, вдруг подал в отставку. Не могут ли быть связаны эти события? – совсем благодушно спросил Сольмс, но глаза его горели.

– Это столь же безответственные слухи, – спокойно сказал князь.

– Как странно! – совсем наивно продолжал Сольмс. – А у меня сейчас в руках вот такой текст. Не желаете? – И он начал читать, поглядывая на князя насмешливыми глазами: – «Всемилостивейшая государыня, во время счастливого государствования Вашего службу мою продолжал, сколько сил и возможностей было. А сейчас пришел в несостояние и расстройство здоровья. Не находя себя более способным, принужден пасть к освященным стопам… – и так далее, – и просить увольнение в вечную отставку». Это письмо вчера нам всем прочел вслух сам Григорий Потемкин. И Сольмс уставился на Голицына.

– Ну, вот видите, сам вам все и объяснил, – сказал, добро улыбаясь, Голицын.

– Спасибо за откровенность, князь, – продолжал Сольмс, – я лишь хотел удостовериться, что и для вас отставка чесменского героя – такая же великая неожиданность…

Голицын вышел из дворца, уселся в карету, приказал:

– В крепость, милейший!

Карета ехала по ночному Петербургу.

«Значит, не известили! А может, не сочли нужным? Но почему? А если почему-то… Ведь сам обер-прокурор… А может, не надо мешаться? Дело-то уж очень странное! Ох-хо-хо…»

Голицын высунулся из кареты и приказал:

– Давай-ка домой, любезнейший!

Карета разворачивается и через мост направляется обратно на Невский, ко дворцу князя.

Голицын продолжал размышлять во тьме кареты. «Не наше дело… Одно только знаю: у чахоточных, когда от бремени освобождаются, болезнь ох как быстро побеждает! Так что вскорости надо ждать… Ох-хо-хо!»

…5 декабря 1775 года. Раннее морозное утро.

В своей опочивальне князь Голицын еще спал, когда камердинер со вздохами, почтительно разбудил его:

– Ваше сиятельство… Из крепости обер-комендант дожидается!

Князь в халате торопливо выходит в приемную. Здесь его ждет комендант Петропавловской крепости Чернышев.

– Кончается… Священника просит. Голицын задумался. Походил по приемной.

«Ох, чувствую, не надо! Да как откажешь в такой-то просьбе? Ну что ж, будем все исполнять по прежней инструкции матушки».

– Позовешь к ней Петра Андреева, священника из Казанского собора… Сначала к присяге его приведи о строжайшем соблюдении тайны, ну а потом… я сам с ним поговорю.

Князь позвонил в колокольчик и сказал вошедшему слуге:

– Закладывать. В крепость!

Был уже седьмой час вечера. В Петропавловской крепости в комнате коменданта сидел князь Голицын. И ждал.

У дверей камеры Елизаветы прохаживался обер-комендант Чернышев. И тоже ждал.

Наконец дверь камеры открылась. И вышел молодой священник. Комендант взглянул на него и только перекрестился.

В комнате коменданта крепости по-прежнему сидел князь Голицын. Чернышев молча ввел священника.

Голицын вопросительно посмотрел: священник тихо наклонил голову.

– Отошла, – прошептал князь. – Ну и что… что сказала? Священник глядел на князя кроткими печальными глазами.

– Что огорчала Бога греховной жизнью… жила в телесной нечистоте… и ощущает себя великой грешницей, живя противно заповедям Божьим… Господи, спаси ее душу!

– А соучастники… а преступные замыслы? – растерянно спросил князь.

Священник молча смотрел на него.

– Значит, это все, что я должен передать государыне?

– Это все, что я имею сказать вам, князь. Священник все так же кротко смотрел на князя.

«Я хотел накричать на него: как он дерзнул не выполнить матушкину волю?! Я уж было рот раскрыл… Но мне почему-то стало страшно. От глаз его…»

– Благослови тебя Бог, Александр Михайлович, – тихо сказал священник. И вышел.

Голицын сидел один в комендантской. Куранты на крепости пробили семь.

«Я вспомнил, как впервые вошел к ней… было тоже семь часов пополудни…»

Он тяжело поднялся с кресел.

Голицын вошел в ее камеру.

Она лежала на кровати: руки скрещены на груди. Горела свеча.

Голицын долго смотрел на ее лицо, спокойное, прекрасное и совсем юное… На застывших губах – тихая улыбка… Да – да, улыбка…

За спиной послышались шаги коменданта. Но Голицын, не оборачиваясь, завороженно глядел на эту таинственную улыбку.

Наконец хрипло приказал коменданту:

– В равелине похоронить. Сегодня же ночью. Хоронить должна та же команда, которая охраняла ее. И крепко предупреди их о присяге. Чтоб навсегда молчали, олухи…

Утром следующего дня в Петербурге шел снег. Все засыпано снегом у Алексеевского равелина. Князь Голицын стоял посреди ровного снежного поля. Рядом с ним – комендант Чернышев.

– С землею сровняли. Все как повелели. Здесь она. – Комендант указал на ровное белое поле.

Голицын молча глядел на белое пространство перед собой. Потом вздохнул, перекрестился и пошел прочь по двору крепости.

К новому, 1776 году двор вернулся в Санкт-Петербург.

В девять часов утра в кабинете императрицы в Зимнем дворце были с докладом Вяземский и Голицын.

– И ничего не сказала на исповеди? – Екатерина внимательно поглядела на князя Голицына.

– Точно так, Ваше величество! Умерла нераскаявшейся грешницей.

– Бесстыдная была женщина… Но мы зла не помним. Пусть будет ей царствие небесное. Кстати, этот Петр Андреев – священник очень строгих правил. И нечего ему в нашем суетном Санкт-Петербурге делать. Пусть Синод распорядится, отошлет его в обитель подалее. Там и люди чище, и жизнь светлее.

Вяземский поклонился и записал.

– Что остальные заключенные? – спросила Екатерина.

– По-прежнему содержатся в строгости под караулом, – ответил Голицын.

– А нужно ли сие? – благодетельно улыбаясь, вдруг спросила императрица. – Всклепавшая на себя чужое имя мертва. Стоит ли держать в заточении людей, введенных ею в заблуждение?

И она благостно взглянула на Вяземского.

– Ну, во-первых, нельзя доказать участие Черномского и Доманского в ее преступных замыслах, – тотчас начал все понявший Вяземский.

– Вот именно, – милостиво сказала Екатерина. – Действовали по легкомыслию. Да к тому же пагубная страсть молодого человека многое извиняет. Ах, эта любовь, господа!

Оба князя с готовностью закивали.

«Столько предосторожностей, секретностей – и вдруг выпустить всех этих людей, знающих столько, в Европу?! Но почему? Что случилось?» – в изумлении думал Голицын.

– Я думаю, следует взять с них обет вечного молчания. Дать им по сто рублей и отпустить в отечество… У вас иное мнение, господа?

Оба князя закивали, показывая, что у них то же самое мнение.

– Да, еще… Остаются ее камер-фрау и слуги. – И она посмотрела на Вяземского.

– Я читал показания камер-фрау, – с готовностью начал Вяземский. – Умственно слабая женщина. К тому же не доказано ее сообщничество с умершей авантюрерой. Кроме того, говорят, бедняжка не получала от нее давно никакого жалованья…

– Отдать ей старые вещи покойницы, выдать сто пятьдесят рублей на дорогу. Отвезти немедля в Ригу и отправить в отечество, – сказала императрица.

«Ну и ну! Будто завещание чье-то читает…» – сказал себе Голицын.

– Всем остальным слугам, – продолжала все так же милостиво Екатерина, – выдать по пятьдесят рублей. И доставить их до границы, предварительно взяв с них обет вечного молчания. Все это оформить в указ, господа.

«Хорош будет указ!.. Столько допросов, присяг, предосторожностей – и всех выпустить в Европу… Ничего не могу понять!»

– У вас другое мнение, князь? – обратилась к Голицыну Екатерина.

– Ваше императорское величество поступили, как всегда, милосердно и мудро. Я думаю, все указанные лица и дети их будут до смерти молить Бога за здоровье Вашего величества.

– Ну вот… Что еще? – Она посмотрела на Вяземского.

– Прошение графа Алексея Григорьевича Орлова об отставке, – печально ответил Вяземский.

– Заготовьте указ Военной коллегии, изъявив ему наше благоволение за столь важные труды и подвиги его в прошедшей войне, коими он благоугодил нам и прославил отечество… Мы всемилостивейше снисходим к его просьбе и увольняем его в вечную отставку. И пусть Григорий Александрович Потемкин сам подпишет. Сие будет приятно обоим: они ведь давние друзья.

В Петропавловской крепости.

В камере Елизаветы – ворох платьев. Платья разбросаны повсюду – на кровати, где недавно она лежала, на полу.

Ушаков стоял посреди моря туалетов с описью в руках, а Франциска фон Мештеде придирчиво рылась в вещах принцессы.

– А где палевая робронда с белой выкладкой?

– Что по описи было, то и отдаем, – терпеливо бубнит доведенный до изнеможения Ушаков.

Наконец она отыскала робронду. И тотчас новый вопрос:

– А две розовые мантильи? Одна была атласная… я хорошо ее помню… И кофточка к ней была тафтяная розовая…

– Что по описи было, то и отдаем…

Госпожа Франциска фон Мештеде выехала в Ригу в январе 1776 года, откуда благополучно прибыла в свое отечество – в Пруссию.

В марте 1776 года покинули Россию Черномский, Доманский и слуга Ян Рихтер.

Князь Лимбург благополучно женился и дожил до глубокой старости, окруженный бесконечным потомством.

Князь Радзивилл помирился с Екатериной, с королем Понятовским и преспокойно доживал век в своем Несвиже, по-прежнему поражая гостей и соседей своими выходками. Как-то жарким летом он объявил гостям, что завтра пойдет снег. И наутро проснувшиеся гости с изумлением наблюдали из окон… белые луга. Это бесчисленные слуги князя всю ночь посыпали траву дорогой тогда солью.

Гетман Огинский тоже прекратил вражду свою с Екатериной и королем – теперь он мирно строил свой знаменитый канал.

И все они забыли о той женщине…

В Петропавловской крепости росла высокая трава там, где когда-то зарыли гроб с телом «известной особы».

Шли годы. История эта стала забываться, когда в Ивановском монастыре в Москве появилась удивительная монахиня…

Опять несколько дат

Много лет спустя, уже в середине ХIХ века, старый причетник Ивановского монастыря рассказывал археологу и историку И.М. Снегиреву о той монахине:

– Был я тогда мальцом. Игуменья Елизавета меня любила, и в келье у нее я часто находился. Был я как раз в ее покоях, когда она вела тот разговор…

1784 год, декабрь.

Покои настоятельницы в Ивановском монастыре.

В углу кельи, у печки, сидел мальчик-причетник и подбрасывал дрова в огонь. Эконом монастыря и игуменья мать Елизавета беседовали.

– Келью ей поставишь каменную, – говорила игуменья, – и чтоб видать было из моих окон.

– Значит, у восточной стены, против ваших покоев и поставим, – отвечал эконом.

– Келью с изразцовой печью, и две комнаты, и с прихожей для келейницы – прислуживать ей. Окна сделай маленькие, и чтоб занавеска всегда на них была. И служителя приставишь – отгонять любопытных от окон.

Игуменья помолчала, посмотрела в огонь и продолжала:

– От той кельи устроишь лестницу крытую прямо в надвратную церковь, чтоб ходила она молиться скрытно от глаз людских… Когда молиться будет – церковь на запоре держать… В общей трапезе участвовать она не будет, стол ей положишь особый: обильный да изысканный. К нашей еде она не приучена. Чай, догадываешься, чьи повеления передаю?

– Когда ждать-то новую сестру?

– К началу года келью поставишь. Говорят, матушка государыня в это время в Москву пожалует.

– А как кличут новую сестру?

– Досифея. Да тебе ни к чему, потому что говорить с новой сестрою никому не следует… Ну, ступай, отец, ночь на дворе.

И сейчас в Москве сохранились башни и стены древнего Ивановского женского монастыря. Как писалось в старых книгах: «Девичь монастырь расположен в старых садах под бором, что на Кулишках, против церкви Святого Владимира».

Давно нет ни садов, ни того бора, ни прекрасного названия Кулишки, но остались, как дивное видение, белая церковь Святого Владимира на холме и руины заброшенного монастыря в кривом московском переулке.

В лунные ночи грозно темнеют башни и тяжелый купол собора древней обители. Столь древней, что в 1763 году в описи монастыря глухо сказано: «А когда оный монастырь построен и при котором государе, точного известия нет».

Основание Ивановского женского монастыря приписывают Ивану Третьему и матери царя Ивана Грозного Елене Елинской. Знаменит был монастырь богатыми вкладами. Особенно заботилась и украшала святую обитель богомольная императрица Елизавета. Она предназначала монастырь «для призрения вдов и сирот заслуженных людей».

В ту суровую эпоху Ивановский монастырь был обителью, и крепостью, и местом заключения. Эти стены видели разведенных цариц, насильно постриженных в монахини, раскольниц и страшную Салтычиху, изуверку помещицу, прозванную народом людоедкой. В описываемое нами время она была заточена здесь в темном склепе, под соборной церковью, в полном мраке. И свечу ей вносили, только когда подавали пищу…

1785 год, февраль.

В покоях настоятельницы монастыря сидела новая монахиня. Плат до бровей скрывал исхудавшее прекрасное лицо, монашеское одеяние прятало стройное тело.

Скрипнула дверь – вошел мальчик-причетнике дровами. Новая монахиня вздрогнула, втянула голову в плечи.

– Ты что пугаешься при каждом шорохе? – ласково сказала игуменья Елизавета. – У нас, слава богу, бояться тебе нечего. Тут покойно. Время свое проводить будешь в рукоделии, в чтении книг душеспасительных. Библиотека у нас древняя, знаменитая… Ну, а если какие светские книги захочешь, мне скажешь – принесем. Но, думаю, в миру ты их вдоволь начиталась. И еще: коли просьбицы какие – ко мне иди, с людьми не знайся, сестрица, людей избегай. Сама, чай, знаешь, чье это установление! – вздохнула игуменья.

– Была она среднего роста, худощава станом и, видать, прежде была красавица. На содержание ее большие суммы отпускались из казначейства. Она их на милостыню нищим тратила. И никто никогда не слышал от нее ни слова – обет молчания, говорили, взяла, – рассказывал причетник. – Спина в черном одеянии – над книгой… Вот и все, что мы видели… И так четверть века слова от нее не слыхивали… Потом умерла государыня Екатерина. Вышло ей послабление – важные особы к ней приезжали и наедине с ней виделись. Но она по-прежнему молчала. А преставилась она зимой – февраль был, мороз. Год, как помню, 1810-й. Слух по монастырю пронесся: померла Досифея, царство ей небесное. И начались тут дивные дела… Хоронили всех наших инокинь у нас, в Ивановском. А ее понесли через всю Москву хоронить в Новоспасский монастырь – в древнюю усыпальницу царского рода.

Величавые стены, башни и громада собора знаменитого Новоспасского монастыря. Зажаты между новыми домами руины когда-то великой обители…

Здесь, в Новоспасском, в древней усыпальнице хоронили бояр Романовых, пока не сели они на царство. Здесь, в подклети Спасо-Преображенского собора, лежали кости тех, чьи имена гремели в отечественной истории: ближайших родственников Романовых – бояр Оболенских, Ситских, Трубецких, Ярославских, Нарышкиных, Куракиных…

Февраль 1810 года.

Во дворе Новоспасского монастыря – толпы народа.

В парадных мундирах, лентах, орденах выстроилась вся московская знать…

– Сам главнокомандующий Москвы, жена его Прасковья Кирилловна, урожденная Разумовская, приехала. Да что говорить… Все при параде, как положено, когда особу царской крови хоронят. Митрополит Платон был тяжко болен – викария своего епископа Дмитровского Августина послал в сослужии со всем старшим московским духовенством. Вот так удивительно простую инокиню хоронили. Если могилку ее навестить захотите – под нумером 122 она. Слева от колокольни, у восточной ограды…

«Я записал весь рассказ старика, – сообщил потом Снегирев. – И не раз видел эту могилку. На диком надгробном камне была надпись: „Под сим камнем положено тело усопшей о Господе монахини Досифеи обители Ивановского монастыря, подвизавшейся о Христе Иисусе в монашестве 25 лет и скончавшейся февраля 4 дни 1810 года. Всего ее жития было 64 года. Боже, всели ея в вечных твоих обителях“.»

Я узнал, что существовал и портрет ее, содержавшийся в настоятельских кельях Новоспасского монастыря.

Портрет писан на полотне десять с половиной вершков. На задней стороне его идет надпись: «Принцесса Августа Тараканова, в иноцех Досифея, постриженная в московском Ивановском монастыре, где по многих летах праведной жизни скончалась и погребена в Новоспасском монастыре».

Портрет этот был выставлен для широкой публики на любительской выставке в Москве в 1868 году и многократно репродуцировался.

В начале нашего века над могилой Досифеи поставили часовню. И сегодня во дворе Новоспасского монастыря среди постыдной разрухи осталась эта полуразрушенная часовенка – слева от колокольни у восточной стены.

Превращены в руины настоятельские кельи, исчезли надгробные плиты, исчез портрет монахини. Но загадочное лицо ее смотрит на нас с репродукции этого портрета. И стоит часовенка над ее таинственной могилой, каким-то чудом уцелевшая…

Февраль 1810года. В московском доме несколько молодых офицеров играли в карты. После карт, как обычно, сели ужинать. За шампанским разговор пошел, конечно, вокруг удивительных похорон.

– А знаете ли вы, – начал один из молодых людей, – что граф Орлов никогда не ездил около Ивановского монастыря? Я это доподлинно знаю. В тот год я безуспешно волочился за графиней Анной и слыхивал, что граф Алексей Григорьевич повелел своему кучеру за версту объезжать Ивановский монастырь. И вот как-то его новый кучер, который сего повеления не знал, повез графа мимо монастыря, за что пороли несчастного до полусмерти.

– Но что поразительно, господа, – подхватил другой молодой офицер, – говорят, она совершенно молчала целых двадцать пять лет.

– А вот тут я с вами не согласен, – вступил в разговор третий. – Моя кузина Варенька Головина все эти годы воспитывалась в Ивановском монастыре. И на днях кое-что поведала мне: оказалось, покойная монахиня сильно ее отличала и совсем незадолго до смерти рассказала ей удивительную историю.

Впоследствии эта история будет опубликована в 1865 году в журнале «Современная летопись» неким господином Самгиным, внуком Головиной.

– Варенька сказала, что монахиня поведала ей эту историю очень странно… как бы не о себе. Но при том она говорила так, что не оставалось сомнений, что рассказывала она о себе… Дескать, жила-была одна девица, дочь знатных родителей, и воспитывалась она далеко за морем, в теплой стране. Образование она получила блестящее и жила в роскоши и неге. Один раз пришли к ней гости, в их числе важный русский генерал. Генерал этот и предложил ей покататься в шлюпке по взморью. Поехала она с ним… А как вышли в море, там стоял русский корабль. Он и предложил ей взойти. Она согласилась, а как взошла на корабль, силой отвели ее в каюту да часовых приставили… – Он помолчал. – Теперь вы поняли, почему граф Орлов объезжал за версту монастырь? – с торжеством спросил рассказчик.

– Так что же выходит, господа, – монахиня была та самая женщина, которую граф захватил когда-то в Италии?

– И значит, эта женщина была не самозванка? – восторженно воскликнул другой офицер.

– Это все досужие разговоры, господа. Сия монахиня никакого отношения к той женщине не имеет, – решительно начал новый рассказчик. – Я доподлинно знаю. Мой дядя, Александр Михайлович Голицын, лично ее в крепости допрашивал. Да и отцу моему рассказывал, как в камеру к ней вошли, когда она уже была мертвая. И как сам распорядился зарыть ее в землю.

– Не горячись, Голицын. Будто мы не знаем, как у нас в России такие дела делаются. Одну вывезли тайно, а схоронили совсем другую. Сколько раз сие было.

– Нет, нет. Князь Александр Михайлович много рассказывал о той женщине. Господа, это была страстная натура! До такой степени страстная, что я влюбился в нее по его рассказам. Нет, не похожа она была на эту безгласную тень…

– Отнюдь не безгласная! Я слышал ее голос, господа, клянусь, – вступил последний из собравшихся. – В тот год я только поступил в полк и сильно повесничал. И как прослышал о безгласной монахине, тотчас заключил пари. Я подкупил сторожа, который ее караулил, выждал час, когда все собрались на богослужение… и подкрался к окну кельи. И вдруг из-за занавесок я услышал нежный тихий голос: «Зачем вы хотите нарушить мой покой?» Ах, какой это был голос, господа! Мольба, страдание, благородство… И я бежал, бежал от окна…

– Так все-таки, господа: кто же она была?

Вот такие разговоры ходили по Москве в февральскую зиму 1810 года.

Тайна Княжны Таракановой: Версия

У восточной стены полевую сторону

колокольни стоит маленькая часовня.

Здесь в 1810 году была похоронена дочь

Императрицы Елизаветы Петровны —

Августа (Тараканова)…

К. Морозов

Новоспасский монастырь в Москве

Итак, мы возвращаемся обратно, в 1775 год, когда все наши действующие лица живы. Еще живы.

1775 год, август. Петропавловская крепость.

В камере Елизаветы князь Голицын закончил тот самый последний допрос.

– Как нераскаявшаяся преступница, вы осуждаетесь на вечное заточение…

Через некоторое время он вышел из камеры.

Коломенское, шесть двадцать утра.

Императрица уже в своем кабинете. Окно распахнуто, в кресле, как всегда, расположилась английская левретка, смотрит в открытое окно и лает, завидев на реке движущуюся лодку. Екатерина работает.

«Как был приятен для меня конец этого года. У сына в марте должен был появиться первенец. Я ждала мальчика. Ибо тогда сразу упрочится положение династии. И мое положение. Хотя, не скрою, эта бестия в крепости… меня тревожила. Я понимала, что она должна умереть со дня надень. И тогда – тайна навсегда… А она все время требовала встречи. Мне надо было с кем-то посоветоваться. Но мой друг… соколик… сударушка… душа моя… (Так государыня именовала Григория Александровича Потемкина.) По случаю мира с турками я наградила соколика графским достоинством. Ближе его сейчас никого нет… Но посоветоваться с ним в этом деле нельзя. В последнее время он стал положительно несносен. Как когда-то у Григория (у Орлова)… у него появилась идея во что бы то ни стало жениться на мне. Этот безумец решил стать государем. И надо отдать ему должное: он умеет устраивать зрелища. Когда я была в Москве…»

– Навестить тебе надо, матушка, Троице-Сергиеву лавру, – говорит фаворит.

«Я люблю русскую церковь, люблю разное облачение священников и такое чистое, безорганное человеческое пение… И я с радостью вняла призыву соколика».

Она идет по двору Троице-Сергиевой лавры, когда неожиданно ее окружает толпа монахов.

– В блуде живешь!..

– Покайся, государыня! Помни, что Иоанн Богослов сказал: «Беги тех, кто хочет совместить внебрачную и брачную жизнь. Ибо примешивают они к меду желчь и к вину грязь».

– Освяти жизнь таинством брака, государыня!

И расступаются монахи – Потемкин, огромный, страшный, в рясе, падает перед ней на колени.

– Во грехе не могу жить более! В монастырь уйду!

– Если хотите вонзить кинжал в сердце вашей подруги… Но такой план не делает чести ни уму вашему, ни сердцу.

Екатерина заплакала.

«Слезы могли быть единственным ответом на сию дикую сцену. Но я поняла, что придется что-то делать. Мне надобно было показать, что он отнюдь не всесилен. Было два выхода обуздать этого забавного безумца. Удалить его вообще – но он мне нужен, мне нужна эта беспощадная, страшная мужская воля. О, если б я была мужчиной!.. Оставалось второе – удалить его из опочивальни. Это, конечно, жаль, ибо сей господин – самый презабавный чудак, которого я видела в наш железный век… Короче, советоваться с ним сейчас в деликатных вопросах касательно женщины, именующей себя плодом тайной любви императрицы с фаворитом, означало родить новые сцены… А я устала от прежних. Так что, как всегда, пришлось…»

Она позвонила в колокольчик. И появился тот молодой красавец – новый секретарь Петр Васильевич Завадовский.

– Князя Вяземского пригласите ко мне.

Завадовский восторженно смотрит на императрицу, будто не слыша приказания.

«Конечно, он ничтожен, да прелесть! Что делать… Григория Александровича придется удалить из опочивальни».

– Я прошу вас, Петр Васильевич, душа моя, – совсем нежно повторяет Екатерина Завадовскому, – попросить ко мне князя.

В кабинете князь Вяземский и Екатерина.

– Какие новости из Петербурга об известной женщине? Князь внимательно глядит на императрицу:

– Жить ей осталось недолго, как пишет в своем последнем донесении князь Александр Михайлович.

– Но не могу же я с ней встретиться?.. – вдруг говорит императрица.

Князь, как всегда, понимает.

– Вы должны с ней встретиться.

– Нет, нет, не уговаривайте, это невозможно!

– Ваше величество, я ваш преданный раб, но я смею настаивать на встрече с известной женщиной.

«Это самое в нем ценное – он всегда настаивает на том, чего хочу я сама».

– Если я на это соглашусь… вы знаете наш двор… это стая борзых. Нигде в мире нет таких сплетников. Немедля распространятся слухи, что сия авантюрера что – то из себя представляет.

– Никаких слухов не будет, покуда вы в Москве. Именно потому я настаиваю на этой встрече сейчас. Мы сообщим о вашем легком нездоровье. И вы сможете отсутствовать несколько дней. Одновременно дадим в газете сообщение о какой-то аудиенции, данной вами в это время в Москве какому-нибудь лицу… Никому и в голову не придет!..

– Подите с богом, князь, – прервала государыня, – я должна все обдумать.

Она вернулась к письменному столу.

«Ах каналья, ах бестия, проделать из-за нее такой путь… Однако пора приниматься за письмо к Гримму…»

«Пишу вам из Коломенского, где по случаю нездоровья провожу в праздности уже несколько дней. Том Андерсон, моя любимая левретка, сидит напротив меня в кресле и лает в открытое окно на судно, поднимающееся по Москве-реке. А я, пользуясь временем болезни, решила написать очередную пьесу. Надеюсь, у нее будет счастливый конец. Вы знаете, как я ценю в искусстве все радостное и веселое. По моей просьбе у нас даже Танкреда играют с благополучным концом…»

Коломенское.

Из дворца выходит князь Вяземский в сопровождении офицера в гвардейском мундире и в серебряной каске с черными перьями, надвинутой на лицо.

– Карету князя Вяземского, – кричит слуга.

Карета выезжает из ворот Коломенского на большую дорогу.

На следующий день карета, сопровождаемая эскортом гвардейцев, въезжает в Петропавловскую крепость. Эскорт остается у ворот, карета громыхает по крепостному двору.

Петропавловская крепость. В помещении коменданта князь Вяземский и комендант.

– По повелению матушки велено допросить арестантку доверенному лицу от государыни.

– За князем Александром Михайловичем посылать… или как? – усмехаясь, спрашивает комендант.

– Князя Голицына извещать не следует, дабы не плодить ненужных обид.

Князь Вяземский и офицер входят в камеру.

На кровати лежит Елизавета. Два солдата и капрал сидят на стульях в углу комнаты. Тускло горит свеча.

– Оставьте нас, – приказал Вяземский.

Караульные вышли из камеры. Вяземский вопросительно посмотрел на гвардейца. Тот слегка наклонил голову. Вяземский встал и тоже вышел из камеры.

В камере остались двое: Елизавета, лежащая на кровати, и офицер, молча сидящий в углу.

Наконец с кровати послышался голос Елизаветы:

– Я тоже любила носить мужские костюмы, Ваше величество. Офицер усмехнулся, снял каску, положил рядом. Длинные волосы закрыли лицо. Екатерина отодвинула волосы и потянулась было приподнять свечу, чтобы осветить кровать.

– Не надо, Ваше величество, – послышался резкий голос с кровати, – если вы хотите узнать, красива ли я, это надобно было делать несколько раньше. А я знала, что вы придете… Я давно поджидаю вас, Ваше величество.

– Мой приход, голубушка, ровно ничего не значит.

– Напротив, он означает, что Ваше величество действительно столь проницательны, как об этом говорит вся Европа. И вы давно почувствовали, что я могу сообщить вам нечто, что никому другому не сообщу…

Приступ кашля прервал ее.

«Я не люблю лести. Но почему-то самая грубая лесть всегда обезоруживает меня…»

– …Вы очень больны.

– Да-да… И притом в нынешнем моем положении…

– Я распоряжусь, чтоб впредь караульных вывели из вашей камеры.

– Вы действительно очень добры. Жаль, что мне недолго пользоваться добротой Вашего величества, этим ливнем благодеяний…

Она опять помолчала. Молчала и государыня.

– Итак, Ваше величество, – наконец сказали из темноты, – она есть.

– О ком вы говорите? – прошептала Екатерина.

– Вы поняли, Ваше величество… Августа… Дочь…

– Вы опять за свое?! Если вы позвали меня выслушивать наглые дерзости…

Екатерина вскочила и в бешенстве заходила по камере. И опять приступ кашля прервал императрицу.

– Время комедиантствовать мне не отпущено, Ваше величество. Итак, я могу рассказать вам то, что вы больше всего хотите знать и больше всего боитесь узнать. Но с условием…

Екатерина молча слушала.

– Вы отпустите на свободу. Екатерина засмеялась.

– Вы не поняли. Не меня, Ваше величество. Меня отпустить на свободу уже не в вашей власти. А на свободу… вы отпустите их… всех, кого заточили вместе со мной. И я с вас страшную клятву возьму, что все так и исполните.

– Я добросовестно изучила вас, голубушка, по вашим показаниям. Никогда не поверю, что вас может волновать чужая участь.

– Вы не правы, это волнует перед… Очень боязно туда являться… с лишними-то грехами. Но, конечно, главный другой резон. Тут вы правы. – И, помолчав, она сказала: – Человек среди них… есть… Я много грешила с мужчинами… Но любила его одного… И сейчас люблю. Одно воспоминание о нем сжигает… Но полно. Итак, клятву, Ваше величество!..

Опять наступило молчание.

– Ну что ж, голубушка, быть по-вашему. Клянусь…

– Спасибо, Ваше величество, вы оказались истинно добры. Продолжился ливень благодеяний… Итак, все это началось два года назад. Боже мой!.. Всего два года. Будто в другой жизни… Не со мной. Мне теперь кажется, что я тут и родилась… в этой тюрьме. Итак, это случилось…

1773 год. Замок Оберштейн.

– Князь купил для меня тогда этот замок. И я жила там одна. Есть разные способы расставаться с мужчинами. Самый верный – притвориться чересчур влюбленной, и тогда ты ему быстро опротивеешь, и он бросит тебя, к твоему счастию. И есть единственный способ удержать мужчину – это показать ему, как он тебе надоел… Я сказала князю, что хочу пожить одна в Оберштейне. И страсть его тогда достигла предела. Он тотчас захотел на мне жениться…

В уборной принцессы в замке камеристка Франциска фон Мештеде помогала ей одеваться…

– Когда вы ее отпустите из тюрьмы, Ваше величество, не забудьте распорядиться, чтобы ей отдали все мои туалеты… она так их любила, – засмеялась Елизавета.

– Ах, госпожа, – говорит Франциска, – я все отдала бы, чтоб щегольнуть в таком платье!

– Ты еще так молода, милая, у тебя все впереди.

– А у меня для вас письмецо, госпожа, все от того же очень богатого господина.

– Седьмое послание за два дня! Ох, как скучно. Надеюсь, ты сказала ему, что я умерла и чтобы он меня больше не беспокоил.

– Да, и он немедленно ответил: «Передайте письмо принцессе на тот свет!» Ах, он так богат!

– Я уже догадалась, милая, по той горячности, с которой ты передаешь его письма. Жаль, что богачи не молоды и не хороши собой. Природа заботится о равновесии.

– На этот раз исключение, госпожа: он очень молод и очень красив.

– Ну что ж ты молчишь о главном!

– Ах, Ваше величество, я никогда не могла устоять перед мужской красотой!

Екатерина вздохнула.

– Я приняла его за туалетом.

Камеристка вводит Доманского в уборную принцессы.

– Сударь, это слишком, – сурово начинает принцесса. – Мало того, что вы подкупаете мою прислугу и она ежедневно мучает меня вашими посланиями! Мало того, что вы посмели дать ей деньги, чтобы она проводила вас ко мне!..

– Но откуда вы знаете?

– Вы платите много, но я плачу больше… Как вы осмелились забыть, что я невеста немецкого государя?! Я завтра же попрошу жениха оградить мою честь!

– Вы грозите мне гибелью… Как странно! Неужели вы не поняли, что жить без вас… Убейте меня!

Доманский выхватил кинжал и протянул принцессе. Принцесса расхохоталась.

– Дорогой мой! Оставим это для юных девиц пятидесятых годов, только что покинувших монастырь. Увы, я принадлежу другому поколению – у нас уже мало иллюзий. Так что уберите кинжал, и начнем говорить серьезно. Я заметила вас еще в Париже. На всех балах вы следили за мной из толпы. Но у вас беда… Вы слишком красивы, чтобы остаться незамеченным. Итак, зачем вам понадобилось завоевывать мое сердце? Только прошу: ни слова более о любви. Я видела любовь и могу сказать точно, молодой красавец, она вам не грозит.

Он усмехнулся, вынул табакерку, взял понюшку табаку, собираясь с мыслями, и спокойно начал:

– Итак, действительно мы следим… за вами. – Мы?

– Мы.

– И давненько?

– Уже со времени Парижа. Вы блестяще образованны. Вы прекрасны. Вы изворотливы. Вы жаждете приключений… И еще есть одно обстоятельство. – Он помедлил и продолжал, улыбаясь: – Как любит судьба насмешничать, милая принцесса! Когда вы выдумывали все эти россказни про Володимирскую принцессу… вы не знали самого главного.

Он остановился. Она с напряженным вниманием ждала.

– Вы удивительно похожи… – медленно начал Доманский. И опять замолк.

– На… кого? – не выдержала принцесса.

– На ту, за кого вы мечтали бы себя выдавать. Нет, не на принцессу Володимирскую! Никакого княжества Володимирского в России не существует… Но зато существует она.

Принцесса пожирала глазами Доманского.

– Ее зовут Августа. Не правда ли, подходящее имя для августейшей дочери русской императрицы от тайного брака с вельможей Разумовским? Думаю, она дала это имя своей дочери, чтобы никто не смел усомниться в ее происхождении. – Он усмехнулся. – Но императрица справедливо опасалась за ее судьбу после своей смерти. Поэтому ее вывезли из России, когда девочке было десять лет, и поселили тайно в маленьком городишке в Италии. Это сделал ее учитель, некто Дитцель, который и поведал все это на смертном одре отцу иезуиту. Ну, а тот уж нам… – И он замолчал.

Принцесса сидела потрясенная, не спуская глаз с поляка.

– А теперь будьте внимательны, Ваше высочество… И он вынул из камзола и положил перед нею бумагу:

– Вот это – завещание императрицы Елизаветы в пользу ее дочери… той самой дочери.

Принцесса схватила лист:

– Подлинное завещание?!

– Это несущественно, те, кто составлял его, имели в руках истинные тексты завещаний русских царей, хранящиеся в царском архиве. – Он засмеялся и продолжил: – Итак, сейчас в России на троне безродная немка. И русская публика отлично знает, что сын этой немки и наследник престола рожден ею отнюдь не от несчастного супруга, убиенного Петра Третьего… Итак, остается Августа… Последняя из Дома Романовых. Последняя претендентка на престол! И если уж появиться ей на сцене, то сейчас, когда крестьянский царь Пугачев жжет помещиков!.. А Пугачева братом твоим сделаем!.. Смирим его и с ним соединимся! И дворянство все перебежит к тебе, когда поймет, что одна ты сможешь чернь успокоить… А тут и мы из Польши огонь запалим. – Он говорил исступленно, яростно. – Вся Конфедерация с тобой восстанет… В смуте исчезнет империя… Как бред… Не впервой нам сажать царя на Руси, коли слыхала про Дмитрия-царевича… – Доманский был в безумии; шептал, болтал: – Возмездие немке, растерзавшей Речь Посполитую… Возмездие!

Принцесса успокоилась первой.

– Но коли Августа действительно существует, отчего вы ее не призвали?

– Лицом она на тебя похожа, да не характером. Теремная она царевна: тиха, скромна, пуглива. За пяльцами ей сидеть, а не царства завоевывать… Давно за тобой следим. И как от кредиторов во Франкфурте с пистолетом отбивалась…

Доманский поднялся со стула и торжественно объявил:

– Да здравствует Августа, дочь Елизаветы! Виват! Виват! Она усмехнулась:

– Мой друг, я не люблю отбирать чужих любовников и чужие имена. Итак, запомните: никакой Августы нет. И никогда не было. Все это досужие выдумки… Существую только я, Елизавета, дочь Елизаветы, объявлявшая себя прежде принцессой Али Эмете Володимирской, ибо боялась открыть миру свое истинное имя, чтобы не претерпеть от врагов.

Ночь. Доманский и принцесса в спальне. Зажжен тот шандал – и в тусклом свете два обнаженных обессиленных тела.

– …С ним я поняла: любовь похожа на смерть. Эта боль и нежность… Как я любила его! Но ту мечту я любила больше…

Елизавета замолчала. Молчала и Екатерина. Так они молча сидели в тусклом свете свечного огарка. Наконец Екатерина сказала:

– Пусть он помолится Богу за то, что я дала тебе клятву.

– Прощайте, Ваше величество, – засмеялись из темноты. – Мне умереть, вам жить. Что лучше, о, если бы знать?!

– Вам действительно скоро умереть… Неужели не хочется облегчить душу? Кто ваши родители? Кто вы на самом деле? Как ваше истинное имя?

– Вы слишком умны, Ваше величество, чтобы ждать от меня ответов. Я решила умереть Елизаветой. Я заплатила за это своей жизнью. И я умру ею… Все, что я вам сейчас рассказала, этому не помешает. Я освободила его, моя совесть чиста перед ним. И перед собою. Ибо вы никому не посмеете передать все это. Вы будете молчать о моем рассказе даже на Страшном суде. И те, кого вы вынуждены будете посвятить в эту тайну, будут молчать также. Я знаю цену своему поступку. И предвижу все, что случится с той несчастной. Но… я всегда грешила во имя любви.

– Прощайте, голубушка, я исполню свою клятву. Но на прощание я вам скажу: вы страшная!.. И много несчастных спасено будет с вашей погибелью. Вы и есть дьявол во плоти.

– Обе мы дьяволицы. Потому что обе – Королевы.

«Вскоре я уже была в Коломенском и впервые после „болезни“ позвала своего нового секретаря».

Кабинет Екатерины в Коломенском.

Завадовский с бумагами в руках восторженно смотрит на императрицу.

– Как драгоценное здоровье Вашего величества? Вы выглядите уже веселой.

– Запомните, молодой человек истинно великие люди не могут прожить и дня без смеха и шуток, что бы с ними ни случилось. Печальны и надуты только глупцы.

– Но вы были столь больны, вы не выходили несколько дней.

– Ох, друг мой. – Она взяла его нежно за руку. – Я открою вам рецепт от всех болезней, – сказала она, не выпуская руки молодого человека. – Берете тяжелобольного, запираете его одного в огромную двенадцатиместную карету, везете за двадцать пять верст, заставляете выйти и отстоять торжественную обедню от начала до конца под всеобщими взглядами. Затем угощаете его двумя аудиенциями и одной беседой с приезжим коронованным глупцом. Даете ему подписать двадцать бумаг. Затем подаете ему обед, к которому приглашено еще пятнадцать человек, каждому из которых он должен оказывать внимание. Клянусь, уже в середине дня ваш больной будет весел, как птичка. И второй рецепт: работа, работа, работа. Но не забывайте: соединяйте делание с ничегонеделанием. Наконец, третий рецепт: окружайте себя веселыми, забавными людьми. Вот, например, граф Потемкин. Он так неподражаемо шевелит ушами и так презабавно передразнивает любые голоса! А что забавного умеете вы?

– Ничего, Ваше величество, – испуганно отвечал оробевший Завадовский.

– Вот так уж и ничего?

– Совсем ничего… Я только умею говорить всем людям приятное. Отец меня научил: злыми имеют право быть только умные.

Екатерина засмеялась.

– Вам не надо шевелить ушами. Вы и так далеко пойдете.

«Мне надо было непременно обуздать графа Потемкина. И, кажется, я изобрела не самый неприятный способ».

1776 год. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

«Еще в Москве в декабре я узнала о смерти всклепавшей на себя чужое имя. В начале года я вернулась в Петербург и готовилась отпустить всех. И, клянусь, я решила не трогать эту тень – эту злосчастную Августу. Я с нетерпением ждала рождения внука. Это должно было укрепить династию. Но боже, боже… Что случилось! Все эти несчастья… эти нестерпимые муки невестки… Я сидела у ее изголовья и ничем не могла ей помочь. Эти крики… И ее последний вздох. И несчастье сына. Его слезы… Все, все пережила я. Рушились все надежды… Как воспален мозг! Когда соколик увидел меня, он сделал то, что надо было сделать, – он зарыдал вместе со мной, как баба. И мы, обнявшись, плакали. И опять все надо было начинать сначала – бездетный Павел, без жены и наследника… А в это время где-то рядом существовала эта Августа, которую в любой момент… И эти вечно бунтующие поляки!.. Как бы нам ни было плохо, мы не смеем забывать об обязанностях. Еще не сняв траур по несчастной невестке, я тут же связалась с герцогиней Вюртембергской и стала подыскивать Павлу новую жену. И вот тогда-то мне пришлось подумать об этой Августе. Как только сняли траур, я, как всегда, созвала в Эрмитаже свой избранный кружок».

Из Зимнего дворца Екатерина переходит в Эрмитаж. Сверкающие огромные залы, увешанные бесчисленными картинами, золотые рамы картин, мрамор эллинских статуй, роспись потолков… И никого. Она идет одна среди этого великолепия.

«Меня окружает здесь множество замечательных предметов. Но мне они совершенно не нужны. Я очень похожа на киргизского хана, которому императрица Елизавета пожаловала огромный дом в Оренбурге, а он поставил во дворе этого дома палатку. И жил в ней. Так и я держусь во всем этом великолепии своего маленького угла».

Екатерина входит в маленькую залу в Эрмитаже. Здесь уже нет ни картин, ни статуй. Вокруг двух столов несколько мужчин упоенно играют в карты.

«Здесь находятся люди, которых я люблю. И здесь наконец я не чувствую себя зайцем, которого весь день травят борзыми. Но сегодня здесь меня интересовал только один человек…»

В залу вошел Рибас. Екатерина милостиво улыбнулась ему – и Рибас тотчас поспешил к императрице. Она протянула ему руку. И он поцеловал ее в изящном безупречном поклоне.

«Сей хитрец, которого я тогда оставила в Петербурге, быстро обтесался и умудрился жениться на моей любимой горничной Настеньке Соколовой, незаконной дочери богача графа Бецкого. Эта пронырливая и остроумная женщина в курсе всех моих тайн, так что и муженьку приходится тоже доверять, что я делаю с удовольствием, ибо он не только сообразителен, но и храбр и, говорят, блестяще владеет шпагой. Я сделала его членом своего интимного кружка. Я счастлива высшим счастием правителя. Я будто притягиваю нужных мне в данный момент людей».

Екатерина и Рибас уединились в стороне от играющих.

– У меня к вам вопрос, сударь. Я знаю, что вы ездили с секретным поручением графа Орлова. И по заданию Алексея Григорьевича пытались проверить ложные слухи о существовании некой Августы, якобы дочери покойной императрицы.

– Как проницательно выразилось Ваше величество: именно ложные, – тонко усмехнулся Рибас. – Потому что никакой Августы не может существовать.

«Приятно иметь дело с умным человеком».

– Однако на всякий случай вам следует побеседовать с неким поляком…

– Вы имеете в виду, конечно, господина Доманского, – мило улыбнулся Рибас.

– Я стараюсь не запоминать имен подобных господ. Итак, я собираюсь непременно помиловать сего господина, учитывая его молодые лета и то, что авантюрера завлекла его в любовные сети… Но он этого пока не знает.

– О, милосердие Вашего величества!.. Значит, я смогу ему это сообщить… в обмен на точные известия, где, естественно по слухам, обитает сия фантастическая особа?..

– После чего вы сами отправитесь в те места…

– Понял, Ваше величество: чтобы лично убедиться в неосновательности подобных слухов.

1776 год, март. Петропавловская крепость.

В камеру Доманского входит Рибас с самой широкой из своих улыбок. И с порога начинает без умолку говорить:

– Ах, мой старый друг! Я жажду заключить вас в объятия! Доманский с изумлением уставился на Рибаса, силясь вспомнить, откуда он его знает.

– Неужели не вспомнили? Ну? Ну?

– Господин Рибас, – наконец произнес поляк.

– Милейший, – обратился Рибас к караульному. – Принеси-ка нам пару бутылок вина по случаю приятной встречи.

К изумлению Доманского, просьба была тотчас выполнена, и две бутылки вина появились в камере.

– Рейнское и анжуйское, – объявил Рибас. – Какое предпочитаете? В этой крепости неплохое вино… И, главное, достаточно выдержано временем.

– К сожалению, я редко пользуюсь этим погребом.

– А я – к счастью, – сказал Рибас, разливая вино. – Итак, за ваше скорейшее освобождение! Как? Я не сказал вам? Вас очень скоро освободят. Это замечательное известие. Но есть и печальное… На днях скончалась наша общая знакомая. Да, ушла в лучший мир. Я поручил показать вам могилу известной вам женщины.

Доманский сидел, молча уставившись перед собой.

– Как видите, более вас ничего тут не удерживает. Хотя нет, надо уладить перед отъездом вашим еще одно маленькое дельце. Вы сообщите мне город в Италии… где нынче… находится она.

– Кто? – прошептал Доманский.

– Та, которая погубила жизнь известной нам с вами женщины. Ведь если б вы не рассказали ей про злосчастную Августу…

– Проклятие! Откуда вы знаете?

– Ну-ну… Вы уже догадались откуда, – впервые серьезно сказал Рибас. – Итак, вы сообщите мне, где она. В обмен на скорейший ваш отъезд из крепости. Советую не упрямиться. Коли вы хорошо меня вспомнили – догадываетесь, что я все равно все о ней узнаю. Уж если пес пошел по следу… Итак: сначала вы мне послужите, потом я вам… Все-таки здесь прекрасный погреб, я всегда утверждал: пить вино надо в тюрьме! – Он поднял бокал: – За то, чтобы впредь вы не пользовались этим погребом!.. Я вижу: вы решились.

– Будьте вы прокляты, – пробормотал Доманский.

– Всегда ценю такое начало, – засмеялся Рибас.

Москва.

На Кузнецком мосту торговали тогда французские лавки. Здесь было любимое место московских франтов – петиметров, как называла их тогдашняя сатирическая литература. Здесь они прогуливались, назначали свидания богатым московским девицам.

Тучный хозяин французской лавки, в котором с трудом можно узнать когда-то молодого и стройного слугу Рибаса, внимательно смотрит на щеголя в надвинутой на глаза шляпе. Сей щеголь и есть господин Рибас собственной персоной.

– Очень трудно узнать человека в этом борове, – сказал Рибас.

– Да уж, – будто речь шла не о нем, вздохнул хозяин.

– Но я попытаюсь, – сказал Рибас и неожиданно отвесил хозяину лавки великолепную оплеуху. Но рука его только просвистела в воздухе, ибо толстяк с поразительной ловкостью увернулся от удара. Последовала новая попытка оплеухи – и вновь толстяк, как матадор от быка, ушел от удара. – Пожалуй, я тебя узнал, – произнес Рибас.

– А я вас что-то не припоминаю.

Но в этот миг оглушительная пощечина достигла цели. Толстяк поперхнулся, а потом сказал с нежностью:

– Ну конечно, узнал вас, хозяин! Рад вас видеть, господин Рибас!

– Русского языка так и не выучил.

– Нет никакой надобности, мой господин. Здесь по-русски говорят только подлые люди. Но не они мои покупатели.

– Ты понял, зачем я пришел?

– Опять!.. Опять!.. – застонал толстяк. – Бессонные ночи, скачки на лошадях… О, как я хорошо жил, сударь!.. О, зачем вы объявились?..

Вскоре в газете «Санкт-Петербургские ведомости» появилось объявление: «Из столицы выехал испанский дворянин Де Ри вместе со своим слугой».

Прошло несколько месяцев.

В этот вечер в Эрмитаже избранный кружок императрицы, как всегда, играл в карты. Играли в «макао» на двух столах. И каждый выигравший черпал ложечкой бриллианты из ящичка посреди стола. Екатерина, с вечной своей благодетельной улыбкой, глядела на играющих.

«Я стараюсь чаще затевать подобные вещи, чтобы слух о щедрости „Северной Семирамиды“ ослеплял европейские дворы. Мне приходится преданно служить своему образу. И этот образ доставляет мне немало хлопот».

Играют… И очередной выигравший, дрожа от волнения, лезет ложечкой за очередным бриллиантом. Горят глаза играющих. Игра, игра!

«В разгар игры, когда они алчно черпали бриллианты, вошел наконец тот, кого я ждала уже не один месяц…»

Как всегда, с открытой ослепительной улыбкой в залу вошел Рибас.

И опять они уединились с императрицей.

Игравшие, завороженные бриллиантами, даже не заметили этого.

– Давно вас не видела, господин Рибас, сказывают, что вы были за границей?

– Да, пришлось много путешествовать.

– И как ваше путешествие, сударь?

– Весьма удачное, Ваше величество. Я путешествовал по Италии, и после многих приключений в одном из маленьких итальянских городишек мне посчастливилось наконец столкнуться с некоей особой.

– И какова она… сия особа? – усмехнулась Екатерина.

– Еще не старая, бодра телом.

– И ей известно, кто она?

– Несомненно. Хотя уверен: не питает никаких честолюбивых планов. Однако думаю, что жизнь сей особы вне пределов нашей державы не отвечает интересам державы.

Екатерина помолчала, потом сказала:

– О всем, что вы выяснили, вы сообщите в дальнейшем посланному от меня доверенному человеку. Я не знаю сегодня его имени, но уверена, что уже вскоре он к вам обратится. Я благодарю вас за преданную службу, господин Рибас.

25 июня 1776 года французский посланник писал в Париж: «Есть здесь один молодой человек Рибас, испанец по происхождению, малый не без способностей и честный. Он женился на любимой горничной императрицы. Ее величество оказывает ему всевозможные милости. Она даже намекнула, что желала бы дать ему знаки отличия, но вместе с тем желала бы иметь из-за общественного мнения веские причины, которые оправдали бы подобные милости. По-видимому, рекомендация испанского короля произвела бы наилучшее впечатление…»

Впоследствии судьба была очень милостива к Рибасу. В 1784 году он был отправлен на юг к Потемкину, где участвовал в завоевании Тавриды. В 1789 году он захватил турецкую крепость Хаджибей, на месте которой им была основана Одесса. На исходе века он уже вице-адмирал Черноморского флота, генерал, кригс – комиссар и т. д.

Но жажда интриг… Ах, эти интриги! На вершине могущества он продолжал участвовать во всех дворцовых интригах и…

1800 год. Карета Рибаса подъезжает к Зимнему дворцу. Карета останавливается. Но никто из нее не выходит.

– Ваше превосходительство, – наконец осмеливается крикнуть лакей с запяток, – приехали!

Из кареты – ни звука.

Обеспокоенный слуга спрыгивает с запяток, открывает дверцы… и ему падает на руки господин Рибас.

– Ваше превосходительство! Господин Рибас!.. Умер! – кричит в ужасе слуга.

Так умер адмирал Рибас. Домашний врач случайно… совершенно случайно дал ему яд вместо лекарства.

«Этот Рибас был человек необыкновенный. Благодаря своему уму он сделался хорошим генералом и даже честным человеком», – написал о нем в своих воспоминаниях граф Ланжерон.

Но вернемся в 1777 год. В Царском Селе в парке на скамейке сидит Екатерина со своей вечной наперсницей Марьей Саввишной Перекусихиной.

«Теперь осталось найти человека, которому возможно было поручить сию миссию. И я думаю об этом все время…»

Мимо скамейки проходит роскошный петербургский щеголь.

«Сад был открыт мною для публики, и я любила вот так сидеть и наблюдать за новыми модами, за человеческими физиономиями».

Даже не повернувшись в сторону императрицы, щеголь прошествовал мимо. Бордо запрокинута голова. В руках трость.

– Ишь какой важный, – усмехается Марья Саввишна, – и не оглянется!

– А годков этак десять назад ох как бы оглянулся! – добродушно улыбается Екатерина. – Видать, устарели мы с тобой, Марья Саввишна!..

«Но кого назначить? Рибаса не стоит. Он человек Потемкина. Григория Александровича в это дело не надо путать. Тогда кого?»

– Гришка-то твой, Орлов, – начинает меж тем Марья Саввишна рассказывать петербургские новости, – совсем с ума посходил.

Хочет жениться на Зиновьевой Катьке, фрейлине, сестре своей двоюродной. Образумь его, матушка! Святое церковное постановление нарушает: сестра ведь. Не пройдет ему сейчас, это ведь не раньше!

– Да, это ты права. Пожалуй, они не простят ему, – задумчиво говорит Екатерина. И добавляет: – Да разве их, Орловых, остановишь? Безумны в желаниях и удовольствиях!

– Останови его, матушка. Погибнет он. – И Марья Саввишна зашептала: – Григорий Александрович Потемкин Совет решил собрать… Как Гришка-то поженится – Совет сразу будет. Брак отменят, а их обоих в монастырь постригут. Точно знаю.

– Да, Григорий Александрович человек решительный… Скажи, а любят его у нас?

– Очень. Двое – ты, матушка, да Господь Бог.

«Ну что ж, именно такой человек мне необходим. Всегда должен быть тот, кого очень не любят. Только тогда монарх может быть благодетелем… Значит, Совет? Ну что ж, кажется, я нашла себе человека…

Да, я была уверена – этот безумец женится. Так оно и произошло. И когда Совет собрался, я не стала оказывать никакого давления. Я разрешила им свободное волеизъявление».

Июнь 1778 года. Кабинет императрицы в Царском Селе. Входят Панин и Вяземский.

– Слушаю вас, господа.

– Совет единогласно постановил… – торжественно начинает Панин.

«Никита Иванович Панин по-прежнему помешан на значении Совета. Эта игрушка кажется ему некиим зародышем будущего ограничения власти самодержца. Горбатого могила исправит…»

– Совет постановил брак Григория Орлова расторгнуть и, подвергнув обоих церковному покаянию, сослать в монастырь. Абсолютным большинством мы так решили, матушка.

– Только граф Кирилла Разумовский был против, – поправил Вяземский и добавил с удовольствием: – Он сказал: «Еще недавно вы все были бы счастливы, коли граф Орлов удостоил вас хотя бы пригласить на свою свадьбу. Вспомните обычаи наших кулачных боев: лежачего не бьют».

– Абсолютное большинство голосов, – будто не слыша, повторил Панин. – Прошу вас, Ваше величество, подписать решение Совета.

– Не могу, – в ужасе прошептала императрица, – рука отказывается. Не могу подписать против человека, которому стольким обязана… Увольте, господа.

– Но это решение Совета, – в растерянности начал Панин, – речь шла о свободном волеизъявлении…

«Как он поглупел! Старость…»

– …Не могу… Увольте, господа!.. Не заставляйте меня страдать! И тогда вступил Вяземский:

– А я скажу по-простому, матушка: не можешь и не надо. Мы все рабы твои. И что тебе сердце подсказывает, то и исполним.

Дверь в стене неслышно отворяется – и появляется высокий сорокалетний красавец Семен Гаврилович Зорин, флигель-адъютант и новый фаворит императрицы.

«Он олицетворение мужественной красоты, но удивительный неуч. Я пыталась привить ему вкус к государственным делам и хоть как-то обучить его. Но он годится лишь громким голосом объявлять имена посетителей. Из него вышел бы отличный лакей. Впрочем, и это тоже талант…»

– Князь Григорий Григорьевич Орлов в приемной. Из Санкт-Петербурга пожаловал, – важно объявил Зорич.

Яростное движение Панина, Екатерина насмешливо глядит на него.

– Зови, душа моя, несчастного князя, – благостно обратилась Екатерина к Зоричу. – Ты ведь знаешь, я для него свободна в любое время. – И, улыбнувшись, сказала: – Ступайте с богом, господа!

В кабинете Екатерины сидел Григорий Орлов, уронив голову на руки.

– И чего молчал?.. И зачем таился?..

– Не смел… не смел открыться, – бессвязно шептал Орлов. Она нежно дотронулась до его волос:

– Ах, батюшка Григорий Григорьевич, все ты забываешь, что я прежде всего твой друг, потом твоя императрица… А уж потом – все наше прошлое, вся наша любовь… Вон указ Совета лежит. Что ж теперь делать, Гриша? Развод, да в монастырь?

– Извлекла она меня из бездны… Ангел она во плоти… Утешение она мое… И тоже Екатериной кличут… И как имя ее назову, тебя вспоминаю. Люблю только тебя! Сама знаешь… всю жизнь!

«До чего простодушен. Даже в хитрости… А все-таки приятно…»

Екатерина молча расхаживает по кабинету и наконец объявляет торжественно:

– Мое решение, князь: я назначаю молодую княгиню Орлову из фрейлин в мои статс-дамы.

– Матушка! – Григорий упал к ее ногам. – Из бездны спасаешь!

– Ох, Гриша, – гладила она по голове лежащего у ее ног Орлова. – Что мне из-за тебя вынести придется! Каким курцгалопом скакать между Потемкиным и Паниным!.. Я жалую ей также орден Святой Екатерины и бесценный туалет из золота… такой прекрасной работы, что, клянусь, не многие королевы могут таким похвастать!

– За что убиваешь благодеяниями? – бессмысленно шептал Орлов. – Из тьмы вывела!..

– Ах, Гриша!.. Не хватает мне тебя! Так не хватает сейчас… – Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Никак стряслось что, матушка? – вдруг деловито спросил князь.

Она кивнула. Князь тотчас поднялся с колен, уселся на стул и внимательно взглянул на Екатерину.

– Женщина есть… для меня опасная… страшная для меня.

– Значит, и для нас страшная. Что твое, то наше!

– Привезти ее надо… в Россию…

– Привезу.

– Ох, Гриша. Ты отважен, да прост. Да некому поручить.

– Выкраду.

– Не надо так сложно, она не пугливая. Как птица ручная. Так донесли мне. – И, помолчав, добавила: – Надо ее тем же манером… – Она остановилась.

– Каким манером? – прошептал Орлов.

– Ну как брат твой ту женщину привез. Корабль будет ждать тебя в бухте… Живет она на Адриатике, у моря. Тебе все Рибас расскажет… Но в дело его не посвящай. Вот также на корабль ее пригласишь и… привезешь. Я Алексея послала бы, да нельзя ему в Италию. После того дела узнают его, живым не выпустят. А вы мне живые нужны. Что бы ни случилось, я знаю, вы моя опора.

– Все сделаю. Живота не пожалею. Я чуму в Москве победил. А уж женку к тебе доставить…

– Но запомни: ни одна душа… Августа ее имя… Августа Тараканова.

Орлов в ужасе глядел на императрицу.

– Да, она есть… Неправду сказал старик Разумовский, – усмехнулась Екатерина.

– Много бы я дал, чтоб тогда это услышать, – засмеялся Григорий. И сказал торжественно: – Привезу ее к тебе, матушка, клянусь.

Она взяла со стола бумагу, надорвала, протянула Орлову.

– Это указ Совета. Почитай на досуге. Чтоб лучше запомнить, как любят тебя друзья твои… В Петербурге объявишь, что едешь в Швейцарию, в свадебное путешествие. Духу Вольтерову поклониться. Вот истинное свадебное путешествие любителя муз и философии, каковым ты всегда являлся…

Из воспоминаний графини Блудовой:

«Ах, Катенька Зиновьева. Я была еще ребенком в то время, когда состоялась эта шумная история с графом Григорием Орловым. Я не принадлежу к их поколению. У тогдашних девушек была чистота и наивность… Это наивность полевых цветов – фиалок и васильков. У нашего поколения куда меньше простоты и больше наглости. В июле 1778 года Орлов с молодой женой уехали из Петербурга в свадебное путешествие, кажется, в Швейцарию. Но потом весьма быстро возвратились. Отголосок этого события остался в прелестных стихах, сочиненных молодой графиней и ставших тогда такими модными:

Мне всякий край

С тобою рай.

Любимый мой,

И я с тобой».

Царское Село. Шесть часов утра.

Императрица встает с постели. Она в хорошем настроении. Она напевает: «Мне всякий край с тобою рай. Любимый мой, вот я с тобой».

Входит заспанная служанка Катерина Ивановна.

– Заспалась, прости Христа ради, матушка.

– Ох, Катерина Ивановна, вот выйдешь замуж, вспомнишь мою доброту, – добродушно ворчит Екатерина, – муж-то с тобой возиться не станет. Муж тебя…

Как большинство женщин, прислуживающих Екатерине, Катерина Ивановна не выйдет замуж. Екатерина не любила новых слуг. Так и старились служанки рядом с императрицей.

В комнате появляется Марья Саввишна. Екатерина, напевая, трет щеки льдом:

Желанья наши совершились,

И все напасти уж прошли,

С тобой навек соединились,

Счастливы дни теперь пришли.

И поясняет Марье Саввишне:

– Жены Григория Орлова сочинение. Очаровательное!.. В Швейцарии сочинила. Посещение сих мест поэтический дар пробудило.

Пока императрица моется и совершает туалет, Марья Саввишна приступает к исполнению своей главной роли – сообщает последние сплетни:

– Странный Гришка-то вернулся из-за границы… Намедни князь Щербатов у него гостил. Стол, говорит, стал совсем скромный. Никуда с женой не выходят, в доме сидят… А на камзоле у Гришки теперь ничего не нашито – ни серебра, ни золота.

– А прежде был отменный франт, – улыбается императрица.

– Только с женой лижется целый день. Да говорят, она у него после возвращения из-за границы кашлять начала. Дохтура боятся – чахотка откроется.

– Да-да, печально, – равнодушно говорит императрица, – уже слыхивала. Григорий Григорьевич просит меня разрешить ему вновь за границу уехать на воды. Лечить бедную женщину… Только вернулся – и на воды просится. – Она усмехнулась. – Скажи, Марья Саввишна, что делают с любимой иконой, когда она устарела?

– Сжигают, наверное, матушка…

– Эх ты. Даром в России рождена, а обычаев русских не знаешь… Икону, у которой лик сошел, на воду спускают. Так что пускай князь с супругой опять за границу едет. На воды. – И, обтирая лицо поданным полотенцем, императрица напевает:

С тобой навек соединились,

Счастливы дни теперь пришли.

Царское Село. Девять часов пятнадцать минут утра. В кабинете Екатерина слушает ежедневный доклад князя Вяземского.

– Заслуживает внимания, Ваше величество, перехваченное сообщение прусского посланника о том, что, по слухам, некая княжна Тараканова, якобы дочь покойной императрицы, содержится в заточении в Петропавловской крепости.

– Уму непостижимо, – говорит Екатерина. – Присягу у людей берем, на Евангелии клясться заставляем, и буквально на третьи сутки вся Европа знает…

– Длинные языки, Ваше величество. Даже поговорка у нас есть: длинный язык до Киева доведет.

– А надо, чтоб до Шлиссельбурга. Да почаще. Порядка в стране больше будет.

– Но новость сия не столь уж печальна. Ибо точно они ничего не знают. Из того же донесения явствует, что они считают княжну Тараканову и покойную «известную женщину», захваченную графом Алексеем Орловым, одним и тем же лицом. Цитирую, Ваше величество: «По распространившимся в Петербурге слухам, княжна Тараканова, захваченная графом Орловым в Италии и увезенная на корабле в Россию, не умерла, а продолжает находиться в заточении в Петропавловской крепости».

Екатерина заходила по комнате.

«Батюшки родные! Они соединились! И эта, вторая, отдала покойной каналье свое имя… И никто никогда не различит… не поймет, кто есть кто! Ваше величество, вы создали новый персонаж в этой забавной пьесе, и, клянусь, это не худшее ваше сочинение».

– Какие еще новости? – обратилась она к Вяземскому.

– В Санкт-Петербурге ожидают большое наводнение.

И опять задумалась Екатерина. И опять заходила по комнате.

– Вода, Александр Алексеевич, наверняка затопит Петропавловскую крепость. Так что сегодня же переведите ту женщину в безопасное место – в Шлиссельбургскую крепость. В ту камеру, где сидел когда-то несчастный Иоанн Антонович. Нам лишние жертвы не нужны…

– Милосердие Вашего величества спасает жизнь этой несчастной. И тем не менее я подумал… Никто не должен знать, что ее перевели. Пусть считают, что она погибла во время наводнения.

«Одно удовольствие с ним работать, читает, читает мысли».

– Так будет лучше для державы. Ибо следует побыстрее расстаться с этой тенью, могущей многих ввести в ненужный соблазн. Да и для нее самой… Уверен, известия о гибели этой женщины навсегда обеспечат ей спокойное существование в Шлиссельбургской крепости до конца ее дней.

Екатерина ничего не ответила, только приказала:

– Позаботьтесь, князь, чтобы закладывали карету. Я должна быть в городе во время наводнения. Следует ободрить людей.

Зимний дворец на следующее утро.

В кабинете Екатерины. Стоя у окна, Екатерина выслушивает ежедневный утренний доклад князя Вяземского.

– Боже мой, – говорит императрица, глядя в окно, – вся набережная затоплена. Много погибло?

– Жертв нет, – ответил Вяземский.

– Как удивительно! Наводнение, а жертв у нас нет. В других странах люди гибнут.

– У нас, Ваше величество, гибнут за царя, за веру и за отечество… Все благополучно обошлось.

– Ну что ж, я люблю, когда все благополучно. – И опять она посмотрела в окно. – Лодки плавают прямо по набережной, у дворца… – Императрица усмехнулась, потом повернулась к князю и спросила серьезно: – Еще есть какие-нибудь новости?

– Женщина – в Шлиссельбурге. Доставлена вчера вечером, но в городе уже слухи… Уже говорят, и, каюсь, не без нашей помощи, что в Петропавловской крепости погибла некая княжна Тараканова… В приемной уже дожидается граф Никита Иванович Панин.

Екатерина улыбнулась и вновь посмотрела в окно.

– Вы всегда произносите имя графа Панина с каким-то внутренним вопросом. Чувствую, вы все время хотите спросить: зачем я держу этого человека, давным-давно утерявшего всякое влияние, во главе Коллегии иностранных дел?

Князь молча склонил голову.

– Видите ли, друг мой, – благосклонно начала императрица. – Я заняла престол среди бурной борьбы. Но вот уже который год, слава богу, царствую мирно. Этому я обязана известным принципам в управлении, каковые и вам надлежит знать. Прежде всего постоянство. Постоянство должно быть во всем. Постоянство всех в неуклонном исполнении моей волии мое постоянство по отношению ко всем. Это значит, когда я даю кому-то место, он может быть уверен, что сохранит его за собой до конца, коли, конечно, не совершит преступления или болезнь не заставит его покинуть сие место.

– А коли Ваше величество убедится, что ошиблись в выборе министра?

– Я оставлю этого человека на своем месте. И буду работать с его помощниками. Это не значит, что я стану его третировать. Наоборот, я сохраню видимость его влияния. Когда я узнала о победе графа Орлова при Чесме, я вызвала к себе главу военного ведомства. Как вы знаете, сей человек полнейший глупец… Но я хотела предупредить его о победе прежде, чем о ней узнает публика. Я позвала его в четыре утра. Он решил, что я собираюсь его за что-то распечь, и ворвался ко мне в кабинет с криком: «Простите, Ваше величество, но я тут совершенно ни при чем». – «Еще бы, – сказала я, – я это отлично знаю!» И рассказала ему о победе… Итак, у нас все всегда знают, что их места и привилегии будут сохранены за ними до смерти. И потому никому не надо беспокоиться и составлять заговоры. Вот почему граф Панин будет числиться главой Коллегии иностранных дел до своей смерти. Но, может быть, у вас на этот счет иное мнение, князь?

– Ваше величество, каждый раз, выслушивая ваше мнение, я счастлив сознавать, что думаю… ну совершенно… совершенно так же, как думаете вы.

– Тогда зовите графа, – засмеялась императрица.

Князь Вяземский преданно служил своей государыне тридцать лет. И настолько сделался безгласной ее тенью, что перестал реально существовать для нее. Когда по болезни он ушел в отставку и вскоре умер, она даже не потрудилась сделать вид, что огорчена. Она попросту не заметила этого события. Она выбросила князя из памяти, как старую перчатку.

В кабинете Екатерины – князь Вяземский и граф Панин. Екатерина ведет беседу, по-прежнему неотрывно глядя в окно на залитую водой набережную.

– Ваш дворец затоплен, Никита Иванович? Говорят, вы ловите рыбу прямо в манеже? Только не смотрите столь печально… Да, у нас несчастье. Кощунственно смеяться, скажете вы? О нет, кощунственно потерять смех в любых обстоятельствах. Все равно за бесчинства сей реки расплачиваться придется прежде всего мне. – И она обернулась к графу и ласково улыбнулась. – У вас, видимо, очень важная новость. И оттого вы посетили нас так рано, Никита Иванович?

– Посланники ряда стран, – важно начал Панин, – например, посланники Саксонский и Прусский, сообщают в перехваченных депешах, что во время наводнения в Петропавловской крепости погибла «известная женщина». Более того, они пишут, что ее нарочно оставили там.

– А о какой женщине идет речь, Никита Иванович? – совсем ласково улыбнулась императрица.

– О той, которая всклепала на себя чужое имя, была доставлена из Ливорно графом Алексеем Орловым и умерла. Так что это совершенная ложь, Ваше величество! – И Панин с негодованием взглянул на Екатерину.

«И глаз стал мутный. А когда-то зорок был. Стареют все. Я разлюбила старых людей, они напоминают мне мой возраст. Нет-нет, надо окружить себя молодежью. Виват, вечная весна!»

– Нам надо незамедлительно, – продолжал Панин, – разоблачить сей вздорный слух.

– Не понимаю… А зачем, граф? – милостиво удивилась императрица.

– Но… – изумленно начал Панин, – Европа… И европейские газеты…

– Ах, граф, – доброжелательно сказала государыня. – Это все такой вздор. Прежде, когда я была молода, я оглядывалась на любое слово оттуда, я радовалась любому знаку одобрения. Чтобы получить это одобрение, я написала горы писем Вольтеру и барону Гримму. Все завоевывала общественное мнение… Но с возрастом, Никита Иванович, я все чаще и с печалью понимала, что самое благоприятное мнение просвещенной Европы можно завоевать отнюдь не достойными поступками, а ценными подарками или попросту деньгами. Вы поступили плохо? Ну что ж, это вам будет стоить чуточку дороже – всего лишь.

– Так что пусть клевещут, Никита Иванович! – радостно подытожил из своего угла князь Вяземский.

Екатерина по – прежнему стоит у окна и глядит на затопленную водой набережную – на корабли, выброшенные на берег. И на золотой шпиль Петропавловской крепости.

«Она уже живет в слухах, эта странная княжна Тараканова… Нет, клянусь, Ваше величество, это не худший ваш персонаж».

Картина: на полотне изображена прекрасная женщина в изодранном, когда-то роскошном платье. Она стоит на кровати, и страшная вода уже у ее ног, и крысы лезут на постель.

Легенда оказалась живуча. Через много лет, в 1864 году, на художественной выставке было представлено это впоследствии знаменитое полотно Флавицкого «Смерть княжны Таракановой во время наводнения в Санкт-Петербурге в 1778 году».

Екатерина, стоя у окна, все глядит на набережную. Вяземский и Панин по-прежнему стоят у стола, тщетно ожидая продолжения разговора. Первым не выдержал Панин:

– Я свободен, Ваше величество?

Императрица спохватилась и обернулась все с той же улыбкой:

– Ох, простите, Никита Иванович, в голову пришел забавный сюжетец пьесы. О наводнении. – Панин взглянул на нее изумленно. – И никак вот не могу от него отделаться… Нет, недаром антрепренер в Москве зарабатывал на моих пьесах до десяти тысяч за представление. Они всегда имеют успех. И публика рвется. Я знаю, что многие наши тонкие ценители не находят их бессмертными. Но я всегда говорю: «Пусть, господа, кто-нибудь из вас сочинит получше. И мы тотчас же уступим ему место и будем наслаждаться его творениями».

«Да, это был самый удачный мой персонаж. Сия княжна Тараканова, погибшая во время наводнения. Теперь я могла быть спокойна: Августа – безликая тень и навсегда в Шлиссельбурге».

Но государыня ошиблась.

Прошло пять лет, и в 1782 году за границей, на берегах Женевского озера, после долгого тщетного лечения, скончалась от чахотки жена графа Григория Орлова Екатерина Николаевна. Ее надгробный памятник из черного мрамора и сейчас можно увидеть в кафедральном соборе в Лозанне.

А вскоре весь Санкт-Петербург был поражен известием удивительным: Григорий Орлов, этот великий кутила, соблазнитель самых блестящих женщин столицы, этот бывший глава петербургской «золотой молодежи», сошел с ума, не выдержав смерти жены.

1782 год, октябрь. Кабинет Екатерины в Зимнем дворце. Шесть часов тридцать минут утра. Екатерина за столом пишет очередное письмо барону Гримму.

«Октября 25 дня 1782 года.

…Какой ужас! Я буду иметь, дорогой друг, перед глазами весьма грустное явление в лице князя Орлова, который возвращается сегодня в столицу. Слава богу, граф Алексей Григорьевич опередил его и уведомил меня, что он и братья его не будут выпускать князя Орлова из виду по причине полного расстройства или, точнее, ослабления умственных способностей».

Кабинет императрицы. 9 часов 15 минут утра 2 сентября 1782 года. В кабинете Вяземский и императрица. Вяземский делает ежедневный доклад.

– К сожалению, князь Григорий, который прибыл вчера в Санкт-Петербург, сумел ускользнуть от своих братьев. Он бродит по городу, навещает знакомых и при сем говорит невесть что.

– Что же он говорит? – помолчав, спрашивает императрица.

– Про Божью кару, про какую-то Августу и много чего несвязного. В безумии он пришел в дом к князю Щербатову, где посватался к его племяннице. И тут же просил не отдавать ее за него: дескать, проклят он. Князь Григорий нес такое, что князь Щербатов вынужден был отказать ему от дома.

– Ну зачем же обращать столько внимания на бред больного? – прервала императрица. – Однако что же находчивый граф Алексей Григорьевич медлит?

– Много сил потратили Алексей Григорьевич с братьями, матушка! Да только вчера отыскали Григория Григорьевича. Чуть не силой в карету его усадили и к себе в Москву увезли.

– Ну и слава богу. Вот и хорошо. Попроси, чтобы и впредь граф был столь же находчив, ибо поведение безумца будет теперь на его совести и полной ответственности.

Москва. Март 1782 года. Дворец графа Алексея Орлова. Около конюшни стоял Алексей Григорьевич и восторженно глядел, как одного за другим выводили великолепных рысаков. И весело, чересчур весело болтал с братом. Григорий безучастно слушал его.

– Слава богу, из дому тебя вытащил. Да что же ты все молчишь? Неужто по Санкт-Петербургу тоскуешь? Ох, Гришка, ничего ты не понимаешь. Как мы тут весело живем в матушке – Москве. Какие гулянья у нас на масленой. И какое будет первое мая в Сокольниках!

Григорий с отсутствующим видом по-прежнему молчал.

– А балы, Гриша, какие! Иногда в вечер на Москве по сорок балов бывает. Девки из девичьих не вылезают – туалеты все барышням шьют. Один бал в Благородном собрании чего стоит. Экосезы, гавоты, котильоны… А какие барышни! Все помещики окрест дочек в Москву везут. По четыре тыщи на каждом балу! У нас франты даже вальсон танцуют! При сем танце… не поверишь… даму берут за талию! Ну, враги! Сущие враги! Куда там твоему Петербургу! – хохотал Алексей Григорьевич.

Хлопочет вокруг лошадей Алексей Орлов и по-прежнему преувеличенно бодро обращается к молчащему Григорию:

– А балы наскучат – езжай в Английский клоб. Ах, какие там умники! Что тебе твой граф Панин! Они так политику обсудят… А какая игра! Пятьдесят тысяч за ночь проиграть можно! Бостон, пикет… У нас так в Москве к игре пристрастились, что танцевать на балах некому. А чудаки наши московские! Да – с, любим щегольнуть чудачествами. Я на днях выезжал на паре, так на запятках у меня были трехаршинный гайдук и карлица, левая коренная у меня была с верблюда, а правая – с собаку, – хохотал граф. – А какой у меня повар! Сущий враг! Индеек откармливает трюфелями, орехами и рейнским вином отпаивает… Да ты, чай, не слушаешь?

– Значит, ты тоже женился? – вдруг как-то странно спросил Григорий.

– Ей-ей, Григорьюшко, покаты по заграницам разъезжал, – постарался пошутить Алексей.

– Покажи жену.

Из дома выходит молодая женщина с ясным простым лицом. Алексей подводит ее к Григорию.

– Жена моя Евдокия Николаевна. А это брат мой Григорий – восстал сегодня с одра болезни.

Григорий кланяется. Евдокия Николаевна целует Григория в щеку, а он бессмысленно на нее смотрит. Алексей Григорьевич чуть заметно кивнул жене. И она так же молча ушла.

– Ну что? Нехороша?.. Нехороша, да безропотна, потому как по-старому воспитана, в уважении к супругу. Я долго думал – красивую взять или добрую? Красивых-то я насмотрелся. И взял добрую.

– Ох, как ты веселишься, Алеша, – вдруг отрывисто сказал Григорий. – А на душе у тебя, поди, кошки скребут, – и он вдруг засмеялся. – Деток-то у тебя нет!

– Пока Господь не дал, – растерянно ответил Алексей Григорьевич, – но надеемся.

– И не даст, Алеша. Потому что уж очень хочешь ты детей. Не будет их у тебя. За шутки наши не будет…

– Опять бредишь!

– Пусть из Санкт-Петербургу… из дому моего… ее туалетец мне привезут золотой, – бессвязно сказал Григорий.

– Какой туалетец? – терпеливо спросил брат.

– Ну, который государыня, полюбовница моя прежняя, жене моей покойной к свадьбе подарила…

– Зачем он тебе, Гриша? – все также терпеливо, как с ребенком, продолжал разговор с братом граф Алексей Григорьевич.

– Скучаю по разговору с покойницей… Я как голову положу на тот туалетец посреди ее флакончиков, тотчас разговор слышу.

– Какой разговор, Гриша?

– Жены-покойницы. Все говорит: «Не будет вам, Орловым-то, счастья. За ваши грехи меня у тебя забрали. За то, что шутить часто изволили».

– Послушай! В себя-то приди! И опомнись!

– Не хочешь… Неужто забыл, как император всероссийский подышать воздухом у тебя просил? А ты и пошутил. А потом совсем с ним пошутил – за горло его… И с нею… с той женщиной… совсем отменно пошутил: в Петербург доставил на смерть. И как она от чахотки, так вот и жена моя от чахотки…

– Замолчи, – в бешенстве прохрипел Орлов и схватил брата за руку.

– Больно, – равнодушно сказал Григорий. И прибавил: – И я вот… вослед за тобой тоже пошутить рискнул.

Алексей уставился на брата и только прошептал:

– Да ты что?

– Будто не знаешь? Врешь, все знаешь! Она тебе все говорит. Оба вы злодеи… За горло взяла она меня, – он засмеялся, – как ты императора… Вот ту, настоящую, я и привез…

Алексей в ужасе смотрел на брата.

– Послушай, брат, я скоро уйду к жене – покойнице… Чтоб мне там поменее мучиться: пусть она ее из крепости освободит. Тихая она, как птица ручная. В монастыре пусть поселит. Там ей самое место. Обещай! Как я уйду, поедешь к ней и скажешь: дескать, так и так, полюбовник твой сделать это велел, иначе на том свете проклинать тебя будет… – Он замолчал.

– Значит, ты… – тихо выдохнул Алексей.

– Угу… Шутку твою повторил. Всю. Целиком. От корабля до крепости. Да вот жена моя шутку не выдержала. Прекрасна была и чувствительна. Как поняла ту шутку – гаснуть стала… Не хочу я здесь более. Я старался, поверь. Лежал сколько дней в комнате – все старался. Отпусти меня к ней, Алеша.

– Побойся Бога…

– Я всегда меж вами был первый, – продолжал Григорий, – первый чины получал, первый к трону стоял, во всем я был первый… Так что и в смерти мне быть первым. Христом – Богом прошу: не сторожи меня. Яду не дашь – голову разобью. О тот туалетец… А то еще хуже, – прошептал он, – убегу в Петербург. И ее зарежу. Ты нашу кровь знаешь…

Алексей замолчал. Григорий посмотрел ему в глаза долгим взглядом и облегченно засмеялся.

– Ну вот… И слава богу… Как дед – пни мою голову!

В парадной зале дворца за круглым столом сидели пять братьев Орловых. Лакеи неслышно подавали блюда. В молчании шла эта трапеза. Наконец Григорий поднялся и сказал:

– Ну, пора, Ваши сиятельства, господа графы. А я меж вами был князь. Давай, Алеша, из твоих рук.

Алексей молча протянул ему кубок с вином.

– Спасибо, уважил. – Он взял кубок и залпом осушил его.

– До дна, – засмеялся он и поставил кубок на стол.

13 апреля 1783 года.

В парадной зале на столе, покрытом парчовым покрывалом с золотыми галунами, лежало тело Григория Орлова, одетое в парадный мундир генерал – фельдцехмейстера. У изголовья священник читал псалтырь и стояли в карауле двенадцать офицеров.

Братья Орловы выносят гроб из дома. Множество людей собралось во дворе.

Как писал очевидец, «братья вместе с сотоварищами и пособниками его по незабвенному 1762 году при великом стечении народа понесли на плечах своих гроб к последнему пристанищу – Донскому монастырю».

Впоследствии всезнающий секретарь посольства Саксонского двора Георг фон Гельбиг в своей книге «Русские фавориты» подробно описал последние дни и похороны Григория Орлова. И указал, что граф был отравлен.

Из письма Екатерины к барону Гримму:

«Раз двадцать я извещала Саксонский двор, чтоб убрали отсюда ничтожного секретаря. Но Саксонский двор находит, по – видимому, его сообщения прелестными, так как не отзывает его. Но если и после последней попытки, сделанной мною, его не уберут отсюда, я прикажу посадить его в кибитку и вывезти за границу».

1784 год. Москва.

Открылась золотая решетка, и из ворот дома графа Алексея Григорьевича выехала его роскошная карета.

«На следующий год весной решился я ехать к государыне. Она была тогда в зените славы: присоединили Крым. Да и Амур не оставил ее своей стрелой: фаворит у нее был молодой и любимый. И решил я, что пришло мне время исполнить Григорьеву просьбу и что в счастии своем не сумеет она отказать мне».

Зимний дворец.

В кабинете императрицы – Екатерина и граф Алексей Григорьевич.

– Прости, матушка, что побеспокоил тебя посреди трудов твоих великих!

– Ну полно, Алексей Григорьевич! Разве забыл, что меня можно беспокоить в любое время. Я так привыкла, что меня все беспокоят, что давно уже этого не замечаю. Меня заставляют читать, когда я хочу писать, и наоборот. Мне часто приходится смеяться, когда хочется плакать. Мне не хватает времени, чтобы просто подумать хоть одну минуточку. Я должна работать! Работать, работать, не чувствуя усталости ни телом, ни душой, больна ли я, здорова ли! В начале царствования я работала по пятнадцать часов в день. Думала: вот налажу дела, полегче будет. А все то же самое! И притом все сама: устраиваю браки моих фрейлин, издаю журналы… Кстати, о журналах – я сейчас этим как раз занята. Это так важно для общества – иметь хороший журнал. И так трудно это сделать у нас в России. Уж очень мрачны у нас господа литераторы. Вот, к примеру, господин Новиков издавал журнал «Трутень»… Да ты не помнишь, ты тогда на войне был… И вот сей господин из нумера в нумер нудно обличал взятки. Да – с, у нас воруют. Но почему об этом нужно скорбеть из нумера в нумер? Почему публика должна все видеть в черном свете? Ах, господа русские литераторы! Почему вы все время требуете от всего рода человеческого совершенства, ему не свойственного? Пришлось журнал закрыть… Но все-таки от Европы отставать не хочется. И вообще правитель должен знать общественное мнение. И решилась я опять издавать журнал «Собеседник». Ты, конечно, читал?

– Мы в Москве больше рысаками интересуемся, матушка.

– А жаль, – увлеченно говорила императрица. – Большой успех имею у публики. Я сама издаю журнал… анонимно. Но какие тайны у нас в России! Конечно, все всё знают. Я вызвалась печатать в моем журнале критические замечания публики. Вот, думаю, в Европе подивятся свободе нашей! А от ненужных вопросов убережет мое имя… Но я забыла о наших мрачных литераторах. Немедленно господин Фонвизин сделал вид, что не понимает, кто издает журнал на самом деле… И начал спрашивать. Как ты думаешь, что заинтересовало его теперь, когда мы достигли таких успехов в войнах, в образовании, в законодательстве? «Отчего много добрых людей мы видим в отставке? Отчего в прежние времена шуты чинов не имели, а сейчас имеют?» Я на это так ответила: «Потому что в прежние времена в России свободоязычия было поменьше». Ох, чувствую, опять жить нам без журнала!.. – Она усмехнулась и сказала графу: – Прости, все жалуюсь. Сам понимаешь: женщина. Пожаловаться-то хочется! Ну да ладно. Петербургские дела наши тебя не интересуют. – Она вздохнула. – А Гришу вспоминаю часто. Прошлый год был для нас тяжелым: брат твой ушел от нас. Затем граф Никита Иванович Панин, князь Александр Михайлович Голицын. Всех так сразу Господь к себе призвал.

Граф Алексей Григорьевич молчал.

– Как здоровье жены твоей?

– Спасибо, матушка государыня. Детей только нет. Взял молодую, думал, сына рожу. Кто род продлит?

– Ну, сын у тебя есть, Алексей Григорьевич.

– Незаконный отпрыск, Ваше величество. В ноги кланяюсь, что чинами его не забываете. Он у меня с малолетства в полк записан. Но законных наследников нету… Нас было пять братьев – и ни одного законного наследника. Ни у кого. Видать, за грехи, матушка.

– Ну, говори, зачем приехал, – усмехнулась государыня.

– Грех сними с наших душ, Ваше величество. Просьбу Гриши передать хочу. – Он помолчал. И, внимательно взглянув на государыню, спросил: – Ты хоть знаешь, матушка, как Григорий-то умер?

– Пожалей меня, Алексей Григорьевич, – торопливо сказала императрица. – Избавь от рассказа. Достаточно я пролила слез. Неделю на кровати колодой валялась. Неужто еще хотите?

– Гришкину волю сообщаю, – твердо начал граф. – Возьми ее из тюрьмы. Пускай в монастыре живет… Кроткая она, не опасная тебе. Прости холопа за слова безумные. Казни меня, но волю Гриши исполни.

Императрица холодно смотрела на графа.

– Мимо Шлиссельбурга ездить боюсь… Все тебе исполнил Гришка. И я тоже… Сердце пустое стало. Жить незачем… Исполнили мы твои поручения!

Глаза его бешено сверкали, это опять был опасный человек со шрамом.

– Поручения?! – вдруг в ярости вскочила императрица. – Неужто ты думаешь, что я давала бы поручения вам, если б вместо проклятых юбок на мне были ваши штаны?! Проклятие родиться женщиной! Вы были моими руками и глазами! Потому что баба! В этой стране, где баб презирают… где муж всему голова… я была…

– Исполни волю Гриши, матушка, – мрачно повторил Орлов. Она быстро ходила по кабинету, пила воду стакан за стаканом.

И вдруг успокоилась и проговорила с нежной улыбкой:

– Ну что ж. Коли вы стали так пугливы, герой Чесменский, и боитесь ездить мимо Шлиссельбурга, – она светски засмеялась, – теперь вам придется бояться ездить мимо Ивановского монастыря.

– Спасибо, матушка! – Орлов низко поклонился в ноги государыне.

– Ступай с богом, Ваше сиятельство, – ласково сказала императрица.

Орлов вышел из кабинета. Тотчас открылась дверь в стене, и в кабинете появился молодой красавец Александр Дмитриевич Ланской, генерал-адъютант, новый фаворит императрицы.

– Как странно, душа моя, – начала государыня, нежно глядя на молодого человека, – я сейчас подумала: Григорий Орлов и граф Панин всегда ненавидели друг друга, а умерли почти одновременно. Вот, должно быть, удивились эти люди, столь не любившие друг друга, тотчас встретившись на том свете!..

Орлов ехал в карете и весело разглядывал в окно весенние петербургские виды.

«Значит, Ивановский монастырь… Ишь, что задумала! Императрица Елизавета предназначала сей монастырь для призрения вдов и дочерей заслуженных людей. Вот и определила она туда ее собственную дочь. Кстати, игуменью там Елизаветой кличут. Значит, должна она будет обращаться к надзирательнице своей: „Мать Елизавета“. Да, умеет повеселиться государыня!..» И граф расхохотался.

Эпилог

Последняя встреча

Прошло еще десятилетие, наступила середина девяностых годов. Век умирал. Уходила эпоха. Уже сошли в могилу и Вяземский, и Грейг, и Радзивилл, и Потемкин, а Екатерина и граф Алексей Григорьевич все жили. В Петербург графа звали редко, да и сам он туда не стремился. Но переписывались они с императрицей с удовольствием, и милостями она графа не оставляла.

«На днях я послала ему табакерку с изображением памятника во славу его и написала: „Я в табакерку насыпала бы табаку, батенька, растущего в моем саду. Но опасаюсь, что дорогою высохнет“».

В редкие наезды в столицу граф непременно бывал принят государыней.

Из записок последнего секретаря Екатерины Второй Александра Моисеевича Грибовского:

«Граф Орлов хоть в отставке и живет в Москве, но находится в особой милости у государыни. Он пишет ей письма и всегда получает от нее ответы… В нынешний приезд граф привез к нам в Санкт-Петербург свою совсем молоденькую дочь Анну. Я никогда не видел графа прежде. Но по высокому росту, нарочитому в плечах дородству и по шраму на левой щеке я сразу узнал героя Чесменского».

– Проси… Проси Алексея Григорьевича!

Граф Орлов в аншефском мундире с шитьем входит в уборную государыни. Он ведет за руку девочку в белом кисейном платье, с великолепными бриллиантами.

– Боже мой… Значит, это она?! – восторженно и ослепительно улыбается императрица.

– Да… Дочь моя Анна. Мать померла сразу после родов. Сирота она у меня. Гувернера взял, воспитателей, да разве мать заменишь?..

– Слыхала, слыхала, что души в тебе отец не чает, – ласково говорит Екатерина девочке. – Ну, подойди ко мне, дитя мое!

Девочка, потупясь, испуганно подошла. Императрица нежно подняла ее лицо, целует в щеку и произносит торжественно:

– Твоему отцу мы обязаны частью блеска нашего царствования. Это он присоветовал нам послать флот в архипелаг и пожег турок.

Девочка совсем оробела, молчит.

– Ну, поиграй с собачками, – смеется императрица и милостиво указывает на двух левреток, лежащих в корзине. – Познакомься: это семейство сэра Тома Андерсена-младшего…

Анна подходит к собачкам и молча стоит над ними, не зная, что делать. Собачки лают.

– Ах, мой друг, – говорит императрица графу, – поверь моему предсказанию: эта девушка много хорошего обещает!

Анна Алексеевна Орлова, оставшись после смерти отца двадцати с небольшим лет и оказавшись владелицей величайшего состояния в России, отказала многочисленным женихам. И до смерти жила в постоянных молитвах и постах, будто замаливая чьи-то грехи. Она купила землицу близ новгородского Юрьева монастыря, перебралась туда на постоянное жительство и перенесла в монастырь прах отца и братьев его, Григория и Федора…

Девочка пытается играть с собачками.

– Ну до чего хороша, отбоя от женихов не будет! – говорит Екатерина и с улыбкой обращается к графу: – Вы редко посещаете меня, Ваше сиятельство, но я часто думаю о нас, о нашей жизни. Вот и дожили до революции… Наказал Господь… Вот и увидели, батюшка, как чернь на глазах благодушествующих монархов отрубила голову христианнейшему королю… А ведь началось-то все при нас с тобой. Со слов наших поспешных о свободе, о просвещении…

Да и сама я, что самое смешное, всю жизнь посвятившая себя идее самодержавия, как безумная, повторяла все эти злые умствования французских мудрецов и гиппохондриков – Руссо и прочих… И вот теперь, в старости, я узнала: свобода лишь призрак обманчивый, ведущий к хаосу и к бездне. А эти наши разговоры о реформах… О, теперь я поняла… Бойтесь перемен, самодержцы! Ибо лучшее всего лишь враг хорошего.

Алексей Григорьевич с почтительной усмешкой слушал императрицу.

– Да тебе это все неинтересно… рысаки!.. – Она засмеялась. – Прости, мой друг, но я все больше чувствую, что совсем одна. Они все умерли, не с кем поговорить… Они все ушли…

Неслышно открылась потайная дверь в стене, и появился черноволосый красавец, этакий «изящный французик», Платон Александрович Зубов, князь, генерал-адъютант, последний фаворит Екатерины.

– Ах, Платон, душа моя… – начала императрица.

Увидев Орлова, фаворит сделал капризную гримасу и исчез в стене. – Ох, своенравный ребенок… Да-да, знаю, ты с ним не ладишь, Алексей Григорьевич. А я всегда мечтала, чтобы вы все… все дружили… Этот гениальный ребенок так скрашивает мое одиночество. – Она вздохнула. – Вечная весна! – Она улыбнулась. – Кстати, все хочу спросить тебя, граф: почему ты живешь один? Жена твоя померла уж давно… Ты здоров, слава богу. И вообще богатырь хоть куда! Да и дочери твоей лучше будет. – Императрица нежно взглянула на девочку, игравшую с собачками. – Решайся, граф, я так люблю устраивать чужие браки…

– Не могу, – усмехнулся граф, – после нее – все… Жену взял, думал – получится… И – ничего! Все пустое.

Императрица с изумлением поглядела на него, а граф бессвязно шептал:

– Будто опоила она меня. Забыть ее не могу… Вот ведь как оказалось-то: во всю жизнь только ее и любил…

Екатерина глядела на него с возрастающим удивлением.

– Ты о ком… Алексей Григорьевич?

– Да ты что, матушка?.. – прошептал Орлов.

Екатерина продолжала смотреть на него с величайшим изумлением.

– Ваше величество… Неужто всерьез… не помните?..

– Ах, Алексей Григорьевич, – благодетельно сказала императрица. – Мы учредили три десятка новых губерний, выстроили, почитай, сто пятьдесят новых городов, заключили четыре десятка мирных трактатов… А сколько было войн и побед!.. И притом писали прозу, стихи, пьесы… Ну как тут нам все в голове удержать-то? – И она засмеялась и совсем ласково сказала: – Не сердись, Христа ради, Алексей Григорьевич, но… не помню.

Ветер, ветер метет снег по двору Петропавловской крепости, где когда-то был Алексеевский равелин и была та могила…

И заброшенная часовня во дворе разрушенного Новоспасского монастыря…

И старинный шандал с экраном в том таинственном старом доме: она томно склонила прекрасную головку, и все гадает, и все глядит в серебряный таз на маленькие кораблики с горящими свечами…

Александр II

Предисловие

Воспоминание о будущем

История Александра II – заключительная часть трилогии «Три царя». Последний царь Николай II, первый большевистский царь Иосиф Сталин и, наконец, последний великий русский царь Александр II – ее герои. Отцы и жертвы великой исторической драмы, разыгравшейся в России в конце XIX – первой половине XX века.

Мы до сих пор ищем ответы на мучительные вопросы: почему от царя, названного русской Историей «Царем-Освободителем», уничтожившего постыдное русское рабство, реформировавшего всю русскую жизнь, к концу его правления отвернулось русское общество? Почему плодом первой русской перестройки стала могущественнейшая террористическая организация, до той поры невиданная в Европе? Почему великого реформатора убили дети его же перестройки?

Но загадки того времени касаются не только России. Русский террор, родившийся во времена Александра II, предвосхитил террор нашего века. И в нынешних газетах можно прочесть те же фразы, те же идеи, которые волновали давно истлевших в земле русских террористов в дни Александра II.

Они – были первыми! И даже понятие «война с террором» принадлежит все тому же Александру II – его времени.

Так что банальнейший, но (увы!) вечный афоризм: «Основной урок Истории заключается в том, что люди не извлекают из Истории никаких уроков» явился эпиграфом и к этой книге. Впрочем, как и запись в дневнике брата царя, великого князя Константина Николаевича:

«Может быть, это самая важная эпоха в тысячелетнем существовании России».

Вступление

«Цезарь, бойся мартовских ид»

Слова, прозвучавшие две тысячи лет назад в Древнем Риме, стали опасным пророчеством и для русских кесарей…

Величайший и ужаснейший из московских царей Иван Грозный умрет в марте – возможно, отравленный…

11 марта 1801 года был убит император Павел I.

В марте отречется от престола последний русский царь Николай II. Март станет концом трехсотлетней династии.

И первый большевистский царь Иосиф Сталин умрет также в марте месяце, возможно, убитый соратниками.

И сейчас на нашем календаре 1 марта 1881 года… И произойдет это событие – одно из самых таинственных в русской истории.

Петербург. 2 часа 15 минут… Император Александр II выходит из Михайловского дворца, где был в гостях у своей кузины.

Императору в следующем месяце должно исполниться шестьдесят три года. Но царь – еще молодец! В шинели с бобровым воротником на красной подкладке, в золотых эполетах с вензелем его отца – высок, прям, гвардейская выправка. Последний красавец-царь романовской династии.

Карета стоит на пандусе, на фоне мраморных колонн дворца, окруженная небывалой для русских государей охраной. Шестеро казаков верхом на лошадях окружают карету, еще один казак сидит на козлах вместе с кучером, и за каретой следуют еще двое саней – с охраной.

Императорский поезд – карета и двое саней – отъезжает от Михайловского дворца. Весело скачут лошади, стремительно несется карета, так что сани охраны с трудом поспевают за ней.

Карета поворачивает на Екатерининский канал, и вместе с ней сейчас повернет и русская История.

Наша Северная Венеция еще покрыта мартовским снегом… Снег – на булыжной мостовой вдоль канала. Народу совсем мало: мартовский петербургский ветер, пробирающий до костей, сдул с канала гуляющую публику. По тротуару прогуливаются полицейские – они должны охранять проезд императорской кареты.

Но они почему-то не замечают молодого человека, спешащего навстречу карете. Он явно нервничает, и в руке у него что-то подозрительное, величиной с тогдашнюю коробку конфет «Ландрин», завернутое в белый платок.

Молодой человек подождал приближающуюся карету и швырнул сверток под ноги лошадям.

Эхо мощного взрыва прокатилась по каналу.

На булыжной мостовой лежит убитый – один из казаков, охранявших карету, рядом с мертвецом кричит, корчится в муках мальчик, несший корзину с мясом… Кровь, обрывки одежды на покрытом снегом булыжнике.

Императорский поезд останавливается. Государь, невредимый, выходит из кареты. Поздно бросил бомбу молодой человек – видно, сильно нервничал.

И дальше начинается непонятное… И охранники, и государь знают, что бомбист наверняка не один. И кучер, и охрана умоляют государя побыстрее уехать с канала. Но к полному изумлению охраны, государь, переживший к тому времени уже несколько покушений, совсем не торопится уехать! Напротив, он начинает странно расхаживать вдоль Екатерининского канала…

Будто чего-то ждет.

И в этот загадочный миг мы на время оставим – и государя, и Екатерининский канал.

Часть первая

Великий князь

Глава первая

Родословная героя

«Рок суровый»

Отцом нашего героя был великий князь Николай Павлович – один из братьев правившего тогда императора Александра I, его матерью – старшая дочь прусского короля Вильгельма III, Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина. Приняв православие, приняла она и новое имя – Александра Федоровна.

Наш герой был рожден в Москве, в Кремле – в «чудный весенний день 17 апреля 1818 года… на Святой неделе, когда колокола своим перезвоном славили праздник Воскресения Христова», – вспоминала в своих мемуарах его мать.

Но несмотря на счастье и праздник, мать нашего героя добавила вслед за этим удивительные слова: «Помнится мне, что я почувствовала тогда нечто важное и очень грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда стать императором».

Не зря так грустит вчерашняя немецкая принцесса при мысли, что ее сын может стать императором бескрайней страны. И не зря будущий воспитатель нашего героя, знаменитый поэт Василий Жуковский, в стихах воспевший его рождение, провидчески советовал младенцу «не трепетать, встречая Рок суровый».

Кровь и насилие сопровождали историю его предков, царей из династии Романовых. И убийство собственных государей стало тайной русской традицией в XVIII веке. Частью родословной нашего героя.

Походы гвардии на дворец царей

Кухарка-императрица

Все началось с двух событий, вначале совсем не связанных.

В самом конце XVII века прапрадед нашего героя, Петр Великий, создал российскую гвардию. И событие второе: в самом начале XVIII века наш великий император начал завоевание Прибалтики.

Именно тогда и случилась история, перед которой меркнут все сказки о Золушке. Пожалуй, это была самая волшебная история волшебного XVIII века.

В Лифляндии, в убогой комнатушке в доме пастора Глюка жила прехорошенькая кухарка Марта, дочь лифляндского крестьянина. Марта была замужем, хотя и жила без мужа. На ней женился заезжий шведский драгун. Хитрец побаловался с хорошенькой кухаркой и уехал воевать. Но так и не вернулся – то ли погиб, то ли забыл о Марте. Так и постарела бы наша красотка, стряпая и стирая в пасторском доме, если бы… Если бы не пришли русские войска и не попала Марта в русский плен.

И далее начался волшебный путь вчерашней кухарки – сначала это была постель командующего, графа Шереметева. Потом ее пышное тело укладывается в кровать повыше – к всесильному фавориту Петра Великого князю Меншикову. А оттуда был прямой (и весьма частый) путь – в царскую постель.

По поводу этого события был даже нарисован тогда лубок. На нем был изображен царь, восседавший за пиршественным столом. И вельможа подводил к царю грудастую, дебелую красавицу. Подпись гласила: «Верноподданный уступает царю самое дорогое». Так что не прошло и года, как кухарка Марта вместо кухни пастора оказалась в царском дворце.

Обычно все эти минутные пассии быстро исчезали из спальни пылкого Петра. Но Марта осталась в ней навсегда. Прелести красавицы и ее добрый характер сотворили невероятное: император Всероссийский женился… на вчерашней кухарке. Марту крестили, и под именем Екатерины Алексеевны Петр короновал ее императрицей.

В 1725 году Петр опасно заболел. У постели умирающего царя собрались ближайшие вельможи. По стойкой легенде, великий император коснеющим языком успел только сказать: «Отдайте все…». Но кому отдать, он сказать не успел.

В миг важнейшего повеления насмешливая Смерть забрала всесильного царя!

Пока обряжали тело, вельможи собрались в соседней дворцовой зале – решить, кому отдать «все», то есть величайшую империю, протянувшуюся на полсвета – от Балтики до Тихого океана. И вот тогда в той же зале они с изумлением увидели… гвардейских офицеров! Это пришли командиры гвардейских полков, созданных Великим Петром.

На возмущенные вопросы вельмож «Как посмели?!», ответом была барабанная дробь… с улицы! И, выглянув в окно, вельможи увидели гвардейцев, собравшихся во дворе. Все выходы из дворца оказались заняты гвардией. И гвардейские командиры выкрикнули бывшую кухарку императрицей Всероссийской Екатериной I. (Появиться бы в это время драгуну – первому мужу новой императрицы!)

Весело правила Екатерина I. От новой императрицы осталась дворцовая расходная книга. В ней траты на шутов и пиры вполне соразмерны с расходами на все государство.

Вот так в XVIII веке на политическую арену вышло детище Великого Петра – гвардия. И весь век с нее не уходила.

И уже вскоре удалая гвардия сотворила еще одну императрицу.

Второй поход гвардии

Императрица-нимфа

После смерти Екатерины I ее дочь Елизавета «жила в полнейшем ничтожестве». Постаревшие сподвижники Петра Великого пригласили править страной потомков родного брата Петра Великого – Ивана.

В Россию приехали принц и принцесса Брауншвейгские. Императором был объявлен их сын, младенец Иоанн Антонович. А так как он еще в колыбельке лежал, правительницей при несмышленыше стала его мать – принцесса Анна Леопольдовна.

Не понимали пришельцы из Брауншвейга, как опасна наша гвардия. Но дочь Великого Петра понимала.

Елизавета была рождена до брака матери с императором. И лишь после брака была привенчена — объявлена законной дочерью Петра. Дитя любви была чудо как хороша. Копна рыжих волос, божественная фарфоровая кожа с легким розовым румянцем. И формы самые что ни есть соблазнительные – великолепный рост, высокая грудь, стройные длинные ноги. Некий немецкий дипломат, увидев ее, упал в обморок от ее красоты.

Была она безумна в страсти. Кровь Марты бросала ее в объятия простолюдинов. Казак Розум, красавец-певчий, которого она увидела в придворной церкви, сразу завладел ее сердцем. Елизавета превратила безродного казака Розума в графа Разумовского, и он стал ее любовником на долгие годы.

На портретах бросается в глаза крепкий волевой подбородок нимфы – подбородок ее беспощадного отца! Отдаваясь любви, рыжекудрая Елизавета не забывала о власти. Истинная дочь Петра не захотела жить в забвении. Волевой подбородок потребовал – рискнуть. И она обратилась к гвардии.

Холодной ноябрьской ночью 1741 года по Невскому проспекту ехали сани, окруженные тремя сотнями гвардейцев. А в санях… наша нимфа!

Сани направлялись к царскому дворцу.

По пути во дворец гвардейцы весело арестовывали полусонных вельмож, живших на дворцовой набережной. Так, с шутками и прибаутками, они отправили из постели в тюрьму главных сподвижников правительницы Анны Леопольдовны.

Приближаясь ко дворцу, чтобы избежать лишнего шума, нимфа покинула сани. И гвардейцы на руках понесли нашу красавицу ко дворцу. На крепких руках гренадеров явилась Елизавета в безмятежно спящий дворец. Когда караульный попытался ударить в барабан – вспороли барабан шпагой. Дворцом овладели без сопротивления.

– Пора вставать, сестрица! – разбудила Елизавета правительницу империи. Ночная революция победила. Законную правительницу отправили в крепость вместе с семейством. Младенца-императора наша нимфа взяла с собой в сани. Ребенок заливался смехом, радостно тянул ручки к гвардейцам. Елизавета целовала его: «Бедное дитя!». И, повздыхав, отправила «дитя» в вечное заточение – в Шлиссельбургскую крепость. И вчерашний император Всероссийский (этакая русская версия французской «Железной маски») вырастет в тюремной камере, не зная, кто он, за что попал в камеру. Там, в крепости (уже при Екатерине Великой), его и убьют охранники, а несчастные его родители сгниют в заточении.

На следующее утро Елизавета объявила себя императрицей и… полковником гвардейского полка. Она уважала гвардию.

Вот так наша гвардия совершила второй победоносный поход на царский дворец. Но, оказалось, совсем не последний.

Открытие прабабушки нашего героя

Императрица Елизавета I правила страной, как русская помещица – своенравно и взбалмошно, жестоко и одновременно добро.

Законного супруга и детей у нашей нимфы не было. И Елизавета придумала сделать наследником престола своего племянника. Это был сын ее старшей сестры и голштинского принца – Карл Петр Ульрих, в православии ставший именоваться великим князем Петром Федоровичем.

Елизавета подыскала ему жену – немецкую принцессу.

Софья-Фредерика-Августа была дочерью одного из бесчисленных немецких принцев на службе у Фридриха Великого.

Маленькую Софью отправили в далекую Россию. По пути в Петербург ее везли через Ригу. Там, в тюремном замке, под стражей содержалось несчастное брауншвейгское семейство, свергнутое императрицей Елизаветой.

Тень гвардейского переворота встретила эту впечатлительную и умненькую девочку уже на границах России.

В Петербурге вчерашняя лютеранка Софья-Фредерика, приняв православие, становится великой княгиней Екатериной Алексеевной.

Так начинается русская жизнь этой 14-летней девочки – будущей императрицы Екатерины Великой, прабабки нашего героя.

Впоследствии она расскажет о своей тогдашней жизни в знаменитых «Записках», которые прочтут после ее смерти все последующие цари из дома Романовых. И, как мы узнаем далее, прочтут с ужасом.

Неравнодушным женским взглядом описала Екатерина красоту императрицы Елизаветы, и конечно же, предмет всеобщей зависти – несравненные стройные, длинные ноги императрицы. Обычно они были сокрыты ужасным кринолином и юбками. Но нимфа, ставшая императрицей, придумала, как явить миру свои прелести. Как описывает Екатерина, во дворце устраиваются ночные маскарады, на которые императрица велит дамам являться в мужских нарядах. И тогда все ее фрейлины превращаются в жалких пухленьких коротконогих мальчиков, а сама Елизавета царит над ними высоким длинноногим красавцем.

Но маленькая Екатерина постепенно понимает истинную причину этих ночных маскарадов. Страх гвардии — память о ночной революции – скрывает это длящееся до рассвета дворцовое веселье.

И история захватившей власть Елизаветы становится искушающим примером для умненькой девочки. Уже в 15 лет, поняв ничтожность своего супруга, Екатерина начинает подкупать придворных подарками – создает свою партию.

И учится, учится у императрицы ее беспощадности.

Елизавета умело шла к цели. И шла к ней до конца, как ее отец. Затеяв войну с самим Фридрихом Великим, императрица положила тысячи солдат на поле боя.

Но в бесконечных неудачных битвах добилась главного – обескровила армию Фридриха. Нимфа уже приготовилась добить величайшего полководца Европы, но… Опять все та же насмешница – смерть! – заберет Елизавету накануне великой победы.

При этом, решавшая судьбы Европы, императрица оставалась малограмотной русской помещицей. Она была уверена, что в Англию можно проехать сухим путем. И, будучи безумно отважной, была до смешного… боязлива! Однажды в присутствии Екатерины императрица с привычным бешенством распекала своего министра. И, чтоб смягчить ее опасный гнев, появился шут с ежом. Увидев издали ежа, императрица побледнела. И с безумным криком: «Это же мышь! Это самая настоящая мышь!» – императрица всея Руси, подхватив юбки, пустилась наутек! Громившая Великого Фридриха и своих вельмож, Елизавета до смерти боялась мышей!

Но, наблюдая эти нелепости в поведении императрицы, маленькая Екатерина помнила главное: Елизавета сумела захватить престол. Изучая потаенную историю России, умненькая девочка открывает главный закон империи: неограниченное самодержавие в России, оказывается, ограничено. Ограничено волею гвардии. Так же, как в Древнем Риме, когда преторианские гвардейцы сажали на трон всесильных цезарей. Так что недаром русское царство гордо называло себя Третьим Римом.

Но несчастный муж Екатерины Петр этого не понял.

Третий поход гвардии на дворец – галантный

Муж Екатерины, император Петр III (прадед нашего героя), вступил на престол после смерти тетки.

Петр и Екатерина были первыми из династии Романовых, кто въехали в только что отстроенный Зимний дворец. (Покойная императрица Елизавета приказала построить этот дворец итальянцу Растрелли, но пожить в нем так и не сумела.)

Новый Зимний дворец станет домом-символом царей из династии Романовых.

Построенный на набережной вечно бунтовавшей реки Невы, он обращен парадными залами и главным фасадом к реке и Петропавловской крепости.

В этой крепости хоронили царей, в ее казематах сидели опаснейшие враги династии. Этот странный вид из царского дворца – на тюрьму и родовое кладбище – озадачивали впоследствии иностранных путешественников. Впрочем, не только их. Племянник героя нашей книги, великий князь Александр Михайлович (которого впервые поселили в Зимнем дворце), вспоминал: «Мы приехали в Петербург в период обычных туманов, которым позавидовал бы Лондон.

– Ваша комната приятна тем, – объяснил нам наш воспитатель, – что, когда туман рассеется, вы увидите напротив, через Неву, Петропавловскую крепость, в которой погребены все русские государи.

Мне стало грустно. Мало того, что предстояло жить в этой столице туманов, но еще недоставало этого соседства мертвецов!».

Для мужа Екатерины, императора Петра III, этот вид на тюрьму явился роковым предзнаменованием.

На портретах прадед Александра II Петр III изображен мощным воином в доспехах. На деле молитвенно обожавший армию император Петр III был слаб, тщедушен и… добр! Жалостливый император, вступив на престол, тотчас вернул из ссылки все жертвы прошлых переворотов – жертвы походов гвардии на дворец.

Был устроен великолепный бал для вернувшихся из сибирских ссылок. Все эти вчерашние временщики, великие интриганы, любовники прежних императриц, погубившие друг друга, теперь танцевали вместе в тысячеметровом мраморном Белом зале Зимнего дворца.

И один из возвращенных сказал новому императору: «Вы слишком добры, Ваше Величество. Русские не понимают доброты, здесь надо править или кнутом, или топором, только тогда здесь все довольны».

И другой возвращенный сказал Петру III то же: «Ваше Величество, доброта вас погубит!»

Но прадеда нашего героя погубила не доброта. Его погубило пренебрежение к гвардии. Простодушный император жестоко заблуждался: он искренне верил в неограниченность русского самодержавия. И творил то, что хотел.

Он мечтал послужить тому, кто был его кумиром и кумиром всей просвещенной Европы – Фридриху Великому. В то время как русская армия приготовилась добить прусского короля, он повелел немедля заключить с ним мир.

И вскоре в гвардейских казармах поползли слухи: император решил покончить с русской гвардией, распустить ее и набрать новую гвардию на своей родине, в Голштинии. Слухи, губительные для императора.

Кто распускал эти слухи, вычислить было нетрудно. В это время Петр III и его жена Екатерина стали врагами… И прадед, и прабабка нашего героя уже плели заговор друг против друга. Он готовился отправить ее в монастырь, а она его – на тот свет.

Но Екатерина оказалась куда способнее.

В Зимнем дворце она тайно принимала любовника – гвардейца Григория Орлова. У ее любовника было четверо братьев, и все – удалые храбрецы и любимцы гвардии. Через постель Екатерина присоединила к заговору всю гвардию.

Маленькое тело прабабки Александра и великолепное тело красавца-гвардейца… Правда, чуть не подвела шутка ее яростной плоти – Екатерина забеременела. Петр узнал об этом через шпионов. И решил подстеречь роды – уличить жену в измене и заточить в монастырь… Но когда приблизились роды, Екатерина велела камердинеру поджечь его собственный дом. Ребячливый Петр обожал фейерверки и пожары. И вместе со свитой тотчас укатил смотреть на любимое огненное зрелище… А в это время новорожденного, завернутого в бобровую шубу, уже вынесли из дворца. И когда Петр вернулся, истекавшая кровью железная маленькая женщина преспокойно встретила его… и даже угостила кофеем.

Наконец наступил день третьего (на этот раз – утреннего) переворота, устроенного гвардией.

Волею судьбы пришелся переворот на День ангела несчастного императора.

Екатерина жила тогда во дворце в Петергофе, а двор и император были в другом загородном дворце – в Ораниенбауме. Днем Петр отправился в Петергоф навестить супругу по случаю своего праздника. Но в Петергофе Екатерины не оказалось.

Ранним утром гвардеец Алексей Орлов, родной брат ее любовника Григория, примчал за Екатериной карету из Петербурга.

Алексей Орлов – великан, ударом кулака убивавший быка, знаменитый дуэлянт и Дон-Жуан. Как сказал о нем современник: «Я не поручил бы ему ни жены, ни дочери, но я мог бы свершить с ним великие дела».

Алексей Орлов нашел Екатерину в постели. Гвардеец разбудил ее знаменитыми словами: «Пришла пора тебе царствовать, матушка».

Но Екатерина колебалась.

И тогда (как гласит легенда) Алексей Орлов «влил в ее матку великую решительность».

И вот уже карета с удалым Алексеем Орловым на козлах мчит прабабку нашего героя в Петербург. В столице уже ждала ее все та же гвардия. И гвардия единодушно присягнула вчерашней немецкой принцессе. Детище Петра Великого – славная гвардия – радостно приготовилась свергнуть внука Петра Великого!

И состоялся этот невиданный поход – совсем в стиле века, который именовался галантным. На коне, в гвардейском мундире, в шляпе, украшенной дубовыми листьями, очаровательная Екатерина. Она возглавила марш императорской гвардии против императора всея Руси.

Рядом с ней еще одна красотка в мундире – юная сподвижница Екатерины княгиня Дашкова.

Несчастный прадед Александра тотчас потерялся. Вокруг немедля началось бесстыдное бегство придворных. Но знаменитый фельдмаршал Миних остался ему верен. Этот семидесятилетний вояка предложил отплыть в Кронштадт – в неприступную морскую крепость. В Кронштадте отсидеться, собрать верные войска и оттуда идти отвоевывать Петербург. Петр был в восторге. Он так же легко воодушевлялся, как и впадал в отчаяние… Снарядили галеру и маленькую яхту. На эти суда посадили остатки перепуганного двора – всех, кто еще не успел убежать. Дамы в роскошных платьях, кавалеры в парадных мундирах – все это общество, сверкающее драгоценными камнями и золотом, поплыло к крепости Кронштадт. Но великая прабабка нашего героя уже все предусмотрела – Кронштадт был захвачен ее сторонниками. И солдатня со стен крепости велит убираться прочь законному императору.

И Петр тотчас теряет волю – рыдает.

Старый фельдмаршал, объятый негодованием, стыдит его: «Неужели Ваше Величество не сумеет умереть, как император, перед своим войском! Если вы, Ваше Величество, боитесь сабельного удара, возьмите в руки распятие, и они не осмелятся вам навредить!»

Но император не хотел умирать, он послушно сдался!

Екатерина заточила супруга на очаровательной мызе Ропша. Она сохранила письма арестанта-императора из заточения. Впоследствии его правнук – наш герой – прочтет их.

В этих письмах император всея Руси «нижайше молит» разрешить ему справлять нужду без охраны, «нижайше просит» разрешить прогулку… Свои письма к жене – прусской принцессе, узурпировавшей трон его предков, он униженно подписывает: «Ваш слуга Петр».

Но Екатерина не отвечает – видно, ждет, когда тюремщики догадаются, чем следует закончить эту галантную революцию. И они догадались.

Что произошло той ночью? Есть много версий. Вот одна из них, наиболее вероятная:

«Алексей Орлов, родной брат любовника Екатерины, гигант с жестоким шрамом через всю щеку, два метра росту, поднес вчерашнему императору бокал с вином и ядом. Несчастный выпил, и пламя тотчас распространилось по его жилам. Все это возбудило в свергнутом Государе подозрение, и он отказался от следующего бокала. Но они употребили насилие, а он против них – оборону. В сей ужасной борьбе, чтобы заглушить его крики, они повергли его на землю и схватили его за горло. Но так как защищался он всеми силами, какие придает последнее отчаяние, а они избегали нанести ему раны… (ведь надо было потом выставить для прощания его тело. – Э.Р.), они набросили ружейный ремень на шею императора. И Алексей Орлов обоими коленями встал ему на грудь и запер дыхание. И он испустил дух в руках их».

В Петербурге объявили, что император «скончался от геморроидальной колики». В Европе фраза стала нарицательной. И впоследствии, когда Екатерина пригласила в Петербург Д’Аламбера, знаменитый французский энциклопедист отказался. И написал Вольтеру: «Я подвержен, к сожалению, геморрою, а в России эта болезнь, судя по всему, смертельна».

И, как возмездие, сама великая прабабка Александра будет умирать жалко… Удар настиг ее в туалете. С трудом слуги выволокли ее из уборной. Тело было тяжелое, а слуги постарели вместе с ней.

Императрицу уложили в ее комнате на полу, на матрасе, врачи запретили ее тревожить… И на этом жалком матрасе, на дворцовом полу будет умирать Великая повелительница. От французских энциклопедистов, Вольтера, Фридриха Великого, всех европейских монархов до крымского хана и кочующих киргизов – все умы были заняты этой женщиной. Нити главной политической игры в Европе были в ее руках… «И когда она дергала, Европа содрогалась, как картонный паяц», – писал современник. Прав был ее вельможа, который гордо говорил: «Ни одна пушка в Европе без нашего на то дозволения выстрелить не смела!»

И вот она умирала – на полу… «Не собирайте себе сокровищ на земле…» Около нее осталась только верная служанка. Императрица громко хрипела. И этот хрип был слышен в соседней комнате, где ее сын, дед нашего героя, новый император Павел I, придумал устроить себе кабинет. И придворные, устремившиеся теперь в кабинет нового владыки, пробегали мимо спальни беспомощной властительницы. И из любопытства открывали дверь и нагло глазели на умиравшую…

В одиннадцатом часу в кабинет Павла вошел доктор-англичанин и сообщил, что императрица кончается.

В спальне Екатерины горело всего несколько свечей. В полумраке Павел и придворные ждали самого таинственного мига. Часы ударили четверть одиннадцатого, когда великая прабабка нашего героя испустила последний вздох – отправилась на Суд Всевышнего.

«Династия, загадочная для самое себя»

Все бумаги покойной императрицы были собраны в ее Секретном кабинете. Именно здесь ее сын император Павел I и нашел большой запечатанный конверт с надписью: «Его императорскому Высочеству Павлу Петровичу, любезнейшему моему сыну». В конверте находились «Записки Екатерины» – мемуары его матери… И, конечно же, он начал читать их немедля.

И уже вскоре читал с ужасом.

С бесстыдной откровенностью, в духе Руссо, Великая императрица писала о своей жизни… Главным героем «Записок» Великой императрицы был несчастный, погубленный ею муж. Она беспощадно описывала Петра III – жалкий, инфантильный, постоянно влюбляется в каждую новую фрейлину… «исключением остается только его собственная жена»… Он не спит с Екатериной, потому что попросту не знает, как это делать. Поэтому в течение 9 лет она не может родить наследника. Но наследник необходим. Этого требуют интересы империи. И тогда приставленная к ней фрейлина сообщает Екатерине от имени потерявшей терпение императрицы Елизаветы:

– Бывают положения, когда интересы высшей важности требуют исключения из всех правил…

И она предлагает Екатерине самой выбрать себе любовника – для рождения наследника. И она выбирает… И вскоре рожает сына – будущего императора Павла I!

Можно представить ужас Павла после чтения материнских «Записок». И Павел положил «Записки» в большой конверт и навсегда запечатал их своей печатью… Когда на престол вступил Николай I, отец нашего героя, то первым делом он прочитал «Записки». И, назвав Великую Екатерину «позором семьи», запретит читать постыдные «Записки» даже членам романовского семейства.

Наш герой, Александр, прочтет их, только став императором, после смерти отца. И на конверте с «Записками» появится надпись рукой Александра II: «Запечатать до востребования».

Видимо, и он пришел в ужас: значит, они не Романовы?!

Тайна его династии

Но в Секретном кабинете Екатерины среди ее бумаг остался обрывок письма, который она забыла уничтожить. Это письмо от ее несчастного мужа.

Петр III писал: «Мадам, я прошу Вас не беспокоиться, что эту ночь Вам придется провести со мной, потому что время обманывать меня прошло… Кровать стала слишком тесной для нас двоих. После двухнедельного разрыва с Вами, Ваш несчастный супруг, которого Вы не хотите удостаивать этим именем…».

Здесь текст обрывается, но зато сохранилась дата. Письмо написано на следующий год после свадьбы. Значит?! Значит, он спал с нею! И никакого равнодушия к ней у Петра не было! Это она, видимо, испытывала к нему непреодолимое отвращение. Она не хотела с ним спать, а он страдал, но не смел из стыда пожаловаться тетке-императрице. И только когда Елизавета потребовала наследника, Екатерине, видно, пришлось победить отвращение. И она понесла сына. Так что скорее всего Павел I был законным сыном Петра III. Именно поэтому у Павла были внешность, характер и даже привычки отца! Именно потому Екатерина так не любила Павла, рожденного от ненавистного супруга! А всю историю про любовника, который будто бы являлся истинным отцом Павла, она скорее всего придумала. Чтобы после ее смерти сын не начал мстить за отца. И не преследовал ее сподвижников. Тех, кто удавил его отца и которых она так ценила. И не сеял тем самым смуту в государстве, которое и было, пожалуй, единственной истинной любовью этой женщины.

Так что и в «Записках» Екатерина осталась той, кем была всегда – Правительницей.

Но если все-таки там была написана правда?!

Тогда после «Записок» Великой императрицы Романовы стали навсегда тайной. Тайной для самих себя.

Страсти по прадеду

Вступив на престол, дед нашего героя Павел решил побороться с «Записками» матери. Для начала Павел приказал торжественно перезахоронить Петра III. Чтобы все увидели – сын чтит отца.

Петр III был похоронен в Александро-Невской лавре. Екатерина отказала ему в праве лежать в Петропавловском соборе, где должно покоиться русским государям.

И Павел приказывает перенести прах Петра III на законное место – в Собор.

Но сначала ночью в Александро-Невскую лавру в черных траурных каретах Павел привез все семейство. Гроб Петра III был поднят и открыт. Прадед нашего героя истлел – рассыпались его кости, сгнил мундир, остались только перчатки, ботфорты и шляпа, в которой покоился череп. Но Павел заставил всю семью приложиться губами к печальному праху. Сам Павел, красавица-жена, дети – все целовали страшный череп… Отцу Александра Николаю было тогда несколько месяцев от роду. Но и его, новорожденного, поднесли к открытому гробу.

После чего в Зимнем дворце были выставлены два гроба для прощания.

Екатерина II и Петр III вновь соединились – после смерти.

И наступил день перезахоронения удавленного императора. Прах Петра III должен был отправиться в Петропавловский собор – для нового упокоения. И Павел приказал вчерашнему убийце отца – графу Алексею Орлову нести вслед за гробом корону убитого им императора.

В лютый мороз медленно двигался катафалк. А позади него на подагрических ногах с короной на малиновой подушке шагал старый гигант со зловещим шрамом через все лицо… Многие тогда говорили, что этот шрам – след предсмертного отчаяния несчастного Петра III… Будто, погибая, Петр выхватил тесак у убийцы и оставил на его лице этот знак.

И двухметровый больной старик в лютый мороз шагал на своих подагрических ногах, но все-таки донес корону до Петропавловского собора.

Четвертый поход гвардии: табакеркой – государя

Какие страшные и… великие люди жили в тот век! Все тот же граф Алексей Орлов – он не только убийством государя прославился. В дни войны с турками командовал русской эскадрой. В Чесменской бухте в яростном сражении сжег весь турецкий флот. Это было самое кровопролитное морское сражение века.

Особые были люди. И дед нашего героя справедливо их страшился.

В центре столицы Павел воздвигнул Михайловский замок, окруженный неприступными стенами, со рвами, заполненными водой, и караулами гвардии.

Но, построив замок, дед Александра так и не смог понять до конца, как опасна наша гвардия. Как и его несчастный отец Петр III, Павел I верил в абсолютную силу самодержца.

Он жаждал управлять всем – запрещая. Он управлял танцами («запрещение танцевать вальс»), одеждой («запрещены сюртуки с разноцветными воротниками и обшлагами» – повелел, чтоб они были одного цвета), внешностью («запрещение всем носить широкие большие букли», «запрещение носить бакенбарды») и даже звуками («запрещено, чтобы кучера и форейторы, ехавши, кричали»).

Гордо заявлял шведскому послу: «В России нет важных лиц, кроме того, с которым я говорю и пока я с ним говорю».

Но властелин миллионов подданных, хозяин обширнейшей империи забыл историю: его самовластие было ограничено. Не конституцией, не парламентом, но – удавками гвардейцев. Забыл он открытие своей матушки.

Будучи наследником престола, в своем дворце в Гатчине Павел создал свое карманное войско, как когда-то его убиенный отец Петр III. Его гатчинцы были воспитаны на той же строгой прусской дисциплине. И строгость гатчинской дисциплины Павел начал вводить в изнеженную екатерининскую гвардию. Со страстью, граничившею с безумием, он беспощадно карал екатерининских гвардейцев за малейшую небрежность – в форме или при маршировке. И теперь, отправляясь на парад или в караул, офицеры брали с собой ассигнации. Потому что очень часто не угодивших ему гвардейцев Павел с плаца прямиком отправлял в полки на окраинах России. А порой «дамоклова кибитка», как назвал ее Герцен, беспощадно увозила их в Сибирь или в крепость.

В самом элитном конногвардейском полку из 132 екатерининских офицеров осталось… только двое! Все свое четырехлетнее царствование он будто мстил гвардейцам матери за гибель отца!

Но не понял он до конца фразы гордого генерала-гвардейца: «Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться». Не оценил.

И вот уже в гвардии составлен заговор.

Самое ужасное: дядя нашего героя, Александр, знал о заговоре против собственного отца. «Знал – и не хотел знать», – как скажет впоследствии граф Пален. Заговорщики пугали его неминуемым кровавым восстанием гвардии, коли на престоле останется отец, и его собственной гибелью по воле безумного Павла. Но они пообещали Александру: «Император останется невредим, его лишь заставят подписать акт об отречении». И после отречения, как писал один из ближайших друзей Александра, князь Адам Чарторыйский, Александр решил предоставить Павлу в полное распоряжение Михайловский замок, в котором низверженный монарх мог бы найти спокойное прибежище.

Как мог поверить Александр в эту мирную идиллию, зная судьбу несчастного Петра III?! Так что, точнее сказать, Александр заставил себя поверить. И все произошло, как и должно было произойти.

Перед тем как убить императора, гвардейцы собрались на веселый ужин.

Было выпито много вина. И в речах уже прозвучали страшноватые слова из далекого будущего. Например, лейб-гвардеец полковник Бибиков (его родственник возводил на престол Екатерину II) объявил, что нет смысла избавляться от одного Павла, но лучше «отделаться сразу от всей царской семьи». Но остальные заговорщики его не поддержали.

В полночь к потайному входу в Михайловский замок подошла толпа разгоряченных вином гвардейских офицеров. Среди них были последний любовник Великой Екатерины князь Платон Зубов и его брат Николай. Их вел любимый адъютант Павла. Заговор возглавлял граф Пален – другой любимец императора.

Заговорщики в парадных мундирах, со шпагами наголо ворвались в спальню Павла I. Но в спальне не было никого… С ужасом поняли: Павел сбежал, теперь всем им – конец! Пока офицеры пребывали в панике, один из вожаков, высокий, флегматичный генерал Леонтий Бенигсен, опершись на камин, неторопливо осматривал комнату. В углу огромной спальни стояли ширмы. И там, под ширмами, генерал и разглядел босые ноги самодержца. Несчастный Павел, услышав шум приближающихся гвардейцев, успел там спрятаться.

– Le voila, – насмешливо сказал генерал Бенигсен и показал рукой на ширмы. И гвардейцы выволокли оттуда несчастного государя.

Как бывает с деспотами, он сразу стал жалок и беспомощен. Маленький, курносый, в белых кальсонах, в ночной рубашке с длинными рукавами, он был похож на испуганного мальчика. И тогда вся пьяная толпа набросились на Павла… Он то неумело отбивался и просил пощады, то молил, чтоб дали время прочесть перед смертью молитву, то угрожал…

И, разгоряченный вином граф Николай Зубов, громадный, похожий на мясника, ударил со всей силы государя всея Руси в висок – углом массивной золотой табакерки. Павел упал на пол.

После чего генералы дали офицерам закончить дело. Братья Зубовы и Бенигсен торопливо покинули спальню. По одной из версий, француз – камердинер Платона Зубова сел на живот государя всея Руси. И двадцатилетний гвардеец-семеновец Яков Скарятин снял с себя офицерский шарф. И этим шарфом задушил самодержца Всероссийского.

По другой версии, «теснясь один на другого», императора душили всем скопом. А потом пьяные издевались над трупом – пинали сапогами бездыханное тело деда нашего героя.

И несчастному, задыхавшемуся от слез Александру пришлось объявить:

– Батюшка скончался апоплексическим ударом, все будет как при бабушке.

И со всех сторон – победный крик гвардейцев: «Ура!»

Павла нарядили в гвардейский мундир, треугольную шляпу надвинули на лицо, чтобы скрыть постыдный синяк от удара табакеркой. И только тогда позволили проститься с мужем «жалобно рыдавшей императрице». Она «упала на тело императора и обняла его». Но все тот же генерал Бенигсен весьма решительно попросил ее «не затягивать сцены прощанья, которая может повредить драгоценному здоровью Вашего Величества».

Как и в случае с убитым Петром III, объявлено было, что император скоропостижно и мирно скончался. Тело императора выставили в Михайловском замке – для прощания. Но как писала мадам де Сталь: «В России все – секрет, но ничего не тайна». И петербургское общество ринулось поглядеть на скоропостижно умершего. Но тело выставили умело. Греч вспоминал: «Я раз десять ходил в Михайловский замок и смог увидеть только подошвы его ботфорт и поля широкой шляпы, надвинутой ему на лоб. Едва войдешь в дверь, указывали на другую: «Извольте проходить!»

Вот так дядя нашего героя, будущий победитель Наполеона, стал императором Александром I.

Новый император не посмел тронуть гвардейцев-цареубийц.

И гвардеец Скарятин, играя в карты, вешал свой офицерский шарф на спинку стула, и все гадали: тот ли это шарф, которым удушили отца нового императора. Генерал Бенигсен стал одним из командующих армией в войне с Наполеоном. И когда Александр будет клеймить Наполеона «кровожадным чудовищем», Бонапарт насмешливо напомнит царю о «подвигах его полководца в спальне его отца».

Семейный призрак

Имя зверски убитого Павла I было окружено легендами в романовской семье… В Гатчине, любимом дворце Павла I, была комната с забитой дверью.

Там хранилась кровать из Михайловского замка – с одеялами и подушками, окрашенными кровью Павла. И слуги утверждали, что не раз видели по ночам призрак убиенного императора, бродивший по парадным залам Гатчинского дворца. Призрак этот будто бы всегда появлялся перед роковыми событиями.

Маленький Александр, приезжая в великолепный Гатчинский дворец, мечтал увидеть призрак своего деда. И сестра последнего царя Николая II Ольга рассказывает в воспоминаниях, как они в детстве ночью бродили с Ники по гатчинскому дворцу, надеясь и боясь увидеть неприкаянную тень.

И отец нашего героя, великий князь Николай Павлович, в самый страшный свой день будто бы видел этот призрак.

Престол, которого никто не хотел

У убиенного императора Павла III было четверо сыновей.

Двое старших – погодки: Александр и Константин. И двое младших:

Николай (отец нашего героя) и Михаил.

В отличие от отца, маленького курносого Павла, Александр и Николай были атлеты – красавцы с медальными лицами. И в дальнейшем высокие красавцы-мужчины будут рождаться в романовской семье. Это жена Павла, плодовитая принцесса Вюртембергская, родившая Павлу восемь детей, принесла в романовскую семью красоту и стать Вюртембергской породы.

Между старшими и младшими братьями были почти два десятилетия разницы и пропасть в образовании.

Старших – Александра и Константина – Великая Екатерина отобрала у сына Павла. «Лучшая из бабушек» с младенчества руководила их образованием – сама придумала для них забавную азбуку, писала им сказки, проектировала «одежду, полезную для здоровья».

Даже воспитание детей Екатерина умело превратила в политический проект. Внуку Александру она мечтала передать престол вместо ненавистного сына Павла, Константину предназначала стать императором возрожденной Византии со столицей Константинополем (отсюда его имя!), которую задумала отвоевать у Турции. Россия и освобожденные балканские славяне должны были создать величайшую в мире – славянскую империю. Но свой проект великий политик осуществить не успела – императрицу хватил удар.

Однако убийство гвардейцами ненавистного ей Павла I посмертно осуществило мечту «лучшей из бабушек» – любимый внук вступил на престол и стал императором Александром I. И судьба уготовила Александру I победу над Наполеоном и всемирную славу.

Но чем старше становился победитель Наполеона, тем больше впадал в некую черную меланхолию. Убийство отца, участие в заговоре мучили. В 1819 году он прямо сказал брату Константину: «Должен сказать тебе, я устал и не в силах сносить тягость правителя». Это означало, что Константин (следующий по старшинству) должен был принять корону.

Константин любил убитого отца. Он был похож на Павла – такой же курносый с большими голубыми глазами. И был так же необуздан, горяч в гневе. Никогда не мог он забыть той мартовской ночи. Сразу после убийства императора в комнату Константина пришел вчерашний любовник его бабки, князь Платон Зубов. Константин спал, но Зубов грубо сдернул с него одеяло и, ничего не объясняя, заставил одеться. Константин решил, что его ведут убивать. Но его увезли из Михайловского замка в Зимний дворец, где заговорщики объявили его брата Александра императором.

Константин сказал тогда (конногвардейцу Саблукову): «Брат мой может идти царствовать, коли ему нравится. Но, если бы престол должен был перейти ко мне, я отказался бы!».

Престол, покрытый отцовской кровью, ужасал его. И потому на предложение брата Константин тотчас ответил, что готов «просить у него место второго камердинера… только бы не быть царем на троне!» И торопливо написал официальное отречение: «Не чувствую в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа…» и т. д.

Следующим по старшинству братом был Николай, отец нашего героя. Николай благоговел перед императором – победителем Наполеона и почитал Константина. В честь старших братьев он и назвал своих сыновей Александром и Константином.

Но Николая не готовили к трону. Его учили только военной муштре, и он преуспел в ней. Николая считали солдафоном в большой романовской семье. И, что куда опаснее, солдафоном считала его и могущественная гвардия.

В гвардии служили тогда многие столичные интеллектуалы и презирать «солдафона Николая» было модно. Так что император Александр понимал, как опасен престол для Николая.

Но выхода не было, и император Александр I отправился к отцу нашего героя. Царь не стал дискутировать, просто объявил младшему брату свою волю: в случае его смерти престол должен перейти к нему – Николаю.

Но император добавил: «Впрочем, это может случиться гораздо ранее. Я все чаще думаю сложить с себя обязанности и удалиться от мира. Европа нуждается в монархах молодых – в расцвете сил и энергии, а я уже не тот».

И мать нашего героя описала удивительную реакцию на это сообщение императора: «Мы слушали Государя, как два изваяния, с открытыми глазами и сомкнутыми устами…». Как и Константин, Николай пребывал в испуге… от предложения короны!

Он так же боялся престола, залитого кровью отца и деда!

И Александр I вынужден был его успокаивать: «Но минута, так вас устрашившая, еще не наступила… может, пройдет еще 10 лет», – сказал он на прощанье и уехал.

«Мы были поражены, как громом… В слезах и рыданиях от этой ужасной неожиданной вести мы молчали…», – записала мать нашего героя.

Слезы и рыдания от ужасной вести, что придется… царствовать!!!

Вот так случился этот великий российский курьез. Во всем мире братья обычно боролись за корону, даже на преступление шли. Здесь братья мечтали только об одном – отдать великое царство. Таков был итог походов гвардии на дворец.

А дальше случилось то, что и должно было случиться: до Александра I начинают доходить сведения о заговоре в гвардии. Гвардия вновь собралась в поход на дворец!

В 1820 году начальник штаба гвардейского корпуса генерал Бенкендорф пишет «записку», точнее – донос императору об этом заговоре.

Случилось опаснейшее: победа над Наполеоном обернулась в головах офицеров-интеллектуалов поражением идеи самодержавия. Гвардейские офицеры принесли из Европы домой, в Россию, идеи Французской революции.

«Не смысля, как привести собственные дела в порядок… они хотят управлять государством», – писал императору Бенкендорф и приложил список заговорщиков.

Но царь поступил неожиданно. Александр I, этот царь-мистик, видно, решил, что пришло возмездие. Та самая гвардия, которая когда-то посадила его на трон, теперь решила его с трона согнать. И он отдает свою судьбу в Божьи руки.

Выразив сожаление, что заговорщики стали «жертвой того самого французского духа вольности, которым он сам так восхищался в молодости», император… убрал донос в стол! «Я разделял и поощрял эти иллюзии, не мне подвергать их гонениям», – сказал он позднее.

Но это был совершенно новый заговор старой гвардии. Впервые за столетие в нем не участвовал никто из царской семьи. Как и в прежних заговорах, часть заговорщиков собиралась убить царя. Но не для того, чтобы, как прежде, посадить на трон своего императора. Но для того, чтобы вообще обойтись без царя… и объявить Республику!

Одним из главных заговорщиков был сын сибирского генерал-губернатора полковник Пестель. Он храбро воевал с Наполеоном. И этот русский Робеспьер, решивший основать Республику, ради безопасности будущей Республики задумал убить не только царя, но и всю царскую семью, чтобы исключить гражданскую войну. Впрочем, большинство заговорщиков были намного милостивее: они решили оставить императора на троне взамен его согласия на Конституцию.

Так в заснеженной России начался путь, который закончится гибелью династии, большевиками и великим расколом мира.

Однако дальнейшие сведения о заговоре заставили царя поторопиться с решением династических проблем.

16 августа 1823 года Александр написал тайный Манифест о престолонаследии. Наследником престола объявлялся отец нашего героя, великий князь Николай Павлович.

Но Манифест объявлен не был. В запечатанном конверте Манифест положили на секретное хранение в главном храме России – в Московском Успенском соборе, где венчались на царство русские государи. О Манифесте знал самый узкий круг лиц… Видимо, Александр все еще не терял надежды склонить Константина занять престол. Он не забывал, как относится к Николаю опасная гвардия.

Все это время Александр I почти не живет в России… Он участвует во всех съездах монархов, членов Священного союза – союза европейских монархов, воевавших с Наполеоном. Или бесцельно колесит по стране… «Он правит страной из коляски», – напишет современник. Император будто страшится столицы, где стоят опасные гвардейские полки.

В 1825 году «кочующий деспот» (так называл его Пушкин) отправляется в очередное скитание – в маленький городок Таганрог, чей южный климат должен был помочь слабым легким императрицы.

Уезжая из Петербурга глубокой ночью, император подъехал к Александро-Невской лавре. В темноте у ворот лавры его ждал черный ряд монахов во главе с митрополитом. Во время чтения Евангелия Александр I вдруг опустился на колени и просил митрополита положить Евангелие ему на голову… Он долго молился и, молясь, плакал.

Новая тайна

Приехав в Таганрог, император неожиданно и стремительно умирает. Осталось медицинское заключение врачей. Оно так туманно, что очень трудно понять, от какой болезни умер победитель Наполеона…

И тотчас после смерти Александра I в столицу приходит слух, который переживет столетие, – Александр I не умер. Вместо него в гроб положили другого, сам же император ушел в Сибирь странником – молиться и каяться в страшном грехе – в злодеянии против отца.

Когда гроб с телом покойного императора прибыл в Петербург, слух усилился. Ибо гроб не открыли во время традиционного прощания. Впервые двор прощался с покойным государем, не видя лица умершего. Даже убитых государей со следами насилия – Петра III и Павла I выставляли для прощания.

Придворным объявили, что от жары в Таганроге труп разложился. Но двор знал – покойного после смерти тщательно бальзамировали. И повторяли странные слова видевшего труп князя Волконского, что «лицо императора, несмотря на бальзамирование, почернело и даже черты совсем изменились».

Только царская семья увидела гроб открытым… Прощание происходило в домовой церкви Царского Села после полуночи. Священники были удалены из церкви, и в дверях поставлены часовые. В полумраке, при горящих свечах Романовы увидели лицо покойного императора. Присутствовал при этом таинственном прощании и наш герой, названный в честь умершего.

Маленькому Александру было тогда 7 лет.

Воскресший император

Через одиннадцать лет после смерти Александра I в Сибири появляется некий старец Федор Козьмич. Человек святой жизни, он будто бы происходил из крестьян. Но при этом знал дворцовые обычаи и в совершенстве говорил на иностранных языках. Из его рассказов становилось понятным, что он был в Париже вместе с победоносной русской армией.

Наиболее распространенный портрет таинственного старца имел поразительное сходство с Александром I, хотя он никогда не упоминал об Александре I. По мере роста его популярности и слухов, старец все реже выходил к посетителям, и дверь его кельи все чаще оставалась запертой.

В дневнике матери нашего героя осталась запись. Император Александр I, мечтая о своем грядущем отречении от престола, однажды сказал ей: «Как я буду радоваться, когда увижу вас проезжающими мимо меня, и я в толпе буду кричать вам «ура!», размахивая своей шапкой».

Простолюдин в толпе, снимающий шапку, – вот о какой жизни накануне загадочной смерти мечтал император.

Так возникла еще одна тайна в семье Романовых. И накануне падения династии великий князь Николай Михайлович записывает в дневнике свой разговор с Николаем II все о том же старце Федоре Козьмиче.

До самого конца династии интересовала Романовых эта загадка.

Глава вторая

Наследник престола

Великий бунт воды

Итак, нашему герою всего 7 лет. Но два страшных воспоминания уже должны были навсегда остаться в памяти впечатлительного, нервного мальчика.

Это – бунт природы и бунт людей.

Восстание воды случилось в последний год царствования Александра I.

Наш герой и его семья жили тогда в Аничковом дворце, где с тех пор всегда будут жить наследник престола с семьей. И ноябрьской ночью в Петербурге произошло величайшее в истории столицы наводнение.

7 ноября в 7 часов вечера на башне Адмиралтейства напротив Зимнего дворца зажглись сигнальные фонари «для предостережения жителей». Ночью разразилась невиданная буря; порывы ветра сотрясали огромные окна в Аничковом дворце. Уже к утру разъяренная река Нева набросилась на город. Вода в Неве кипела, как в котле, и ветер гнал вспять течение реки; белая пена клубилась над водяной громадой. Гигантские волны свирепствовали на затопленной Дворцовой площади.

И сама площадь соединилась с Невою в одно огромное озеро, изливавшееся Невским проспектом. Сам проспект превратился в широкую реку, текущую мимо их Аничкова дворца… Вода в этой «реке» стояла у балкона дворца. По мраморным лестницам дворца бежали крысы из подвала. Прыгали, пищали, рвались наверх – в безопасность…

На большой двери мимо их окон плыла женщина с ребенком, и солдаты на лодке пытались подплыть к ней. Люди спасались на крышах домов, на фонарях. Из окна дома напротив выплывала целая библиотека. Книги прыгали в волнах перед их балконом. Летали листы железа – ураганный ветер срывал их с крыш домов.

Только через несколько дней, когда вода схлынула, отец повез Сашу смотреть город. Вся набережная перед Зимним дворцом была заполнена разбитыми кораблями.

На одном из кораблей стоял гроб, принесенный водой с кладбища.

Невиданный бунт воды оказался предзнаменованием. Через год случился столь же яростный бунт людей.

Корону перебрасывали, как мячик

Когда фельдъегерь из Таганрога привез в столицу весть о кончине Александра I, отец нашего героя тотчас вызвал к себе военного губернатора Петербурга – графа Милорадовича. Николай Павлович сообщил ему о секретном Манифесте покойного государя и о его последней воле – передать трон ему, Николаю.

Но Милорадович отлично знал настроение в гвардии. Гвардия не любит солдафона Николая. Знал он и о гвардейском заговоре. Ведь все заговорщики – «свои». Это представители знаменитых аристократических фамилий, блестящие офицеры, участвовавшие вместе с Милорадовичем в битвах с Наполеоном.

И граф осторожно предупредил Николая: «К сожалению, тайный Манифест никому неизвестен, а закон о престолонаследии – известен всем. И все знают, что, согласно этому закону, престол должен принадлежать Константину».

И отец нашего героя поспешно и, видно, с облегчением согласился с Милорадовичем. Николай торопливо велит привести к присяге Константину гвардию, Сенат, Государственный Совет. И присягает Константину сам… Так он боялся опасного престола.

Но все оказалось тщетным. Примчался фельдъегерь с письмом из Варшавы – Константин наотрез отказался быть государем. Он писал: «Мое прежнее намерение неподвижно». И требовал исполнить волю умершего царя, изложенную в Манифесте, – императором должен стать Николай.

И вновь поскакал фельдъегерь с письмом из Петербурга в Варшаву. Понимая, как странно будет выглядеть новая присяга, императрица-мать «на коленях заклинает Константина приехать в Петербург и объявить гласно свой отказ от трона»…

И опять скачет курьер из Варшавы в Петербург. Но Константин отказывается приехать в столицу (так он боится, что в Петербурге его уговорят стать царем). И просит «любезнейшую родительницу» саму объявить о его отречении.

Пока курьеры на тройках, загоняя лошадей, скачут между Петербургом и Варшавой, гвардейские заговорщики понимают: неразбериха с властью – лучший момент для переворота.

Наконец, 13 декабря (это был день рождения покойного императора) Николай решается выполнить его волю. Он соглашается принять корону.

«Какой день для меня, Великий Боже, решительный для моей судьбы», – записал в дневнике Николай. И в этот же день ему приносят закрытый конверт. «Раскрываю и узнаю – ужасный заговор. Нужно принимать решительные меры», – вспоминал Николай. Это опять была проклятая гвардия, убившая его предков! Он понимал, что ему грозит.

Так семилетний Саша становится официальным наследником престола. На следующий день – 14 декабря – в Зимнем дворце была назначена новая присяга – его отцу. В тот же день Николай написал сестре: «Молись за меня Богу… Пожалей несчастного брата – жертву воли Божьей и двух своих братьев».

Ночью он пришел к жене и сказал ей слова, которые мать нашего героя записала в дневнике: «Неизвестно, что ожидает нас… Обещай мне быть мужественной и, если суждено, умереть с честью».

Призрак отца Гамлета

Накануне 14 декабря, дня присяги Николаю, шли тревожнейшие споры заговорщиков. Часть выступила против восстания – не верила в успех.

И один из них – граф Ростовцев – решился на отчаянный шаг. Он объявил заговорщикам, что обязан особенной благодарностью Николаю Павловичу. И теперь, «предвидя для благодетеля своего опасность, решился идти к нему – умолять его не принимать престола». Все увещевания заговорщиков были напрасны.

На другой день после встречи с царем Ростовцев доставил заговорщикам бумагу с заглавием: «Прекраснейший день моей жизни». Это было описание его свидания с Николаем Павловичем. Николай принял его ласково. Ростовцев предупредил царя, что «принять престол для него очень опасно». И «более ничего не сказал». Николай же не расспрашивал о подробностях. Поблагодарил и отпустил его.

Так открытием заговора Ростовцев попытался заставить товарищей отказаться от бунта. Но тщетно.

Теперь Николай знал точно – будет бунт. Но у него уже не было выхода, и он решился идти до конца. Вечером военный губернатор Петербурга Милорадович сказал приехавшему на коронацию принцу Вюртембергскому – родственнику Николая по матери:

– Тревожусь, ибо не жду удачи от завтрашнего дня. Гвардия любит Константина.

– При чем тут гвардия и удача? Ведь есть законное завещание покойного государя, – удивился принц.

Не знал принц, что наш закон о престолонаследии – это воля гвардии.

В это время заговорщики в казармах лихорадочно готовили к восстанию своих солдат. Про республику, о которой многие из них мечтали, солдатам говорить было бессмысленно. Когда один из заговорщиков объявил солдатам, что теперь у нас будет республика, солдаты тотчас поинтересовались: «А кто ж в ней будет государем?».

– Никто не будет.

– Батюшка, – сказали ему солдаты, – ведь ты сам знаешь, что это никак невозможно…

Как писал наш историк: «В России скорее могли представить страну без народа, чем без царя».

По легенде, в ту ночь Николай долго не мог заснуть. И заполночь мучимый бессонницей бродил по Зимнему дворцу. За ним шел камердинер с канделябром. И в свете луны в Белом зале увидели фигуру в ночной рубашке. Николай застыл в ужасе – это был отец. И уже в следующее мгновение несчастный Павел исчез – ушел сквозь стену.

Если бы эта легенда была былью, то именно тогда Николай должен был преисполниться удивительной решимости, которая не покидала его весь завтрашний страшный день. Для него эта встреча стала бы встречей Гамлета с отцовской тенью. Это был призыв к мести – наследникам той гвардии, которая убила его отца и деда.

Последний поход гвардии на дворец

Наступил один из переломных дней в русской Истории.

14 декабря гвардия не просто вышла в очередной поход на дворец.

Это был поход за Конституцией. Великий день для русских либералов.

Все дальнейшее Николай описал сам:

«В этот роковой день я встал рано. В Зимнем дворце собраны были все генералы и полковые командиры гвардии».

Николай прочитал им завещание покойного императора Александра I и акт отречения Константина Павловича…

«Получив от каждого командира уверение в преданности и готовности жертвовать собой, приказал ехать по своим командам и привести гвардию к присяге».

Придворным «велено было» собраться в Зимний дворец к 11 часам. Пока собирались вельможи, Николай отправился в апартаменты матушки. Но был начеку. Ждал.

В это время уже началось! Заговорщики взбунтовали гвардейские казармы. Объявили солдатам, что законного императора Константина, которому они уже присягали, заставили силой отречься от престола.

И в одних сюртуках, несмотря на декабрьский мороз, разгоряченные речами офицеров (и еще более водкой) гвардейцы с заряженными ружьями бросились на Петровскую (Сенатскую) площадь – защищать права Константина…

Они выстроились на площади у здания Сената – в десяти минутах хода от Зимнего дворца. И знаменитый монумент Петра Великого на вздыбленном коне был повернут к ним спиной. Великий император будто убегал – скакал от них прочь.

Гвардейцы палили в воздух и кричали: «Ура, Константин!» и «Да здравствует Конституция!»

Офицеры объяснили солдатам, будто жену Константина зовут Конституцией!

И не успел Николай выйти от матушки, как «явился генерал-майор Нейдгарт, начальник штаба гвардейского корпуса, и объявил, что Московский полк в полном восстании».

В это время во дворец уже собрались вельможи – присягать.

«Но до́лжно было от всех скрыть настоящее положение наше и в особенности от Матушки…» (Еще бы! Она уже повидала деяния гвардии – убийство мужа Павла I. – Э.Р.)

Но от жены Николай скрывать не стал. «Зайдя к жене, я сказал: “B Московском полку волнение; я отправляюсь туда”».

Он помнил судьбу отца и деда. И не сомневался: у него один выбор – жизнь или смерть. Может быть, не только его смерть, но и гибель всей его семьи. Он был в исступлении. «Мысли пришли ко мне как бы вдохновением…» Да нет, скорее, он все продумал раньше – в те тревожные дни перед присягой, когда узнал о заговоре.

И он действует. Немедля отправляет собравшихся во дворце командиров полков в казармы – выводить полки верных гвардейцев. Посылает на площадь генералов – уговаривать мятежных разойтись. Отдав распоряжения, набросив на плечи шинель, Николай выбегает из дворца.

На Дворцовой площади он застает огромную толпу зевак. «Съезд ко дворцу уже начинался, и вся площадь усеяна была народом и экипажами».

Эта огромная толпа перед дворцом была опасна, ее могли взбунтовать – в любую минуту. Чернь могла отправиться к восставшим на Сенатскую площадь – соединиться с мятежниками или (что страшнее) броситься на беззащитный дворец. «Нужно было отвлечь внимание народа чем-нибудь необыкновенным… Надо было мне выигрывать время, дабы дать войскам собраться».

И Николай начинает читать толпе Манифест о своем восшествии. Толпа в восторге от лицезрения царя, обращающегося к народу. Люди рукоплещут, заглушая овацией, криками «ура!» звуки выстрелов на мятежной площади.

Закончив читать Манифест, Николай пережил «самый ужасный миг».

Он увидел, как к Зимнему дворцу бегом направлялся отряд гвардейцев.

«Толпа лейб-гренадер, предводительствуемая офицером Пановым, шла с намерением овладеть дворцом и в случае сопротивления истребить все наше семейство».

Но именно в эту минуту во дворе дворца появились верные гвардейцы – пришел Саперный батальон. И встал за новым императором.

Увидев «чужих» (так они называли верных Николаю гвардейцев), гренадеры повернули от дворца и бегом отправились на мятежную площадь.

Эта минута не просто сохранила жизнь всей семье. Николай «увидел в этом знак – милосердие Божие». Вскоре подоспел и батальон верных преображенцев… Николай сел на лошадь, и сам повел батальон к Сенатской плошади. Но через сотню метров у арки Главного штаба он увидел гвардейцев из гренадерского полка. Они шли без строя и офицеров – одной огромной толпой со знаменами.

«Подъехав к ним, я хотел остановить гренадеров и построить. Но на мое “Стой!” – они закричали мне: “Мы – за Константина!” Я указал им на Сенатскую площадь. Нельзя было развязать бой напротив дворца на глазах ничего не подозревающих “любезнейшей родительницы” и вельмож. Сколько раз в течение этого дня сердце мое замирало… и единый Бог меня поддержал».

До смерти не простит Николай мятежникам «замирания сердца» – своего унизительного страха.

Он велел перевезти детей из Аничкова дворца в Зимний дворец. В этот день маленький Саша как всегда занимался с гувернером – капитаном Мердером, когда за ним приехала карета. Мальчика быстро одели и повезли в Зимний дворец…

Николай приказал «приготовить загородные экипажи для Матушки и жены». Он решил, «если события будут столь же угрожающи», отправить их с детьми из города в Царское Село.

А пока наш герой с матерью и бабкой сидит в Зимнем дворце в кабинете покойного дяди Александра I. Он капризничает – он голоден… Ему принесли котлетку… Он понимает: что-то происходит, чувствует эту общую тревогу. И ест котлетку.

В это время к Николаю присоединились вернувшиеся с площади генералы. Сообщили страшное: мятежников на площади прибыло – к Московскому полку присоединились двухметровые гиганты-гренадеры. И замкнул мятежный строй только что явившийся на площадь гвардейский Морской экипаж.

Полиция испуганно бездействовала, явно выжидая, чья возьмет. Рабочие, строившие Исаакиевский собор, приветствовали бунтовщиков и закидали камнями царских посланцев-генералов.

Тогда сам губернатор Петербурга, граф Милорадович, отправился на Сенатскую площадь уговаривать. И почти тотчас пришло с площади ужасное известие – убили Милорадовича. Всю войну с Наполеоном отважно провел губернатор, во всех сражениях участвовал, не схлопотав ни одной пули. «Счастливчик» – было его прозвище. И вот убили «счастливчика» не враги, а свои. Он прошел с войной невредимым все европейские столицы, чтобы погибнуть в своей!

Одно счастье – мятежники стояли на площади и не двигались.

Они дали Николаю необходимое время, и вокруг него собрались верные полки.

Но он не хотел вступить на престол в крови. Он посылает самого младшего брата – великого князя Михаила – уговаривать мятежников. Но Михаилу даже говорить не дали, чудом не убили. Дважды выстрелил в него безумец, и дважды пистолет дал осечку. И тогда Николай, окруженный верными преображенцами, сам отправился на площадь уговаривать… Но и ему подъехать мятежники не дали.

«Сделали по мне залп; пули просвистали мне чрез голову, и, к счастью, никого из нас не ранило. Рабочие Исаакиевского собора из-за заборов начали кидать в нас поленьями».

И тогда Николай отправил в атаку на мятежников верных конногвардейцев, но восставшие сумели отогнать их ружейным огнем.

Между тем начало темнеть.

«Надо было решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться черни, и тогда окруженные ею войска были б в самом трудном положении».

В это время мать и бабка нашего героя пребывали в страхе. Пока Саша ел котлетку, они сходили с ума от ожидания. Бедной бабке Александра уже все сообщили. Двадцать четыре года назад она увидела изуродованное тело убитого мужа-императора… теперь ей грозило увидеть убитым императора-сына. И рядом погибала от страха за мужа жена Николая, уже выучившая имена убитых гвардией русских государей.

После этого дня у матери Александра навсегда остался нервный тик.

Не выдержав неизвестности, отправили на площадь находившегося во дворце знаменитого Николая Михайловича Карамзина.

Николай Карамзин – вождь сентиментального направления в русской литературе, находясь на вершине литературного успеха, изменил прежней Музе. Теперь он служил новой – божественной Клио. Карамзин стал историком. Именно здесь его ждало бессмертие. Его мечта – «одушевить русскую историю» – осуществилась. Первое издание его «Истории» было распродано за 25 дней. Изложенная блестящим писателем история России стала истинным открытием для русского общества, источником вдохновения для будущих русских писателей и предметом беспощадной критики для профессиональных историков. Но в тот день автору знаменитой «Истории государства Российского» удалось своими глазами увидеть роковой миг русской истории.

Карамзин вернулся и рассказал о мятежных полках, стоявших на площади в десяти минутах ходьбы от Зимнего дворца… И как собравшаяся вокруг площади чернь воплями восторга приветствовала их успехи… и как в него швыряли камнями, когда он пытался подойти к мятежникам. Торопясь вернуться во дворец (возможно, ему пришлось бежать с площади), Карамзин потерял каблук и, сняв туфли, расхаживал теперь по парадной зале в одних носках. Он был в панике: «Неужто город Петра окажется во власти трех тысяч полупьяных солдат, безумцев-офицеров и черни!!!»

И Николай сделал самую последнюю попытку уговорить мятежные полки… Он прислал во дворец за митрополитом. Митрополит готовился к молебну по случаю восшествия на престол Николая. Теперь вместо этого митрополит в полном облачении отправился на площадь уговаривать восставших. Во дворце нетерпеливо ждали его возвращения. Но митрополит вернулся в отчаянии – ему пригрозили пулями и попросту прогнали с площади.

И состоялось кровавое решение.

«Генерал-адъютант Васильчиков (командующий гвардией), обратившись ко мне, сказал: “Ваше Величество, ничего не поделаешь: нужна картечь!”

– Вы хотите, чтобы я пролил кровь подданных в первый же день моего царствования?

– Чтобы спасти вашу империю, – ответил мне Васильчиков».

Так вспоминал Николай. Но скорее всего это обычная, столь любимая правителями версия, когда нужно ответить за пролитую кровь: «Я не хотел, но советники настояли».

На самом деле Николай любил историю и, конечно же, знал знаменитую фразу Бонапарта. Молодой Бонапарт, наблюдая чернь, захватившую дворец французского короля, сказал: «Какой осел этот король! Нужно было всего-то батарею, чтобы рассеять эту сволочь!» (Побежденный Наполеон оставался кумиром для победителей – русских военных.)

И Николай сам командовал пушками. Он жаждал отмстить за кровь отца и деда. Но главное – за свой страх.

В Зимнем дворце приехавшие присягать знаменитые вельможи в орденах и лентах молча сидели вдоль стен и тягостно ждали – кто победит.

Вдруг огромные окна дворца осветились, будто вспыхнули несколько молний… И раздался глухой удар. Это начали стрелять пушки. Первый выстрел был предупредительным – поверх голов мятежников и пришелся в здание Сената. Ядро застряло в стене… и Николай несколько лет запрещал его вынимать. Оставил на память безумным головам. Восставшие ответили беспорядочным огнем и криками: «Ура, Конституция! Ура, Константин!»

Но уже следующий залп прямой наводкой обратил их в беспорядочное бегство…

Услышав пушечный гром, бабка Александра воскликнула: «Боже мой! Что скажет о нас Европа! Мой сын вступает на престол в крови!» Но младший брат Михаил успокоил «любезнейшую матушку»:

– Это дурная, нечистая кровь!

И все вокруг начали радостно креститься. Вельможи поняли: появился настоящий Хозяин русской земли – строгий царь. И мать велела Саше тоже креститься.

А потом вбежал его отец, обнял бабушку, мать и детей. И все тотчас отправились в Большую дворцовую церковь. А там на коленях молились и благодарили Господа за избавление.

Потом маленького Александра одели в парадный гусарский мундирчик. И камердинер бабушки вынес его во дворцовый двор. Там, освещенные кострами, его ждали отец и гвардейцы… Это был тот самый Саперный батальон, спасший дворец.

Николай, подняв сына своего на руки, воскликнул: «Вот, ребята, наследник мой, служите ему верно». На что отвечали они: «Ура! Великий князь Александр Николаевич!». И тогда Государь повелел, чтобы из каждой роты первый в строю подошел его поцеловать, что и было исполнено.

По очереди они подходили к мальчику и целовали его, царапая шершавыми щеками и обдавая запахом дешевой махорки.

Маленький Саша плакал – ему не нравилось.

Восставших в том декабре в русской истории стали именовать «декабристами». Любовь к ним станет паролем русской интеллигенции.

Декабристы

Но декабристы оставили нам загадку. Почему они стояли на площади в странном бездействии? Почему не напали на дворец, пока верные Николаю полки только собирались?

Разгадка – все в той же особенности заговора гвардии. Хорошо им было мечтать о свободе и Конституции за картами и пуншем, на балах и в гостиных. Теперь они увидели свободу воочию – в образе полупьяных темных солдат, верящих, что Конституция – это жена Константина, и звереющей толпы – разъяренной черни. Чернь уже разбирала поленья строившегося рядом Исаакиевского собора, готовясь приступить к разгрому столицы и, главное, к желанным грабежам. И тогда кровавый призрак не столь уж давней Французской революции встал над мятежной площадью. Призрак террора. И декабристы испугались! Не понимая, что делать, эти гвардейские заговорщики и горстка штатских интеллектуалов бессмысленно топтались на площади вплоть до выстрелов пушек.

Перед сном маленького Александра повели проститься с папа́… Комната была ярко освещена свечами.

Перед папа́ стоял арестованный гвардейский офицер… Руки у него были связаны офицерским шарфом (таким же, как тот, которым задушили императора Павла).

На софе у маленького столика сидел старый генерал – записывал показания арестованного. Допрашивал сам император.

Всю ночь, пока маленький Саша крепко спал, к отцу доставляли арестованных главарей восстания декабристов.

Впоследствии в этой самой комнате маленький Саша будет учиться…

Заря нового царствования

Первое утро в Зимнем дворце. Теперь Зимний дворец стал домом маленького Александра. Воспитатель Карл Мердер ведет его по дворцу… За покрытыми бронзой дверьми кончаются их личные апартаменты… Здесь начинается анфилада парадных залов. За окном Нева, скованная льдом. Из огромных окон тянет ледяным ветром. Низкое кровавое зимнее солнце над Невой. Сверкает лед. Сверкают золотые и серебряные блюда, развешенные у дверей, сверкают каски кавалергардов. Они застыли у колонн, недвижные, как сами колонны.

Только близкие к царской семье люди имеют право входа «за кавалергардов» — в апартаменты семьи.

Их поставила когда-то императрица Елизавета. И с тех пор кавалергарды стоят здесь уже целых полвека.

Бабушка нашего героя по-прежнему боялась мнения Европы, но Николай успокоил любезнейшую матушку. Он сам написал объявление о случившемся, которое должно успокоить Европу:

«В то время, как жители столицы узнали с глубокой радостью, что Государь Николай Павлович воспринял корону предков, в сей вожделенный день было печальное происшествие, которое лишь на несколько часов возмутило спокойствие в столице. В то время как новый Государь был встречен повсюду изъявлениями искренней любви и преданности, горстка подлецов гнусного вида во фраках…»

И все! Не было никакого восстания, никакой стрельбы, никаких пушек. Было досадное происшествие, не более. Взбунтовалась не гвардия, но всего несколько подлецов – штатских.

Открытие государя

Но ситуация по-прежнему была тревожной. На первых же допросах Николай узнал, что в заговоре были знатнейшие фамилии, потомки Рюрика и Гедимина: князья Волконские, Трубецкие, Оболенские и прочие фамилии, вошедшие в историю России. Их привозили на допросы из сырых от наводнений камер Петропавловской крепости в Зимний дворец, куда еще вчера являлись они на балы и дежурства в парадных мундирах, обвешанные боевыми орденами за подвиги в битвах с Наполеоном.

Ему не было и тридцати. Он отлично знал, как он непопулярен в столице. И рядом с ним – перепуганная, несчастная жена, дурно говорившая по-русски. А за окном дворца – короткие зимние дни, сменяющиеся опасной тьмою, и спесивый, враждебный ему Петербург. И могущественные родственники тех, кто сейчас сидел в Петропавловской крепости.

Николай ожидал ответного удара от этой чванливой петербургской знати, чьи предки убили его деда и отца, ждал продолжения мятежа.

Но случилось неожиданное.

Оказалось, пушки и ядра моментально оздоровили общество. Со всех сторон слышались крики восторга: «Победа! Победа!» Будто неприятельская армия была повержена, а не горстка соотечественников. Молебны заказывали о спасении Отечества! Бывшие друзья, братья, любовники теперь именовались «государственными преступниками», и отцы с готовностью приводили детей к наказанию. «Вокруг не было отбою от добровольцев на роли палачей», – писал современник.

Но особенно усердствовали те, кого называли в обществе «либералами».

Именно тогда Николай понял важный закон русской жизни: если правитель тверд и расправа беспощадна, самыми трусливыми становятся те, кто вчера были самыми смелыми. Поэтому к участию в расследовании мятежа Николай и решил привлечь… вчерашних главных либералов.

Покойный император Александр I в начале своего царствования мечтал о великих реформах – об отмене крепостного права. И граф Сперанский стал тогда его главным сотрудником. Это был великий ум. Наполеон шутливо предлагал императору Александру обменять Сперанского на какое-нибудь королевство. Но потом, когда Александр I пережил свои юношеские мечтания и либералы стали непопулярны, Сперанского начали называть агентом Наполеона и даже вторым Кромвелем. И царь отправил графа в ссылку. Из ссылки опального Сперанского вернули только через 6 лет. Но для общества Сперанский оставался символом прежних либеральных идей. Как выяснилось на следствии, заговорщики хотели сделать будущим правителем республиканской России знаменитого графа Сперанского…

И Николай поставил Сперанского во главе Верховного уголовного суда – определять меру наказания «декабристам». Государь не ошибся в сломленном своими злоключениями вчерашнем либерале. Сперанский составил такой список кандидатов на виселицу, что Николай смог быть милосердным. Царь резко сократил список. Но пятерых все-таки приговорил к смерти. Причем Сперанский предложил четвертовать главных зачинщиков. И опять новый император смог быть милостив – заменил средневековое наказание обычной виселицей.

Но произошло недопустимое – в России разучились вешать. Поэтому виселицу соорудили слишком высокой. Так что пришлось из находившегося по соседству с Петропавловской крепостью Училища торгового мореплавания принести школьные скамейки. Пятеро приговоренных декабристов поднимались один за другим на помост и становились на скамейки, поставленные под виселицей. Каждому обмотали шею веревкой, но когда палач сошел с помоста, в ту же минуту помост рухнул. Двое повисли, но трое других попадали вниз в разверстую дыру, ударяясь о лестницы и скамейки.

Несмотря на все обычаи, решили вешать заново… Помост поправили и вновь возвели на него несчастных упавших.

И герой войны с Наполеоном полковник Муравьев-Апостол сказал, вновь поднимаясь на помост: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!» Под барабанную дробь опять затянули шеи веревками. На этот раз успешно.

Остальные участники осуждены были на каторжные работы, разжалованы в солдаты, утеряли дворянство. Вчерашние блестящие гвардейские офицеры очутились на рудниках в Сибири.

Все царствование Николая знатные родственники униженно просили помиловать декабристов. Но царь не слушал молений.

И когда одиннадцать женщин – жены и невесты осужденных – посмели отправиться вслед за мужьями в Сибирь, Николай постарался. Согласно закону о ссыльнокаторжных, аристократки потеряли не только привилегии дворянства, но и самые обычные гражданские права.

Общество должно было уяснить раз и навсегда – власть непреклонна.

И общество уяснило. Ретиво отреклось от мятежников. Даже предалось спасительному сарказму:

В Париже сапожник, чтоб барином стать,

Бунтует – понятное дело.

У нас революцию делает знать —

В сапожники что ль захотела?

– написала вчерашняя знакомая страдальцев – графиня Ростопчина.

После подавления мятежа Николай хорошо усвоил главный урок управления Россией. Урок, который он будет пытаться передать сыну.

«В Европе Государь должен обладать искусством быть то лисою, то львом. – Так учил политиков генерал Бонапарт. – В России – только львом».

Разгром декабристов стал концом политической роли гвардии.

С походами гвардии на дворец было покончено. Теперь покорная гвардия усердно занималась учениями. Николай сделал гвардию похожей на балет.

И, как это ни смешно, балет – похожим на гвардию.

Когда ставили балет «Восстание в серале», кордебалет должен был изображать янычар. Николай повелел научить балерин обращению с саблей. В балет были посланы унтер-офицеры. Балерины восприняли это как шутку. Но Николай не терпел невыполнения приказов даже балеринами. Царь был серьезен. Была холодная зима. Царь повелел сообщить, что нерадивых будут выгонять на мороз – заниматься на холоде – в балетных туфлях. Нерадивых больше не было. Даже среди балерин.

Его приказ. Теперь муха не могла пролететь без его на то повеления.

В Летнем саду, на середине лужайки стоял караульный – гвардеец с ружьем. И Николай однажды поинтересовался: «Зачем он тут стоит и что он тут охраняет?». Никто не мог ответить. Наконец нашелся старик – генерал-адъютант свиты. Он и вспомнил рассказ своего отца.

Однажды Великая Екатерина прогуливалась по Летнему саду и увидела первый подснежник, пробившийся из-под снега. Она попросила, чтоб цветок охраняли, пока она продолжит прогулку. И так как императрица приказа не отменила, на этом месте полстолетия ставили часового.

Николаю рассказ очень понравился. И он пересказал эту историю тогдашнему послу в России Бисмарку. Добавив, что в дни Великого наводнения в Петербурге часовые, которых не сняли с постов, безропотно тонули в наступавшей стихии.

Приказ русского самодержца – приказ навсегда. И это должны были теперь понимать не только простые солдаты, но и вся страна.

И Бисмарку эта история тоже очень понравилась.

Таков был человек, под властью которого России предстояло прожить тридцать лет.

И тридцать лет суждено было Александру быть наследником престола.

Глава третья

Империя отца

Создание тайной полиции

Новый император, к которому опрометчиво относились с таким пренебрежением, становится одним из самых грозных царей в русской истории. Покончив с ролью гвардии, Николай сделал печальный вывод. Все правители, которые были до него, не знали, что творится в собственной столице.

Заговор и убийство его деда Петра III, заговор и убийство отца – Павла I…

В них участвовало множество людей, но несчастные самодержцы узнавали о беде только в свой последний час. Несколько лет существовал заговор декабристов. Но восстание так и не предотвратили, и оно могло оказаться губительным для династии. Прежняя тайная полиция в России, говоря словами Николая, «доказала свое ничтожество».

И Николай решает создать новую эффективнейшую тайную полицию. И все будущие русские спецслужбы выйдут «из-под николаевской шинели».

Царь задумывает учреждение, которое должно было уметь не только обнаруживать созревший заговор, но и сигнализировать о его зарождении, которое должно было не только узнавать о настроениях в обществе, но уметь дирижировать ими. Учреждение, способное убивать крамолу в зародыше. Карать не только за поступки, но за мысли.

Так в недрах Императорской канцелярии создается Третье отделение.

Граф Александр Христофорович Бенкендорф был тот самый гвардейский генерал, написавший императору Александру I донос на декабристов, с некоторыми из которых граф приятельствовал. Этот донос был обнаружен в бумагах покойного царя – донос, оставленный им без внимания. Его прочел новый император. И Николай оценил труд графа. Бенкендорф приглашен был участвовать в создании Третьего отделения. И вскоре граф – новый любимец нового государя – назначается главой («главноуправляющим») Третьего отделения.

Главноуправляющий граф Бенкендорф докладывал и подчинялся только государю. Более того – все министерства контролируются Третьем отделением.

Петербург не сразу понял всеобъемлющие задачи очень серьезного учреждения.

Было только известно, что, объясняя задачи таинственного Третьего отделения, государь протянул Бенкендорфу платок и сказал: «Осушай этим платком слезы несправедливо обиженных».

Общество аплодировало.

Но уже вскоре столица поняла: прежде чем осушать слезы на глазах невинных, граф Бенкендорф решил вызвать обильные слезы на глазах виновных. И не только виновных, но и тех, кто мог быть виноватым.

Штат самого Третьего отделения был обманчиво мал – несколько десятков человек. Но ему было придано целое войско. Французским словом «жандарм» стали именоваться грозные силы русской тайной полиции… При Третьем отделении был создан Отдельный корпус жандармов. И главноуправляющий Третьего отделения стал шефом этих войск политической полиции.

Но и это было лишь вершиной мощного айсберга. Главная сила Третьего отделения оставалась невидимой. Это были тайные агенты. Они буквально опутывают страну – гвардию, армию, министерства. В блестящих петербургских салонах, в театре, на маскараде и даже в великосветских борделях – незримые уши Третьего отделения. Его агенты – повсюду.

Осведомителями становится высшая знать. Одни – ради карьеры, другие – попав в трудное положение: мужчины, проигравшиеся в карты, дамы, увлекшиеся опасным адюльтером.

«Добрые голубые глаза» – описывал Бенкендорфа современник.

Добрые голубые глаза начальника тайной полиции теперь следили за всем. Случилось невиданное: государь разрешил Бенкендорфу сделать замечание любимому брату царя, великому князю Михаилу Павловичу, за его опасные каламбуры. И обожавший острить великий князь пребывал в бессильной ярости.

Служба в тайной полиции считалась в России весьма предосудительной. Но Николай заставил служить в Третьем отделении лучшие фамилии. И чтобы голубой мундир жандармов стал почетным в обществе, он часто сажал графа Бенкендорфа в свою коляску во время прогулок по городу. С каждым годом Николай «с немецкой выдержкой и аккуратностью затягивал петлю Третьего отделения на шее России», – писал Герцен. Вся литература была отдана под крыло тайной полиции. Царь знал: с острых слов начинались мятежи в Европе.

Николай запретил литераторам не только ругать правительство, но даже хвалить его. Как он сам говорил: «Я раз и навсегда отучил их вмешиваться в мою работу».

Был принят беспощадный цензурный устав. Все, что имело тень «двоякого смысла» или могло ослабить чувство «преданности и добровольного повиновения» высшей власти и законам, безжалостно изгонялось из печати. Места, зачеркнутые цензурой, запрещено было заменять точками, чтобы читатель «не впал в соблазн размышлять о возможном содержании запрещенного места».

В сознание русских литераторов навсегда вводилась ответственность за печатное слово. Причем эта ответственность была не перед Богом, не пред совестью, но перед императором и государством. Право автора на личное мнение, отличное от государева, объявлялось «дикостью и преступлением».

И постепенно русские литераторы перестали представлять себе литературу без цензуры. Великий страдалец от цензуры, свободолюбец Пушкин искренне писал:

…Не хочу прельщенный мыслью ложной

Цензуру поносить хулой неосторожной.

Что можно Лондону, то рано для Москвы.

Последняя строчка стала почти пословицей… Цензорами работали знаменитые литераторы – великий поэт Тютчев, писатели Аксаков, Сенковский и другие.

Бенкендорф, не отличавшийся любовью к словесности, должен был теперь много читать. Печальное, помятое, усталое лицо пожилого прибалтийского немца склонялось над ненавистными ему рукописями. Сочинения литераторов читал и сам царь.

Царь и глава Третьего отделения становятся верховными цензорами.

Друг государя

О Третьем отделении начинают ходить страшноватые легенды. Утверждали, что в здании на Фонтанке, где оно размещалось, заботливо сохранялась «комната Шешковского» – с удивительным устройством пола.

Шешковский во времена Екатерины Великой был негласным главой тайной полиции. Императрица, переписывавшаяся с Вольтером, отменила пытки, но кнут существовал. И Шешковский нашел ему самое поучительное применение.

Уличенного в вольномыслии дворянина вызывали к сему господину. Шешковский встречал его с превеликим дружелюбием. Сажал в кресло, немного журил за содеянное. Вызванный уже считал, что все счастливо обошлось… Как вдруг Шешковский отворачивался к иконам, висевшим во множестве в его кабинете, и начинал усердно, в голос молиться. И тотчас пол под проштрафимся господином стремительно опускался. И филейная часть несчастного поступала в полную власть людей с розгами, находившими под полом… Проворные руки спускали штаны, и дворянина, как жалкого раба, пребольно, долго пороли – до крови на заднице. Несчастный кричал от боли, проклинал Шешковского, но палач продолжал преспокойно молиться. После чего те же руки надевали на несчастного штаны, заботливо оправляли платье, и стул с высеченным поднимался. И Шешковский, как ни в чем не бывало, оборачивался и ласково продолжал беседу…

Причем этим дело не кончалось. Вскоре о случае (Шешковский продолжал заботиться!) узнавали в полку. Выпоротый и, значит, по кодексу дворянской чести, обесчещенный дворянин вынужден был уходить в отставку.

Бенкендорф немного играл в знаменитого Шешковского, когда, глядя своими добрыми глазами, ласково… и беспощадно допрашивал провинившегося.

Как повелось в России, не смея осуждать царя, осуждали холопа. Все были уверены, что беспримерное могущество тайной полиции создал сам Бенкендорф.

И периодически в обществе возникал счастливый слух, что «палач мысли» Бенкендорф, наконец-то, попал в немилость, и Государь его убирает.

Так, после гибели на дуэли нашего великого поэта в обществе упорно говорили, что государь весьма гневается. И оттого, что Бенкендорф не сумел предотвратить дуэль, погубившую гения русской литературы, отставка его решена.

Самое смешное – слуху, видно, поверил и сам всеведающий глава Третьего отделения. И, как положено чиновнику в России во время государевой немилости, Бенкендорф тотчас «тяжело заболел». Общество злорадствовало.

И тогда… сам государь навестил «тяжело больного»! Тотчас в доме Бенкендорфа началось столпотворение. Все те, кто еще вчера радостно кляли графа, бросились засвидетельствовать свое участие. Сотни визитных карточек были оставлены в приемной.

На самом деле это был один из тестов государя – еще одна проверка общества на покорность. Бенкендорф, как и остальные министры, был всего лишь куклой в руках Николая I.

Но когда Бенкендорф умер, государь повелел сделать его бюст. И поставил в своем кабинете. Чтобы не забывали, как ценит государь свою полицию.

Николай относился к России, как учитель к вечно жаждущим нашкодить детям. Он был очень строг и заботился, чтобы дети не очень… взрослели. Так ими удобнее было управлять. Как говорил его министр просвещения Уваров: «Если я сумею продлить детство России еще на полстолетия, то буду считать миссию выполненной».

И император с удовлетворением мог подвести итог: «В России все молчит, ибо – благоденствует».

«Сначала мы судорожно рвались на свет. Но когда увидели, что с нами не шутят; что от нас требуют безмолвия и бездействия; что талант и ум осуждены в нас цепенеть и гноиться на дне души, …что всякая светлая мысль является преступлением против общественного порядка, когда, одним словом, нам объявили, что люди образованные считаются в нашем обществе париями; что… солдатская дисциплина признается единственным началом, – тогда все юное поколение вдруг нравственно оскудело».

Так писал в своем знаменитом дневнике А. Никитенко. Умнейший критик, которому пришлось работать цензором. Никитенко не раз отправляли на гауптвахту за попытку, как он писал, «оказывать тайные услуги литературе». То бишь за недостаточную бдительность.

Его дневник – красноречивый рассказ о том, как время Николая I убивало в человеке талант и энергию, заставляло понять, что «единственная мудрость у нас – это молчание и терпение».

Предтеча большевиков

Идею величия власти олицетворял сам облик императора. «Николай был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо… Черты… выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза…» (Герцен).

Царственный взгляд Николая I, который до смерти не могли забыть его придворные. Беспощадный взгляд самодержца, которому тщетно пытался подражать наш герой – его сын. И император постоянно пробовал этот взгляд, «имевший свойство гремучей змеи – останавливать кровь в жилах…».

Не наделенный глубоким умом и образованием, отец Александра был наделен чудовищной волей и работоспособностью. В своем кабинете на первом этаже Зимнего дворца он работал до позднего вечера. Спал он здесь же, по-спартански – на железной солдатской кровати, укрытый солдатской шинелью. И, засыпая в кабинете на своей походной постели, он видел мраморный лик верного пса Бенкендорфа.

Николай занимался решительно всем. Но прежде всего он занимался идеологией.

Кроме создания тайной полиции, Николай сделал еще один великий вклад в создание тоталитарного государства. При нем была создана идеологическая формула, которая переживет империю: «Самодержавие, Православие и Народность – вот три кита, на которых должна стоять Россия». Формула была придумана все тем же министром просвещения Уваровым.

И его сыну Александру не раз напомнят об этой бессмертной формуле.

«Народность». Это казалось смешным в империи, где все высшее общество говорило по-французски и самую влиятельную часть двора составляли исключительно немецкие фамилии, где в самих царях было больше 90 процентов немецкой крови.

На самом деле – это было великое изобретение. Рабскому, покорному обществу была дана необходимая игрушка – великая гордость. Страна крестьян-рабов, которых можно было продать, купить, проиграть в карты, была объявлена светочем цивилизации. В многочисленных сочинениях писалось о неминуемом крахе гнилой, устаревшей Европы, в которую только Россия сможет и должна влить свежую кровь. Причем рассуждения рождались совершенно комические – Надеждин, редактор либерального журнала «Телескоп», славил, к примеру, «могущество нашего русского кулака», несравнимого с хилым кулаком европейца. И кулак действительно был могуч – миллионы крепостных ежедневно убеждались в величии отечественного мордобития.

И конечно, славили любимое детище царей – русскую армию – опять же самую великую в мире армию, состоявшую из бесправных крепостных рекрутов, где процветали все те же мордобитие, жесточайшие телесные наказания.

И царь, и полунемецкий двор, говоривший по-французски, высоко поднимают это знамя русского национализма – знамя самодержавия.

Самодержавие объявлено главной причиной несравненного величия России. Русский народ – народ великих царей, русский царь – наследник царей библейских. «Только самодержавие соответствует духу русского народа», – объявил Николай.

Величие самодержавия и народности дополняется идеей величия и незыблемости православия, неразрывно связанного с самодержавием.

На самом деле связаны были пережитки язычества. Как римский кесарь был религиозным главой, так и русский царь, взяв его титул, стал главой церкви. Как и кесарь, царь – языческий бог. И солдаты, отвечая на приветствие Николая I, истово крестились, как перед иконой. Железнодорожные сторожа, встречая поезд нашего героя Александра II, будут осенять себя крестом и класть земные поклоны. Придворные не отличались от простолюдинов, воспринимали царя как живое божество.

«Никто лучше него (Николая I) не был создан для роли самодержца. Его внушительная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля – все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, дышало в нем земным божеством… В воздухе дворца было что-то торжественное, благоговейное. Люди во дворце говорили вполголоса, ходили немножко горбясь… чтобы казаться услужливее… все было наполнено присутствием Владыки» (фрейлина Анна Тютчева).

Эта триада – самодержавие, православие и народность – окажется бессмертной в России.

И создавая империю большевиков, Сталин скажет: «Русскому народу нужен Бог и царь». И, сделав себя царем и богом, Сталин превратит марксизм-ленинизм в новую религию.

И состоится великий парадокс – созданная русскими радикалами, империя большевиков станет удивительно напоминать империю… ненавистного им Николая I!

И слова Герцена, произнесенные им в середине далекого XIX века: «Коммунизм – это всего лишь преобразованная николаевская казарма», окажутся страшноватым пророчеством.

Ну а что же наш герой Александр? Все эти три десятилетия тень железного отца совершенно заслоняет его.

Глава четвертая

Как воспитать Цезаря

Николай и Александра

Наш герой рос в счастливой семье.

Отец и мать были красивой семейной парой. Николай, непреклонный гигант, и его жена, императрица Александра Федоровна – хрупкая, нежная, с лазоревыми глазами. В этом несходстве была великая гармония их брака.

Они были первые Николай и Александра на троне. И столь же нежно любили друг друга, как последние коронованные Романовы – Николай II и Александра. Правда, в их нежной любви был некоторый нюанс… Но об этом – потом.

Рядом с великолепным Петергофским дворцом, соперничающим с Версалем, Николай построил небольшой коттедж, именовавшийся в честь жены «Александрией». Здесь государь отдыхал и от забот, и от грандиозности колоннад, мрамора, позолоты императорских дворцов. Здесь жили дети. Низенькие потолки, небольшие комнаты, увешанные картинами, уютный кабинет Николая на втором этаже – с великолепным видом на бескрайнюю даль залива. И вокруг – поля и леса…

Наследнику Саше пошел восьмой год, и пора было всерьез заняться образованием цесаревича.

Собирается семейный совет и единогласно решает – пригласить главным воспитателем наследника Василия Андреевича Жуковского – знаменитого поэта, отца русского романтизма.

Воспитатель-романтик

О доброте и сентиментальности Жуковского ходили анекдоты. Поэту было 17 лет, когда закончился XVIII век. Но вечный романтик навсегда остался человеком галантного века. Само его появление на свет было весьма романтичным.

Во время войны с турками была захвачена в плен красавица-турчанка. И крепостные крестьяне, служившие в армии, подарили восточную красавицу своему барину. Тот крестил ее и, конечно же, сделал своей наложницей. Так появился на свет плод любви – Василий Жуковский.

Сын турчанки и богатейшего русского помещика получил блестящее образование в Московском университетском пансионе, где учились дети московской знати. Многие из его товарищей по пансиону станут элитой царствования – будущими министрами, придворными и прочими властителями дум грядущей эпохи.

Юный Жуковский переживал двусмысленность своего положения, но его удивительное сердце нисколько не озлобилось. Оно «разбилось в музыку».

Он начинает писать стихи, сразу получившие признание. Во время войны с Наполеоном его патриотические строки повторяла вся Россия.

Но двери дворца открыла ему не слава поэта, а переводы с немецкого. Немки-императрицы: вдова Павла I, Мария Федоровна, и мать нашего героя, императрица Александра Федоровна, – обожали Шиллера и немецких романтиков. И были в совершеннейшем восторге от переводов Жуковского и, главное, от бесед с ним о любимых поэтах. Жуковский получает должность чтеца при вдовствующей императрице. Он же учит русскому языку молодую императрицу. Короче, Жуковский был «свой» во дворце и в семье. И когда возник вопрос о воспитателе наследника, ответ был ясен.

И для общества (старавшегося забыть те дни, когда называли императора «солдафоном») решение пригласить Жуковского показалось желанным и красивым – великий поэт воспитывает будущего великого государя.

Жуковский был холост. Как и положено истинному поэту-романтику, влюбившись в молодости и будучи отвергнутым, сей рыцарь продолжал хранить верность своей любви. И маленький Саша был ему вместо сына.

Впрочем, на склоне лет Жуковский получит награду. Седовласый поэт на 56-м году влюбится в 16-летнюю девицу! И она разделит чувства поэта. Брак будет счастливым, у них будут дети.

И впоследствии его достойный воспитанник Саша вспомнит об учителе, когда на пятом десятке влюбится навсегда в 17-летнюю девушку.

Но все это впереди, а сейчас наследнику восьмой год. И Жуковский целиком посвящает себя царственному отроку. Поэт писал сестре: «Моя настоящая должность заберет все время… Прощай навсегда поэзия с рифмами. Поэзия другого рода теперь со мной».

Ведь в его руках сейчас – будущее России.

Жуковский составляет 10-летний план «Путешествия» – так назвал поэт воспитание наследника. Как все в России, план воспитания наследника утверждается отцом – государем. И Николай начинает пристально следить за его осуществлением, порой весьма жестко поправляя воспитателя.

«Путешествие» началось

Жуковский воспитывает наследника как истинного христианина, то есть монарха, способного сочувствовать страдальцам.

Как-то после урока Николай пришел в класс, где маленький Саша занимался историей со своим воспитателем. Это была та самая комната, где когда-то Николай допрашивал декабристов.

В Николае, видно, проснулись воспоминания. Он знал, что добрейший Жуковский слишком много говорит с маленьким Сашей о христианском всепрощении. И император спросил сына:

– Как бы ты поступил с мятежниками-декабристами?

Мальчик ответил по-евангельски, как учил его добрейший Жуковский:

– Я всех простил бы!

Николай ничего не сказал, просто молча ушел.

И только потом он скажет ему, тряся сжатым кулаком и повторяя, повторяя: «Вот чем надо править! Запомни: умри на ступенях трона, но власть не отдай!»

Наследник необычайно красив – истинный принц. Но, с точки зрения отца, излишне женственен, у него слишком нежная душа… Когда уезжает императрица, Саша, как и положено ученику романтического поэта, отправляет вдогонку матери букет гелиотропа. Он обожает одиночество и мечтательное размышление. Но Николай желает, чтобы сын был мужествен.

И царь потребовал у Жуковского, чтобы наследника воспитывали в окружении сверстников. Выбраны были двое мальчиков – дети придворных – Александр Паткуль и Иосиф Вильегорский.

Жуковский, к радости отца, составляет беспощадное расписание занятий этой троицы.

Подъем в шесть утра. Уже в семь наследник обязан был сидеть в классе вместе с двумя товарищами. Пять часов до полудня идут занятия. Никто, даже государь, не имеет права входить в святая святых – классную комнату во время занятий. В полдень – два часа на прогулку.

Жуковский и три его ученика выходят из дворца и идут пешком по Петербургу. Здесь, на улице, занятия продолжаются.

Одетый в военный мундирчик мальчик обязан «внимательно обозревать встречающиеся по дороге общественные здания, учебные и научные учреждения, промышленные заведения и прочие примечательности». И беседовать о них с воспитателем.

«Учись с детства читать книгу, которая должна принадлежать тебе по рождению. Книга эта – Россия» (Жуковский).

Во время прогулок читаются вслух стихи. И, подобно Сенеке в его знаменитых письмах, Жуковский дарит главному воспитаннику свои афоризмы-наставления на грядущую жизнь.

Афоризмы Жуковского:

«Власть царя над человеком происходит от Бога, но не делай эту власть насмешкой над Богом и человеком». «Уважай закон. Если законом пренебрегает царь, он не будет храним и народом». «Люби и распространяй просвещение. Народ без просвещения – это народ без достоинства. Им легко управлять, но из слепых рабов легко сделать свирепых мятежников». «Революция – есть губительное усилие перескочить из понедельника прямо в среду. Но и усилие перескочить из понедельника в воскресенье столь же губительно».

Афоризмы процензурованы «лучшим из отцов» и повторяются самим Николаем во время его редких прогулок с сыном.

Час на обед и с трех часов до пяти – опять занятия. Час на отдых и вот уже мальчики переодеваются для спортивных игр. С 7 до 8 у них гимнастика и подвижные игры. Ужин в 10 часов после «нравоучительной беседы с родителями». После ужина – молитва и сон.

Вот список предметов, которым учили в России 13-летнего наследника: история, русский, математика, физика, философия, геология, законоведение, французский, английский, немецкий и польский языки, рисование, музыка, гимнастика, плавание, фехтование, танцы, военные науки, токарное дело… и прочее… и прочее…

Лучшие умы России преподают науки наследнику. Граф Сперанский будет преподавать ему юриспруденцию. Государь не боится прежнего вольномыслия графа. Он знает, как благотворно подействовала ссылка на прежнего свободолюбца, и его участие в суде над декабристами это доказало. Сперанский учит наследника незыблемости самодержавия: «Нет такой власти на земле, ни в границах, ни за границами империи, которая могла бы положить конец верховной власти российского монарха. Этой власти служат все законы империи».

По воскресеньям вместе с другими детьми придворных – Сашей Адлербергом, Павлом Барановым, Шуваловыми – он участвует в молодецких забавах, которые так ценит воинственный папа́.

На верхней площадке у Большого дворца стоит императрица. Рядом с ней – мраморный столик с детскими призами. Отсюда, с площадки Большого дворца, открывается вид на водяную феерию – на знаменитый Большой каскад петергофских фонтанов. 64 фонтана выбрасывают в небо мощные струи воды. Вода струится по мраморным ступеням… Сверкают бронзовые статуи античных богов.

В самом низу каскада, у фонтана «Самсон», император выстроил мальчиков. И по команде Николая вся орава бросается вверх – мальчики бегут по скользким ступеням сквозь бьющие ледяные струи воды. Тысяча шагов сквозь водяной занавес. Пощады нет! Все хотят быть первыми…

Счастливых мокрых участников награждает императрица конфетами и книгами. Главный приз – благосклонная улыбка императора… Но сегодня она достается тезке наследника, ловкому Саше Адлербергу. Сын министра двора прибежал первым. И отец стыдит Сашу – сын императора должен быть всегда первым. Наследник престола должен нести свое великое бремя.

Обычный мальчик может порой полениться, быть капризным и непослушным. И это позволяется его соученикам-сверстникам. Но не ему.

Огромный, величественный император постоянно объясняет сыну: «Ты должен всегда помнить: только всей своей жизнью ты можешь искупить подаренное тебе Господом происхождение».

И все это время наследник обязан вести дневник, где аккуратно должен сам записывать все свои прегрешения.

«К.К. (воспитатель Карл Карлович Мердер) в продолжение дня был мною доволен», – отчитывается в понедельник восьмилетний наследник.

Однако во вторник 12-го января у наследника большие неприятности, о которых должен написать: «Учился не совсем хорошо… К.К. не совсем доволен: дразнил сестрицу Марию Николаевну и кончил писать без приказания».

Добрейший Жуковский любит его и прощает ему многое. Но есть и другой воспитатель – Карл Мердер, посвящающий Сашу в тайны военного дела. Мердер тоже любит Сашу, но – к радости лучшего из отцов – беспощадно преследует все, что может помешать ему стать истинным воином. Мердера пугает яростная вспыльчивость наследника, но еще больше – странная меланхолия, которая порой повергает его в абсолютное бездействие. И очень тревожит постоянная слезливость Саши, так не идущая истинному воину.

Теперь маленький наследник обязан записывать в дневник (который так внимательно читает лучший из отцов) отдельно об этих прегрешениях.

30-го марта. «Дурно писал и плачу без причины».

1-го апреля. «Учился хорошо. Ударил себя прикладом и было заплакал».

Александр и вправду обожает плакать. И когда строгий Мердер умрет, шестнадцатилетний Саша уткнется головой в подушки дивана, и долго никто не сможет остановить поток его слез.

Эти слезы – подарок любимого воспитателя Жуковского.

Сентиментальный поэт часто плачет… Плачет от восторга, читая Шиллера, от непослушания воспитанника, от воспоминаний о неудачной любви. Поэт принес эти частые слезы из прошлого века. В XVIII веке в России было модно быть чувствительным. Когда прабабка нашего героя Екатерина Великая рассказывала о деяниях Петра Великого казанскому дворянству, весь зал рыдал… от величия дел Петра. Когда Екатерина читала свой «Наказ» депутатам Уложенной комиссии, законодатели рыдали в голос… от мудрости государыни. Когда у Екатерины умер ее любовник Александр Ланской, вместе с нею горько обливался слезами – «выл от горя» – ее другой любовник, весьма жесткий человек князь Потемкин.

Это не была слезливость – это была великая чувствительность галантного века. И маленький Александр перенял ее у поэта. И через полвека, подписывая последние свои указы, он будет рыдать от волнения.

Николай ненавидел эти слезы. И мальчику не раз доставалось за них.

Но отец знает лекарство от слез и глупой чувствительности. Это любимая Николаем I, отцом Николая I Павлом I и дедом Петром III – муштра. И Николай требует, к восторгу Мердера – больше занятий фрунтом!

Жуковский возражал смело: «Я боюсь, что тогда Его императорское Высочество будет считать, что народ – это полк, а страна – это казарма».

Но Николай благодушно позволяет Жуковскому ворчать. Он знает, что его плаксивый Саша, как и все Романовы, обожает армию.

В шесть лет его посадили на лошадь, и ему понравилось! В восемь лет он с восторгом скакал на фланге лейб-гусарского полка… И во время коронации Николая главным шоу коронационных торжеств в Москве стал восьмилетний «наследник на коне».

«В 7 часов утра Александр Николаевич в полной парадной форме лейб-гвардии гусарского полка поскакал к Петровскому дворцу. Здесь сел на приготовленного для него арабского коня и полетел к императору, мимо коего уже проходили церемониальным маршем войска – 67 000 человек… Вся Москва выбежала смотреть эту величественную картину, – с восторгом писал счастливый Карл Мердер. – Появление наследника на чудесном коне, коим он управлял с невероятной ловкостью, все затмило».

Через несколько дней триумф повторился. «Все от него были без ума, особенно дамы», – шутливо записал Мердер. И прибывший на торжества наполеоновский маршал Мармон (тот самый, который предал Бонапарта, – открыл союзникам дорогу в Париж), восхищался в тот день маленьким наездником. И строгий отец, наконец-то, вслух выразил высочайшее одобрение. А как им гордился его дед – прусский король, которому написали об этом событии!

Как и все Романовы, Саша обожает строй гвардии, блеск кирас, обнаженных сабель, медных касок с орлами. Он даже нарисует новую форму гренадерам.

Да, наследник русского престола обязан быть «военным в душе».

«Россия – есть государство военное и его предназначение быть грозою света». Эту фразу лучшего из отцов ввели в учебники для кадетских корпусов. И вообще штатский человек «потерян в нашем веке», – объяснял сыну государь.

И Саша это с восторгом понимает.

Он жаждет военного строя и скучает, издавая под руководством поэта журнал «Муравейник», который царь всерьез беспощадно цензурует!

Как насмешливо сказал граф Петр Панин: «Я думаю, пока в их семье не родится государь-калека, Романовы не отучатся от этой любви к армии».

И Николай, несмотря на все протесты Жуковского, отправил десятилетнего Сашу заниматься в кадетский корпус. Его будут учить суровому солдатскому ремеслу, он станет унтер-офицером, чтобы в тринадцать лет стать штабс-капитаном и принимать участие в столь любимых отцом парадах.

Впрочем, Николай готов простить Жуковскому его борьбу со столь ценимой государем муштрой. Потому что главное, о чем заботится Жуковский и ежедневно прививает наследнику, – культ отца и беспрекословное ему послушание.

«Никогда не хвалите великого князя», – просит умный царедворец государя… к его восторгу! «Простое ласковое обращение Вашего Величества – это уже есть высочайшая награда». …«Его Высочество должен трепетать при мысли об упреке отца». «Мысль об одобрении отца должна быть тайной совестью Его Высочества».

И когда мальчик осмеливается быть непослушен, на Сашу обрушивается отцовский гнев, которого страшится вся Россия.

– Уходи прочь! Ты не достоин подойти ко мне после такого поведения; ты забыл, что повиновение – есть долг священный. Я все могу простить, кроме непослушания!

И отец сулит самое страшное наказание для маленького Романова:

– Я лишу тебя права носить парадный мундир на целый месяц, если когда-нибудь еще покажешь малейшее непослушание!

Отец. Страх перед отцом… Послушание, повиновение. Отец – как идеал для подражания. Идол – во всем.

Отец спит на походной кровати, прикрывшись старенькой солдатской шинелью, на тоненьком тюфячке, набитом сеном. Отец с утра одет в мундир – он презирает халат. Даже когда болеет, Николай носит вместо халата старенькую шинель. «И ею он укрывался» (фрейлина Мария Фредерикс).

И все это будет стараться соблюдать Александр. И походная постель будет стоять в его кабинете, и умирать он будет на ней. Как отец.

«Все это делалось так скрытно, так порядочно»

Но как он ни старается подражать отцу, он – мамин сын. Отец следит за его занятиями, но так редко с ним разговаривает. Отец суров, мать нежна. Со своими бедами он идет к ней.

Фрейлина Анна Тютчева рисует портрет матери нашего героя:

«Дочь прусского короля, она приехала из Германии, где все бредили чувствительной поэзией Шиллера… Ее нежная натура и неглубокий ум заменили чувствительностью принципы. И Николай питал к этому хрупкому, изящному созданию страстное обожание сильной натуры к существу слабому, покорно сделавшего его единственным властителем и законодателем… Николай поместил ее в золотую клетку дворцов, великолепных балов, красивых придворных… И в своей волшебной темнице она ни разу не вспомнила о воле. Она позволяла себе не замечать никакой жизни за пределами золотой клетки. Она обожала и видела только красивое, счастливое. И когда однажды она увидела поношенное платье на девушке, которую представили ко двору, она заплакала».

Да, императрица производила впечатление очаровательной, постоянно щебечущей, легкомысленной птички. И это так нравилось государю! Как и Наполеон, Николай ненавидел умных женщин, вмешивающихся в политику.

Николай и Александра – гармоничная пара. Двор с восторгом славит вслух их неумирающую любовь.

Но зато шепотом… Дворец полон слухов, и мальчики в переходном возрасте гадко наблюдательны. И уже Саша узнает, что фрейлина матери, живущая здесь же, в Зимнем дворце, главная придворная красавица Варенька Нелидова… – любовница отца! Каково было ему представить, что папа́ соединил под одной крышей мать, которую так боготворит, и эту красавицу!

Как и положено в этом грешном возрасте, Саша теперь следит за всем и видит все другими, грешными глазами… Адам, вкусивший запретный плод… Пришлось ему узнать и про молоденьких фрейлин, внезапно исчезающих из дворца. Все они были выданы замуж за офицеров лейб-гвардии… и стремительно рожали… Вот привезли красотку-мещаночку с каким-то прошением, и сам император вдруг решил ее принять. И она выходит из его кабинета улыбающаяся, счастливая, чтобы больше никогда не появляться во дворце. Так что уже в отрочестве Александру пришлось узнать то, что впоследствии написал в своей знаменитой книге о России маркиз де Кюстин:

«И как помещик распоряжался и жизнью, и желаниями крепостных, так и царь здесь распоряжается всеми подданными. Он одарил вниманием… не только всех юных красавиц при дворе – фрейлин и дам, но к тому же девиц, случайно встреченных во время прогулки. Если кто-то ему понравился на прогулке или в театре, он говорит дежурному адъютанту. И она подпадает под надзор. Если за ней не числилось ничего предосудительного, предупреждали мужа (коли замужем) или родителей (коли девица) о чести, которая им выпала… И царь никогда не встречал сопротивления своей прихоти… В этой странной стране переспать с императором считалось честью… для родителей и даже для мужей…»

Об этом хорошо знали в Петербурге, и это был «обыкновенный порядок».

И наш знаменитый критик Добролюбов писал: «Обыкновенный порядок был такой: девушку из знатной фамилии брали во фрейлины и употребляли ее для услуги благочестивейшего, самодержавнейшего нашего Государя».

Но путешествовавший по России Кюстин так и не понял, кем был для подданных царь. «Самодержавнейший государь» Николай I – это не «помещик, распоряжавшийся крепостными», но грозный бог, спустившийся с Олимпа.

«Я выросла с чувством не только любви, но и благоговения… на Царя смотрела, как на нашего земного бога, поэтому не удивительно, что к этому чувству примешивался ничем необъяснимый страх… – пишет 19-летняя красотка Мария Паткуль (ставшая женой того самого Саши Паткуля, который воспитывался с наследником. – Э.Р.). Распахнулась дверь красного кабинета императрицы, вышли Их Величества. Бог мой, как затрепетало у меня сердце. Я чувствовала, что ноги подкашиваются, прислонилась к бильярду и, опустив глаза и наклонив голову, сделала низкий поклон. Подняв глаза, я увидела, что Их Величества направляются прямо ко мне.

Когда они подошли, я еще раз присела, а императрица, обратясь к государю, сказала: “Дорогой друг, я представляю тебе жену Паткуля”. На это государь, протягивая мне свою державную руку, поклонился со словами: “Прошу любить и жаловать”. Я была так поражена этим неожиданным и столь милостивым приветствием, что не могла ответить ни слова, покраснела и в первую минуту не могла сообразить, приснились ли мне эти слова Царя, и действительно ли это было наяву… Могла ли я допустить когда-нибудь возможность, что Государь, этот колосс Русской земли, обратится к 19-летней бабенке со словами: “Прошу любить и жаловать”?».

И быстротечное внимание императора, которым он мог осчастливить красотку, не было «прихотью помещика», но даром самого Зевса.

Но все похождения Зевса окружены непроницаемой тайной.

«Все это, – писала впоследствии фрейлина Мария Фредерикс, – делалось так скрытно, так порядочно… никому и в голову не приходило обращать на это внимание».

Попробовали бы «обратить внимание» эти придворные рабы, вымуштрованные Николаем холопы!

И когда одна из фрейлин, слишком преданных императрице, решила осторожно намекнуть ей о Вареньке Нелидовой, главной любовнице Николая, императрица попросту не поняла ее намека, а глупая фрейлина быстро исчезла из дворца! Императрица, которую Анна Тютчева и фрейлины считали неумной, слепой, была умна и зорка. И в совершенстве овладела труднейшим искусством – жить с пылким мужчиной из дома Романовых. Она продолжала беззаботно щебетать в своей золотой клетке. И император был ей воистину благодарен и горячо любил ее.

И когда она болела, отец нашего героя трогательно дежурил у ее кровати до самого позднего часа. Императрица умоляла его не делать этого, боялась что из-за нее обожаемый супруг не досыпает. Чтобы ее не волновать, Николай делал вид, что уходит. На самом же деле царь уходил за ширмы и там неслышно снимал сапоги… «Надо было видеть, как этот величественный исполин, осторожно, на цыпочках, выходил из-за ширм и бесшумно расхаживал в носках… Он боялся оставить больную хоть на минуту» (Анна Тютчева).

Боялся, что птичка может улететь из своей золотой клетки.

Уже отроком Александр начинает ощущать этот безумный чувственный огонь, который получил в наследство. Огонь, сжигавший всех Романовых – Петра… Елизавету… Екатерину… Павла… Александра I… и его отца.

Зимний дворец с самого начала был хранителем этого огня. И тени императоров-любовников, и предания о безумных в похоти императрицах создавали ауру чувственности, которая продолжала жить в великолепных покоях.

Петр III – первый обитатель Зимнего дворца – начал эту традицию, поселив во дворце свою любовницу Воронцову… Здесь в Зимнем дворце, став императрицей, Екатерина поменяла тринадцать официальных любовников… А сколько мгновенных участников «случая» знал дворец!

Когда ей было за шестьдесят, ее последнему, тринадцатому, фавориту Платону Зубову было немногим больше двадцати. И в ответ на скрытые упреки великая прабабка нашего героя отвечала насмешливо: «Отечество должно быть мне благодарно за то, что я усердно воспитываю для него блестящих молодых людей».

Поклонение женской красоте заставляло его деда Павла I постоянно «указывать на какую-нибудь прекрасную Дульсинею», и его услужливые холопы «принимали к сведению, стараясь немедленно исполнить желание господина» (кавалергард Скарятин).

И, как призраки, ходили по дворцу потомки августейших грехов, награжденные титулами. Граф Бобринский – потомок незаконного сына прапрабабки Екатерины – был товарищем игр маленького Саши. Имел несколько незаконных детей его дед Павел. И будущая подруга последней русской царицы Александра Вырубова – это семя Павла, его потомица.

И у Александра I была любимая дочь от графини Нарышкиной. Когда девочка безвременно умерла, Зимний дворец погрузился в траур. И все, включая императрицу, утешали несчастного императора.

И вот теперь в Зимнем дворце рядом с матерью живет Варенька Нелидова – красавица с мраморными плечами, высокой грудью и осиной талией.

И отрок Александр дает волю романовской чувственности. Он подсознательно ощущает – здесь, наконец-то, свобода для своеволия, без которого так трудно в его возрасте. Здесь отец, у которого рыльце в пушку, давить не посмеет.

И Саша влюбляется. И серьезно. В 14 лет он влюбился во фрейлину матери Наталью Б. (будем беречь честь дам былых времен).

И он не умеет скрывать свои увлечения. Он не умеет «…прилично …скрытно». «Каждая новая страсть тотчас на его лице», – напишет о нем фрейлина Александра Толстая (дальняя родственница великого писателя).

– Он постоянно влюблен и оттого благожелателен, – скажет Бисмарк, тогдашний посол в Пруссии в Петербурге.

С отрочества и до смерти Александр безумен в страсти и чувственен. Когда большевики захватят Зимний дворец, они найдут в его кабинете целую коллекцию весьма откровенных рисунков.

Из легенд Царского Села

Николай был помешан на войне и рыцарстве. В Царском Селе в Арсенале собрал великолепную коллекцию рыцарских доспехов. И время от времени устраивались великолепные зрелища… Красавец император и красавец наследник в великолепных рыцарских доспехах, верхом на горячих арабских скакунах, за ними на лошадях восседают все юные великие князья в костюмах пажей, за ними – придворные дамы в платьях времен Лоренцо Великолепного…

Как была хороша Наташа Б. в этом флорентийском наряде!

Надо сказать, что, в отличие от отца, Саша с трудом выдерживал свой тяжеленный рыцарский наряд. Наконец-то ему было позволено его снять!

И, освобожденный от доспехов, на обратном пути из Арсенала, у рощицы он встретил ее. Конечно, плутовка попросту поджидала…

Короче, весьма серьезные обстоятельства заставили мать поговорить с отцом, и Наташу срочно удалили из дворца и спешно выдали замуж.

В шестнадцать лет Александр приносит присягу наследника престола – на верное служение царю и Отечеству.

В Большой церкви Зимнего дворца собрался весь двор. Любезнейший отец подвел его к аналою. И Саша начинает читать текст длиннейшей присяги… Главное – не заплакать!

«Присягу он произнес твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться и залился слезами…»

Но в тот день чувствительность подвела не только его. «Государь и государыня плакали тоже… Прочитав молитву, наследник бросился обнимать отца… А потом отец подвел его к матери. Они все трое обнялись – в слезах…» И, естественно, слезами должен был залиться растроганный двор. «Многие плакали, а кто не плакал, тот оттирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез», – записал в дневнике Пушкин.

И с этого дня обращение с наследником стало иное. Как сказал его дядя Михаил, «Царь еще не Бог, но человек – лишь отчасти».

Череда влюбленностей продолжалась. Но в восемнадцать лет он опять слишком серьезно влюбился в фрейлину Оленьку К. Впоследствии, став царем, Александр будет учить своего сына: «Запомни, мы имеем право только на гостиную интрижку».

Но он этот закон нарушил. Он даже посмел рассказать матери о свой чистой любви к Оленьке К.

Николай мог только усмехнуться слову «чистой»… Именно поэтому надо было принимать меры. Оленьку К. выдали замуж за польского магната графа Огинского…

У нее родится сын, который будет верить, что он – сын русского царя.

Императрица сама приняла решение:

– Ему надо иметь больше силы характера, иначе он погибнет. Он слишком влюбчивый. Его следует на время удалить из Петербурга.

Встречи с прошлым… и будущим

Удалить нашего влюбчивого Дон-Жуана из столицы было просто.

Его образование (воистину блестящее по самым строгим европейским меркам) было закончено. Состоялись экзамены. В тот день за столом собрался цвет науки – преподаватели, учившие Сашу. Во главе комиссии восседал, конечно же, «лучший из отцов». Экзамены прошли успешно. И государь роздал награды ученикам и преподавателям.

Теперь, по плану Жуковского, венцом образования цесаревича должны были стать два важнейших путешествия.

Сначала Саша должен был отправиться в путешествие по родной стране. Больше чем полгода предстояло наследнику колесить по российскому бездорожью. Александр должен был стать первым наследником русского престола, воочию увидевшим бескрайнюю страну, которой будет править.

Воспитатель поэт Жуковский должен был сопровождать его в путешествии. Саша рассказал вечно старому ребенку о чистой (иначе романтический поэт не понял бы) любви к Оленьке, о своих страданиях. Хотя Жуковскому, вероятно, уже сообщили всю правду, но что значила жалкая правда по сравнению с высоким вымыслом! И они оба рыдали в объятиях друг друга.

А потом император в присутствии Жуковского своим звучным голосом прочитал наставление:

«Это путешествие, любезный Саша, важная веха в твоей жизни. Расставаясь первый раз с родительским кровом, ты будешь в некотором роде представлен на суд твоих подданных в испытании твоих умственных способностей».

После чего сказал речь Жуковский: «Россия есть Книга, но книга одушевленная… Вашему Императорскому Высочеству предстоит читать ее, но и она сама будет познавать своего читателя. И это взаимное познавание есть истинная цель путешествия».

Император обожал общаться инструкциями.

И уже утром сыну была передана первая инструкция. В ней все было строго изложено по пунктам. «Первая твоя цель – ознакомиться с государством, в котором рано или поздно тебе царствовать.

Второе. Суждения твои во время путешествия должны быть крайне осторожны. Замечаний избегай, ибо едешь не судить, а знакомиться… Вставать следует в 5 утра и выезжать в 6…»

Саша проехал всю европейскую Россию. Из каждого губернского города он посылал с фельдъегерем письмо – отчет дорогому папа́… Так что все путешествие осталось подробно описанным в его письмах к Николаю.

Как он был счастлив почувствовать свободу, как весел и беззаботен стал вдали от строгого отца!

В городе Костроме он увидел Ипатьевский монастырь, откуда пошла их династия. Здесь, в келье монастыря жил его предок – первый Романов, призванный на царство. После бесконечных усобиц Смутного времени, после цареубийств и нашествий иноземцев Земский собор избрал на царство 16-летнего отрока Михаила Романова, родственника пресекшейся династии московских царей.

Стоя на стене монастыря, Александр видел Волгу.

По льду этой реки к стене монастыря в 1613 году двигалась длинная процессия. Горели на зимнем солнце доспехи воинов и золото боярских платьев, драгоценные ризы и оклады икон. Процессию возглавляло духовенство. Люди шли к Ипатьевскому монастырю просить отрока Михаила Романова согласиться стать их государем.

И что же его предок? Михаил плакал и кричал: «Не хочу быть вашим царем!».

Будто там, в Ипатьевском монастыре, он уже провидел, как тяжела будет шапка Мономаха для его потомков. Но уговорили. И Русская земля дала клятву его предку, что править Романовы царством будут самодержавно, отвечая только перед Господом Богом.

Повсюду наследника встречало благоговение тысяч людей. В той же Костроме, когда он ездил по Волге, народ часами стоял по колено в реке – чтобы взглянуть на лицо земного Бога.

Когда он выходил из собора, тысячная толпа под неумолчное «ура!» старалась подойти поближе – прикоснуться к живому божеству. Бока свиты, защищавшей Сашу от наседавшей толпы, долго хранили синяки и ушибы – результаты народных восторгов.

Запомнит Саша уральские и сибирские города… В Симбирске огромная толпа все с тем же «ура!» ринулась вслед за коляской наследника. Прослезившийся Жуковский простер руки к бегущей восторженной толпе и провозгласил: «Беги за ним Россия, он стоит любви твоей!»

В этом восторженном Симбирске и родятся будущие вожди обеих революций – Февральской и Октябрьской – Александр Керенский и Владимир Ульянов-Ленин.

Цесаревич был первым наследником из дома Романовых, побывавшим в Сибири, куда они отправляли каторжных и ссыльных. Первым посетил он и Екатеринбург, где в подвале дома купца Ипатьева погибнет его несчастный внук Николай II, правнук и правнучки.

Вот так в этом путешествии ему пришлось столкнуться с их славным прошлым – Ипатьевским монастырем и кровавым будущем – домом купца Ипатьева, где расстрелом его внука и правнуков закончится его династия.

В Сибири, в маленьком городке, в церкви во время богослужения он увидел «печальную группу людей». Это были ссыльные декабристы. И дождавшись слов священника о молении за узников, он повернулся в их сторону и поклонился, конечно же, со слезами на глазах! Плакал и Жуковский. Плакали все, кто были в храме.

Он ничего не смел им обещать, как и велел ему «любезнейший отец». Но он написал отцу, прося о смягчении участи. Жуковский с трепетом ждал ответа «на благородный порыв сострадания».

Николай откликнулся – ссыльных велено перевести из суровой Сибири солдатами на Кавказ, где в это время шла беспощадная война с горцами. Из сибирского холода – под кавказские пули – такова была царская милость.

Никогда Николай не простит им!

Но цесаревич был в восторге – ведь папа́ выполнил! И Жуковский (который все понимал) поддержал восторг мальчика. Оба опять счастливо плакали.

Александр привез с собой шестнадцать тысяч прошений, которые так и не были прочитаны.

Царственные погорельцы

Семь месяцев он ездил по России, тридцать губерний преодолели его кареты.

И все равно не смог объехать необъятную страну. Но теперь он представлял бескрайнюю Россию, где предстояло царствовать. И он был рад, что отец в расцвете сил, и если случится ему царствовать, то не скоро…

10 декабря 1837 года он подъезжал к Петербургу. Но недолго переживал он радость встречи. Через неделю вспыхнул пожар, уничтоживший их дом – Зимний дворец.

В начале зимы Николай повелел сделать камин в одной из комнат дворца. Архитектор посмел сказать ему, что это может быть опасно. Но Николай только взглянул на него своим царственным взглядом. И архитектор поторопился все исполнить.

И вскоре дворец загорелся! Их Величества были в то время в театре, где давали тот самый балет «Восстание в серале». Но оценить до конца умение балерин обращаться с саблей Николаю не удалось.

В разгар представления государю донесли, что дворец горит. Но царские сани были отпущены. И Николай понесся во дворец на тройке дежурного флигель-адъютанта. Императрица помчалась следом в карете.

Младших детей тотчас увезли в Аничков дворец.

Но беда одной не бывает. Когда царь подъехал к полыхавшему Зимнему дворцу, Николаю сообщили, что горит Галерный порт. И он отправил туда цесаревича. Счастливый редким отцовским доверием, Александр полетел в порт на императорских санях. Но доехал – на адъютантской лошади. По дороге от бешеной скачки сани перевернулись. Оставив адъютанта разбираться с санями, он поскакал в порт на его лошади. В порту тушили пожар гвардейцы Финляндского полка. И он командовал ими. Пожар потушили к утру.

В это время отец и мать боролись с огнем в Зимнем. Пожар усиливался шквалистым ветром. «Казалось, посреди Петербурга пылал вулкан» (Жуковский).

Императрица оставалась во дворце до последней минуты. Помогала собирать и укладывать вещи. Но огонь уже подступал к ее покоям, когда Николай прислал флигель-адъютанта: «Уезжайте! Через минуту огонь будет здесь».

Императрица и ее любимая фрейлина Цецилия Фредерикс быстро шли мимо ротонды, как вдруг двери в ротонду с треском и свистом отворились. И с оглушительным грохотом силой огня и ветра была выброшена из дверей громадная люстра.

В ротонде уже полыхало пламя. Императрица и фрейлина, преследуемые огнем, побежали на Салтыковский подъезд, где ждала карета.

В это время царские вещи спасали гвардейцы. Это были воспитанные Николаем новые гвардейцы, думавшие теперь только о том, как угодить государю. Одни выносили гвардейские знамена из Фельдмаршальского зала, другие спасали императорские регалии и драгоценности, хранившиеся в знаменитой Бриллиантовой комнате, третьи выносили вещи царской семьи. Огромное зеркало в спальне императрицы никак не отрывалось от стены. Но гвардейцы боролись с зеркалом в уже охваченной огнем спальне. Николаю пришлось лично разбить драгоценное зеркало, «чтобы унять храбрецов и не потерять их в огне…».

Спасенные вещи вынесли на Дворцовую площадь, сложили в центре площади у Александровской колонны. Их заносил снег. «В снегу лежали императорские регалии – корона, держава и скипетр, знаменитые драгоценности, священные образа и ризы, картины, драгоценное убранство дворца», – писал Жуковский. Все это богатство было окружено гвардией. За цепью полков, окруживших Дворцовую площадь, стоял народ – «бесчисленной толпою в мертвом молчании». И всю ночь на заснеженной площади били часы знаменитых мастеров и играли нежные мелодии. Дворец горел до восхода солнца.

Когда под утро Александр вернулся из порта, их дворца не существовало. Царственные погорельцы переехали жить в Аничков дворец.

Николай повелел восстановить огромный дворец. И дал невыполнимый срок – один год. Но знал – выполнят. Свезли крепостных со всей России. На улице стояли невиданные морозы до 35 градусов, и во дворце страшно топили, чтоб побыстрее сохли стены. И несчастные умирали сотнями.

Но царская семья въехала в возрожденный дворец к приказанному сроку. Железная дисциплина, подчинение во всем – это был завет Николая наследнику и грядущим правителям. Александр должен был с тоской вспоминать прошедшую свободу – семь месяцев путешествий без давящей, беспощадной воли отца. Но недолго гостил Александр в Петербурге.

Невеста ждала его где-то в Германии

Согласно плану Жуковского, после поездки по России наследник должен был отправиться в Европу – посетить королевские дворы. Но не только, чтобы закончить образование, но чтобы самому подыскать себе невесту. Мать не хотела продолжения его историй с фрейлинами.

Был составлен список предполагаемых невест – естественно, немецких принцесс. Как отмечал еще в XVIII веке француз Масон, немецкие герцогства давно стали для русских царей гаремом, где они выбирали себе жен. И вчерашние провинциальные принцессы после скаредных родительских дворов появлялись при русском дворе, ослеплявшим европейцев варварской роскошью.

Итак, опять – в дорогу. И опять – инструкции отца. И опять – после отъезда из Петербурга все стало счастливо, весело и свободно.

Сначала была Пруссия. Его дедушка Фридрих Вильгельм был очень дряхл – уже 40 лет на троне! Вместе с дедом он навестил могилу своей бабушки королевы Луизы, самой красивой монархини Европы. Бабушка едва не победила своей красотой самого Наполеона! После поражений от Наполеона его бедный дедушка потерял тогда половину Пруссии. И королева Луиза (тогда в расцвете свой красоты) решила отвоевать хотя бы часть потерянных территорий. Приехав на мирные переговоры, она уединилась с Бонапартом. И начала упрашивать его оставить им ряд земель. И так успешно, что если бы дедушка вовремя не вошел… как говорил потом сам Наполеон: «Еще немного и мне пришлось бы отдать Магдебург».

В нее был влюблен и дядя – победитель Наполеона Александр I…

Прусские кузины были пленительны. И все эти волшебницы наверняка втайне мечтали стать русской императрицей, но… наш герой захотел покинуть Пруссию – и продолжить путь. Они не завоевали его сердце.

Потом была Вена. Дом князя Меттерниха. Князь был не только хитроумным врагом великого Наполеона, но первостатейным Дон-Жуаном. Во всяком случае, его дом был тоже сплошной соблазн. Еще Наполеон советовал: «Женитесь на австриячках… Свежи как розы и плодовиты как крольчихи». Но Александра манили германские княжества, где его предки находили своих несравненных жен.

А пока была Италия.

В Италии никто не приставал к нему со скучными церемониями. Они останавливались в маленьких городках, где он наслаждался абсолютной свободой. И впервые вспоминал тезку, дядю Александра I – так мечтавшего отдать корону. Небо Италии… Мрамор дворцов, развалины, помнившие Юлия Цезаря… Сколько раз они с Жуковским рыдали от умиления под итальянским небом!

В Милане все сменилось грохотом пушек, здесь устраивали в его честь длиннейшие парады. Но очередная депеша отца погнала его далее.

Немецкие княжества Баден, Вюртемберг. Принцессы здесь были, но… Сердце осталось свободным. И продолжалось путешествие. И вот он приехал в Дармштадт – столицу маленького Гессен-Дармштадского герцогства.

Гессен-дармштадская принцесса не была включена в список предполагаемых невест. И наш Саша остановился в Дармштадте лишь по пути, на один день. Но вечером в придворном театре он увидел ее. Наш юный Дон-Жуан пытливым взором разглядывал юную принцессу, скрывавшуюся в глубине ложи. И был вмиг совершенно сражен «скромной прелестью принцессы», почти ребенка… Ей шел 15 год. Она была необычайно изящна особым изяществом мадонн Дюрера. И повзрослев, она так и останется хрупкой, одухотворенной, изящной девочкой-женщиной.

И вот уже наш герой остается на ужин со скучнейшим герцогом Людвигом. Чтобы на ужине опять увидеть ее! Принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-Софи. У нее осиная талия, золотистые волосы и лазоревые кроткие глаза. Как у его мама́.

Уже вечером написал папа́: «Она страшно понравилась мне с первого взгляда. Если Вы позволите мне, дорогой папа́, после Англии я снова вернусь в Дармштадт»… И приказал посланному привезти письмо к отцу в праздник Благовещения, который должен был случиться через девять дней. И, загоняя лошадей, посланный домчал письмо императору – в день Благовещения.

Но эта принцесса совсем не была в планах Николая. Да, она была из столь желанного немецкого княжества. Но не была включена в список невест не только потому, что ей шел пятнадцатый год. В монархической Европе государи все знали друг о друге. Передавали пикантные слухи – будто принцесса, отнюдь не дочь гессен-дармштадского герцога, но… тайная дочь его красавца шталмейстера, француза барона де Гранси.

Однако депешу от сына императору привезли в день Благовещения, и религиозный Николай не мог не увидеть в этом благодетельную примету – Благую весть. (Все, как задумал хитрец Саша!)

И государь подробно расспросил посланного об облике, воспитании и нравственных качествах принцессы. Отчет ему понравился. И «любезнейший папа́» разрешил сыну вернуться в Дармштадт.

Но сначала наш Саша приехал в Англию.

Мы мчались вихрем…

Оказалось, что вернуться из Англии в Дармштадт – ох, как было трудно! Эта была королева Виктория! Ей 20 лет, и у нее тоже восхитительные лазоревые глаза. Она безупречно элегантна, как могут быть элегантны только англичанки.

И уже вскоре Виктория пишет в дневник: «Великий князь безумно нравится мне. Он естественен и весел. С ним легко».

И у него, как всегда, на лице – новая любовь! Виктория не просто обворожительна, умна и остроумна. В ней было что-то еще, особенно его притягивающее: эта девушка была совершенно независима, свободна в суждениях. С ней он мог быть легким и естественным – мог быть собой. Чего был совершенно лишен при дворе «лучшего из отцов».

На следующий день Виктория и русский наследник были в королевском театре, каждый в своей ложе. Но в антракте Александр вошел в ложу королевы и провел с нею наедине за плюшевыми занавесками около получаса.

И в Петербург полетели депеши – «королеве явно приятно общество Его Императорского Высочества. Вокруг все говорят: “Они – идеальная пара”. Если Великий князь сделает предложение королеве, оно будет принято без колебаний».

Какие это были дни! Как наш вечно влюбленный ждал решения отца! Виктория записывает в дневник историю краткого романа:

«…Виндзор. Обед в великолепно украшенной зале Сент-Джордж холла. Великий князь берет меня под руку, и я оказываюсь за столом между ним и принцем голландским Генрихом… Я совершенно влюбилась в Великого князя, он прелестный, он очаровательный молодой человек. Я танцевала с ним кадриль. Потом был вальс, я его пропустила, потом опять кадриль, и снова вальс с ним… С ним приятно и весело танцевать. Он невероятно сильный, так смело кружит, что я едва поспевала. Мы мчались вихрем! Маленький бал окончился около двух ночи. Никогда прежде я не была так счастлива… До пяти не могла уснуть».

Но все оказалось тщетно. Ему принесли письмо отца.

Папа́ приказывал. Знакомый голос: «Назад, в Дармштадт!» России нужен наследник престола, а не жалкий муж английской королевы. «Нельзя быть молокососом!»

Теперь Николай согласен на Дармштадт. Пусть лучше будет эта сомнительная немецкая принцесса. Только бы убрать его из опасной Англии! Царь знает темперамент сына. Тем более, как написал верный Жуковский, «принцесса скромна, очаровательна и даже умна».

Увидев цесаревича, Виктория все поняла.

Дневник Виктории: «…Был наш последний вечер вместе. Лорд Пальмерстон ввел Великого князя, чтобы он попрощался со мной. Мы остались одни… Великий князь взял мою руку и крепко сжал в своей… Сказал по-французски: “У меня нет слов, чтобы выразить все мои чувства”. И добавил, как глубоко признателен за прием и надеется еще побывать в Англии… И тут он прижался к моей щеке, поцеловал меня так добро, сердечно, и мы опять пожали друг другу руки. Я ощущала, что прощаюсь с близким, родным человеком, я даже немножко, конечно шутя, была влюблена в него. Он такой искренний, такой по-настоящему милый, чарующий, с обаятельной улыбкой и мужественной элегантной внешностью».

Этим «шутя влюблена», она как бы освободила себя и от сожалений, и от положения отвергнутой. Она ведь понимала русского царя. Ибо Виктория была прежде всего – великой королевой. Она это докажет своей жизнью.

Хотя, вероятно, тогда она еще ждала, что влюбленный все-таки попытается вести себя, как положено влюбленному. Но что он мог против папа́… Да и кто во всей России что-нибудь мог!

На прощанье Александр подарил королеве любимого пса по кличке Казбек. И она не расставалась с Казбеком до его собачьей смерти.

Из Лондона Александр вернулся в Дармштадт, о котором так быстро успел забыть. Пока он влюблялся, отец поспешил договориться с герцогом – и его дочь, которая так понравилась наследнику, согласилась перейти в православие.

Счастливая семейная жизнь

Двор принял невесту настороженно. Был отмечен ее «недостаточный французский». И нос невесты не отличался желаемой правильностью, и рот был слишком тонкий – «со сжатыми губами и без душевной чуткости».

Но Николаю она понравилась – она была так похожа на любимую жену! Так же хрупка, воздушна, с такими же восхитительными золотистыми волосами. Но главное, в ее несколько навыкате лазоревых глазах были знакомые кротость и всепрощение. Правда, порой на ее тонких губах мелькала саркастическая улыбка, которая доказывала, что, прощая, она все понимает! У сына должна быть именно такая жена! И Николай запретил двору не только обсуждать злые слухи, но даже думать о них. И двор тотчас замолчал. Николай умел править.

В 1841 году в восставшем из пепла Зимнем дворце, в великолепной Большой церкви состоялась их свадьба. После перехода в православие гессен-дармштадская принцесса стала великой княгиней Марией Александровной.

В тот день она была очень хороша – в платье, вышитом серебром и украшенном множеством бриллиантов, на плечах – мантия из пунцового бархата, подбитая белым горностаем, и бриллиантовая диадема на прелестной головке.

Вместе с цесаревной приехал ее любимый брат. Высокий красавец с истинно военной выправкой и этакой военной элегантностью – умением щегольски носить мундир, чем сразу привлек расположение государя. При этом он был кладезь остроумных анекдотов и веселых шуток, что весьма выделяло его среди навсегда испуганного, осторожного двора. Благосклонность государя и назначенное принцу огромное жалование сулили самые радужные надежды. Как вдруг… Интрижка с хорошенькой фрейлиной сестры-цесаревны закончилась «интересным положением» девицы. И принц повел себя, как человек чести, – он решил жениться на девушке.

Но Николай не терпел мезальянсов в императорской семье. Он тотчас выслал из России и брата цесаревны, и беременную фрейлину.

С этого времени цесаревна была весьма осторожна в выборе фрейлин. Именно поэтому вскоре фрейлиной цесаревны становится дочь знаменитого поэта Тютчева Анна Тютчева. Девушка благоразумная, со строгими устоями, и главное – некрасивая.

Так Анна Тютчева стала фрейлиной жены нашего героя – цесаревны Марии Александровны.

Во фрейлинской комнате, такой убогой, в сравнении с роскошью дворцовых покоев, с вечной фрейлинской каретой, запряженной с утра (на случай, если понадобиться сопровождать цесаревну), 13 лет проживет Анна Тютчева в Зимнем дворце. И все 13 лет она будет писать свою летопись дворцовой жизни. Ее «Воспоминания» и помогут нам увидеть царский двор эпохи Николая и Александра II – эту исчезнувшую русскую Атлантиду.

Расставанье с любимым братом стало большим ударом для цесаревны. Она его трудно пережила, но сделала нужные выводы.

Жизнь при русском дворе требовала, как она писала, «ежедневного героизма».

«Я жила, как волонтер, готовый каждую минуту вскочить по тревоге. Правда, не очень хорошо зная, куда надо бежать и что делать». Но простим ей эту кокетливую фразу. На самом деле, после истории с братом она отлично поняла, что надо делать, и куда бежать… Ибо двор жил только одним – угодить. Понять желания императора и их исполнить.

И теперь ее не пугала холодность двора. Ибо Маша (так звал ее Александр) быстро научилась это делать.

Император жил точно по расписанию. Во всем был заведенный им порядок. И «волонтер» отлично исполняла главное – соответствовала этому порядку.

Цесаревна встает рано. Одевает детей, кормит их – ведь уже к 11 утра должна быть в Малой (или Большой) дворцовой церкви.

Ровно в 11 император войдет в церковь. И цесаревна без десяти одиннадцать уже ждет императора. Вокруг нее выстроена вся семья. Недвижен и почтителен наследник. Недвижны и почтительны дети.

Часы бьют 11. Входит император. Начинается служба. Император стоит рядом с хором певчих и подпевает своим красивым голосом. Лицо цесаревны во время службы выражает полную сосредоточенность. И даже самый маленький ее ребенок (ему еще нет трех лет), но и он стоит неподвижно. А главное – молча.

У императора хороший слух не только на музыку. И не дай бог, какой-нибудь придворной даме или кавалеру шепнуть что-нибудь во время службы. Уже через несколько часов явится чиновник Министерства двора – вручать бумагу с официальным высочайшим выговором.

Николай полюбил сноху. И это было главное. Он считал цесаревну умной, даже иногда советовался с нею. Весь двор тотчас начал считать ее умной. Уже ходят слухи, весьма обидные для наследника – будто цесаревна диктует ему решения и управляет им. Но наш герой терпел – в первые годы брака он был влюблен в жену. И она была счастлива с ним – счастливая жена и счастливая мать. А дети – один за другим рождались, к восторгу отца и деда.

Шестерых сыновей и двух дочерей родит Мария Александровна. Старшего сына Александр, конечно же, назвал Николаем в честь императора. (Также Николаями назовут своих старших детей брат Константин и сестра Маша.)

Старшего из его сыновей, будущего наследника, маленького Николая в романовской семье зовут Никс, как деда. Он невероятно талантлив и… своеволен. Но только ему – своему любимцу дед прощает своеволие. Никс не желает учить французский. Александр в присутствии императора стыдит Никса:

– А как же, Ваше Высочество, собирается беседовать с послами?

– А у меня будет переводчик! – весело отвечает мальчик.

– Браво, мой друг! Но тогда, Ваше Высочество, над вами будет потешаться вся Европа.

– Тогда я пойду на Европу войною, – к восторгу деда, ответил Никс.

И уже через месяц мальчик блестяще говорил по-французски.

Но началось роковое. Частые роды и ужасающий сырой климат столицы делают свою разрушительную работу. И как уже бывало с немецкими принцессами, сочетание оказывается губительным – у цесаревны развивается легочная болезнь.

И потихоньку эта болезнь начинает пожирать Марию Александровну.

Таинственный Цесаревич

Ну а что же наследник? Трудно писать о нем. Легче повторить: «Фигура отца совершенно его заслонила».

Этот умный блестящий молодой человек моментально потускнел, вернувшись в Россию.

Как и положено, наследник – член Государственного Совета и Комитета министров. Но никаких особых инициатив не проявляет – просто посещает заседания. Железный папа́ требует от всех только покорности и исполнительности.

Крепостное право стало диковинкой в Европе. Европа давно избавилась от него. И Николай понимает: надо что-то делать с крепостными крестьянами. Рабский труд непроизводителен, но дело не только в этом. Уже в 1839 году Бенкендорф в отчете Третьего отделения напишет о «пороховом погребе под государством, которым становятся крепостные крестьяне». И глава тайной полиции осторожно ставит опасный вопрос – не следует ли решить проблему сверху, чтобы крестьяне не попытались освободиться снизу?

И Николай образует Секретный комитет по аграрному вопросу. Все, что касается возможных перемен, Николай обычно засекречивает. Общество не должно знать о размышлениях власти.

И наследник, будущий освободитель крестьян, в этом Комитете занимает удивительную позицию: ничего менять не надо – все и так прекрасно.

Что делать, Александр чувствует, что именно это хочет услышать лучший из отцов. Он никогда не забывает – любое мнение, идущее вразрез с отцовским, подавляется беспощадно. И тотчас раздается любимое отцовское «молокосос!».

В это время уже подрос его соперник.

Либералы в семье Романовых

«Эзоп»

Брат Костя был моложе Александра на целых девять лет.

Он низкоросл, некрасив, в отличие от стройных, высоких красавцев в романовской семье. Но при этом умен, зол, саркастичен. И его дядя – великий князь Михаил Павлович – зовет Костю насмешливо – «Эзоп».

Эзоп – блестяще образован. Николай не забывал свое небрежное образование.

Он повелел Костю так же воспитывать для трона. На случай, если наследник «вдруг выкинет фортель – вздумает умереть».

Это воспитание и блестящие успехи в учебе пробудили неукротимое тщеславие в маленьком Косте. И до царя начали доходить его удивительные рассуждения.

– Саша рожден до того, как отец стал императором, я – позже. Я сын императора, а он – великого князя. И потому несправедливо, что Саша – наследник.

Николай жестоко наказал мальчика, не уставая повторять: «Царство, которое разъединилось, падет… Запомни! Это говорит нам Господь. Так и семья…». Костя запомнил.

Костю готовят управлять Морским ведомством. И у него тотчас появляется план. Он помнит: Екатерина Великая назвала его дядю Константином потому, что мечтала – он станет императором отвоеванной у турок Древней Византии. И вот уже мальчик подает отцу план – как с моря захватить Константинополь. Теперь Костя мечтает стать императором Древней Византии!

И опять лучшему из отцов приходится умерять тщеславие маленького Эзопа. Хотя оно так ему нравится!

Семейный ученый

Но пока умный Костя подрастал, главной интеллектуальной силой в большой романовской семье считалась женщина – одна из самых выдающихся женщин николаевской России.

Вюртембергской принцессе Фредерике-Шарлотте-Марии было шестнадцать лет, когда, следуя традиции брать в жены немецких принцесс, Александр I сосватал ее за самого младшего из своих братьев – великого князя Михаила Павловича.

Елена Павловна (так ее звали после принятия православия) была блестяще талантлива. Уже по дороге в Россию она выучила русский язык.

И не просто выучила. В долгом пути любознательная принцесса прочла на русском все тома «Истории государства Российского», написанной Карамзиным.

В Петербурге вчерашняя вюртембергская принцесса стала усердной слушательницей лекций в Петербургском университете. Елена Павловна – частый посетитель Академии наук и Вольного экономического общества. Она изучает православие, вступает в диспуты с русскими богословами. Елена Павловна – единственная в царской семье имеет право спорить (конечно же, очень деликатно) с государем, и тот выслушивает ее, правда, насмешливо. Он зовет ее «Семейный ученый».

Ее счастливый брак с великим князем Михаилом, их взаимная любовь оставались загадкой для Петербурга.

Насмешник-солдафон

Михаил и государь были неразлучны в детстве. Они оба с гордостью считали себя солдафонами. Вступив на престол, Николай назначил младшего брата командующим гвардией. И Михаил усердно помогал брату превращать опасную гвардию в балет, беспощадно донимал ее смотрами и парадами.

«Он болен общей болезнью Романовых – “военно-строевой лихорадкой”», – сказал о нем современник.

Страстно исполнял Михаил роль беспощадного командира. С вечно насупленными бровями и угрюмым лицом он следил за поведением гвардейцев даже на придворных балах, правда, не пропуская хмурым взором придворных красоток. Как и брат, он весьма неравнодушен к дамам.

(Иногда эти увлечения приносят весьма зримые плоды. В семье придворного банкира барона Александра Штиглица будет воспитываться приемная дочь Наденька Июнева – внебрачная дочь пылкого великого князя.)

– Зачем вы так мрачны? Все знают, какое у вас доброе сердце, – кокетливо спрашивает его красавица фрейлина Александра Паткуль.

– Я должен карать, а царь, миловать, – мрачно объясняет красотке великий князь. И не меняя замогильной интонации, веселит ее очередным каламбуром. Ибо вечно хмурый, с насупленными бровями солдафон Михаил блестяще остроумен! Это он наградил забавными прозвищами всю романовскую семью. Его остроты повторяет весь Петербург. И этот строгий начальник совершенно беспомощен… перед чужим остроумием. Несмотря на осторожные предупреждения Бенкендорфа, он часто спасает от гнева Третьего отделения остроумных шалопаев-гвардейцев. Он покровительствует известному повесе кавалергарду Булгакову, чьи опасные шутки повторяет Петербург. Булгаков постоянно проигрывается в карты… И проигравшись, преспокойно является в Михайловский дворец к суровому командиру. В присутствии камердинера (уже привыкшего к этой процедуре) он проталкивает под дверь кабинета великого князя конверт с цифрами проигрыша. В ответ просителю тем же способом незамедлительно возвращается его конверт – но уже с деньгами.

Великий князь Михаил Павлович рано умрет, и тогда всю свою энергию сорокалетняя вдова обрушит на общественную деятельность.

Она строит больницы, создает русский «Красный крест», движение «сестер милосердия». Она – главная покровительница искусств в России. «Подвязывать крылья молодым талантам» – так определила Елена Павловна свою миссию.

Музыкальным секретарем великой княгини становится один из самых блестящих музыкантов эпохи – Антон Рубинштейн.

Рубинштейн был ребенком, когда его игру услышал великий Лист. И Лист назвал его своим наследником. После чего молодой Рубинштейн показывал царю свой знаменитый номер, неизменно приводивший в восторг императора. Злой юноша изображал… Листа! Изображал беспощадно – пародируя игру и знаменитые гримасы охваченного вдохновением Листа.

Этот сын крещенного еврея, плотный, с огромной гривой волос, очень похожий на Бетховена, становится близким другом великой княгини. Только при помощи Елены Павловны еврей Рубинштейн смог основать первую в России консерваторию, куда придет заниматься 22-летний чиновник Петр Чайковский.

Елена Павловна поселила молодого Рубинштейна в своем знаменитом дворце на Каменном острове. Блестящие музыкальные вечера во дворце немолодой, но все еще очаровательной княгини, чарующие звуки той жизни… Все это осталось навсегда в фортепьянных пьесах Рубинштейна.

Елена Павловна всегда была впереди прогресса. И она второй в царской семье (после самого Николая) сумела прочесть «Записки» Великой Екатерины.

Когда-то потрясенный «Записками» матери, Павел дал их прочитать на одну ночь своему тогдашнему ближайшему другу князю Куракину. И за ночь крепостные грамотеи князя переписали «Записки». Князь тайно давал читать их друзьям. И количество секретных копий росло… Одна из копий попала к Карамзину и от него, видно, к нашему великому поэту. И уже жена поэта переписывает вместе с братом «Записки» Екатерины. И Пушкин передает их прочесть великой княгине. И записывает, что она «сходит от них с ума».

Елена Павловна, прочтя грешные «Записки», конечно же, не смогла не поделиться восторгом… Николай немедля повелел придворным сдать все копии «Записок позора семьи» и устроил за ними настоящую охоту.

После гибели Пушкина Николай, знакомясь с описью пушкинских бумаг (за всем следит государь!), наткнулся на рукопись «Воспоминания императрицы». Приказ последовал краткий: «Ко мне!».

Молодой Костя и немолодая дама составляли радикальное крыло в царской семье.

И как проигрывал безликий апатичный наследник рядом с этой парой!

Кто мог бы подумать тогда, что через пару десятилетий он совершит величайшее дело в русской истории. И они оба станут его ближайшими сподвижниками!

Впрочем, был ли апатичным цесаревич? Или научился показывать себя таковым?

«Мне нужны не умники, а верноподданные»

Эти слова государя были лозунгом его империи. Все в стране делалось по правилам, все было подчинено раз и навсегда заведенному порядку. Идее порядка лучше всех соответствовали военные. Военный человек, привыкший не рассуждать, но исполнять, способный приучить других к исполнению, стал считаться способным начальником. Истинные способности, знания, опытность – перестали быть главными. И военные постепенно занимают все правительственные места.

Все чиновники теперь носят мундиры. Мундиры носят даже студенты.

Мечта убиенных Петра III и Павла I становится явью: страной правит казарма. Смотр и парад – главное содержание государственной жизни. Все делается напоказ, для императора… чтобы государь приехал, сказал: «Хорошо!» …И уехал, раздав награды.

«А что было дальше – в самой жизни, в жизнь никто не заглядывал, там был черный двор», – писал современник.

«Неправильные» евреи

Военные должны были исправлять беспорядок повсюду. Николая очень беспокоили евреи. Они никак не желали подчиняться общему порядку и становиться христианами. «Неправильные» евреи носили свою неправильную одежду. Государь предписал евреям платить налог за ношение ермолок и длиннополых сюртуков. И в конце концов вообще запретил носить еврейскую одежду.

Был создан специальный Комитет для окончательного исправления евреев и приведения их в христианство. Лучшим лекарством для этого государь считал любимую армию. Если прежде, вместо службы в армии евреи платили налоги, то теперь они должны были поставлять в армию рекрутов. Государь верил, что за время службы в армии, которая продолжалась 25 лет, евреи непременно станут христианами.

Чтобы процесс шел успешнее, еврейских детей с 12-летнего возраста готовили к военной службе в специальных кантонистских школах.

Во времена Николая перешел из иудаизма в православие дед Ленина, еврей Александр Бланк.

Мы так и не узнаем, что думал молодой Александр в эти глухие годы в благодетельно молчавшей стране.

Но увидевший его в юности проницательный Кюстин написал: «Сквозь наружный вид доброты, которую обыкновенно придают лицу молодость и красота и немецкая кровь… нельзя не признать в нем сильной скрытности, неприятной в столь молодом еще человеке». Жизнь при всесильном отце-деспоте научила его этому.

Но талантливый, чуткий юноша не мог не видеть, как железная система отца давала удивительные сбои. И порядок, доведенный Николаем до абсурда, все чаще становился беспорядком.

И это началось уже в первое десятилетие его царствования.

В 1836 году, в самое темное время беспощадной цензуры, в покорном, рабском журнале «Телескоп» появилось невиданное по дерзости сочинение, вызвавшее сначала шок, а потом и бурю в обществе.

Горе уму!

Его написал Петр Чаадаев, имя которого навсегда стало паролем всех русских либералов. Эпиграфом к его жизни могли стать горькие слова Пушкина: «Догадал же меня черт с душой и талантом родиться в России». Чаадаев стал героем грибоедовского «Горя от ума». И первоначальное название этой пьесы – «Горе уму» – еще один эпиграф к судьбе Чаадаева.

Аристократ, красавец, блестящий гвардеец, храбро сражавшийся в войне с Наполеоном, он делал стремительную карьеру при императоре Александре I. Кумир петербургской молодежи, знаменитый денди, Чаадаев всегда шел против течения. В то время многие в высшем обществе были галломанами – то есть одевались, говорили и даже думали по-французски. Как писал дипломат Жозеф де Местр, «французский гений оседлал Россию».

Но Чаадаев, естественно, стал англоманом… Да и в отставку он вышел в высшей степени оригинально. Находясь на пути к вершине карьеры, когда все уже прочили его в адъютанты императору, Чаадаев подал прошение об отставке… 24-летний отставной гвардейский ротмистр становится… философом-мистиком!

В начале николаевского царствования Чаадаев часто появлялся в петербургских гостиных, на балах. Его великолепная голова – медальный профиль, холодные серо-голубые глаза – возвышается над толпою. «Он молча стоял с горькой усмешкой и с вечно скрещенными руками. Эти руки образовывали латинскую букву “V”, – писал Герцен, – и в этом жесте было его презрительное вето на рабскую жизнь вокруг».

В 1836 году философ-мистик вдруг заговорил публично – он напечатал сочинение, взорвавшее покорную тишину времени.

Это было «Философическое письмо», напечатанное в журнале «Телескоп».

Как оно могло появиться? Как часто у нас бывает – не досмотрели, причем в самом важном случае. Все было настолько задушено цензурой, что уже никто и ничего не ждал от литераторов. И потому цензоры выполняли задачу формально… И чаадаевское сочинение со скучным названием «Философическое письмо» цензор, видно, читал невнимательно, если вообще читал.

«С тех пор как завелась в России книжная и письменная деятельность, не было такого шума». «Около месяца среди целой Москвы не было дома, в котором бы не говорили про чаадаевскую статью и про “чаадаевскую историю”», – писали современники.

В своем «Письме» Чаадаев нападал на все, что отец Александра объявил святым.

Он обвинял православие. Называл «роковой судьбой» то, что Россия «приняла христианство от безнадежно устаревшей Византии, которую уже презирали в то время другие народы». «И это не только раскололо христианство. Это не дало нам возможности идти рука об руку с другими цивилизованными народами. Уединенные в нашей ереси, мы не воспринимали ничего происходящего в Европе. Разъединение церквей нарушило общий ход истории к всемирному соединению всех народов в христианской вере, нарушило “Да придет Царствие Твое”».

Чаадаев писал, что «истинная религиозность печально разнится от той душной атмосферы, в которой мы всегда жили и, видимо, будем жить. Ибо пребываем мы между Западом и Востоком, не усвоив до конца обычаев ни того, ни другого. Мы – между. Мы в одиночестве».

Оглядывая русскую историю, Чаадаев поставил свой страшный диагноз: «Если мы движемся вперед, то как-то странно: вкривь и вбок. Если мы растем, то никогда не расцветаем. В нашей крови есть нечто, препятствующее всякому истинному прогрессу».

Все сочинение было криком, невозможным, невиданным по дерзости ударом по всей официальной идеологии.

«Прошлое России удивительно, ее настоящее более чем великолепно; что же касается будущего, то оно выше всего, что только может нарисовать себе самое смелое воображение. Вот с какой точки зрения следует оценивать русскую историю». Эти знаменитые слова, принадлежащие главе тайной полиции Бенкендорфу, были знаменем официальной идеологии. И останутся этим знаменем на столетия.

Так же, как на столетия останутся знаменем русских либералов чаадаевские слова: «Я не научился любить свою страну с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее…».

Это был вызов привыкшему к покорности обществу. И оно с постыдным единодушием потребовало от государя беспощадной расправы.

Государь поступил умно. Посадить Чаадаева в крепость – означало признать, что в его империи человек может иметь собственное мнение. Николай придумал удивительное наказание. Он объявил одного из самых блестящих мыслителей России… сумасшедшим! Царь насмешливо приказал московскому губернатору исключить для «помешавшегося рассудком» Чаадаева «влияние сырого и холодного воздуха, могущего обострить болезнь». Это означало, что философ должен был находиться под домашним арестом. Продолжая заботу, государь велел оказывать Чаадаеву постоянную медицинскую помощь. Теперь его должен был посещать «искусный врач», которому вменялось в обязанность ежемесячно доносить заботливому Его Величеству «о здоровье тронувшегося в рассудке».

Что думал 18-летний Александр об этом сочинении? Скорее всего он его не читал. Но о скандале, охватившем обе столицы, не слышать не мог.

Тем более что с Чаадаевым расправлялся сам «лучший из отцов».

И уж точно не мог Саша не знать последующего литературного скандала. Этот русский скандал отозвался во всей Европе.

«Подлец маркиз»

Уже за границей Саша почувствовал насмешливое отношение к отцу. Его дядя, Александр I – спаситель монархической Европы от Наполеона, считал себя вправе вмешиваться в европейские дела. Николай чувствовал себя законным наследником победителя-брата. Царь был уверен, что историческая миссия России – быть главным контролером европейских дел, охранителем европейского порядка. Уже вначале царствования он преподал урок Европе. Восстала Польша… И армия его генерал-фельдмаршала Паскевича штурмом взяла Варшаву. Виселицы, сожженные поместья мятежных аристократов, уничтожение остатков польского самоуправления стали платой восставших поляков.

Главную задачу Николая сформулировал его министр иностранных дел К. В. Нессельроде: «Угроза революций в Европе заставляет Россию поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать там, где на нее нападают».

При этом царь был высокомерен, подчас – до смешного. Он никак не мог забыть, что прусский король, разбитый Наполеоном, сохранил когда-то свой престол благодаря России. И привычно обращался с тестем, как с лакеем.

Но во время путешествия Саша услышал, как в Берлине удивлялись грубости отца, а в Лондоне и Вене открыто смеялись над его претензиями.

Там, за границей, Саша читал европейскую прессу, полную насмешек и оскорблений в адрес отца, которого называли «европейским жандармом».

Отец презирал европейские газеты, велел беспощадно конфисковывать их на границе. Но при этом очень мучился!

И Бенкендорф наконец придумал, как изменить европейское общественное мнение. Его агенты сообщили из Парижа, что известный литератор француз маркиз де Кюстин мечтает побывать в России и написать о путешествии. Маркиз был внуком знаменитого генерала, гильотинированного в дни террора Французской революции. На гильотине погиб и его отец. Был он влиятелен в Париже, принят в модных салонах и при этом (главное!) был фанатичным сторонником абсолютной монархии.

– Вот чья книга может изменить несправедливое мнение Европы!

Николаю мысль Бенкендорфа понравилась. Было решено пригласить и главное обласкать маркиза. Сам Николай согласился его принять.

Но, к сожалению, вышло обычное российское «Хотели как лучше…».

Пока государь готовился очаровать француза, таможня на границе беспощадно, грубо обыскала маркиза и конфисковала все его книги на французском. В Петербурге «радости» француза продолжились – маркиз остановился в лучшей гостинице (нынешняя «Европейская»), где всю ночь без устали его атаковали полчища очень злых петербургских клопов.

Наконец император принял маркиза. Радостно ожидая сочувствия, Николай, как монархист монархисту, объяснил Кюстину свои убеждения:

«В России существует деспотизм, ибо только он согласуется с духом народа… Что же касается Конституции, то я скорее отступлю до самого Китая, чем подобный образ правления допущу в России».

Кюстину весьма понравилась внешность Николая – «красивейшего монарха Европы». В силу нетрадиционной сексуальной ориентации француз был весьма чуток к мужской красоте. Что же касается беседы с царем, она не вдохновила маркиза. Кюстин был монархист, но сторонник просвещенной монархии. Полицейский деспотизм, который он видел на каждом шагу, не был ему мил.

И, посетив места убиения отца и деда императора, Кюстин с изумлением подтвердил этот русский парадокс: беспощадная деспотия в России оказалась ограничена – беспощадным убийством деспотов.

Впрочем, разнообразные русские парадоксы продолжались в течение всего путешествия маркиза.

Например, в Москве, в Кремле, маркизу с гордостью показали две самые «великие достопримечательности». Это были Царь-колокол – самый большой в мире колокол, весом 200 тонн, от которого, к сожалению, отломился кусок и который никогда не звонил. И Царь-пушка – самая большая в мире пушка, из которой, к сожалению, никогда не стреляли.

Встретился он в Москве и с тогдашним главным диссидентом – Чаадаевым. И Кюстин присвоил в своей книге одно из знаменитых чаадаевских mots (словечек). Чаадаев сказал ему: «Какой славный город Москва: здесь все время показывают какие-то исторические нелепости… пушку, которая никогда не стреляла, или колокол, который упал и не звонит… Впрочем, колокол без языка – это и есть символ любимой родины».

В 1843 году вышла книга маркиза «Россия в 1839 году».

В ней маркиз нарисовал такой портрет:

«Нужно жить в этой пустыне, которая именуется Россией, чтобы почувствовать всю свободу жизни в других странах Европы».

«Все здесь подавлено, боязливо жмется, все мрачно, все молча и слепо повинуется невидимой палке…».

«Тупая и железная казарменная дисциплина сковала всех и вся…».

«Во Франции можно достигнуть всего, пользуясь ораторской трибуной. В Париже уменье говорить поднимет вас на вершины власти, в России – уменье молчать».

«Самый ничтожный человек, если он сумеет понравиться государю, завтра же может стать первым в государстве». (Все очень похоже на то, что сказал Павел I шведскому послу: «В России нет важных лиц, кроме того, с которым я говорю, и пока я с ним говорю».)

«Рабы существуют во многих странах, но чтобы увидеть такое количество придворных рабов, нужно приехать в Россию», – писал Кюстин.

И это касается не только двора беспощадного императора. Кюстин с изумлением описал двор наследника, «где царствует тот же дух лакейства, объединяющий знатных вельмож с их собственными слугами» и поразительное сочетание в придворных «лакейства и барской заносчивости».

Не знал Кюстин, что это – традиция.

Еще приехавший в Россию во времена отца Ивана Грозного посол Герберштейн был потрясен раболепием вельмож. Если государь назначал самую страшную казнь – сажал на кол, то и сидя на колу, боярин продолжал славить государя.

– Мы служим нашим государям не по-Вашему, – объяснял боярин Герберштейну.

Холопами называли себя в прошениях первые вельможи. И Иван Грозный четко формулировал эти отношения: «Жаловать и казнить своих холопов мы вольны».

Из рабства вытекала всеобщая ложь.

«…До сих пор я думал, что истина необходима человеку как воздух, как солнце. Путешествие по России меня в этом разубеждает. Лгать здесь – значит охранять престол, говорить правду – значит потрясать основы», – писал маркиз.

Но самым потрясающим было предсказание Кюстина.

Наблюдая гигантскую империю, сцементированную страхом, рабством, ложью, Третьим отделением и самодержавием, француз, тем не менее, написал: «Не пройдет и пятидесяти лет – и в России будет революция».

И действительно, ошибся всего на какой-то десяток лет. В 1905 году при правнуке и тезке Николая I начнется революция.

Когда Николай прочел книгу Кюстина, он швырнул ее на пол: «Моя вина! Зачем я говорил с этим негодяем?».

Книгу запретили, заботливо конфисковывали у иностранцев на таможне, и… своего добились: ее читала вся Россия! «Царь отгородил страну забором, но в казенном заборе есть щели и сквозной ветер сильнее вольного», – насмешливо писал Александр Герцен. В задушенной Третьим отделением России во множестве ходили по рукам привезенные с Запада книги.

Ибо в России уже существовала вторая власть. Наряду с властью императора существовала власть взятки. Как сострил современник: «Я мог бы ввезти в Россию не только французскую книгу, но французскую гильотину – надо только договориться, сколько это будет стоить».

Военные не умели эффективно управлять, и вместе с ними управлять страной начала коррупция. И они стали ее частью. Впрочем, все это происходило на заднем дворе власти. На параде все по-прежнему выглядело отлично.

Николай потребовал отповеди «негодяю». Третье отделение организовало статьи против Кюстина – в России и за границей. Жуковский в письме к литератору Александру Тургеневу просил ответить Кюстину. Правда, предупреждал, что «ответ Кюстину должен быть короток; нападать надобно не на книгу, ибо в ней много правды, но на Кюстина».

– Зачем же нападать, если правда? – удивлялся Тургенев.

Читал ли книгу Кюстина наш герой?

В России не бывает лучшей рекламы, чем запрещение. «Запрещенный товар – как запрещенный плод: цена его удваивается от запрещения…» Скорее всего «Кюстина читала вся образованная Россия», – писал Александр Тургенев.

Так что, читая книгу и, конечно же, ненавидя Кюстина, Александр мог повторить слова Герцена: «Книга эта действует на меня, как пытка, как тяжелый камень, приваленный к груди».

Герцен был еще один враг его отца. Еще один голос, громко звучавший в награжденной немотой стране.

«Зову живых»

Александр Герцен – величайшая фигура в истории либеральной России. Все знаменитые радикалы Европы: Прудон, Гарибальди, Оуэн, Кошут, Виктор Гюго – знали и уважали этого фантастического русского.

Уже в университете Герцен заболел редкой в империи болезнью – любовью к свободе. Все закончилось арестом 22-летнего юноши, ссылкой и эмиграцией.

За границей Герцен совершил невероятное – объявил войну Российской империи.

Герцен основал за границей Вольную русскую типографию. И вместе с другим эмигрантом, другом юности Огаревым, начал издавать знаменитую газету «Колокол» – с язвительным эпиграфом «Зову живых». Живых, то бишь мыслящих.

Несмотря на все строжайшие запреты, «Колокол» нелегально ввозится в страну. Его тайно читает вся образованная Россия. И в стране, где сажали не только за поступки, но за мысли, во весь голос зазвучали обличительные речи.

Одинокий эмигрант становится самым грозным врагом могучей империи.

Крупные аферы влиятельных русских чиновников, секретные распоряжения правительства – все это тотчас попадало на страницы «Колокола». Кто сообщал Герцену? Подчас сами чиновники! Когда кто-то из них хотел потопить другого, надо было послать донос. Нет, не императору, который мог на донос не обратить внимания, но власти помогущественней – в «Колокол». И донос тотчас вызывал царскую реакцию, потому что сам Николай… читал ненавистный «Колокол»!

И Александр все это знал.

Годы шли…

Николаю непросто было любить сына. Слишком противоположные характеры. И это часто прорывалось. Николай не терпел опозданий, и когда жена наследника впервые опоздала на какую-то церемонию… Нет, Николай, этот истинный рыцарь, не позволил себе обругать женщину. Но наследник при всех был назван «неповоротливой коровой».

Николая раздражает его постоянная покорная апатия. И «за безделье» в присутствии офицеров Николай мог надавать цесаревичу пощечин.

Но Александр знает: пощечины заканчиваются быстрым раскаянием отца, а неугодная инициатива – долгим преследованием. Все должен контролировать только один человек в стране. Иначе услышишь: «молокосос!».

И как непохож на него брат! Константин развил бурную деятельность в Морском ведомстве. Он создает Русское географическое общество, где собирает таких же энергичных молодых людей. У них много идей, которые кажутся императору завиральными и даже опасными. Костя предлагает строить паровые корабли, но Николай не любит модные штучки. Упрямый Костя хочет строить их на собственные деньги. Николай по-прежнему верит в паруса, но его пленяет бешеная энергия Кости. Он узнает в нем себя.

Война в вавилоне: воины идут в рай

И чтобы как-то разбудить наследника, государь отправляет сына на войну – на Кавказ.

Кавказ – это Вавилон, где проживали десятки народов, говорившие на сорока языках. С заоблачных гор Осетии, Кабарды, Чечни и Дагестана воинственные горцы совершали набеги на русские земли.

В 1828 году Николай начинает походы на Кавказ, чтобы объединить Северный Кавказ с покоренным прежде Закавказьем – Грузией, Арменией, Азербайджаном.

Весь разноплеменный Вавилон должен был отойти под власть русского царя.

Но сыны воинственного ислама не захотели последовать судьбе православных грузин и армян. Мулла Мухамед объявил русским джихад – священную войну.

Именно тогда в Дагестане и Чечне распространилась воинственная ветвь ислама – «мюридизм».

Мюриды – прообраз исламских боевиков XX века – искали спасения души в пролитии крови христиан. Дрались эти воины бесстрашно, ибо были, как писал современник, «нафантазированы описаниями рая с красавицами-гуриями и прочими земными радостями». Мертвые воины незамедлительно отправлялись в сей живописный рай. Это была щедрая награда Аллаха за кровь неверных. Так сама смерть была побеждена этими дикими верованиями, помогавшими бесстрашно убивать и радостно умирать.

Кровавая детская сказка перешагнет через столетия в XXI век.

Мюриды прятались, как звери, в густых лесах и оттуда нападали на русских.

И чтобы идти вперед, николаевским солдатам пришлось избрать новую тактику – рубить леса и строить на их месте крепости. Ожесточение мюридов вызывало ответные жестокости, и наоборот. Беспощадно сжигались мирные аулы, дававшие приют мюридам.

Но все осложнилось, когда во главе кавказских горцев встал великий воин – имам Шамиль. Он сумел сделать невозможное – объединил разноязыкие, разноплеменные, часто враждовавшие между собой горские общины под своей авторитарной властью. Он создал невиданную в вольных горах – в этой анархической среде воинов – новую систему отношений – крепкое государство.

Это было, спаянное исламом, духовное государство (иммамат), объединявшее Чечню, Дагестан и Аварию. Во главе стоял имам – военный и религиозный лидер. Им стал Шамиль. Соединение духовной и светской власти – в традициях ислама. И оно давало Шамилю абсолютную власть над душами и жизнью подданных. Это был типичный беспощадный восточный диктатор. Шамиль поставил под ружье все мужское население – от 15 до 50 лет. Теперь мужчины жили в военных лагерях – учились там обращению с оружием.

Все сороковые годы Шамиль наводил ужас на войска Николая. В этот период выяснилась беспомощность огромной русской армии в борьбе с имаматом. Партизанская война – внезапные набеги горцев, приносили русским больше жертв, чем обычные сражения. Причем летом невозможно было воевать в Чечне, ибо горы Чечни покрывались лесами, где прятались мюриды. Но зимой русские войска не могли воевать уже в Дагестане, где горные перевалы становились совершенно недоступными. Так что войска Шамиля имели все возможности для маневра.

Шамиль сам вел войска в бой, он был всегда впереди и заплатил за это девятнадцатью ранами.

Уже больше 20 лет шла эта кровавая война, но не видно было конца. И в 1850 году император отправил наследника в Чечню – «понюхать пороху». Как всегда, вдали от отца, Александр совершенно преобразился. Он полон энергии, жаждет боя. Первое настоящее сражение, в котором участвовал Александр, случилось около крепости Ачхой. Здесь в лесу обнаружился чеченский отряд.

Сражение началось ранним утром. Можно представить офицерскую палатку, нагретую горячими углями, – он спал в ней беспокойным тяжелым сном, как и положено перед первым боем. Было еще темно, когда его разбудил адъютант.

Огонь свечи – в заспанные глаза. И почтительное «Ваше императорское Высочество, выступаем».

Горный хребет тонул в рассветном солнце. Дымились аулы на горе, бежала, поблескивая на солнце, речушка. Мирная идиллия… Они поднимались по этой райской горе, когда там, наверху, из леса выехало десятка два чеченцев.

Один из них, в темном бешмете, привстал на стременах, поигрывая нагайкой. Потом перебросил нагайку в другую руку и правой, как фокусник, покрутил ружьем… И, подбросив ружье, ловко поймал – и выстрелил. Впервые совсем рядом Александр услышал свист пули. И мальчик-ординарец схватился за грудь… и пополз с коня. И тогда, увлекая за собой конвой и казаков, Александр поскакал вперед. Чеченцы тотчас отступили в лес. И там схоронились в завалах из деревьев. Только блестели ружья. И, соскочив с коней, опережая наследника, казаки и свита бросились на завалы – «Кинжалы вон! В приклады!»

Началась резня. Сражались грудь в грудь.

А сверху с деревьев чеченцы осыпали пулями. И много солдатиков хоронили потом – после его удалой, но безрассудной атаки. Но весь чеченский отряд был перебит. Он получил саблю их убитого начальника. После этой храброй, но безрассудной атаки отец наградил его крестом Святого Георгия, но предпочел отозвать с Кавказа.

Вот и все, что можно рассказать о его удалом пребывании на Кавказе.

В 50-е годы на Кавказ приехал еще один молодой человек – граф Лев Толстой. Графу было 23 года, он – из славного аристократического рода, отметившегося не раз в истории России. Его знаменитые предки были и храбрыми воеводами, и участвовали порой в самых кровавых событиях… Его прапрадед Петр Толстой, сподвижник Петра Великого, стоял во главе страшной Тайной канцелярии – тайной полиции. Он сумел заманить обратно в Россию бежавшего за границу царевича Алексея, сына Петра Великого. И Петр Толстой участвовал в его убийстве – убийстве царского сына по приказанию отца.

Молодой Лев Толстой не просто приехал на Кавказ – он бежал от пустоты светской жизни, от самого себя – от безумной своей карточной игры, кутежей.

Бегство из прежней жизни начинает эту великую биографию. И оно же ее завершит. В конце жизни старик Толстой вновь попытается бежать из прежней жизни – бежать от семьи, от своего дома в Ясной Поляне… Бежать к новой жизни. И в пути, на маленькой железнодорожной станции закончит свою жизнь Великий Беглец.

Но все это потом… А тогда простым юнкером Толстой участвует в походе против чеченцев. (Впрочем, вместе с графом-юнкером приехали и трое его крепостных слуг.) В сражениях Лев Толстой заслужил звание офицера. И глазами Толстого мы можем увидеть ту – другую сторону Кавказской войны.

В рукописи «Набег» Толстой описывает эту обычную сценку: генерал весело отдает на разграбление солдатам захваченный аул. «Что ж, полковник, – сказал генерал улыбаясь, – пускай их – жгут, грабят, я вижу, что им ужасно хочется. Драгуны, казаки и пехота рассыпались по аулу – там рушится крыша, выламывают дверь, тут загорается забор, сакля, стог сена… вот казак тащит куль муки кукурузы, солдат – ковер и двух куриц, другой – таз и кумган с молоком, третий навьючил ишака всяким добром; вот ведут почти голого испуганного дряхлого старика-чеченца, который не успел убежать».

А вот еще одно описание кавказской войны – уже из толстовского «Хаджи Мурата»: «Вернувшись в аул, Садо нашел свою саклю разграбленной. Сын же его, красивый, с блестящими глазами мальчик был привезен мертвым к мечети. Он был проткнут штыком в спину. Вой женщин слышался во всех домах. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать».

Видел ли Александр такую войну? Как же он мог ее не увидеть?! Она шла бок о бок – рядом с той, другой – романтической. И это была кровавая, жестокая война.

Войну, растянувшуюся на четверть века, отец оставит ему в наследство.

Ему придется ее заканчивать. Как и другую войну, позорно проигранную его отцом и ставшую катастрофой для России.

И на той войне окажется все тот же великий регистратор – граф Лев Толстой.

Финал отцовской империи

Следуя традициям нелюбимой Екатерины, Николай уже с надеждой поглядывает на подрастающего любимого внука. Вот кто может стать истинным государем!

Но внук подрасти не успел… В могучем здоровье гиганта Николая что-то разладилось. Он устал от беспощадной работы. Но главное, его снедало некое неосознанное беспокойство. Говоря словами Герцена, «так звери беспокоятся перед землетрясением».

Теперь он всерьез начинает готовить наследника к трону. Он часами прогуливается с ним, рассказывает. Впоследствии Александр скажет: «Мы всегда были с отцом на “ты”». Но какое разное это «ты»! Его «ты» – обращение к божеству, отцовское – к «молокососу».

И в 1848 году «землетрясение» началось – в Европе разразились революции. Николай не без удовлетворения сказал: «Я это предвидел!».

Когда во Франции пала монархия, он появился на балу и, по преданию, обратился к офицерам: «Седлайте коней, господа, во Франции Республика!». Ему показалось, что наступил его звездный час: Россия вернет порядок в обезумевшую Европу. И он призывает Австрию, Англию и Пруссию вспомнить о принципах Священного союза, который был создан против революций. Никто не откликнулся на пылкий призыв.

И тут Николаю повезло. Началось восстание венгров в Австро-Венгерской империи. И царь тотчас предложил свою помощь австрийскому императору. И Франц-Иосиф с готовностью ее принял. Теперь, наконец-то, можно было «седлать коней»! И вновь самый талантливый полководец Николая, усмиритель Польши, генерал-фельдмаршал Паскевич подавил восстание. Беспощадно вешали мятежных венгров. Но почему-то вместо благодарности, Николая называли в Европе деспотом и даже людоедом.

После европейских потрясений Николай сделал тотальным надзор за литературой.

Запрещалось буквально все. Под запрет попал любимый вчера императором Гоголь. И когда после смерти Гоголя другой наш знаменитый писатель, Иван Тургенев, написал о нем восторженный некролог, тотчас был отправлен на месяц под арест, затем выслан из столицы. Еще одна знаменитость – драматург Александр Островский – за очередную комедию («Свои люди, сочтемся») был отдан под надзор полиции. Под надзор полиции попадает и знаменитый сатирик Салтыков-Щедрин…

Совсем недавно «западники» (писатели и публицисты, верившие в европейский путь развития России и потому особенно любившие царя-реформатора Петра Великого) и «славянофилы» (исповедовавшие ее особый – национальный путь – и потому Петра Великого особенно не любившие) беспощадно сражались друг с другом в литературных «святых битвах». Теперь замолчали и те и другие, ибо попали под запрет оба направления. Беспощадно преследовалась мысль.

«Есть с чего с ума сойти. Положение становится нетерпимее день ото дня. Много порядочных людей впало в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее – когда же развалится этот мир», – писал знаменитый западник профессор Грановский.

И в этой мертвой тишине, в этой сплошной мгле вдруг полыхнула очень опасная зарница.

Оригинал

В конце 40-х годов в Министерстве иностранных дел служил переводчиком некто М. Буташевич-Петрашевский.

О самом Петрашевском можно было сказать словами нашего великого поэта.

«Он у нас оригинален, ибо мыслит». Действительно, когда все благонамеренные окончательно поняли, что мыслить не следует, Петрашевский не только мыслить смел, но высказывал вслух свои мысли. Да и во многом был великий оригинал. Все чиновники старались казаться неприметными, все носили мундиры или одинаковую штатскую одежду. Но этот господин придумал ходить вызывающе – в плаще испанского покроя и цилиндре. Длинные волосы запрещались начальством. Но Петрашевский придумал, как это обойти. Он обрился наголо и носил… длинноволосый парик. И к длинным волосам прибавил бороду, которая также не одобрялась. Короче, в это весьма серьезное время Петрашевский позволял себе насмешничать над правилами.

И сей оригинальнейший, насмешливый господин решил не только мыслить сам. По пятницам он приглашал к себе в дом мыслить других. Это были мелкие чиновники, офицеры, учителя, литераторы, художники. И, как правило – молодые люди.

Постепенно пятницы Петрашевского стали неким клубом молодых людей. Здесь размышляли о модных европейских течениях – о социализме Фурье, о Прудоне и прочих (книги эти, естественно, были запрещены в России), говорили даже о необходимости освобождения крестьян и гласном суде. И самые радикальные уже задумались об устройстве подпольной типографии.

Но детище Бенкендорфа работало эффективно. О мыслящих молодых людях узнали тотчас и внедрили тайного агента. Петрашевцы были арестованы…

И среди арестованных был посещавший собрания молодой, но уже известный литератор Федор Достоевский.

Эшафот

С юности до смерти террор и революция, апокалипсические видения грядущего – рядом с Достоевским.

Кровь, страдание и религия с начала жизни входят в его биографию. Он родился в помещении Мариинской больницы для бедных, где работал врачом его отец. По семейным преданиям, отец, этот вспыльчивый, мучительный неврастеник, был убит своими крепостными. Его страстно религиозная мать каждый год возила детей в главный монастырь России – Троице-Сергиеву лавру и учила читать по книге «Сто четыре священные истории Ветхого и Нового Завета». «Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства» (Достоевский). Любимым чтением вслух в доме были «История государства Российского» Карамзина и стихи «полубога» – Пушкина.

В январе 1838 года 17-летний Достоевский поступает в Главное инженерное училище, готовившее военных инженеров. Он учится в том самом Михайловском за́мке, где был убит Павел I. Но теперь трагический Михайловский замок переименован в Инженерный, и печальные покои, где пролилась кровь, навсегда заперты. (В середине века на месте спальни была устроена церковь Петра и Павла.) Все это должно было разжигать пылкое, болезненное воображение.

Нервический юноша, обидчивый, болезненно самолюбивый, враждебен муштре и беспощадной военной дисциплине. И уже в училище смыслом жизни, избавлением, островком желанного и мучительного одиночества становится литература.

Он начинает писать, мечтает посвятить себя «литературному труду». И едва закончив училище, торопится выйти в отставку. И вот – наконец-то! Он свободен, он может писать. Он не сомневается – его ждет слава. И все так чудесно, так странно легко начинает сбываться.

«Как-то вдруг, неожиданно» Достоевский начинает писать роман «Бедные люди», «и отдается ему безраздельно». Его товарищ (в будущем известнейший писатель) Григорович, с которым он в это время делил квартиру, передает рукопись Некрасову, уже известному тогда поэту и, что самое важное – преуспевающему издателю. И происходит эпизод, ставший легендарным в истории русской литературы. Некрасов вместе с Григоровичем ночь напролет, не в силах оторваться читают «Бедных людей». Потрясенные, в 4 утра они приезжают на квартиру Достоевского – будить «великий талант» и «излить восторг».

Некрасов печатает роман – большой успех! Триумфальный дебют! Наш главный литературный критик Белинский предрекает Достоевскому великое будущее. Он принят в кружок Белинского, куда входят самые знаменитые русские литераторы. И тотчас начинается трагедия.

Все ждут от него новых свершений. Молодой Достоевский лихорадочно работает, «стремясь заткнуть за пояс самого себя». Десять повестей он успел написать до своего ареста. Он рвется вперед, но слишком быстрыми шагами. На вечере у Белинского он читает «Двойник». И вчерашний горячий его почитатель Белинский, и все участники кружка не понимают и не принимают! Расколотое человеческое сознание, темные игры подсознания – все это так чуждо гармоническому, ясному мироощущению этих людей. Но молодой Достоевский не прощает непризнания. Наступает резкое охлаждение – и в отношениях с великим критиком, и со всем его окружением.

Ну а далее – столь типическое для обогнавшего свое время – постоянное отсутствие денег, литературная поденщина, чтобы как-то жить, разлад с литературной средой. И все это мучительно переживается Достоевским. Он все больше «страдает раздражением всей нервной системы». Появляются первые симптомы эпилепсии, мучившей его всю жизнь.

Именно тогда, весной 1847 года, состоялась его первая встреча с бесом. Достоевский начал посещать «пятницы» М.В. Петрашевского. Это как-то сглаживает его одиночество. В 1848 году он вошел в тайное общество, организованное самым радикальным петрашевцем – Николаем Спешневым. Красавец, богач, барин, холодный соблазнитель и беспощадный революционер, мечтавший о кровавом перевороте. Этот «его Мефистофель» имел огромное влияние на Достоевского. Николая Спешнева он впоследствии изобразит в образе Николая Ставрогина в романе «Бесы».

И вот рассветным утром 23 апреля 1849 года в числе других петрашевцев «триумфально дебютировавший писатель» был арестован и заключен в самый страшный Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где его ждали восемь месяцев следствия и допросов.

Когда петрашевцев доставили в Третье отделение, «некоторые шли, стараясь прижаться к стене, боялись ступить на паркет в середине комнаты, ибо верили в “западню Шешковского”». «Боялись, что пол опустится, и высекут», – вспоминал один из петрашевцев (П.А. Кузьмин). Но дело обернулось куда хуже. Как сказал Петрашевский, их «судили и осудили за намерения». И чтобы впредь никому неповадно было мыслить на опасные темы, 21 человека приговорили к расстрелу.

Государь придумал маленький «гиньоль». Посмевших мыслить должны были привезти на расстрел – на Семеновский плац. И произведя всю подготовку к смерти, помиловать.

Озаботиться организацией «расстрела» должен был командующий гвардией.

Но прежний командующий, великий князь Михаил Павлович, «солдафон и остроумец», умер, пока Достоевский сидел в крепости. (Так что императору пришлось пожаловать в ту же Петропавловскую крепость – хоронить в Петропавловском соборе любимого брата.)

Вообще этот год был тяжелым для царской семьи и особенно для нашего героя Александра. Летом умерла его дочь, великая княжна Александра. Ей было всего семь лет. Этот день Александр отметил в дневнике – старательно обвел траурной рамкой и между страниц оставил засушенный цветок. Должно быть, с ее похорон.

Теперь, после смерти Михаила, все родные братья царя были в могиле. И царь назначил командующим опасной гвардией и гренадерским корпусом наследника…

И новому командующему поручили организовать страшноватое шоу на Семеновском плацу.

Так произошла встреча нашего героя с Достоевским.

Как и наш герой, Достоевский встал на рассвете. В декабрьский черный рассвет его разбудили. На колокольне Петропавловского собора ударили часы – половина седьмого.

Петрашевцев посадили в кареты и повезли на Семеновский плац.

Они все были в той апрельской одежде, в которой их взяли. И в тех же костюмах теперь, 22 декабря 1849 года, в жестокий мороз их вывели на Семеновский плац.

Всех возвели на эшафот, покрытый черным сукном, и прочли приговоры. Они узнали, что их приговорили к расстрелу.

К ним поднялся священник – с крестом для покаяния перед смертью.

«Наступили ужасные, безмерно страшные минуты ожидания смерти, – вспоминал Достоевский. – «Холодно! Ужасно было холодно!!! С нас сняли не только шинели, но и сюртуки. А мороз был двадцать градусов…».

И первую тройку приговоренных во главе с Петрашевским свели с эшафота – расстреливать. На них надели смертные белые балахоны…

Эту первую тройку подвели к столбам, стоящим у эшафота, привязали к ним и опустили колпаки на лица. Выстроилась расстрельная команда.

«Вызывали по трое. Я был во второй очереди. И жить мне оставалось не более минуты», – вспоминал Достоевский.

И все эти ужасные четверть часа Достоевский жил под несомненным убеждением, что через несколько минут он умрет.

Уже раздалось: «Целься». И солдаты подняли ружья…

И только тогда «ударили отбой». Им прочли помилование государя. Достоевский вспоминал: «Весть о приостановлении казни воспринялась тупо… Не было радости возвращения к жизни… Кругом шумели, кричали… А мне было все равно, – я уже пережил самое страшное.

Да, да!!! Самое страшное… Несчастный Григорьев (один из ожидавших казни петрашевцев) сошел с ума. …Как остальные уцелели? – Непонятно!.. И даже не простудились».

«Достоевский умолк, – вспоминает этот его рассказ писательница Е. Леткова-Султанова… И успокаивая его, Яков Полонский (знаменитый поэт) торопливо сказал: “Ну, все это было и прошло…”

– Прошло ли? – загадочно сказал Достоевский».

Не прошло. Навсегда мучительно осталось с ним.

Как и то невыразимое счастье дарованной Богом жизни, которое охватило его уже потом – в камере. Когда прошел предсмертный шок, и он до конца осознал: «Был у последнего мгновения и теперь еще раз живу!» (Достоевский).

«Как он был счастлив в тот день… он такого не запомнит другого раза. Он ходил по камере и громко пел, все пел. Так он был рад дарованной жизни», – вспоминала Анна Григорьевна, его жена.

Вместо расстрела петрашевцев отправили на каторгу, в арестантские роты. Петрашевский и после этого гиньоля остался насмешником. Когда на них надели одежду каторжников и кандалы, он оглядел всех и расхохотался: «Однако, друзья, как мы смешны в этих костюмах».

Достоевский получил 4 года каторги с лишением «всех прав состояния и последующей сдачей в солдаты». Каторгу Достоевский отбывал среди уголовных преступников.

Крах

Наведя порядок у себя дома, Николай занялся порядком в мире.

В 1853 году Николай привычно грубо вступился за права христиан в Палестине. Он потребовал от Турции особых прав для христиан – это был ультиматум. И когда турки не согласились, тотчас начал войну. Его войска быстро оккупировали дунайские княжества – Молдавию и Валахию. Но тут, к изумлению Николая, недавно спасенная им Австрия двинула свою армию на помощь Турции. Он приказал немедля отступить с Дунайских земель. Но было поздно. На Черном море появился флот англичан и французов. Только теперь он понял причину храброго отказа Турции. За Османской империей стояли европейские державы. Он попал в западню. И вместо того чтобы он диктовал Европе правила жизни, объединившаяся против него Европа решила продиктовать царю свои.

Против него выступила ненавистная царю Франция, где правил племянник Бонапарта Наполеон III! Вместе с Наполеоном была Англия! И уж совсем подло повел себя австрийский император, которому он помогал подавить восстание в Венгрии. Он тоже был с его врагами!

Так началась Крымская война.

И армия, которую Николай считал сильнейшей в Европе, была стремительно разбита. Выяснилось, что его войска сражались против солдат Наполеона III оружием времен Наполеона I. Безнадежно устарел его флот. Оказалось, мощь его армии была лишь на парадах и в статьях послушных писак. Союзники высадили 60-тысячный франко-английский десант в Крыму и заперли его войска в Севастополе. «Империя фасадов» оказалась колоссом на глиняных ногах.

Уже вскоре из окна кабинета любимой маленькой виллы «Александрия» государь мог наблюдать в бинокль вражеские суда совсем рядом – в «его Балтийском море»… И его семья каждый день видела этот его позор!

Только сейчас, впервые, Александр увидел: он действительно стал нужен отцу. Гвардия ушла на войну, и он, командующий гвардией, по приказу отца начал готовить резервистов. Союзники в любой день могли высадиться с кораблей на побережье и попытаться захватить Петербург. Александру с резервистами, возможно, вскоре придется защищать Балтийское побережье и столицу империи.

Проигрывая войну, Николай очень изменился. Гигант стал как-то горбиться и… очень помягчал. Он с готовностью выслушивал теперь семейные предложения. Великая княгиня Елена Павловна предложила отправить в осажденный Севастополь женщин – сестер милосердия вместе со знаменитым кудесником – хирургом Пироговым. И Николай согласился немедля. Вюртембергская принцесса спасла этим множество жизней: Пирогов оперировал сотни людей, и 160 сестер милосердия трудились вместе с ним в поте лица.

Николай решил продемонстрировать неблагодарной Европе: он остается рыцарем вопреки предательствам вчерашних друзей. И царь отправляет Александра в осажденный Севастополь. В городе, превращенном в руины артиллерией союзников, Александр обязан был проконтролировать, должным ли образом обращаются с захваченными в плен врагами!

В день приезда наследник увидел забавную картину. Ночью была буря – потонул английский корабль, перевозивший жалованье английской армии. И в перерывах между атаками наши солдатики ныряли в море и вылавливали английские деньги.

А потом он беседовал с пленными французами и англичанами. Они были довольны, говорили, что обращаются с ними хорошо. Но когда он уже уходил, один французский офицер попросил разрешения поговорить наедине.

Француз сказал: «Ваше Высочество, мы просим только об одном: поместите нас отдельно от этих англичан!». Так в Европе «любили» друг друга!

И Александр убедился: эти европейские союзы, европейские дружбы – всегда временные! Понял он в тот приезд и главное: Севастополь – важнейший русский порт на Черном море – обречен…

Прозрение

И он все откровенно рассказал отцу. Это было ужасно – видеть слабость папа́.

Как наполнялись слезами его глаза! «Этот гигант, столь нетерпимый к мужским слезам, теперь часто плакал сам» (фрейлина Анна Тютчева).

Когда-то в бешенстве швырнувший на пол книгу маркиза де Кюстина царь повторил в это время в своем дневнике почти дословно слова «негодяя»: «Вступая на престол, я страстно желал знать правду, но слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Но если бы кто-нибудь посмел сказать ему прежде столь любимую им нынче – правду!

В конце концов события добили его. И когда Николай заболел обычным гриппом, он отказался лечиться. После поражений своей армии он не хотел жить.

Впоследствии ходили слухи, будто, отчаявшись уйти из жизни от гриппа, император потребовал яд у своего лейб-медика Мандта. Мандт умолял его не делать этого, но император как всегда был неумолим. Он хорошо выучил всех: никто не смеет ослушаться. Во всяком случае сразу после смерти Николая доктор Мандт поспешил оставить Россию.

Впрочем, скорее всего отравление – это легенда. Такая же, как об ушедшем в Сибирь Александре I. На самом же деле произошло нечто общее для обоих братьев. Николай, как когда-то его старший брат Александр I, попросту не захотел жить. И сдался смерти.

14 февраля 1855 года Николай велел сообщить двору о своей болезни. Теперь огромный холодный дворцовый вестибюль рядом с его кабинетом постоянно полон людей – статс-дамы, фрейлины, все чины двора, министры, генералы. Но будто никого – такая тишина! В сумраке тускло освещенного огромного вестибюля слышно только завывание ветра и дыханье безмолвной толпы. Стоят в ожидании развязки. Близится к концу беспощадное царствование.

«Держи все! Держи вот так!»

В своем кабинете на первом этаже Николай лежит на походной кровати, прикрывшись солдатской шинелью. Он больше никого не принимает, кроме жены и детей. Впервые все государственные бумаги носят к наследнику. И, к полному изумлению двора, апатичный Саша тотчас преобразился. Он теперь – сама энергия. Освобождение от воли очень любимого отца свершилось! Грядущая великая ответственность – тяжелая шапка Мономаха, которой венчались на царство русские цари – заставила действовать!

Александр заходит в отцовский кабинет. Умирающий император, как теперь повелось, уже не спрашивает о делах. Священник только что его исповедал. Вокруг кровати собрались императрица, его дети и внуки.

– Скоро ли? – обращается нетерпеливый умирающий к Мандту. И Мандт обещает скорый паралич легких.

Николай благословляет всех, причем каждого – отдельно. И с каждым, несмотря на возрастающую слабость, беседует. Благословляет Машу, жену наследника, – он ее любил. Берет ее руку и взглядом показывает на императрицу, поручая ей жену. Благословив всех, он сказал: «Помните то, о чем я так часто просил вас: оставайтесь дружны».

Императрица была добра к нему до конца. Она говорит: «С тобой хотят проститься Юлия Баранова, Екатерина Тизенгаузен…» – перечисляет Александра Федоровна для благопристойности имена своих фрейлин. И заканчивает: «И Варенька Нелидова».

Николай поблагодарил ее взглядом и сказал: «Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты скажешь ей, что прошу меня простить, что я за нее молился… и прошу ее молиться за меня».

Подошла очередь Александра. Все отошли от кровати.

Умирающий царь сказал: «Оставляю тебе команду не в надлежащем порядке… Оставляю тебе много огорчений и забот… – Он помолчал. И вдруг прежним звучным сильным голосом закончил: – Но держи все! Держи вот так!»

И крепко сжатым кулаком железной руки показал Александру, как следует держать Россию.

И вновь благость надвигавшегося конца вернулась к нему…

– Теперь мне нужно остаться одному – подготовиться к последней минуте.

Как много дало им, остававшимся жить, это торжественное расставанье! Это станет одной из причин, почему Александр будет так бояться убийства. Он будет бояться исчезнуть из жизни, вместо того чтобы, как отец, – удалиться с молитвой!

Фрейлина Анна Тютчева описывает, как по залам дворца, полном безмолвных ожидающих придворных, с распущенными волосами скиталась любовница умиравшего, не допущенная им к своей постели.

Увидев Тютчеву, Варенька Нелидова схватила ее за руку, судорожно затрясла и проговорила: «Une belle nuit! Une belle nuit!». (Какая прекрасная ночь! Какая прекрасная ночь!). Она не сознавала своих слов, безумие овладело ее бедной головой. Она очень любила умиравшего государя.

В это время умирающий страшно хрипел… Прохрипел Мандту (по-немецки):

– Долго ли еще продлится эта отвратительная музыка? (Wird diese infame Musik noch lange dauern?).

Мандт обещал:

– Недолго.

Священник благословил умиравшего, осенив крестом. Царь сделал ему знак: тем же крестом благословить Александра и жену. До самого последнего вздоха он старался высказать семье свою нежность.

После причастия император сказал: «Господи, прими меня с миром»… И успел еле слышно прохрипеть жене: «Ты всегда была моим ангелом-хранителем с того момента, когда я увидел тебя в первый раз и до этой последней минуты».

Больше он не говорил. Агония была быстрой. Он отошел.

Тридцатилетнее железное царствование закончилось. Они все стояли на коленях вокруг кровати.

Когда Александр взглянул на отца, то был поражен – Николай удивительно помолодел, и черты казались высеченными из мрамора. Как опишет потом все та же Анна Тютчева: «Неземное выражение покоя и завершенности, казалось, говорило: я уже все знаю, все вижу».

С колен Александр встал императором Александром II.

Когда он вышел из кабинета, услышал вокруг: «Да благословит Господь Ваше Величество». Он попросил:

– Не называйте меня сейчас так: это еще слишком больно. Мне надо привыкнуть.

Во время похорон было очень солнечно. В Петропавловской крепости, в соборе, гроб стоял на подножии из красной парчи, под балдахином из парчи серебряной с горностаем… И храм, пронизанный солнечными лучами, сверкал тысячами свечей… Новая императрица рассказала потом Анне Тютчевой: в ту минуту, когда должны были закрыть гроб, вдовствующая императрица положила на сердце Николая крест, сделанный из мозаики храма Святой Софии в Константинополе. Она хотела верить: освобождение Константинополя и братьев-славян от турок – мечта, ради которой воевал ее рыцарь, осуществится.

Брат Костя первым присягнул Александру, чтобы развеять слухи об их соперничестве. Перед присягой они бросились в объятия друг другу и оба горько плакали об отце. Костя сказал:

– Я хочу, чтобы все знали, что я первый и самый верный из твоих подданных.

Да, соперничество было, но смерть и слова отца навсегда примирили.

Теперь они были вместе. И будут вместе до самого конца.

После похорон начался перезвон церковных колоколов, закончившийся артиллерийским салютом в честь нового императора. Этот праздничный салют как бы напоминал о тех страшных выстрелах пушек, сопровождавших вступление отца на трон. Напоминал, что с походами гвардии на дворец – покончено. И это все – благодаря отцу. Гвардия навсегда была устранена от вмешательства в дела династии.

Первый раз почти за полтора столетия престол передавался в совершенном спокойствии.

Император Александр II со всем многочисленным семейством вышел к народу на балкон Зимнего дворца – над Салтыковским подъездом (через этот подъезд был вход в личные апартаменты императорской семьи). Тринадцатилетний цесаревич Николай, одиннадцатилетний Александр и дальше мал мала меньше: девятилетний Владимир, шестилетний Алексей, трехлетняя Мария – вместе с императрицей окружали нового императора.

Сюда – на балкон над Салтыковским подъездом – он будет выходить после каждого покушения.

Через этот подъезд через четверть века внесут его окровавленное тело.

Часть вторая

Император

Глава пятая

Великое время

Оттепель

Почти четыре десятилетия Александр находился за кулисами истории. И только теперь, заканчивая тридцать шестой год своей жизни, вышел на политическую сцену. Но зато вышел в желаннейший момент для любого нового правителя: русское общество поняло – так больше жить нельзя. Как ни трудно ему было признать, но после похорон отца нечто тяжелое спало со столицы… Кончился какой-то гнет. И с него этот гнет тоже сняли. Похоронили не государя, но целую эпоху.

И все та же фрейлина Тютчева записала об умершем: «Его безумно жаль, Царствие ему Небесное. Но он пожал то, что посеял. Ведь все последнее время занимался он не своей родиной, а каким-то “порядком в Европе”, и народы считали его деспотом».

Был февраль, но вдруг наступили столь редкие в Петербурге очень солнечные дни.

После похорон они сидели с женой и Костей и подводили итоги. Отец и вправду оставил команду в ужасном непорядке. Казна пуста, армия беспомощна, вооружение – допотопное, паровой флот в России не существовал. По всей Европе отменили телесные наказания, в России – секли и беспощадно. Куда ни кинь взгляд, всюду – плохо, повсюду – гниль. Крепостное право, забытое в Европе, дикий феодальный суд, где судили чиновники, причем часто в отсутствие тяжущихся сторон, где все решали взятки.

Прямолинейный, пылкий Костя предлагал немедля объявить обществу о разрыве с прошлым – о начале коренных реформ. Но молодая императрица высказала мысль Александра: «Всюду крах, но мы вынуждены будем сейчас молчать. Надобно щадить честь и память отца». Более того, Александр решил: сначала поставим памятник папа́, потом… начнем реформы.

Памятник отцу поставили рядом с площадью, где Николай разгромил мятежных декабристов. И начали готовится к другому великому событию.

Хотя Александр, кроме бессловесной покорности отцу, ничем себя не проявил, но, как всегда в России, после смены правителя в обществе родились великие надежды.

Лев Толстой, переведшийся с Кавказа в Крымскую армию, писал в осажденном союзниками Севастополе: «Великие перемены ожидают Россию. Нужно трудиться, мужать, чтобы участвовать в этих важных минутах в жизни России».

Но наш скептик Чаадаев не поверил. Его раздражал этот вечный русский «покорный энтузиазм». Именно тогда появился у Чаадаева весьма эксцентрический жест. Он попросил у врача рецепт на мышьяк для крыс. И каждый раз, когда кто-то при нем начинал говорить о надеждах на нового императора, вынимал из кармана рецепт яда и молча показывал.

Между тем первые благодетельные шаги были сделаны и тотчас. Александр не забыл встречи с декабристами. После 30 лет заточения и ссылок оставшимся в живых декабристам было разрешено вернуться. И они вернулись – вчерашние блестящие гвардейцы, а нынче – больные старики. Последовали и первые либеральные изменения в цензуре.

Недвижная, навечно замерзшая река вдруг шумно тронулась. Начался ледоход. Общество, доселе покорно молчавшее, громко заговорило. И все осуждали прошлое и все требовали реформ. Публично клеймили казнокрадство, достигшее к концу прошедшего царствования небывалых размеров. Петиции с предложениями рекой полились во дворец. «Здесь, в Петербурге, общественное мнение расправляет все более крылья… Все говорят, все толкуют вкось и вкривь, иногда и глупо, а все-таки толкуют. И через это, разумеется, учатся. Если лет пять-шесть так продлится, общественное мнение, могучее и просвещенное, сложится. И позор недавнего безголовья хоть немного изгладится», – писал К. Кавелин в письме к другому известному публицисту М. Погодину.

И тогда же писатель Н. Мельгунов объявил, что верит – при новом царе должна, наконец-то, появиться европейская «гласность». И отец фрейлины Анны Тютчевой, наш замечательный поэт Федор Тютчев приветствовал первые распоряжения Александра знаменитым определением: «Оттепель».

«Вечный полюс» начал оттаивать.

Гласность и Оттепель — оба эти слова станут ключевыми и будут передаваться в наследство всем будущим русским перестройкам. Правда, вместе с граблями, на которые всегда наступает Россия в дни реформ.

В это время в обществе начинает упорно циркулировать фраза, которую будто бы сказал умирая Николай I: «У меня было два желания: освободить славян из-под турецкого ига и освободить крестьян из-под власти помещиков… Первое теперь невозможно, но второе – освободить крестьян – я завещаю тебе».

Фразу упорно распространяют в обществе. Видимо, так Александр и брат Костя начали готовить общество к величайшему перевороту в русской жизни. Консерватором предлагалось поверить, что грядущий переворот – не новомодная мысль новых людей. Это завещание самого Николая I.

Позорный мир

Но вначале надо было кончать с войной.

Новый император решил опять отправиться в Севастополь, чтобы еще раз выяснить, можно ли продолжать войну.

Императрица предложила перед поездкой в Крым посетить Троице-Сергиеву лавру и поклониться нетленным мощам святого преподобного Сергия Радонежского. Она верила в силу святых мощей отстоять Севастополь.

Фрейлина Анна Тютчева была в ее свите. В это время Анна влюблена в императрицу, как традиционно бывали влюблены в старших институток младшие воспитанницы.

Тем не менее Анна не без сарказма описала эту поездку. И в этой иронии был «вольтерьянский» голос нового поколения.

«Император, Государыня, свита приехали в Троице-Сергиев монастырь. В великолепном Соборе отслужили длиннейший молебен. Правда, речь митрополита была еле слышна за наглым говором свиты. После чего Государь и Императрица прикладывались ко всем древним иконам и мощам святых, которых, оказалось, в монастыре превеликое множество… Митрополит еле держался на ногах, но императрица была неутомима. После молебна попросила отвезти ее в знаменитые пещеры. В пещерах их встретил юродивый – с опухшим от водянки лицом и мутным взглядом…

– Слава Богу! Это истинно православная государыня, – сказал сопровождавший митрополит уже еле слышно. Он совсем потерял голос от речей и молитв».

В полночь императрица повела государя в древнюю церковь, тускло освещенную лампадами. Они долго молились у раки с мощами преподобного Сергия.

Но Севастополь Александру пришлось сдать.

Год с лишним под адским пушечным огнем держался город. И воевавший в Севастополе Лев Толстой описал войну, ставшую бытом осажденного города:

«Раннее утро… доктор уже спешит к госпиталю; где-то солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где-то высокая тяжелая телега со скрипом потащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена»… «На нашем бастионе и на французской траншее выставлены белые флаги, и между ними в цветущей траве собирают изуродованные трупы и накладывают на повозки. Ужасный, тяжелый запах мертвого тела наполняет воздух. Люди говорят друг с другом мирно и благосклонно, шутят, смеются… Но перемирие объявлено лишь для уборки трупов. И вновь возобновилась пальба».

Когда Севастополь пал, союзникам досталась груда руин и земля, щедро политая кровью. Десятки тысяч русских солдат и их врагов лежали в севастопольской земле.

Родственник царя, голландский король, «имел в это время гнусность послать два ордена»: Александру II – по случаю восшествия на престол, и другой орден Наполеону III – по случаю взятия Севастополя. Мать короля, тетушка Александра II, из протеста даже покинула Нидерланды и направилась в Россию. Протест тетушки был великодушен, но, к сожалению, тетушка была весьма неуживчива, и иметь ее навсегда под боком оказалось хлопотно.

«Севастополь не Москва… Хотя и после взятия Москвы, мы потом были в Париже», – так Александр объявил народу.

Но сам уже понял – продолжать войну невозможно. На море у него не было современных судов, на суше не было дальнобойных ружей и скорострельной артиллерии. Но и допотопное оружие в армию не поступало. Павел Анненков, известный публицист и автор знаменитых мемуаров, писал: «Грабительство… приняло к концу царствования римские размеры. Чтобы получить для своих частей полагающиеся деньги на оружие, командиры давали казне взятки – восемь процентов от суммы. Взятка в шесть процентов считалась любезностью».

Впрочем, взяточничество и воровство «римских размеров» было повсюду. Во время коронации всю площадь перед Кремлем традиционно покрывали красным сукном. Но когда начали готовить его коронацию, оказалось, что почти все сукно украдено со склада.

При такой насквозь прогнившей системе воевать было нельзя. Надо было сначала восстановить порядок и могущество. Но для этого нужен был мир.

И Александр решился.

В 1856 году в ненавистном его отцу Париже Александр II заключил мир.

Во главе делегации он послал князя Алексея Орлова. Четыре десятка лет назад командиром конногвардейского полка князь Орлов вошел в Париж вместе с Александром I. Его палатка стояла тогда на Монмартре… Теперь князь Орлов должен был напомнить Наполеону III о победах русского оружия над самим Наполеоном Великим. Напомнить племяннику о судьбе его дяди.

Князь был воплощением воина. Гигант-конногвардеец с огромными седыми усами, увешенный наградами за победы над французами, поразил тогда Париж. Он усердно выполнял задание царя: демонстрировал новое направление русской политики – обнимался с французскими генералами, презирал предателей австрийцев и был весьма холоден с англичанами.

Наполеон III в ответ был нежен с Орловым. Однако проигравшую Россию он не пощадил. Французский император и его союзники заставили Александра заключить тяжелый мир. Практически Россия теряла Черное море, завоеванное когда-то великой прабабкой… Теряла весь его восточный берег (крепость Карс) и часть Бессарабии, и право держать в Черном море военный флот и строить крепости на его берегах. Черное море было важнейшим для русской экономики. Через его порты шло четыре пятых главного для России экспорта – пшеницы.

Теряли и право быть протекторами покоренных Турцией славянских народов. И следовательно, давнюю мечту русских царей о возрожденной Византии, о Великой славянской империи.

Заключая мир, он как бы предавал крест отца, положенный в гроб. Но не было иного выхода.

При дворе осуждали (конечно же, шепотом) Парижский мир. Рассказывали о негодовании в армии. Фрейлина Тютчева в дневнике цитирует некоего скромного офицера, возмущенного миром: «Мы бы с радостью умирали за царя и Россию. Пусть государь скажет нам словами Александра I Благословенного: “Пойдем в Сибирь, а не уступим врагу”».

Но в это же самое время будущий муж Тютчевой, знаменитый публицист славянофил Иван Аксаков, писал отцу: «Если вам будут говорить с негодованием о позорности мира, не верьте. За исключением очень и очень малого числа, все остальные радехоньки…».

Европейский вельможа

Сразу после заключения Парижского мира, как бы подчеркивая новый этап в русской политике, он назначил нового министра иностранных дел.

Им стал князь Александр Горчаков. Горчакову – под шестьдесят. Как и остальным министрам, которых он призвал в это время реформировать Россию. Все эти сановники воспитаны во времена его отца. Отец научил их беспрекословному повиновению. И это ему сейчас очень подходило.

Впрочем, Горчаков стоял от них особняком.

Потомок древнего рода, князь Горчаков учился в Царскосельском лицее в одно время с нашим великим поэтом. «Питомец мод, большого света друг, обычаев блестящих наблюдатель», – писал о нем Пушкин.

Уже в двадцать лет с небольшим Горчаков начинает делать блестящую карьеру. Он состоял при русском министре иностранных дел графе Нессельроде, присутствовал вместе с ним на всех конгрессах Священного союза – монархов, победивших Наполеона. Был в курсе всех хитросплетений тотчас же начавшейся борьбы вчерашних союзников за первенство в Европе.

Но Горчаков смел игнорировать некоторые обязательные правила тогдашней русской жизни… К примеру, когда всесильный глава Третьего отделения граф Бенкендорф приехал в Вену, Горчаков был тогда русским посланником при венском дворе. И он нанес обязательный визит главе тайной полиции. Бенкендорф попросил блестящего дипломата… заказать ему обед.

– Коли вам нужно заказать обед, здесь принято обращаться к метрдотелю. – И Горчаков позвонил в колокольчик… Бенкендорф был искренне изумлен. Ибо это было общество рабов. Все вместе были рабами императора. А далее каждый низший по званию обязан быть рабом своего начальника.

Инцидент стал известен в обществе, и за Горчаковым укрепилось опасная репутация – «держится, как европейский вельможа». И за «негибкость хребта», не умеющего вовремя угодливо сгибаться, блестящая карьера остановилась…

Но все это время Горчаков блистал остроумием в петербургских салонах. Он был мастер светской беседы, напоминавшей о временах принца де Линя и французских салонах галантного века. Правда, его слишком изысканный французский, как и его бархатный жилет и длинные сюртуки, казались уже несколько старомодными.

И вот теперь – новый взлет карьеры старого дипломата.

Став министром иностранных дел, князь Горчаков поклялся, что увидит отмененным позорный Парижский трактат. То же обещал романовской семье и Александр.

А пока была провозглашена новая политика, от которой мог перевернуться в гробу его отец.

Главным пунктом провозглашалось – невмешательство России в европейские дела.

«Защита интересов подвластных Государю народов не может служить оправданием нарушению прав чужих народов», – написал Горчаков в знаменитом циркулярном письме посольствам и миссиям 21 августа 1856 г.

Политика «европейского жандарма» ушла в прошлое.

«Это не значит, что Россия обиженно отказывается от голоса в европейских международных вопросах, – объяснял Горчаков, – но сейчас она собирается с силами для будущего».

«La Russie ne boude pas – elle se recueille». («Россия не сердится, Россия сосредоточивается».) Фраза стала знаменитой в Европе.

При этом царь и Горчаков сформулировали: «Долгое время императорский кабинет был скован традиционными воспоминаниями и родственными связями, которые, к сожалению, лишь для России были священными. Война вернула России свободу действий»… «Все кто причиняют России зло, – враги России, независимо от того как их зовут».

Теперь вместо «традиционного союза» – с Австрией (выступившей на стороне его врагов) и родственных связей – с «дорогим дядей и другом» (как обращался царь в письмах к прусскому королю) новый государь принимает французского посла Морни. Морни очарован.

И вот уже новый царь решает встретиться со вчерашним заклятым врагом – Наполеоном III, столь ненавистным покойному отцу. Встречу устраивает вюртембергский король, пригласив обоих на свое семидесятилетие.

И в русской публицистике появляются забавные пробонапартистские идеи. Пишут, что уничтожение империи Наполеона I было ошибкой Александра I. И что многие тогда советовали царю изгнать Бонапарта из России и на этом остановиться. После чего дать Бонапарту возможность разбить немцев и англичан. И затем договориться с ослабевшим Бонапартом, поделив с ним весь мир на две части, как и предлагал Бонапарт. Весь Восток, Турция, славянские народы, Константинополь могли стать русскими. Но Александр I возмечтал въехать в Париж на белом коне – стать освободителем Европы. «Ну и что получила в итоге Россия? – спрашивал наш публицист. – На второй день после победы Европа забыла все, что для нее сделала Россия. Нет, никогда Европа не будет нам благодарна. Русские для Европы – вечные скифы, варвары.

И это Россия еще раз увидела в Крымской войне».

Против кого дружить будем?

Ему минуло 37 лет. Новый император в расцвете сил и романовской красоты.

Знаменитый французский писатель-романтик Теофиль Готье, увидевший его среди великолепия дворцового бала, с восторгом поэта описал императора:

«Изумительно правильные черты, будто высеченные скульптором. Высокий красивый лоб… Нежное, мягкое выражение лица… большие голубые глаза… очертания рта напоминают греческую скульптуру».

Но вот совершенно иной портрет… Глаза и вправду «большие, голубые, но маловыразительны». Да и с чертами лица не получилось. «Его правильные черты лица становятся неприятны, когда он считал себя обязанным принимать торжественный или величественный вид».

Это напишет все та же наша постоянная свидетельница фрейлина Анна Тютчева.

Почему такая разница? У придворных, знавших покойного государя, свое понятие о красоте царей. Это прежде всего «царственный взгляд». Тот беспощадный, ледяной взгляд Николая I, от которого трепетали придворные. Русский государь должен быть прежде всего грозен.

«У нас царь не механик при машине, но пугало для огородных птиц», – писал наш великий историк Ключевский. К разочарованию двора, новый государь царственным взглядом не обладает. И когда пытается изобразить его – надеть маску отца, становится смешон…

Двор все время сравнивает его с покойным императором, и новый царь все больше проигрывает. Государь «слишком добр, слишком чист, чтобы понимать людей и править ими» (фрейлина Анна Тютчева).

Уже первые шаги государя вызывают скрытый ропот придворных. Опытный двор верно оценил появившиеся слухи, будто покойный император завещал отменить крепостное право. Придворные обеспокоились – неужели всерьез новый царь решится на это опасное безумие?

Но двор не спрашивают. Как приучил Александра отец, все должно решаться в царских апартаментах. Покойный император отлично выучил двор. Никто не смеет не только осуждать, но даже обсуждать поступки государя. Прошли времена походов гвардии, исчезли удалые авантюристы XVIII века. Остались только послушные подданные.

Поэтому был найден совсем иной персонаж для негодования двора.

Это Эзоп – великий князь Константин. «Демон-искуситель нашего доброго Государя» (фрейлина Мария Фредерикс).

Теперь все, против чего негодует двор, будет приписываться Константину – его пагубному влиянию на «добрых и чистых» императора и императрицу. В том числе и заключение «позорного мира».

Итак, с самого начала был найден ответ на главный вопрос двора – против кого дружить будем?

«Константин сердился на тех, кто недоволен миром, – пишет Анна Тютчева. – …Что касается Государя и Государыни, они ему верят безгранично. И когда они говорят “Великий князь Константин так говорит” – они считают, что приложили печать к своему решению!».

Вот так после смерти Николая начинает возникать незримая и опасная «ретроградная оппозиция», как назовет ее сам великий князь Константин Николаевич.

Исламские дела: конец великого кавказца

Между тем «добрый и чистый» принялся за военные дела. Закончив Крымскую войну, Александр возобновляет кровавую войну на Кавказе. И здесь он жаждет взять некоторый реванш за крымское поражение.

Русские войска разворачивают масштабные военные действия, и положение армии Шамиля быстро становится катастрофическим.

Одна из причин падения Шамиля была парадоксальна. Если прежде ислам был его главным помощником, теперь религия начинает стремительно ослаблять его армию. Ибо главная идея – священная борьба с неверными – начинает отступать под натиском нового религиозного течения.

Это учение, названное зикризмом (вариант суфизма) призывало воинов-мюридов перенести газават (священную войну) внутрь себя. Сражаться не с русскими, а с пороками собственной души… Он призывает к смирению и самосовершенствованию. Конечно же, он ставит границы смирения: «Если ваших женщин будут насиловать или заставлять вас забыть язык и обычаи, подымайтесь и бейтесь до смерти»…

Измученные десятилетиями кровавой войны, гибелью мужчин, тоскливым ощущением тщетности борьбы с гигантской империей, горцы все больше прислушиваются к странным призывам. Новое учение начинает стремительно подрывать дисциплину, ослаблять армию Шамиля.

Шамиль жестоко наказывает сторонников учения. Но вскоре приходиться понять – горцы уже не с ним. Не с ним – и «низы», и «верхи». За годы борьбы в иммамате появился обеспеченный класс – чиновники. И они не желают приносить приобретенное богатство в жертву явно проигранному делу. Шамиль, обогативший элиту, мешает ей сохранить нажитое.

Русские войска переходят в наступление. Контролируемая Шамилем территория катастрофически сужается. К лету 1859 года Шамиль безвозвратно потерял Чечню и почти весь Дагестан. Силы мюридов таяли на глазах. В конце июля, когда Шамиль занял круговую оборону высоко в горах – в ауле Гуниб, с ним оставалось четыре сотни воинов. Все, что сохранилось от огромной армии.

К середине августа русские поднялись в горы, и аул Гуниб был окружен. Но главнокомандующий, князь Александр Барятинский, отлично понимал, какова будет цена штурма, сколько его солдат полягут здесь в горах, под самыми небесами. Князь предложил Шамилю добровольно сложить оружие. Взамен гарантировал безопасность имаму, его семейству и всем находившимся при нем мюридам. Обещал даже свободный отъезд в Мекку, если Шамиль того пожелает.

Но Шамиль не верил в прощение. Сам он никогда не прощал своих врагов. Он решил сражаться до конца. Но уже вскоре понял – в бой вести некого… Ни его сыновья, ни мюриды, ни жители аула не хотели погибать. Плач женщин, умолявших не погубить их, дал ему возможность сохранить честь и достоинство. Теперь он сдавался ради них…

И, побеседовав с Аллахом, имам Шамиль вышел к князю Барятинскому. Он сказал коротко: «Я признаю власть Белого Царя и готов верно служить ему».

Вместе с гаремом имама привезли в Петербург. Когда его везли, Шамиль был потрясен размерами империи. Только теперь он понял, с кем воевал.

Его привезли во дворец. В белоснежной чалме он стоял посреди парадной дворцовой залы: поджарое тело воина, узкое лицо с хищным клювом-носом. Несмотря на возраст и девятнадцать ран, он казался куда моложе своих лет. Волосы темно-русого цвета лишь слегка схвачены сединой, лицо с нежной белой кожей обрамлено большой бородой, искусно окрашенной в темно-красный цвет. Четверть века крови принес России этот человек. Русские войска потеряли больше ста тысяч человек. Несмотря на обещание, Шамиль ожидал, что его отправят в Сибирь или заключат в каменный мешок. Или публично казнят.

Но Александр был рыцарем. И он обнял пленника – этого великого воина. Приказал одарить его деньгами и шубой из черного медведя. Жены Шамиля, его дети – все получили подарки. И Шамиль был сражен великодушием царя. Александр пленил его по-настоящему.

Император велел отправить его в небольшой городок Калугу. Вместе с ним туда отправились родственники, сыновья, гарем. Среди его жен была горская еврейка ослепительной красоты.

Александру рассказали, что восхищенный ее красотой Шамиль попросту отнял ее у отца. Теперь, по просьбе ее отца и брата, государь велел спросить у красавицы, не хочет ли она вернуться в отчий дом. Она ответила, что могла бы оставить повелителя Кавказа, но побежденного мужа не покинет никогда.

Шамиля содержали как самого почетного пленника. Он совершал прогулки по городу в открытой коляске, запряженной четверкой лошадей. В белой чалме, медвежьей шубе и желтых сафьяновых сапогах, он потрясал провинциальную Калугу.

Через несколько лет Шамиль попросился в Мекку. Он написал Александру: «Будучи дряхл и слаб здоровьем, боюсь расстаться с земною жизнью, не выполнив моего святого обета…».

Его выпустили, хотя и не сразу. Смерть настигла старого воина по пути в Мекку.

В течение пяти лет, последующих за пленением Шамиля, весь Северный Кавказ был окончательно присоединен к России.

Погода на завтра

Пленение Шамиля подсластило Крымское поражение. Впрочем, и до этого был впечатляющий успех – новый царь сумел отобрать у Китая бесценный Уссурийский край, потерянный когда-то Россией. Теперь вся территория Тихого океана вдоль границ Сибири – бесценная вековая тайга, высоченные кедры, леса, полные дикого зверя, драгоценной пушнины, – стала частью России.

И завоеванный Кавказ удобно лежал в подбрюшье великой империи.

В его кабинет принесли новую карту России. Необъятная империя простиралась на карте. Здесь не заходит солнце…

Но надо было двигаться дальше. Пока у него связаны руки в Европе, его путь лежал в Среднюю Азию. Завоевать среднеазиатские ханства – страну «Тысячи и одной ночи», продвинутся к самой Индии, к Афганистану и Персии… И пусть англичане с ужасом вспомнят, как они посмели победить его отца.

А потом, покорив Среднюю Азию, собраться с силами и вернуть себе Черное море. И далее – поход на Турцию, освобождение славян. И станет явью мираж великой славянской державы – мечты отца. Крест, положенный в гроб отца, – этот крест лежит и на его сердце!

Великие мечты! Когда-то Наполеон пугал Европу русской угрозой. Грубо предупреждал, как будет страшно, если в России «родится царь с большим х…м».

Но для наступления великого времени нужны сначала великие реформы. И он их начинает.

Двуликий Янус

У Достоевского есть описание, как фельдъегеря возили царскую почту.

Ямщик сидит на облучке, песней заливается, а фельдъегерь его сзади – кулаком по затылку – хрясть, и побыстрее побежала тройка. А фельдъегерь, будто разум у него выбивая, кулаком – бац! бац! И покорный, безответный ямщик с той же яростью передает эти удары несчастным лошадям. И вот уже летит вперед иссеченная плетью тройка. Чтобы стать от этих постоянных побоев стремительной птицей.

«Птицей-тройкой» назвал Россию Гоголь.

Именно так гнали вперед нашу птицу-тройку великие реформаторы Иван Грозный и Петр Великий.

Но у Александра нет азиатского, зверского характера этих царей, тысячами убивавших и ссылавших противников своих нововведений. Но ему пока и не надо. Страх, привычку к повиновению, холопство перед государем – все это сделал нормой жизни его отец. И этого страха, этой всеобщей покорности достаточно, чтобы провести самые смелые преобразования. Пока – достаточно.

Александр II – реформатор нового для России типа. Этакий двуликий Янус, одна часть головы которого старается смотреть вперед, но другая все время с тоской глядит назад.

Именно таким будет в России Михаил Горбачев.

Царь-освободитель

Первой реформой Александра должно было стать воистину невероятное. Он задумал отменить крепостное право.

Еще его прабабушка Екатерина II знала, что крепостное право лучше отменить. Но она также знала и говорила, что в России «лучшее – враг хорошего». И не отменила. И дядя его – Александр I – знал. Это был любимейший его проект – отмена крепостного права. И он благодарил нашего великого поэта за «Деревню»: «И рабство, павшее по манию царя».

Но, поблагодарив, рабство не отменил. Ибо верил не пылкому поэту, а умнейшему Жозефу де Местру. Посланник Пьемонта, много лет проведший в России, говорил: «Дать свободу крестьянину в России – это как дать вина человеку, никогда не знавшему алкоголя… Он станет безумным».

И отец нашего героя, Николай I, тоже понимал, что крепостное право отменять надо. Но дальше запрещения продавать отдельно членов крепостных семей не пошел и крепостное право не отменил.

Все они, понимая экономическую выгоду отмены крепостного права, тревожились об ущербе политическом. В самодержавной империи должна была быть гармония. Последний царь Николай II в анкете справедливо указал род занятий русских царей – «Хозяин земли русской».

Внизу – рабство крестьян, наверху – рабство придворных и чиновников… Рабы при хозяине. Гармония.

Как писал современник Александра II Чернышевский: «Все рабы – снизу доверху».

Но Александр II решился взорвать тысячелетнюю гармонию. Задумал уничтожить рабство крестьян – этот становой хребет вековой русской жизни. Крепостное право – эти милые сердцу идиллические помещичьи усадьбы с патриархальным бытом, великим хлебосольством, где, правда, трудились бесправные рабы! И просвещенные русские помещики, эти почитатели Вольтера и Руссо, собиравшие в поместьях бесценные библиотеки, покупали, продавали, проигрывали в карты своих крепостных крестьян, порой меняли их на охотничьих собак, понравившихся у соседа, и беспощадно секли их на конюшнях.

Как писал поэт-гусар Денис Давыдов:

А глядишь: наш Мирабо старого Гаврилу

За измятое жабо хлещет в ус да в рыло.

Законы религии попирались каждый день. Разврат с крепостными красавицами, гаремы из крепостных девок – это в обычае. И дети от этих связей весьма редко усыновлялись. Как правило, незаконные помещичьи дети от крепостных становились слугами, точнее, рабами своих братьев – детей законных.

Но зато при этом положении государству не нужны были ни суд, ни многочисленная полиция для крестьян. Помещик был судьей и полицейским. Он следил за своими крестьянами… Из крепостных крестьян набиралась наша миллионная, битая шпицрутенами, крепостная армия. Правда, некогда она победила Наполеона, но сейчас была повержена, доказала свою немощь.

И Александр решился взорвать эту освященную веками русскую жизнь. Но, взрывая, понимал: придется создавать все заново – управление крестьянами, новый суд, новую армию.

Впереди была опасная неизвестность.

23 миллиона крепостных рабов с надеждой ждали его решения. С надеждой – ибо слух уже прошел. Хотя все размышления власти были окружены, как и положено в России, строжайшей тайной. Но, как уже цитировалось: «В России все – секрет, но ничего – не тайна».

Из-за границы государь получает послание от ненавистного отцу Александра Герцена.

Новый император уже успел испытать могущество Герцена.

Вступив на престол, Александр тотчас повелел доставить ему «Записки» прабабки Екатерины. Их не разрешал ему читать отец, и теперь Александр и императрица пылали нетерпением прочесть скандальное сочинение, которым так восхищалась «Семейный ученый» – великая княгиня Елена Павловна.

«Записки» Екатерины Великой находились в секретном хранении – в Москве. Их тотчас доставили в Петербург. Александр прочел и понял ярость отца. И, запечатав своею печатью, повелел продолжать хранить их в строжайшем секрете. Но уже вскоре после царского чтения Герцен опубликовал столь охранявшиеся «Записки»!

(Впоследствии оказалось, что пока «Записки» возили из Москвы в Петербург и обратно, молодой архивист Бартенев тайно сумел сделать копию и отвез ее в Лондон – к Герцену! Он хотел, чтобы рукопись стала достоянием историков!)

И вот теперь Герцен, этот враг империи, обратился к царю.

Герцен призывал его: «Смойте позорное пятно с России. Залечите рубцы от плетей на спинах ваших братьев. Избавьте крестьян от крови, которую им непременно придется пролить…».

И это была не пустая угроза. Еще ничего не началось, а крестьяне, разбуженные слухами, начали волноваться – требовать воли. Третье отделение сообщало, что волнуются также и дворяне. И он решился – он начал говорить.

В марте 1856 года и Москве, в Дворянском собрании, в переполненном зале царь сказал:

– Я решил это сделать, господа. Если не дать крестьянам свободу сверху, они возьмут ее снизу.

Так император всея Руси повторил и мысль самого ненавистного из эмигрантов, и слова, которые глава Третьего отделения когда-то писал его отцу Николаю.

Правда, тут же Александр добавил, что это произойдет «совсем не сегодня».

Он колебался.

Это одна из главных черт характера нового императора. Уже решившись на что-то важнейшее, он обожал… колебаться! Ему было необходимо, чтобы окружение молило его сделать то, что он сам уже решил сделать. Это как бы избавляло его от ответственности за последствия. Он перекладывал ее на плечи уговаривавших и мог впоследствии винить их – за неудачу своего решения!

И троица сподвижников его уговаривает. Эта святая троица – брат Костя-Эзоп, «Семейный ученый» – великая княгиня Елена Павловна и, конечно же, императрица, за полтора десятка лет совместной жизни хорошо изучившая его характер.

Императрица очаровательна. И хотя легочная болезнь наступает и лейбмедик доктор Боткин настойчиво предупреждает об опасности, она только хохочет и молится. Все у нее тогда было вперемешку: смех и слезы, благоразумие и сумасбродство, немецкая мелочность и расточительность, доброта и постоянное желание подтрунить над ближним, молитвы, посты… и спиритические сеансы!

Но при всем этом у нее неукротимая немецкая воля. И она страстно выполняет то, что сейчас ждет от нее Саша (так она называет императора). Не дает ему отступить. Она настаивает: Саша должен покончить с крепостным рабством.

Не отходит от императора и брат Костя. Он видится с ним каждый день.

Императора не оставляют даже в Германии, в тихом Эмсе, куда Александр исправно ездит на воды. Там рядом с ним оказывается великая княгиня Елена Павловна – третий страстный фанатик реформы. Великая княгиня предлагает подать пример. До принятия великого закона она готова освободить 15 тысяч своих крестьян.

И вот, наконец-то, в конце 1856 года он объявляет: его окончательно убедили. Теперь «нерешительный» Александр имеет право стать твердым, как кремень. Теперь он неумолим – как отец.

Наши либеральные бюрократы

Костя должен возглавить всю работу по реформе.

Но кто будет помогать Косте? Ведь сановники отца – сплошь ретрограды. Их именуют «потерянным поколением», от них нечего ждать. И вправду нечего ждать, пока… Пока не приказал царь!

И вот царь приказал. И тотчас образуется кружок «либеральных бюрократов», готовых осуществлять реформы. Оказывается, многие николаевские сановники просто мечтали стать либералами. Только прежний государь не позволял. Новый позволил. И тотчас стали!

Все так, как случится в России во времена Горбачева.

И старый вельможа Ланской, назначенный министром внутренних дел, и ненавидевший прежде идею отмены крепостного права граф Ростовцев, и генерал-губернатор Петербурга князь Суворов, и даже шеф Третьего отделения князь Василий Долгоруков – все они теперь либеральные бюрократы. Либералами быть теперь модно!

Ибо так хочет царь.

Но вместе с либералами по приказанию появляются либералы по призванию.

В салоне великой княгини Елены Павловны исправно появляются братья Милютины. Их предок был истопником в царском дворце. При дворе язвят, что его обязанностью было растопить камин на ночь, а потом почесать пятки (любившей это перед сном) императрице Анне Иоанновне и ее любовнику Эрнсту Бирону, почивавшему часто с императрицей. И вот теперь, в середине XIX века, потомки истопника, ставшие важными сановниками, – главные деятели грядущих реформ.

Но кровь истопника играет, и блестящий чиновник министерства внутренних дел Николай Милютин произносит в салоне великой княгини страстные монологи о жадном дворянстве, не желающем понимать нужды своей страны.

Явление покойного императора

Салоны становятся модными в Петербурге. Салон великой княгини Елены Павловны, где много музицируют и все время говорят о политике. Салон императрицы Марии Александровны, где опять же много музицируют и еще больше говорят о политике. Но во всех петербургских салонах есть еще одна тема, которая беспрерывно обсуждается и никого не оставляет равнодушным. Это – ду́хи.

В 60-е годы дворцы Романовых – во власти спиритических сеансов. Общение с духами весьма органично в этих дворцах, где бродят неприкаянные тени убиенных императоров. Главный энтузиаст общения с духами – жена брата Кости, великая княгиня Александра Иосифовна.

Эту красавицу, похожую на средневековый портрет Марии Стюарт, весьма часто посещают видения (перед смертью Николая I ей дважды являлся таинственный белый призрак). Да и ее муж, известный скептик Костя-Эзоп, отдает дань увлекательному и трудно объяснимому занятию.

Впрочем, для нового императора – это не просто дань моде. Решившись на великую реформу, совсем не лишне сейчас побеседовать с ушедшим отцом. И из Парижа был выписан знаменитый «столовращатель» Юм.

Уже на первом сеансе появился умерший император.

Сеанс этот проходил в Петергофе, в Большом дворце.

Присутствовали император и императрица, вдовствующая императрица, Костя, конечно, его жена, брат великой княгини Елены Павловны принц Вюртембергский (сама Елена Павловна не пришла; как и положено ученой даме, относилась к спиритизму насмешливо). Участвовали и друг детства императора Саша Адлерберг (сын министра двора графа Владимира Адлерберга) и фрейлины – Александра Долгорукая и Анна Тютчева.

И, конечно, умница Анна Тютчева, придя в свою комнатку, все аккуратно записала.

«Всех рассадили вокруг круглого стола, с руками на столе; Юм сел между императрицей и великим князем Константином… Когда начался сеанс, всех потряс вид Юма. В обычное время лицо Юма довольно незначительно, вид почти глупый… Но во время сеанса какой-то внутренний огонь как будто излучается от него. Смертельная бледность покрывает его черты; глаза широко раскрыты, уставлены в одну точку… волосы, по мере того, как происходят откровения духов, медленно вздымаются и стоят на голове, образуя как бы ореол ужаса… Вскоре в различных углах комнаты раздались стуки, производимые духами. Начались вопросы, которым отвечали стуки, соответствующие буквам алфавита. Стол поднялся на высоту половины аршина над полом. Императрица-мать почувствовала, как какая-то рука коснулась воланов ее платья, схватила ее руку и сняла с нее обручальное кольцо. Затем эта рука хватала, трясла и щипала всех присутствующих. Из рук государя рука взяла колокольчик… Все это вызывало крики испуга, страха и удивления…»

И дух отца-императора появился в комнате вместе с духом умершей семилетней дочери Сашеньки.

Явились император и Сашенька и в другой раз – уже в Зимнем дворце, в апартаментах Александра II.

Императрица в этот раз присутствовать отказалась. (Все-таки православная церковь это не одобряла). Вместо нее на встречу с покойным царем пришел министр иностранных дел Горчаков. «Стол поднялся, завертелся и застучал гимн – “Боже, царя храни!” (как бы предвосхищая появление императора. – Э.Р.). Bce присутствующие, даже скептик Горчаков, почувствовали прикосновение таинственных рук и видели, как они быстро перебегали под скатертью. Государь говорит, что он видел прозрачные и светящиеся пальцы. Но главное, государь получил откровение присутствующих духов. Как и во время первого сеанса в Петергофе, это были… духи Императора Николая и маленькой великой княжны. Оба они отвечали на вопросы Государя, указывая стуками буквы алфавита, Государь отмечал их карандашом на бумаге, лежавшей перед ним. Но ответы были никчемны и пусты» (Анна Тютчева).

Разговор Гамлета с тенью отца так и не получился. И разочарованная фрейлина задает в дневнике вопрос: «Почему эти духи заняты столь ничтожными проделками? Их странная игривость, пустые ответы на вопросы – поражают».

И Анна добавляет то, что сказала, видимо, не пришедшая в этот раз императрица: «Все это проделки лукавого. И с нами беседуют отнюдь не души тех, кого мы вызываем… но те, кого святой Августин именовал «духами лжи». Это духи воздуха – опасные и лживые… о которых говорит и апостол Павел. Иметь с ними дело – грех».

В Зимнем дворце были часы с тремя обезьянами. Как только их заводили, обезьяны принимались играть на своих инструментах. Но часы давно не заводили… Тем не менее посреди ночи они вдруг начинали играть и будили перепуганную Анну Тютчеву.

Опасные предзнаменования

На следующий год в Москве была коронация. В древнюю столицу съехались представители дворянства со всей России. И во время коронации государь уже мог понять многое.

Двор и государь прибыли в древнюю столицу не в каретах (как отец и предки), но впервые по-современному – по железной дороге.

Но, как и в старину, малиновый звон бесчисленных колоколов («сорока сороков») московских церквей и оглушительный грохот артиллерийского салюта приветствовали императора. Они ехали с вокзала по Тверской под этот звон и грохот: он – верхом, императрица – в золотой карете.

И тысячи спугнутых ворон и голубей закрывали небо.

Наступило 26 августа – день коронации, мистический обряд брака императора с Россией. Началось все хорошо. На древней Соборной площади Кремля, где прошла вся история московских царей, расставлены эстрады, заполненные нарядной публикой… Сверкают шитьем парадные мундиры гвардии, в бесчисленных московских церквах и кремлевских соборах звонят колокола.

Под колокольный звон император вышел под руку с императрицей на Красное крыльцо. Александр был в генеральском мундире с золотой цепью ордена Андрея Первозванного, она – с голубым бантом Екатерининской ленты. Ее головка, на которую ему предстояло надеть корону, – обнажена, волосы зачесаны назад, и два длинных локона спускаются на плечи. Императрица была грустна и сосредоточенна.

И с Красного крыльца, по вековому обычаю, идущему из времен московского царства, Александр низко поклонился народу. Так кланялись народу и Петр Великий, и Иван Грозный. Толпа, приветствуя Александра, радостно закричала, заиграли военные оркестры, ударил пушечный салют.

Спустившись с лестницы, он встал под балдахин, который несли высшие сановники… Процессия двинулась в собор. Вельможи были в преклонных летах, и, зная народные суеверия, он должен был опасаться, как бы чего не случилось со стариками. Во всяком случае, все отметили крайнюю озабоченность на лице царя.

Но по дороге все обошлось благополучно.

Войдя в жаркую духоту древнего Успенского собора, Александр и императрица, оба бледные и торжественные, приложились по обычаю к иконам и мощам. На ступенях трона их ждала вдовствующая императрица в короне. Она тоже была бледна от волнения… Они сели на троны.

Все почему-то ждали какой-то беды…

И она случилась.

Генерал-адъютант князь Михаил Горчаков участвовал во всех войнах отца. Заслуженному воину поручили держать малиновую подушку, на которой лежала главная императорская регалия – золотая держава. И в ужасающей жаре собора от волнения и духоты старик потерял сознание! Упал, уронив подушку. Круглая золотая держава подпрыгнула и с перезвоном покатилась по плитам собора. Все бросились поднимать державу и старика. Беднягу быстро привели в чувство, и старый генерал готов был умереть от стыда. Но Александр нашелся. Он сказал очень громко: «Ничего, что упал здесь. Главное, чтоб твердо стоял на поле боя».

Однако уже вскоре последовало другое, еще более худшее.

Митрополит возложил на государя порфиру – императорскую мантию. Царь преклонил колена, и митрополит благословил его. Поднявшись, он принял корону из рук митрополита и возложил ее себе на голову. И наступил следующий важнейший миг. Теперь он должен был увенчать короной императрицу.

Царица, пугающе бледная, встала с трона и преклонила перед ним колена. Он возложил ей на голову Малую корону, и статс-дама бриллиантовыми булавками укрепила ее на головке государыни. И – случилось! Когда императрица поднялась с колен, корона упала с ее головы. Ее, видно, небрежно укрепили. Какой ужас был на лице императрицы! Казалось, сейчас она упадет следом за короной.

Но Александр снова очень спокойно, будто ничего не произошло, вновь возложил корону, и четыре статс-дамы, покрывшись потом от усердия, крепко укрепили ее шпильками.

И они сели на троны под выстрелы пушек и колокольный звон. Он сидел на троне – со скипетром и державой. На ступенях трона застыли камергеры в золотых мундирах и кавалергарды, сверкая касками и обнаженными шпагами. По правую руку стояли мать в короне и вся большая романовская семья.

Как много стало великих князей! Бесчисленные Николаи, названные в честь отца, Константины – в честь его дяди, очень редкие Алексеи и Георгии…

Бедная императрица держалась из последних сил.

Фрейлина Тютчева с негодованием поведала в дневнике новое отношение людей к происходившему: «Никто не молился, смеялись, болтали, некоторые взяли с собой еду и преспокойно ели во время священной церемонии».

Он вышел из собора в короне и порфире, неся на себе килограммы орденов и регалий. Императрица шла рядом. На лице ее не было ни кровинки. Он тоже был бледен после пережитого.

И опять они шли через кричащую толпу в грохоте пушек и звоне колоколов по помосту, укрытому красной материей. Не хватало в завершение упасть с этого помоста… Но, слава Богу, обошлось.

Отец Анны, поэт Тютчев записал: «Когда я увидел нашего бедного, дорогого императора, шествовавшего под балдахином с огромной короной на голове – утомленного, бледного, с трудом кланявшегося приветствовавшей его толпе, у меня на глазах просто навернулись слезы».

Вечером, перед ужином, они прогуливались по Теремному дворцу. Здесь, под расписными сводами, сидел на золотом троне Иван Грозный.

Они вышли на террасу под самой крышей дворца.

У ног лежала древняя столица московских царей. Все горело иллюминацией – зубцы древних башен, колокольня Ивана Великого, соборы. И это горящее великолепие отражалось в реке… Но императрица была грустна – упавшая корона не давала ей покоя.

Между тем все неприятные происшествия в церкви видели только первые ряды. Остальные придворные не видели, да и мало что слышали в шуме, который был в соборе. Однако Третье отделение вскоре сообщило, что в обществе упорно распространяются слухи о дурных предзнаменованиях во время коронации. Понятно было, что слухи эти шли от тех, кто видел, – от главных сановников, стоявших в первых рядах. Это были они – все те же ненавистники его грядущих реформ, вельможи его отца – потомки убийц прежних императоров.

Он должен был понять – они начинают действовать. Они испугались «деяний безумцев и якобинцев во дворце».

И еще. Небрежно приколотая корона, разговоры во время коронации и эти рассказы о дурных предзнаменованиях – все это было невозможным при отце. Происходило опаснейшее для самодержавной системы – страх явно начинал уходить вслед за ушедшим императором.

«Я так повелеваю! Я так хочу!»

Но страх только начинал уходить. И силой прежнего страха, силой умершего отца он будет проводить величайшую реформу – отмену крепостного права в России.

Он избрал путь, такой понятный в стране холопства – «Я так повелеваю! Я так хочу!» Главная формула самодержавной власти, ее Артуров меч. Да, дворянство в массе – против отмены крепостного права. Но… «Царь так повелевает! Так хочет государь!».

Впрочем, злить дворянство не следует до предела. И он умеет играть с ним. Как кошка с мышью.

Сначала он образует Секретный комитет по крестьянской реформе. Противники (Костя будет постоянно называть их «ретроградами») обрадовались – знакомое название! Уже был такой комитет при его отце, и дело кончилось ничем. Он дал им порадоваться, после чего опечалил. В комитет назначается брат Костя – с его бешеной энергией, с его заносчивой грубостью с противниками.

Для отцовских вельмож Костя – «якобинец», но эта его гневная, повелительная грубость немедленно заставляет их вспомнить о временах Николая. Рефлекс срабатывает – подчиняются. И уже образованы редакционные комиссии, которые должны выработать главное – условия освобождения крестьян.

Председателем редакционных комиссий Александр поставил графа Ростовцева… Того самого, который когда-то ходил к отцу – предупреждать о готовящемся восстании декабристов. При отце граф Ростовцев стал одним из руководителей военно-учебных заведений. Аграрными вопросами не занимался и к тому же был противником освобождения крестьян. Ретрограды довольны, но… государь хочет освобождения, и Ростовцев мгновенно прозревает. Как он сам скажет:

«Я подумал об Истории, возмечтал о почетной для себя странице на ее свитках». Быстро услышал верный служака голос Истории, который, конечно же, совпал с голосом императора. Теперь Ростовцев – либеральный бюрократ. Действует отцовская выучка!

Заседания комиссий и споры шли до рассвета. Большинство дворян просит освободить крестьян без всякой пахотной земли! Но Александр понимает: нельзя отпустить на свободу нищих! Это – будущие восстания! И уже Ростовцев отстаивает освобождение крестьян с землей. Причем столь быстро изменившийся Ростовцев пугает своими либеральными идеями… самого Александра!

Вместе с Ростовцевым работает целая группа либеральных бюрократов. Большинство – птенцы Морского ведомства, воспитанные Костей… Обсуждения в комиссиях идут яростно, с взаимной ненавистью.

Спорят наши либералы и ретрограды по-русски, то есть совершенно не слыша друг друга.

И Николай Милютин (любимец Кости, которого государь не без опаски именует «красным») орет на дворянских представителей: «Вас, дворян, расшевелить непросто. Почешетесь, да повернетесь на другой бок и заснете. Нет, вас надо так кольнуть, чтоб вы кверху подпрыгнули!».

«Кольнуть» – это освободить крестьян с наделом земли, причем с большим наделом!

Выходят с заседаний только под утро, слушая певчих утренних птиц.

Старик Ростовцев первым из либералов надорвался в этих боях. Имя графа стало ненавистно его вчерашним друзьям – николаевским вельможам. И он не выдержал напряжения споров и потока ненависти.

На смертном одре граф сказал Александру:

– Государь, не бойтесь их!

«Бедный Саша в большом горе и крепко плакал», – запишет императрица.

Как всегда он был чувствителен. Но заботу верного слуги понял верно. «Их» не стоит опасаться.

Но чем ближе конец работ комиссий, тем опасней объединяются «ретрограды», тем слышнее их ропот. Пишут прошения, дружно пугают: коли освободят крестьян, нужна будет армия – защищать дворян. Восстания начнутся в первый же день. Вчерашние рабы непременно будут мстить за века унижения, за поротые задницы. Костя предлагает не обращать на ретроградов никакого внимания.

Александр – достойный наследник хитроумных азиатских царей. Он делает удивительный ход, потрясший тогда столицу. На место Ростовцева во главе комиссий назначает прежнего отцовского министра юстиции, графа Никиту Панина.

Граф Панин – сторонник крепостничества, твердолобый служака, знавший только «держать и не пущать!», чиновник-символ. О нем давно уже все забыли, и вот этот памятник ушедшей николаевской эпохи воскрес из небытия.

Шок в рядах либеральной бюрократии! Ликование в стане ретроградов! Власть пошла на попятную!

Костя бросается во дворец. Но Александр только улыбается и загадочно объясняет, что ничего не меняется! В Зимний дворец приезжает великая княгиня Елена Павловна – молить царя отменить решение. Произносит речь об убеждениях Панина! Но Александр отвечает ей кратко и насмешливо: «Его убеждение – это мое приказание».

И уже вскоре сам Панин произнесет перед великим князем Константином бессмертную речь отечественного холопа:

– У меня есть убеждения, Ваше Высочество, сильные убеждения. И напрасно иногда думают противное… Но я считаю себя обязанным прежде всего узнавать убеждения Государя Императора. И если я удостоверяюсь, что Государь смотрит на дело иначе, чем я, то долгом своим считаю тотчас отступить от своих убеждений и действовать даже совершенно наперекор!

Вот она – школа отца!

Так Александр толкал вперед ненавистную большинству дворян реформу.

И в последней инстанции, в Государственном Совете, где сидели столпы российского дворянства – вожди ретроградной партии, дело опять застряло. Реформу умело топили в дискуссиях.

Он понял – опять уперлись!

28 января 1861 года он выступил на заседании Государственного Совета: «Дело об освобождении крестьян считаю жизненным вопросом для России, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества. Я требую от Государственного Совета, чтоб крестьянское дело было кончено в первой половине февраля».

И услышав знакомые интонации Николая I, они поспешили. Правда, сумев уменьшить земельный надел, с которым освобождались крестьяне, – в пользу помещиков.

Государственный Совет подписал приговор крепостному праву.

Итак, крепостные были освобождены и получили пахотную землю. Но надел был разочаровывающе мал. К тому же за него надо было платить разорительный выкуп.

На определение выкупа давался срок: два года.

Однако главное свершилось – «порвалась цепь времен». Вековечное человеческое рабство более не существовало на Руси.

Закон был отправлен с фельдъегерем в Зимний дворец на подпись государю.

«С сегодняшнего дня… началась новая эпоха»

19 февраля 1861 года он должен был подписать Манифест об отмене крепостного права. И наступил величайший день его жизни. Великий день в истории России.

Александр II становился царем-освободителем русских крестьян.

Он проснулся, как всегда, в 8 утра. Камердинер принес любимый вишневый халат с кистями. Он стоит у окна. На улице – еще февральские утренние сумерки. Но в свете горящего на столе канделябра мы видим его лицо.

Через пару месяцев ему стукнет сорок три года. Высок, великолепная выправка гвардейца. Густые, с проседью бакенбарды, усы грозно топорщатся – такие бакенбарды и грозные усы носит прусский король дядя Вилли и многие монархи Европы.

И такие же усы и бакенбарды дружно носят его министры.

Несмотря на грозные усы, взгляд предательски выдает доброту и мягкость. Глаза несколько навыкате, за что в детстве покойный дядя – остряк великий князь Михаил Павлович – прозвал его «баранчик». Глаза беспомощно лезут из орбит, когда он пытается изобразить грозный взгляд отца. Зато как они божественно лучатся, когда он обольщает! Он – типичный очарователь из галантного века французских королей. Как и многие при дворе, слишком усердно с детства обучавшиеся французскому языку, Александр II мило картавит, не выговаривает букву «р».

В разговорах с любовницами, конечно же, предпочитает французский.

Но жена Маша (увы!) не так хороша во французском. И с женой, немкой, он говорит по-русски.

(Брат Костя, напротив, говорит со всеми только по-русски, щеголяя простонародными выражениями – к примеру, жену называет «жинка».)

Слуга принес кофе. Александр стоит у окна.

Его апартаменты на втором этаже Зимнего дворца глядят на Адмиралтейство и Дворцовую площадь. Когда Александр женился, эти комнаты выделил им во дворце отец. В одной из этих комнат в детстве он занимался с Жуковским. Став императором, он решил в них остаться. Апартаменты открываются большой приемной. Это и есть бывшая учебная комната, куда так любил являться узнавать об его успехах грозный папа́. Сколько раз он дрожал, ловя выражение беспощадных глаз отца… И дальше – библиотека, комната для ординарцев. И наконец, главное место – кабинет, который служит ему сразу кабинетом и спальней. Отсюда он управляет Россией.

Большой стол, на столе – фотографии семьи. Милые лица смотрят на него, когда он работает. И со стен глядят они же, но только неузнаваемые – это парадные портреты членов семьи. У окна – секретер, на котором всегда много бумаг. Ведь все решает он – самодержец.

Но сегодня здесь гора документов, сопутствующих крестьянской реформе. И сверху лежит главное – Манифест об отмене крепостного права в империи. И приготовлено историческое перо, которым он его подпишет.

Мраморные колонны с вишневый занавесью отделяют от рабочего кабинета альков с простой железной кроватью, на которой он спит. На такой же постели спал и умер его отец.

На этой постели, в этом же кабинете, истекая кровью, умрет и он.

Обычно он, как и отец, совершает перед завтраком обязательную утреннюю прогулку вокруг дворца – перед началом рабочего дня.

После утренней прогулки – завтрак с императрицей в салатной гостиной.

После завтрака – возвращение в кабинет. И начинается работа. Каждый день утром царь принимает военного министра (графа Дмитрия Милютина, брата Николая Милютина), главноуправляющего Третьего отделения (князя Долгорукова). И через день – Костю и министра иностранных дел (князя Горчакова). После обеда начинается вторая прогулка – длинная. (Как и отец, он гуляет два раза в день и обязательно пешком.) Гуляет с любимым сеттером в знаменитом Летнем саду.

Золоченая решетка сада, мраморные статуи в аллеях – обнаженные тела античных богинь, стыдливо укрытые густой зеленью.

Из Летнего сада он возвращается в открытой коляске.

И так из года в год с немецкой педантичностью он повторяет режим дня отца.

Однако в будущем его ждало невероятное: ему, самодержцу Всероссийскому, запретят любимые пешие прогулки в собственной столице.

Но в то утро его распорядок дня нарушила История. Вместо утренней прогулки, он отправился в Малую придворную церковь – столь любимую отцом. Огромный папа́, трогательно любивший все маленькое, не парадное, предпочитал Малую церковь великолепному придворному собору.

Александр попросил уйти всех, даже священника, и долго молился один.

В это время во дворец приехал Костя с женой и сыном – красавцем Николаем («Никола» – так простонародно зовет его Костя. В отличие от наследника – тоже Николая, которого в семье зовут «Никсом» – как покойного государя.)

Приехала и сестра Маша. Мать умерла в конце прошлого года и не дожила совсем немного до этого дня. И они, круглые сироты, стали куда нежнее друг к другу.

А потом был торжественный Большой выход в Большой придворный собор.

Шествие открывали церемониймейстеры в шитых золотом камзолах с тростями. Гофмаршалы и обер-гофмаршал шествовали с позолоченными жезлами.

За ними – Александр с императрицей и детьми и члены императорской фамилии. А далее – длиннейший людской шлейф – члены Государственного Совета, сенаторы, министры, его свита, ее фрейлины. И вся эта сверкающая золотом, орденами и драгоценностями процессия медленно, торжественно ползла через анфиладу парадных залов.

Участники ее еще не понимали, что они, как и крепостное право, были частью средневековой жизни, которую император сегодня разрушил…

Шествие остановилось в предцерковной комнате у дверей собора.

Двери собора распахнулись… Но войти в собор могут только члены императорской фамилии и первые сановники государства.

Вся остальная разряженная человеческая масса должна будет молча ждать окончания длиннейшей службы за дверьми собора.

Но он знал, что в безмолвии они простоят недолго. И вот уже кавалеры тихо выскальзывают на черную лестницу, где преспокойно курят. Разве посмели бы они такое при отце! И туда же к ним наверняка проскользнул сын Кости Никола – юный шалопай, чьи проделки так веселят романовскую семью.

И опять Александр усердно, долго молился. И рядом с ним так же усердно молились наследник Никс и другой сын – Саша.

Никс великолепен: красавец, спортсмен, умница. А вот Саша обликом не вышел – огромный, толстый и оттого застенчивый и неуклюжий.

Потом был торжественный завтрак в Салатной гостиной. И после – свершилось! Александр, Костя и сестра Маша отправились в его кабинет. Привели наследника Никса. И наступил звездный миг истории! Росчерком пера ему было дано освободить 23 миллиона рабов.

Из дневника великого князя Константина Николаевича:

«19 февраля 1861. После завтрака… я остался, чтоб посмотреть, как Саша подпишет Манифест… Сперва он его громко прочел и перекрестившись – подписал, а я его засыпал песком… (Вот так Костя тоже поучаствовал в истории. – Э.Р.) Перо, которым подписал Манифест, подарил на память Никсу. С сегодняшнего дня начиналась новая история, новая эпоха… На сегодняшний день пророчествовали революцию и разный вздор, а народ был так тих и спокоен, как всегда. Обед был семейный у Саши». Правда, во время семейного обеда все вздрогнули, когда раздался грохот за окном. Но оказалось, что из-за оттепели снег упал с дворцовой крыши.

Все же Александр решил пока не объявлять народу о великом событии. Наоборот, в лучших традициях отца, было решено засекретить на время происшедшее, объявить Манифест только 5 марта, в Прощеное воскресенье.

В день, когда православные должны прощать обиды друг другу. После чего начинался Великий пост – время смирения, тихое и мирное – совсем не для волнений, но для покаяния.

А пока наш Янус решил подготовиться к объявлению Манифеста – опять же в традициях отца. Были приведены в боевую готовность войска по всей России. При этом было напечатано, что слухи о будто бы состоявшихся распоряжениях по крестьянскому вопросу – ложны и ничего такого в ближайшее время не предвидится. В это время в типографии печатали Манифест, и фельдъегеря на удалых тройках неслись в провинцию с тюками с Манифестом. А за ними помчались флигель-адъютанты, генерал-адъютанты – разъяснять в провинции Манифест.

И наступило тревожное воскресенье 5 марта. День объявления Манифеста. Ретроградная партия по-прежнему усердно пугала бунтами.

«Не знаю, почему П.Н. Игнатьев (генерал-губернатор Петербурга) и многие другие высокопоставленные лица боялись, что при объявлении Манифеста произойдут беспорядки. Один Саша (Александр Паткуль, который когда-то учился у Жуковского вместе с императором и теперь стал обер-полицмейстером Петербурга) был вполне уверен, что народ скорее пойдет помолиться в церковь, чем безобразничать на улице», – вспоминала жена Паткуля Александра.

И флегматичный Паткуль оказался прав.

С амвона церквей в обоих столицах весь день читали Манифест. И все было спокойно.

Как всегда в воскресенье, царь присутствовал на разводе гвардейских караулов в Михайловском манеже. После развода царь обратился к офицерам.

«Саша (Александр II) среди манежа собрал около себя офицеров и сказал, что сегодня объявил вольность, – записал в дневнике Костя. – Ответом было такое громкое “ура”, что сердце дрогнуло и слезы показались… Это “ура!” выпроводило Сашу на самую улицу, где его подхватил народ. Это было чудо!»

«Ура!» последовало за ним и дальше. Из Михайловского манежа царь возвращался в Зимний дворец. «И на Царицынском лугу его встретило такое “ура!”, что земля тряслась», – писал современник.

Ровно через двадцать лет, тоже в марте, он будет возвращаться из того же Михайловского манежа, с того же развода гвардии, когда его убьют.

Так было отменено вековое рабство. Отменено немного раньше, чем в Америке и к тому же без гражданской войны. Но убьют обоих освободителей.

И наступил этот «медовой месяц» любви царя и общества. Столь недолгий месяц… У дворцового Салтыковского подъезда, откуда он всегда выходил на традиционную прогулку, его постоянно ждала восторженная толпа. И чтобы избежать восторгов, он выходил теперь из другого подъезда.

«У портрета царя я тогда молился», – писал в дневнике А. Никитенко.

За границей враг Герцен восторженно славил Александра: «Этого ему ни народ русский, ни всемирная история не забудут. Из дали нашей ссылки мы приветствуем его именем, редко встречавшимся с самодержавием, не возбуждая горькой улыбки, – мы приветствуем его именем “Освободителя”».

Другой знаменитый русский радикал, князь Кропоткин, был тогда юношей – учился в Пажеском корпусе. Будущий столп русского анархизма вспоминал: «Мое чувство тогда было таково, что если бы в моем присутствии кто-нибудь совершил покушение на царя, я бы грудью закрыл Александра II».

Конец «медового месяца»

Сразу после реформы он сделал шаг, вызвавший шок.

Манифест был подарком либералам, и наш двуликий Янус поспешил взглянуть назад, то есть в сторону ретроградов. Он решил объединить общество. И поступил, как учила прабабушка Екатерина Великая: «Начинать дело должны люди гениальные, а воплощать люди исполнительные».

И поблагодарив главных деятелей реформы, так успешно победивших партию ретроградов, он наградил их орденами и… отправил счастливых победителей в отставку! Николай Милютин – главный деятель реформы, которого величали «якобинцем» и «красным», министр внутренних дел Ланской, которого ретрограды серьезно обвиняли в том, что он ведет Россию к гражданской войне, и прочие «либеральные бюрократы, ненавистные консерваторам» лишились постов.

Остался лишь военный министр Дмитрий Милютин, ибо впереди была военная реформа…

Отставки вызвали шок в обществе.

Из дневника военного министра Дмитрия Милютина:

«Как только цель была достигнута и Положение вошло в силу, государь, по свойству своего характера, счел нужным смягчить неудовольствие, которое совершившаяся Великая реформа произвела на помещичье сословие… Для этого приведение в исполнение нового закона было вырвано из рук тех, которые навлекли на себя ненависть помещичьего сословия, и вверено таким личностям, которых нельзя было ни в каком случае заподозрить во враждебности к дворянству».

Убрав либеральных бюрократов, Александр поручил возглавить правительство «примирительному человеку», который должен был устраивать всех.

Главное министерство внутренних дел возглавил 50-летний Петр Александрович Валуев, типичный бюрократ нового времени.

Еще раз о «горе от ума»

Это название знаменитой комедии Грибоедова Валуев усвоил с юности. И он сумел спрятать свой ум. Умным он позволял себе быть лишь наедине со своим дневником, где беспощадно описаны члены правительства и его дела.

В жизни Валуев пользовался «нашим умом», то есть пониманием – куда дует ветер. Человек-флюгер карьеру начал делать рано.

Во время пребывания Николая I в Москве он сумел настолько понравиться ретроградными взглядами, что был назван царем «образцовым молодым человеком». Но после смерти Николая молодой ретроград тотчас стал либералом, сочинил записку великому князю Константину Николаевичу, где смело обличал: «У нас сверху блеск, снизу гниль… Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли и опека, как над малолетними».

Однако вскоре его начальником стал знаменитый ретроград Муравьев. Но наш либерал сумел угодить и ему, не теряя при этом симпатий либералов.

Валуев имел наружность внушительную: высокий рост, приятные черты лица, мог блеснуть и красноречием. Короче, следуя духу времени, умел считаться человеком с истинно европейскими манерами, что особенно нравилось государю.

Александр верил, что Валуев сможет примирить победителей либералов и побежденных ретроградов.

Именно в это время наш реформатор, легкомысленно привыкший к обожанию общества, с изумлением начал понимать, что его великой реформой не доволен никто!

Недовольны были помещики. Одни оплакивали вековую патриархальную помещичью жизнь, уничтоженную освобождением крестьян, другие готовились к крестьянскому бунту – когда «миллион солдат не удержит крестьян от неистовства».

Недовольны и сами крестьяне жалким наделом земли. В деревнях тотчас возник очень русский слух – царь дал истинную волю крестьянам, а баре ее утаили от народа.

В темных, неграмотных деревнях появляются «умники». И они по-своему разъясняют Манифест.

В селе Бездне (Казанская губерния) грамотный (что очень редко в крестьянстве) крестьянин Антон Петров вычитывает в Манифесте, что вся земля, за вычетом неудобных мест, должна принадлежать крестьянам. И тотчас в Бездну «за истинной волей» потянулись ходоки из других сел. В маленьком селе собираются тысячи крестьян… Посылают войска схватить Петрова. Но крестьяне не выдают грамотея. Плотная стена окружает его избу. Как действуют войска? Как учили во времена Николая, то есть беспощадно. По команде офицера графа А. Апраксина (сына придворного генерал-адъютанта) солдаты расстреливают крестьянскую толпу, хватают и убивают несчастного умника. Почти четыре сотни трупов остаются лежать на земле.

И местные помещики, уже приготовившиеся к «пугачевщине» – к кровавому крестьянскому бунту, в восторге славят графа, умело расстрелявшего безоружных крестьян.

Но волнения крестьян продолжаются, и всюду их беспощадно подавляют солдатские пули. Только наступившая весна – время сеять – погасила взрыв.

И случилось невиданное

Выяснилось, что недовольна и молодежь.

Александр был совсем поражен: при отце пикнуть не смели. Он ввел послабления в цензуру – дал возможность говорить, расширил права университетов, разрешил молодым ездить за границу! И вот теперь ему сообщают, что студенты собираются на «сходки» (собрания) по поводу расправ над крестьянами в Бездне… На сходках они смеют ругать его Манифест – цитируют злую строчку поэта Некрасова: «Довольно ликовать! – шепнула Муза мне. – Пора идти вперед. Народ освобожден, но счастлив ли народ?»

Третье отделение сообщает тревожные сведения о настроениях молодежи.

И уже 13 апреля 1861 года великий князь Константин Николаевич запишет в дневнике: «Я всегда ужасно боюсь, когда затрагивают этакие вопросы (о поведении молодежи. – Э.Р.), потому что тут открывается широкое поле для ретроградной партии».

Умный Костя первым понял, что молодежь станет главным козырем в игре ретроградной партии. Так оно и случилось.

Обиженный император решил проучить студентов, напомнить им времена отца.

И, как писал во времена его отца в своей пьесе «Горе от ума» великий Грибоедов: «Я князю Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам. Он в три шеренги вас построит, а пикнете, так мигом успокоит».

Именно так поступил наш Янус: назначил в министры просвещения адмирала (графа Путятина), в попечители Петербургского университета – генерала (Г. Филиппсона), а в ректоры университета – отставного полковника (А. Фитцума фон Экстеда). Всем этим уже шестидесятилетним воинам государь определил задачу – строгими мерами отбить раз и навсегда у студентов охоту «совать нос, куда не следует».

Военные деятели, переведенные на ниву просвещения, решили, что вся беда в отсутствии дисциплины и притоке бедноты в университеты. Беднота – она и есть рассадник вольномыслия. Решено было отменить льготы для неимущих студентов, и обязать всех вносить плату за обучение (65 процентов студентов имело льготы), оставшихся студентов поставить под военный контроль. Для этого ввести особые книжки (матрикулы), представлявшие собой и пропуск для входа в университет, и запись всех сведений о студенте (успеваемость, поведение и т. д.). Чтобы не допускать обсуждения этих мер, Путятин запретил всякие студенческие сходки.

Студенты разъехались на летние каникулы, уже наэлектризованные слухами о новых правилах. И когда вернулись в сентябре, то неимущие студенты (то есть большинство) выяснили, что они оказались за бортом.

Но это была новая молодежь: прошло 6 лет нового царствования, больше четверти жизни этих молодых людей. Они выросли, уже не зная николаевского гнета. Они были напрочь лишены того страха, которое знало поколение императора. Они были дети «перестройки». И они не захотели покориться.

Так начались знаменитые студенческие волнения.

В это время царь, как всегда осенью, отправился в Крым – в благословенную Ливадию, в свою резиденцию – в белый ливадийский дворец. Он, как Создатель, отдыхал после Дней Творения.

А в это время в столице, во дворе университета собралась огромная толпа.

«Идемте говорить с попечителем!» – выкрикивали ораторы. «Заставим вернуть льготы!» – кричали другие молодые глотки. К университету подтягивались жандармы. Прискакали на лошадях изумленные генерал-губернатор Игнатьев и обер-полицеймейстер Петербурга, уже знакомый нам, Александр Паткуль.

«Имейте в голове одно – стрелять в нас они не смеют!» – кричали студенческие ораторы.

И случилось то, что никогда не видели доселе жители столицы. Огромная колонна студентов двинулась по Невскому проспекту к квартире попечителя Филиппсона. Шли жаловаться попечителю-генералу на министра-адмирала. По обе стороны студенческой колонны медленно, в такт с нею двигалась пешая и конная полиция. В арьергарде следовал отряд жандармов. Замыкали шествие генерал-губернатор Игнатьев и обер-полицеймейстер Паткуль на конях.

Испуганный Филиппсон отказался говорить со студентами у себя дома и согласился выслушать их только в университете.

И вот уже процессия студентов во главе с окончательно потерявшимся Филиппсоном шествует через центр города обратно, в университет.

По пути колонны были несколько дорогих парикмахерских. Увидев это шествие, французы-парикмахеры почувствовали знакомое. И они выбегали из своих заведений, потрясали кулаками, радостно кричали: «Революсьон! Революсьон!».

Адмирал – министр просвещения – Путятин посылал панические телеграммы в Ливадию: «Что делать?» Государь, наслаждавшийся солнцем и морем, благостно ответил: «Разберитесь с ними по-отечески». Старый адмирал помнил, что «по-отечески» в добрые николаевские времена означало высечь. К счастью, великий князь Константин Николаевич успел остановить расправу – спас всех от позора.

Лекции в университете были прекращены до выдачи мартикул. Университет закрыт. Объявили, что к занятиям приступят только те, кто согласится иметь зловредные книжки. И волнения продолжились…

Октябрь начался со стычек с полицией у университета. Толпы зевак собираются к университету смотреть на невиданное в России зрелище.

В отсутствие государя заседает Сенат… 12 октября огромная толпа студентов собирается во дворе университета. Звучат все те же зажигательные речи. Студенты, согласившиеся на матрикулы, захвачены энтузиазмом выступающих. И под рукоплескания товарищей демонстративно рвут свои матрикулы, швыряют их на мостовую. Перед входной дверью университета вырастает бумажный ковер.

И тогда наступает время ретроградов. Сенат и Синод принимают решение.

К университету отправлены гвардейцы – полувзвод Преображенского и взвод Финляндского полков. Они запирают в университетском дворе находящихся там студентов, арестовывают их. Потом солдаты образуют коридор, сквозь который начинают выводить арестованных. И тогда студенты, находившиеся на улице, с палками бросаются на гвардейцев. Тотчас следует команда, которую так ждали солдаты: «В приклады!». И как писал военный министр Д. Милютин:

«Раздраженные солдаты начали расправляться не на шутку».

И вскоре 270 избитых студентов ведут в Петропавловскую крепость и по дороге они матерят власть.

«Крепость была переполнена» (Д. Милютин). Шестерых с ранениями отправили в госпиталь. Студенческие волнения перекинулись в Москву и в провинцию. И всюду их усмиряли жандармы и полицейские.

Так государь сделал первый шаг к Екатерининскому каналу.

Незадолго до студенческих волнений в Москве был арестован некто Петр Заичневский, студент Московского университета, которому вскоре предстоит сыграть весьма роковую роль.

Когда царь вернулся в Петербург, Костя уговорил его исправить ситуацию. Янус согласился – и вновь посмотрел вперед: Путятина убрал, министром назначил молодого либерала из окружения брата Кости – сорокалетнего Александра Головнина. И тот снова открыл закрытые факультеты в Петербурге, разрешил исключенным студентам сдавать экзамены. Университетам была предоставлена желанная автономия.

Но было поздно. Произошло главное – студенты отведали хмельной вкус захватывающе веселого молодежного бунта.

Рождение бесов

Так что этим дело не кончилось. Уже весной следующего, 1862, года была перехвачена «фантастически кровавая» прокламация, озаглавленная «Молодая Россия».

Это было обращение к обществу от имени молодежи.

И наш реформатор с изумлением прочел: «Нам нужен не помазанник Божий, не горностаевая мантия, прикрывающая наследственную неспособность (это после освобождения крестьян! – Э.Р.), а выборный старшина, получающий за свою службу жалованье. Если Александр II не понимает этого и не хочет добровольно сделать уступку народу, тем хуже для него».

И дальше шел кровавый призыв: «Выход из этого гнетущего положения один – революция, революция кровавая, неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее… Мы издадим один крик: “В топоры!” – и тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь. Бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам! Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против, кто будет против, тот наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами». И подпись: «Центральный Революционный Комитет».

Вслед за этим на стол ему кладут еще одну кровавую прокламацию.

«Барским крестьянам от доброжелателей поклон». Здесь уже обращались к крестьянам, звали крестьянскую Русь к топору – к той же крови!

Теперь Александр мог видеть воочию то, о чем его предупреждали ретрограды, – последствия «Оттепели» на умы молодежи.

Не зря боялся брат Костя. Наш двуликий Янус был в ярости. И приближенные тотчас почувствовали грядущий ветер. Близкий к царю граф Петр Шувалов покидает кружок либеральной бюрократии. Он говорит царю о неспособности другого царского друга, князя Долгорукова, эффективно руководить Третьим отделением.

И в самом Третьем отделении заговорили о «необходимости жесткого курса». На столе царя появляются донесения о том, что бунтовской Интернационал, образованный немецким профессором Марксом, уже проник в Россию. И здесь образован некий тайный международный альянс революционеров. И прокламации – их рук дело. Они уже в России!

Только впоследствии будет установлено, кто стоял за безумными прокламациями.

В Москве, в полицейской части в ожидании суда сидели студент Петр Заичневский и еще несколько студентов, задержанных во время студенческих волнений. Содержали их в полицейской части до удивления комфортно и свободно. Точнее, подозрительно комфортно, учитывая привычки наших полицейских держиморд, воспитанных в мордобойное николаевское время.

По воскресеньям этих арестованных водили в обычную городскую баню. По дороге их ждали друзья – собиралась небольшая толпа. И пока господа беседовали, солдат терпеливо и деликатно скучал в стороне. Заканчивалось все приглашением друзей на сходку… в камеру!

«Маленькая низкая камера-одиночка была полна; сидели на кровати, на подоконнике, на полу и на столе… Была больше молодежь, и среди них несколько товарищей Заичневского по университету. Шли горячие споры», – писал участник этой поразительной сходки молодежи… в полицейской части!

Это выглядело совсем невероятно – полиция разрешает политические собрания студентам, арестованным… за подобные собрания!

И Петр Заичневский вместе с несколькими студентами, сидящими с ним в полицейской части, придумал в своей вольготной камере сочинить прокламацию. Конечно, написали они ее круто – здесь и призыв к поголовному уничтожению всей царской фамилии, помещиков и прочие цитаты из парижских якобинцев 1793 года… И назвали пугающую прокламацию тоже цитатно – «Молодая Россия» («Молодой Италией» называлась организация итальянских революционеров – карбонариев).

Далее странности продолжились. За небольшое вознаграждение солдат-охранник соглашается отнести конверт с прокламацией к друзьям арестованных! Текст прокламации печатают в подпольной типографии и начинают распространять во многих экземплярах.

После чего прокламация моментально попадает в Третье отделение. И творчество кучки студентов отправляется на стол к царю. И объявляется плодом деятельности международных революционеров.

И тотчас, будто в продолжение прокламаций, в Петербурге вспыхивают загадочные пожары.

С 16 мая столица горит каждый день. Отвратительный запах гари над всей несчастной столицей. Белая петербургская ночь подсвечена красным пламенем. И 28 мая 1862 года случилась огненная катастрофа.

Сначала чудовищный пожар начался на Апраксином дворе. Огонь бежал по деревянным гнилым баракам, набитым всяким старым хламом. Пламя охватило огромное пространство – огонь перебросился через реку Фонтанку на дровяные склады на задних дворах великолепных дворцов… Жалко звенели пожарные колокола, все усилия пожарных команд были тщетны. Вызваны были войска, на пожар прискакал сам военный министр Милютин.

Он вспоминал: «Когда я приехал на пожар, около 7 часов вечера, мне представилось море пламени на всем протяжении от Гостиного двора (который, к счастью, не был тронут) до Загородного проспекта и от Пажеского корпуса до Апраксина двора. Министерство внутренних дел было все объято огнем; из окон выбрасывали тюки дел».

Александр тотчас приехал из Царского Села в объятую пламенем столицу.

Он сам возглавил битву с огнем. Ибо это было сражение. К 2-м часам ночи пожар был остановлен. Отстояли Гостиный двор, Пажеский корпус. Но центр города превратился в черные дымящиеся руины. Погорельцев разместили на Семеновском плацу, где когда-то на эшафоте ждали смерти Достоевский и петрашевцы.

Военный министр Милютин вспоминал:

«Пожары составляют у нас на Руси привычное бедствие в летнее время… и народ переносит свое несчастье с покорностью. Но в 1862 году “красный петух” принял уже такие размеры и такой характер, что не могло оставаться сомнения в преднамеренных поджогах».

Именно так докладывала Александру тайная полиция. Причем указывали точно: поджигатели – молодежь, студенты. Сначала, дескать, грозили в прокламациях, теперь взялись за дело!.. И во время пожара об этом постоянно распространяются слухи.

Милютин вспоминал: «На меня произвел сильное впечатление собравшийся кругом народ: я был поражен его ожесточением. Студентам сделалось опасным появляться на улице в форменной одежде». («Студент бунтует» – вот частое теперь выражение простонародья).

И министр внутренних дел Валуев написал в дневнике странную фразу, что пожары, прокламации произвели «желаемое действие».

Кто желал?

Уже 21-го мая учреждена Следственная комиссия. В нее вошли петербургский обер-полицеймейстер (все тот же Александр Паткуль) и делегаты от Министерства внутренних дел, юстиции, Военного министерства и, конечно, Третьего отделения. И началось следствие о поджогах.

Но могущественная комиссия никаких поджигателей так и не нашла! Лишь в Одессе повесили какого-то несчастного еврея, обвинив в поджоге. И остался вопрос – плохо искали? Или искать было некого – ибо все это была полицейская провокация – чтобы запугать царя?

Так или иначе, но все случилось так, как и предвидел великий князь Константин Николаевич. Молодежная карта стала «широким полем для действий ретроградной партии».

Ретроградная партия

Но кто скрывается за этими частыми упоминаниями в дневнике великого князя – «ретрограды», «ретроградная партия»?

Это были столпы николаевского царствования – военные и бюрократы. И, конечно, вместе с ними была придворная камарилья. Камарилья – это испанское слово. Именно так назывались придворные интриганы при испанском дворе. В России слово стало нарицательным. Камарилья – реакционная дворцовая верхушка.

Русское общество опасно проснулось после николаевской спячки. И услышав первые грозные толчки, они тотчас испугались – не грядет ли большое землетрясение? Устоит ли незыблемое самодержавие?

Их знамя – все та же николаевская триада – Самодержавие, Православие и Народность. И ненависть к новым реформам, могущим увести Россию на ненавистный западный путь.

Сейчас, в начале царствования, когда царь увлечен преобразованиями, они предпочитают оставаться безымянными. Но со временем они обретут громкие имена и у них появится опасный вождь. Тогда же, пожарным летом, состоялась их первая победа. В ожидании результатов расследования комиссии, государь согласился на многочисленные аресты «подозрительных».

Двуликий Янус теперь глядел назад – в отцовское время.

8 июня он повелел Инженерному ведомству «сколь можно поспешнее приспособить в казематах Петропавловской крепости помещения на 26 политических арестантов».

Он утвердил положение «О надзоре за типографиями». Высочайшим повелением был прекращен на 8 месяцев выпуск журнала «Современник».

Этот журнал стал символом гласности. Его редактором был уже знаменитый Некрасов. За несколько лет нового царствования Некрасов стал кумиром либералов.

В «Современнике» печатались все именитые тогдашние литераторы. На традиционных обедах в журнал собирался весь цвет литературы. Острили: «Если во время этих традиционных обедов упадет потолок, сразу не станет великой русской литературы». Главными авторами публицистических статей в журнале были двое: совсем молодой Николай Добролюбов и Николай Гаврилович Чернышевский.

Сатирические эссе и статьи Николая Добролюбова и статьи Николая Чернышевского цитировала молодежь. «Если Чернышевский – змея, то Добролюбов – змея очковая», – писал обиженный ими литератор.

Но Добролюбов умер совсем молодым. И публицистика в популярнейшем журнале осталась на Чернышевском. Он становится властителем дум молодежи.

И он пострадал одновременно с журналом, но куда серьезнее.

«Падший ангел»

Чернышевский был всем: философом, экономистом, публицистом, литературным критиком и писателем. И вот наш, российский парадокс: хотя уровень философских и экономических трудов Чернышевского довольно жалок и писатель он – не сравнить с тогдашними литературными титанами, именно Чернышевский оказал огромнейшее влияние на всю русскую жизнь. И в век Толстого и Достоевского он становится автором самого популярного романа у передовой русской молодежи.

Чернышевский был сыном православного священника. Его отец был евангельским пастырем в истинном значении этого слова. В николаевское время, когда полагалось «обращаться сурово с людьми для их же блага», люди слышали от него лишь слова ласки и привета. Доброта, чистота души и отрешенность от всего мелкого и пошлого перешли и к его сыну. Николай Гаврилович Чернышевский был светлым человеком. Это признавали его злейшие враги. Они называли его «падший ангел».

Он был последователем добрейшего Милля. Он призывал к разумному эгоизму: «Поступая благородно, мы действуем на пользу исключительно самим себе».

Но этому добрейшему человеку суждено было стать идейным учителем будущих террористов и молодого Ленина.

Когда Александр начал работу над крестьянской реформой, Чернышевский был в восторге от императора. Однако окончательный результат крестьянской реформы вызвал у него решительный протест. Открытая политическая деятельность исключалась. И вместе с другими разочарованными радикалами этот кабинетный человек создает тайную организацию «Земля и воля». Они хотят добиться для крестьян истинной воли, справедливых наделов земли. Они считают, что нищенский крестьянский надел сулит грядущие потрясения – кровавый крестьянский бунт, бессмысленный и беспощадный.

В своих «Письмах без адреса» он пишет о грядущей опасности и о позиции окружавших его тогдашних радикалов:

«Народ наш невежественен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем, отказавшимся от его диких привычек. Потому мы также против ожидаемой попытки народа сложить с себя всякую опеку и самому приняться за устройство своих дел. Мы готовы для отвращения ужасающей нас развязки забыть все – и нашу любовь к свободе, и нашу любовь к народу».

После пожаров Чернышевского арестовывают и обвиняют в подстрекательстве… к крестьянскому бунту, которого он так страшится. Ему приписывают прокламацию «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». 12 июня 1862 года его привозят в Петропавловскую крепость, в одну из приготовленных камер.

Здесь он просидит около двух лет, ничего не признав.

Но следствие, тюрьма и несправедливость власти меняют человека. Сидя в сырой одиночной камере, периодически объявляя голодовки и протестуя против режима в крепости, он начинает писать роман. И ненависть к строю, обрекшему его на страдания, тайным огнем освещает его творение. Роман назывался «Что делать?».

Из камеры Петропавловской крепости Чернышевский продиктует целому поколению – что ему делать! И герой романа окажет невиданное доселе, фантастическое влияние на русскую молодежь.

И тотчас – поворот!

О чем думал в это время наш реформатор? О том, о чем часто думают все реформаторы: «Зачем я все это начал!!!»

Он лихорадочно ищет новых решений.

Но, наполнив камеры в Петропавловской крепости (победа ретроградов!), наш двуликий Янус неожиданно для них остановился. И взглянул совсем в противоположную сторону. И как далеко взглянул!

В то жаркое лето, окутанное дымом столичных пожаров, разгоравшееся крестьянским бунтом и выступлениями молодежи, Александр вызывает главу Кабинета министров Валуева.

Он приказывает министру в совершеннейшем секрете подготовить следующий проект: назначаемый царем Государственный Совет должен быть преобразован. Он должен стать двухпалатным законосовещательным учреждением с участием выборных депутатов.

Валуев потрясен – это проект первого высшего выборного учреждения в России! Самодержец начинает идти к парламенту, к Конституции! Но исполнительный Валуев царские приказы не обсуждает и вопросы задает только в дневнике. Человек-флюгер тотчас и с огромным увлечением включается в работу.

И пока усердный министр готовит проект для России, Александр спешит. Он решает опробовать конституционную идею на границах империи.

И брат Костя, и великая княгиня Елена Павловна опять рядом с государем.

«Русский витязь»

Для «конституционного полигона» он избирает царство Польское и Великое княжество Финляндское. До включения в состав России оба государства имели государственное устройство куда более передовое, чем завоевавшая их империя. Они имели Конституцию.

Начинает царь с Польши. Он решает резко расширить польское самоуправление – то, против чего всегда восставал отец, так ненавидевший вечно мятежных поляков.

В конце июня 1862 года главный либерал в семье, великий князь Константин Николаевич отправился наместником в царство Польское – проводить реформу самоуправления.

Но поляки не желают «жалких подачек». Почувствовав ветер перемен, они захотели все и сразу. Они не хотят русского наместника, они хотят независимости.

И вот уже в брата Костю стреляют в театре! К счастью, великий князь легко отделался – пуля слегка задела плечо и повредила золотой эполет с вензелем отца. Великий князь тотчас вспомнил отцовские традиции – покушавшегося немедленно повесили, чтобы другим неповадно было.

Но выстрел оказался только прологом к худшему.

Александр был на балу, когда узнал, что по всей Польше началось восстание. Мятежники образовали национальное правительство и провозгласили независимость. Костя мало подходит для роли жандарма-усмирителя.

Великий князь робко, безуспешно пытается подавить мятеж.

Александр был в ярости. И он решил напомнить «неблагодарным мятежникам» времена отца. Он посылает в Польшу генерала Михаила Муравьева.

Муравьев создан устрашать. Огромный, тяжело дышащий, с лицом бульдога и тигровыми глазами. Он – в лидерах той самой «ретроградной партии». В бытность губернатором в западных провинциях, Муравьев беспощадно проводил политику русификации. Один из немногих, открыто объявлял неодобрение реформам нового императора. После отмены крепостного права Муравьев демонстративно вышел в отставку.

Дальнего родственника Муравьева повесили по делу декабристов. И Муравьев справедливо сказал о себе знаменитую фразу: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, я из тех, кто сам вешает». И обещал: «Для меня лучший поляк – это поляк повешенный».

Муравьев поставил условия: отзыв из Варшавы великого князя и предоставление диктаторских полномочий в Польше. Александр все безропотно выполнил.

Муравьев-Вешатель отправился в Польшу – усмирять.

Стотысячная русская армия под командованием Муравьева наголову разгромила плохо вооруженные польские повстанческие отряды. После чего он начал зверскую «зачистку» Польши. Вешали, отнимали у шляхтичей поместья, высылали в Сибирь целыми семьями, закрывали монастыри; муравьевские солдатики весело, c прибаутками гнали из келий монахов и монахинь, помогавших повстанцам.

Было казнено, сослано на каторгу, повешено больше двадцати тысяч поляков.

Несколько тысяч участников восстания сумели бежать в Европу. С польским самоуправлением было покончено. Польша управлялась теперь из Петербурга, русский язык стал обязателен для всех чиновников.

«Патриотический сифилис»

И после всех этих зверств произошло поразительное: Александр вновь почувствовал… одобрение общества!

«Ай да Муравьев! Ай да хват! Расстреливает и вешает. Вешает и расстреливает. Дай Бог ему здоровья», – радостно писал публицист-славянофил Кошелев.

Это была древняя нелюбовь православной Руси к католикам-полякам и прошлые обиды. В памяти народной было и Смутное время, когда поляки сажали на престол самозваных царей, и время недавнее, когда они сражались вместе с Наполеоном… «Семейная вражда славян между собою» называл Пушкин отношения России с покоренной Польшей. Но Европа отказалась признать муравьевские зверства «семейным делом».

Бежавшие поляки рассказывали в Европе о польских ужасах.

Франция, Англия и Австрия, унизившие Россию в Крымской войне, выступили с протестом против зверств в Польше. И тотчас усмирение Польши стало очень популярным в обществе.

«Русский витязь», «Борец с Европой, которая хочет воспользоваться поляками для нового унижения Русской земли», – так писала наша печать о Муравьеве.

«Патриотический сифилис» – так назвал Герцен реакцию русского общества.

Но давление Англии, Франции и Австрии нарастало. Державы заговорили языком ультиматума. От «кровавых варваров» (так называли Россию французские газеты) потребовали амнистии участникам восстания, автономии Польши и так далее. Горчаков ловко отбивался хитроумными посланиями. Он усердно раскланивался перед державами в заверениях дружбы и пылких обещаниях… но в будущем. Не без издевки пообещал Англии, что в Польше будет введен конституционный строй наподобие английского… правда, впоследствии.

Читая ноты вчерашних врагов, Александр мог только вздыхать. Воевать он не мог. Так что пришлось вновь бросаться в объятия так хорошо понимавшей его Пруссии: «Дорогой дядя и друг» король Вильгельм также владел захваченными польскими землями.

И вскоре тон Европы поменялся. Не захотели сражаться из-за Польши с русско-прусским союзом. Александр с облегчением понял: Европа поступила «конструктивно» – она предала Польшу. И царь уже строго объяснил французскому послу: «Я хотел предоставить Польше автономию. И что из этого вышло? Поляки вновь захотели создать свое государство. Но ведь это означало бы распад России».

И он посетовал на Францию, которая дала приют тысячам польских эмигрантов.

Но одобряя на словах Муравьева, европеец Александр с отвращением узнавал о его расправах и все время пытался укротить генерала.

Как справедливо писал сам Муравьев: «Я не только не получал никакого одобрения из Петербурга, но употребляемы были все меры для противодействия мне».

И ближайшее окружение царя – Костя в Мраморном дворце, Елена Павловна в Михайловском дворце и весь интимный кружок Александра, куда входили глава Третьего отделения князь Долгоруков, генерал-губернатор столицы князь Суворов, – окружили Вешателя презрительной ненавистью.

Когда князю Суворову предложили подписать адрес Муравьеву по случаю его юбилея, он ответил кратко: «Я людоедов не чествую».

«Мавр сделал свое дело», и государь брезгливо отстранился от него. Наградив Муравьева графским титулом, Александр отправил его в отставку.

Генерал удалился в свое имение. Сидел на балконе в белом генеральском кителе, курил трубку, жирел и писал свои «Записки». Казалось, бульдог с тигровыми глазами навсегда канул в политическую лету.

Но в России надо жить долго.

В отместку вечно бунтовавшей Польше представительское учреждение получила спокойная Финляндия. Государь собрал Финский сейм для разработки Конституции. Сейм не собирался с 1809 года. (Страной управляли генерал-губернатор и находившийся при нем Сенат.)

Александр объявил: «Если работа сейма будет успешной, это даст основания для расширения опыта». И с 1869 года сейм в Финляндии уже собирался регулярно.

Но расширение опыта Александру не понадобилось. Подавивший (как он считал) крамолу, почувствовавший после разгрома мятежных поляков одобрение общества, царь решил, что не нуждается более в новых решениях. И когда Валуев принес свой тщательно составленный проект, бумаги отправились в архив. Валуев был счастлив. Он совсем не хотел прослыть «красным» в глазах могущественной камарильи.

Впрочем, об этом проекте государю еще придется вспомнить.

Тысячелетие России

На первый год после уничтожения крепостного права пришлось празднование важнейшей памятной даты в XIX веке – Тысячелетия России.

Вместе с семьей царь прибыл в Новгород. На Новгородской земле тысячу лет назад варяжские князья основали Русское государство. Измученные внутренними распрями славяне послали гонцов к воинственным варяжским князьям с удивительными словами: «Земля наша богата и обильна, а порядка в ней нет. Придите править и володеть нами».

Немного подобных шагов в истории!

Но варяжским князьям не удалось стать автократами на Новгородской земле. «Господин Великий Новгород» почти четыре сотни лет оставался вольной республикой. Новгородское собрание горожан (вече) нанимало и прогоняло князей и само принимало законы.

Великую Новгородскую республику беспощадно раздавили самовластные московские цари, оставив для России единственный путь – самодержавие.

И потому в год потрясений – студенческих волнений, пожаров, прокламаций – царь предпочел тихо отпраздновать Тысячелетие России на земле, хранившей воспоминание об уничтоженной, когда-то могучей Русской республике.

Янусу приходится глядеть вперед

Александр – заложник содеянного. Он прикован к колеснице реформ. Ведь освободившимися крестьянами кто-то должен управлять. Управители-помещики канули в Лету. Тогда как реформы, которые сразу принесли ему столько потрясений, надо продолжать. Пришлось создавать новую власть на местах – земские учреждения.

В самом слове «земство» уже была заложена вольность. В Московской Руси по важнейшим поводам происходили собрания всех сословий – Земские соборы – собрания всей Русской земли. И сейчас слово «земля» было справедливо использовано в названии органов самоуправления на местах. Ибо к управлению местными делами впервые была привлечена вся «земля». В земских учреждениях заседали вместе представители дворян, крестьян и горожан… Но председателями земских учреждений были предводители местного дворянства, и земцы могли заниматься только местными делами. И должны были крепко помнить: никакой политики!

Впервые в России царь повелел опубликовать роспись государственного бюджета. Население смогло узнать строжайший секрет императоров – на что тратятся деньги в государстве. Публицисты теперь обсуждали бюджет в газетах.

И придворная камарилья все чаще повторяла популярную дворцовую присказку: «Посмотрел бы на все это его батюшка император».

Пришлось создавать и новый суд. При крепостном праве помещики были судьями для 20 миллионов крепостных. Но и для свободных людей суд был немногим лучше. Взятка была частью судопроизводства. О судах ходила почти официальная пословица: «Раз берем, то разберем». Судьи могли судить и в отсутствие тяжущихся сторон… В 1864 году Александр подписал новые «Судебные уставы»: в России провозглашалось очередное небывалое – равенство всех граждан перед законом. В стране вчерашних рабов был создан суд присяжных – суд «скорый, справедливый и милосердный», равный для всех подданных. Независимость и гласность правосудия, состязательный процесс – все это было впервые и потрясало современников. Появившаяся адвокатура тотчас родила знаменитых ораторов, их речи печатались в газетах, цитаты из речей повторяла вся страна. В судебных залах новая Россия начинала учиться демократии. И судебные ораторы сделают много… для падения династии!

Через полстолетия лидером победившей революции станет адвокат Керенский.

И наконец, может быть, самое для Александра важное – реформа армии.

Не стало больше крепостных рекрутов, из которых формировалась армия его предков. 1 января 1874 года была введена всеобщая воинская повинность.

Покончено с порядком, когда вся тяжесть воинской повинности лежала на так называемых податных сословиях (т. е. крестьянах и мещанах). Теперь равенство – все сословия проходили службу в армии.

Были сильно смягчены николаевские антиеврейские законы. Царь отменил секретную инструкцию отца, запрещавшую евреям занимать государственные должности. Александр не посмел уничтожить черту оседлости для всех евреев. Но евреи – купцы первой гильдии и ремесленники, евреи, обладавшие учеными званиями, а также солдаты, отслужившие 25 лет в николаевской армии, получили право проживать вне черты оседлости.

Частью воинской реформы стала отмена телесных наказаний.

В России секли с древних времен. Порка была как бы частью завета предков, воспоминанием о «добрых временах отцов» – отеческим наказанием.

Секли крепостных, секли гимназистов, секли жен. В XVI веке в знаменитом «Домострое» был заботливо записан целый ряд правил, как мужу сечь жену, чтобы проучив ее, не покалечить «принадлежащее мужу живое имущество».

«Стегать надо плетью», но не забывать, что «по уху и лицу не бить, и по сердцу не бить… не бить ни кулаком, ни посохом, ничем железным ни деревянным» (ибо неопытные, видно, часто били – кулаком и посохом). Но люди разумные и добродетельные, «сняв с нее рубашку» (тут не эротика, просто так добро сохраннее), умеют «вежливенько побить плеткой», а потом простить ее и помириться.

Секли, естественно, преступников. Но особенно зверски секли провинившихся солдат. Секли за плохую выправку, за неряшливость в форменной одежде – до 500 ударов, за попытку побега из армии – полторы тысячи и три тысячи ударов за вторую попытку.

В свое время Николай, «закаляя плаксу», приказал Александру наблюдать наказание.

Били солдатика за попытку побега. Отец постарался быть милостив и вместо полутора тысяч велел дать пять сотен. Солдатик, маленький, скуластый, сопел, подергивал плечами и причитал: «Пожалейте, братцы». Но знал – не пожалеют. Ибо кто пожалеет, сам пойдет под плеть… Был выстроен строй – шпалерой с двух сторон, это именовалось «зеленая улица». Солдатика оголили до пояса. Ударил барабан. И повели его, несчастного, сквозь строй, привязанного за руки к двум ружьям… Вели два солдата. Вели медленно, чтобы каждый мог ударить шпицрутеном – во всю силу. Перекрикивая барабан, несчастный вопил, умолял, удары сыпались беспощадно! Уже кожа висит лоскутами, уже шатается… упал… подняли… Спины нет – обнаженное кровавое мясо… Еще упал, не встает… Уже не слышно его молений – конец. И мертвое окровавленное тело кладут на дровни, и солдаты волокут дровни с трупом. И по хлюпающему кровавому месиву строй доканчивает положенное число ударов.

Но Александр помнил популярные слова Бонапарта: «Высеченный солдат лишен самого главного – чести!» И вместе с телесным наказанием отменил и клеймение.

Так что теперь в освобожденной от рабства стране самым диким оставалось – его самодержавие!

Глава шестая

Разбуженная Россия

Рождение загадочного слова

В первые полтора десятилетия царствования в духовной жизни случилось невиданное пробуждение. Наступило некое Русское Возрождение – пиршество духа, рождение величайшей литературы, время бури и натиска в науке.

60-е годы – мировой триумф. Менделеев публикует таблицу под названием «Опыт системы элементов, основанной на их атомном весе и химическом сходстве», известную сегодня как «Периодическая таблица элементов».

Наука становится модной. Материализм и наука – обязательные атрибуты крутой молодежи. Кумир молодой России – Дарвин. Идея происхождения человека от обезьяны вызывает особый восторг молодых людей. Ярость священнослужителей восторг этот только усиливает. Все главные труды Дарвина тотчас переводятся.

Именно в 60-х годах известный писатель П. Боборыкин впервые вводит термин «интеллигенция».

В дни великих реформ и великих надежд появилось это слово.

В это время она чаще именует себя «разночинной интеллигенцией».

Разночинцы (то есть «люди разного чина и звания») – гремучая смесь выходцев из всех сословий России (духовенства, купечества, мещанства, мелких чиновников). Как правило, разночинцы занимались умственным трудом – становились литераторами, журналистами, учителями, учеными.

И они гордо провозгласили новую эру: на смену дворянству на роль авангарда русского общества претендуют теперь они – разночинная интеллигенция.

Но это разъяснение и это определение интеллигенции, скорее, годится для иностранного читателя. В России любому мало-мальски размышляющему человеку оно покажется смешным. Ибо если быть честными, сама интеллигенция до сих пор затрудняется определить, что же она такое.

Это не класс, это не партия, это не религиозная секта, это не определенный стиль жизни. Это – все вместе. И интеллигенция, как известно, родилась у нас куда раньше определения Боборыкина.

В стране беспощадной азиатской власти, в стране феодальной аристократии, всемогущей бюрократии и бессловесного, нищего кормильца – русского крестьянства интеллигенция с самого начала взяла на себя роль совести.

С криком боли великого русского публициста «я взглянул окрест меня и душа моя страданиями человечества уязвлена стала» родилась наша интеллигенция… «Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем. Воздух, один только воздух», – клеймил дворянство дворянин Радищев.

И стал первым интеллигентом, пострадавшим за печатное слово.

У подножья памятника Петру начинаются мучительные раздумья и битвы нашей интеллигенции: «Куда ты скачешь, гордый конь, и где опустишь ты копыта?» Запад или Восток, Европа или самобытность, европейский камзол или боярская шуба?

«На битвы выходя святые, мы будем честны меж собой». Через весь XIX век идут жестокие сражения наших западников и славянофилов, не утихающие и поныне.

Этот бесконечный, тщетный, вековой спор!

Много раз писалось, что обязательной чертой истинного интеллигента – является оппозиция власти. Но есть еще одна, на наш взгляд, важнейшая черта.

Истинный интеллигент постоянно размышляет о самых главных вопросах бытия. И это даже не размышление – это его повседневная жизнь, это – быт. При этом он свято верит, что все эти важнейшие вопросы надо решить сейчас же, незамедлительно. Тургенев описывает, как он посетил тяжело больного Белинского. И задыхающийся, стоящий на пороге смерти Белинский тотчас затевает пламенный спор. И конечно же, о вечном. В разгар спора гостя зовут к столу. Тургенев послушно встает, чтобы идти. «Постой, куда же ты, – негодует Белинский, – какой может быть обед, когда мы не решили главного вопроса – есть ли Бог?..

И западник Чаадаев, и славянофил Тютчев до хрипоты и так страстно обсуждали в Английском клубе пути России, что слуги были уверены: они уже дерутся… При этом Тютчев справедливо пояснял: «Человек, с которым я больше всего спорю, это человек, которого я больше всего люблю».

Ибо если не спорить о главном – чем жить?!

И все эти быстрые размышления, все эти требования – решить все и незамедлительно, как и положено в России – кончаются краем, разрывом до конца, походом к пропасти. Западники выродятся в террористов-народовольцев, славянофилы закончат монархически – охранительными идеями. Но у тех и других на протяжении всего XIX века будет нечто общее, трогательно объединяющее – обожествление простого народа. Безграмотного, угнетенного, темного народа. И те и другие будут твердо, истово верить в «Божий замысел о русском народе». Верить, что там, в глубине нищей темной России, спрятана некая мистическая вневременная и даже внеисторическая правда, которую не способны уничтожить никакие социальные потрясения.

Все эти взаимоисключающие идеи русской интеллигенции сильно раскачают государственную лодку, в какой-то мере породят будущие русские революции.

И западникам с ужасом придется увидеть постреволюционный финал, когда безумные фантазии героев романа «Бесы» станут повседневностью русской жизни. И славянофилам с тем же ужасом придется наблюдать, как народ-богоносец с упоением, в каком-то дьявольском раже станет разрушать святые храмы и народ-монархист с пугающей легкостью отречется от трехсотлетней монархии, говоря словами современника, «сдует ее, как пушинку, с рукава».

И на корабле, на котором по приказу Ленина в 1922 году отправятся в изгнание светочи русской интеллигенции, будут вместе потомки западников и славянофилов. И насмешливая фраза нашего классика: «А как ели, а как пили, а какие были либералы», была бы весьма уместна на этом корабле.

В эмиграции, на Западе, и в большевистской России им придется понять, какую огромную роль в нашей катастрофе сыграла интеллигенция и великая русская литература. И знаменитый литературовед Венгеров справедливо напишет: «Революция должна сказать спасибо нашей литературе, которая все это время призывала – революцию».

«Если пишешь, не бойся, если боишься, не пиши»

Это был лозунг новой русской литературы. Он останется таким же в России больше чем на целое столетие вперед. Вплоть до горбачевской перестройки.

Время великих реформ Александра – невиданный расцвет литературы, который никогда не повторится в России в таких масштабах. Поток великой литературы, беспощадно критикующей общество, обрушился на это общество.

Плотину николаевских запретов прорвало. И в паре с писателями теперь работают становящиеся также знаменитыми публицисты. Публицисты открывают обществу суровые приговоры, скрытые в книгах. Или будто бы скрытые в книгах. После чего книжные герои шагают прямо в жизнь, становясь ее участниками – нарицательными образами. Становясь «живее живых».

Вместе с писателями они учат молодежь читать эзопов язык.

Самый популярный образ в России

Уже немолодой писатель Гончаров написал роман «Обломов».

Гончаров – типичный русский барин – грузный, холеный, несколько сонный, с ленивыми движениями. Он написал в чем-то автобиографический роман, этакий гротеск о себе самом.

Помещик Обломов, одинокий холостяк (как и автор), проводит всю свою жизнь, лежа на любимом диване. На этом диване он спит, ест, мечтает… На нем он живет. Вся его жизнь – страх перед действием, наслаждение ленью. Его поместье Обломовка под стать своему хозяину. Главное занятие, к которому с утра готовятся обломовцы, – послеобеденный сон. Главнее событие – еда. Это апофеоз лени, поэзия лени, съедающей талант, любовь и всю жизнь.

Как только роман был напечатан, молодой Добролюбов публикует статью «Что такое обломовщина». И роман становится не просто знаменитым. Его герой становится бессмертным символом. Критик объяснил: Обломов и обломовщина – главное проклятье русской жизни. Россия – берлога сонного медведя, где все перемены заканчиваются тем, что медведь переворачивается на другой бок, чтобы вновь захрапеть. Обломовы у нас повсюду, они нас окружают. Бездействие и прекраснодушная болтовня – вот что такое наша жизнь. «Если я вижу теперь помещика, толкующего о правах человечества и о необходимости развития личности, я уже с первых слов его знаю, что это Обломов. Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет рассказывающих все те же самые анекдоты о взяточничестве, о беззакониях всякого рода, я невольно чувствую, что я перенесен в старую Обломовку. Кто же, наконец, сдвинет их с места этим всемогущим словом “Вперед!”?» – писал Добролюбов.

Эзопов язык, зашифрованное иносказание становятся главным языком русской публицистики в век цензуры. И молодежь, наученная читать между строк, понимает истинный смысл добролюбовской статьи: самодержавие превратило русскую жизнь в обломовщину. Хватит болтать, хватит смелых речей, нужны смелые действия, нужны новые люди, люди дела, которые поведут нас вперед, то есть к новой жизни!

Сердитый молодой человек XIX века

И вскоре они появились – молодые «люди дела».

В отличие от «отцов», довольствующихся прошедшими реформами, «дети» требуют реформ новых и кардинальных. «Дети» бурно отрицают все ценности прошлого.

И в 1862 году писатель Иван Тургенев публикует роман «Отцы и дети». Герой романа Базаров – новый тип молодого человека. Он врач, он служит науке, которая, в отличие от искусства, полезна. Он помешан на полезности. И радостно, к ужасу «отцов», обличает «бесполезное искусство», «бесполезную великую поэзию». Он отрицает все общепринятые прежде понятия, идеалы и даже нормы поведения. Он – нигилист (от лат. nihil – ничто).

И словечко нигилист тотчас подхватывают публицисты. И за ними его повторяет все русское общество, тотчас расколовшееся на сторонников и противников нигилиста Базарова. Слово нигилист становится нарицательным. В устах ретроградов нигилист – уже не только бранная кличка, но обозначение революционера. И уже двор шепотом называет нигилистом… великого князя Константина Николаевича!

Однако молодые люди с восторгом носят эту кличку. И один из властителей дум крутых молодых людей, публицист Дмитрий Писарев, с гордостью называет себя нигилистом. Он влюблен в Базарова.

Властитель дум из сумасшедшего дома

Писарев – знаковая фигура того бурного времени.

Он рос вундеркиндом: в четыре года читал и писал, знал иностранные языки. Но с возрастом радостно заболел маниакальной жаждой – отрицать. И как у нас бывает с мыслящими молодыми людьми, в идее дошел до конца. То есть до отрицания собственного существования – до умственного недуга.

Писарева поместили в психиатрическую больницу. Здесь он дважды покушался на самоубийство, потом бежал. Его увезли в родовое поместье. Здоровье его восстановилось. Склонность к самому решительному отрицанию осталась.

Но то, что прежде считалось болезнью, теперь сделало Писарева знаменитым.

Жажда отрицания оказалась востребованной новым временем. Временем всеобщей критики, временем сердитых молодых людей.

Писарев становится певцом нигилизма. Как и литературный Базаров, он воспевает «полезность». Он формулирует основную дилемму, стоящую перед человечеством: или «накормить голодных людей», или «наслаждаться чудесами искусства – и тратить на это средства». «Общество, которое имеет в своей среде голодных и бедных и вместе с тем развивает искусства», Писарев сравнивает с голодным дикарем, украшающим себя драгоценностями. Существовать имеет право только то, что полезно… И к восторгу молодежи, он громит священное – великих Пушкина и Лермонтова, их «бесполезную поэзию». И восхваляет полезные научные книги.

Разбирая дарвиновское «Происхождение видов», Писарев рисует свою картину мира:

«Огромное большинство органических существ вступает в мир, как в громадную кухню, где повара ежеминутно рубят, потрошат и поджаривают друг друга. Попавши в такое странное общество, юное существо прямо из утробы матери переходит в какой-нибудь котел и поглощается одним из поваров. Но не успел еще повар проглотить свой обед, как он уже сам, с недожеванным куском во рту, уже сидит в котле и обнаруживает… достоинства, свойственные хорошей котлете…».

И молодые люди радуются, что понимают эзопов язык любимого публициста: мир, в котором они живут, неразумен и жесток – то есть его следует немедля переделать.

И еще одно дитя Александровой перестройки – русская сатира. Достоевский в «Дневнике писателя» писал о тогдашней русской сатире:

«Русская сатира как бы боится хорошего поступка в русском обществе. Встретив подобный поступок, она приходит в беспокойство и не успокаивается до тех пор, пока не приищет где-нибудь, в подкладке этого поступка, подлеца. Тут она тотчас обрадуется и закричит: “Это вовсе не хороший поступок, радоваться совсем нечему, видите сами, тут тоже подлец сидит!”».

И именно поэтому сатира имеет оглушительный успех у разночинной интеллигенции. Критика, постоянная критика – вот чего ждет и приветствует появившаяся интеллигенция. И кумир тогдашних молодых читателей Салтыков-Щедрин пишет бессмертную сатиру – святую книгу либералов – «Историю города Глупова».

Несчастных жителей этого города секут и обирают правители – градоначальники, соревнующиеся друг с другом в свирепости, жадности и идиотизме. В то время как сами глуповцы соревнуются в покорности идиотам-правителям… У одного из градоначальников вместо головы оказывается искусственный органчик. Но это не мешает ему управлять покорными жителями Глупова, а глуповцам – со страхом и безропотно подчиняться… И в свирепых идиотах-градоначальниках молодой читатель радостно различал черты русских царей, а в истории самих глуповцев – беспощадную историю нашего страха и холопства.

И через всю книгу молодой читатель слышал любимый призыв – покончить с покорностью глуповцев, с бездарной нашей историей, с самодержавием тупых градоначальников!

Титаны

Именно тогда, в Александрово время, печатают свои главные романы Лев Толстой и Федор Достоевский. Первые русские писатели, которым суждена была воистину всемирная слава.

Пожалуй, только у них двоих во всей тогдашней литературе были точки соприкосновения. Ибо оба исследовали вселенское – космос души человеческой, дисгармонию мира, отношения человека с Творцом… И тем не менее оба наших гения, ревниво интересовавшиеся друг другом… никогда не виделись. При том что оба были знакомы со всеми, хоть сколько-нибудь известными тогдашними писателями. Но друг с другом так и не познакомились. Однажды оба были на публичной лекции столь ценимого обоими философа Владимира Соловьева. И будучи в одном зале… опять не встретились!

Избегали друг друга? Но почему? Масштаб личности не позволял сойтись. Тесно им стало бы! Тотчас по нашей русской привычке бросились бы в словесную, идейную битву, которая на Руси непременно оканчивается ненавистью. Недаром оба – Толстой и Достоевский – так враждовали со следующим по рангу русским писателем – Тургеневым, ибо были с ним хорошо знакомы. Как сказал русский вельможа еще в XVIII веке: «Нам, русским, хлеба не надо, мы друг дружку едим и тем сыты бываем».

Но зато после смерти… После смерти Достоевского Толстой тотчас напишет:

«Я никогда не видел этого человека… Но вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, нужный мне, дорогой человек». И последним предсмертным чтением Толстого станут «Братья Карамазовы».

Только смерть соединила двух величайших наших писателей.

Но тогда было начало. Вышедший в отставку граф Лев Толстой поселяется в своем родовом имении, в Ясной Поляне. В 60-х годах он пишет величайший русский роман «Войну и мир». Роман имел огромный успех.

Пророк возвращается

Когда Александр II вступил на престол, Достоевский уже отбыл каторгу и служил рядовым в далеком сибирском городке Семипалатинске. Новое царствование восстановило его в правах: ему было возвращено дворянство. Как и Толстой, он вышел в отставку в офицерском чине, чтобы вернуться в литературу. И Достоевский начинает использовать страшный капитал, который нажил на каторге и который не имел тогда ни один русский писатель. Это «черный, горемычный быт», мир изгоев, мир русской каторги. Достоевский впервые открывает его русскому обществу в «Записках из Мертвого дома».

Но книга эта была не только книгой о русском каторжном аде, но главное – об изживании ада в его собственной душе. Там, на каторге, где «было страдание невыразимое, бесконечное и всякая минута тяготела как камень на душе», Достоевский пережил духовный переворот – «суд над собой» и «строгий пересмотр прежней жизни». Теперь он враг идей, за которые заплатил годами мучений, потерей самых прекрасных молодых лет. Он приходит к мысли о греховности самой революционной идеи, будто счастье можно завоевать насильственно, кровью. С каторги вернулся новый человек.

Мучительный Достоевский… Мучительны его идейные искания, мучительна была все это время его личная жизнь…

Страстная любовь к жене надзирателя Марии Исаевой, смерть ее мужа, счастливая женитьба на ней и ее смертельная болезнь – туберкулез – заканчивает эту любовную историю… Но в то время, когда его Маша умирала, Достоевский уже захвачен новой страстью. Это любовь к «мучительной женщине» – Аполлинарии Сусловой. И «мучительное чувство» вины перед умирающей Машей. На другой день после смерти жены он пишет в записной книжке (16 апреля 1864 года): «Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?». И размышляет о жизни за гробом и боится встречи с Машей там, боится своего греха.

Образ Аполлинарии Сусловой будет преследовать его до гробовой доски, переходя из романа в роман… Полина («Игрок»), Настасья Филипповна («Идиот»), Грушенька («Братья Карамазовы»)…

Страсть к Аполлинарии Сусловой соединилась в это время с другой его «мучительной страстью» – к игре. И безумная страсть продолжалась безумной игрой, и безумная игра продолжалась безумной работой… В 60-х годах следует поток его произведений: «Дядюшкин сон», «Село Степанчиково и его обитатели», «Униженные и оскорбленные» и т. д. Но деньги, которые он зарабатывает литературой, тотчас пожирает рулетка. Он – весь в долгах, и кредиторы неумолимы.

И Достоевский решается на одновременную работу уже над двумя романами «Преступлением и наказанием и «Игроком».

Находясь на краю долговой ямы, беспощадно теснимый кредиторами, он вынужден продать права на все свои сочинения издателю Стелловскому с обязательством прибавить к прежним произведениям новое – роман «Игрок». Условия контракта – самые кабальные: если не напишет роман в срок, издатель волен издавать бесплатно все сочинения Достоевского в течение 9 лет.

Время летит быстро, до срока сдачи романа остается меньше месяца, а он все еще не начал писать. И тогда он решился на небывалое – продиктовать роман «Игрок» стенографистке за три недели.

Так в его жизни появилась молоденькая стенографистка Аня Сниткина.

Лихорадочно работая, за три недели Достоевский продиктовал роман.

И в конце диктовки добрая, наивная стенографистка Аня вытеснила из его сердца вчерашнюю мучительную любовь… Теперь Аполлинария Суслова живет в романе, который он продиктовал Ане. В реальную его жизнь вошла Аня.

«Предложение руки и сердца» смертельно боявшийся унижения отказа писатель сделал воистину литературно. Достоевский рассказывает Ане сюжет некоего романа. Его герой…

«…человек, преждевременно состарившийся, больной неизлечимой болезнью, хмурый и подозрительный, правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказать свои чувства… художник, может быть, талантливый, но неудачник, не успевший ни разу воплотить свои идеи в формах, о которых мечтал».

Так беспощадно Достоевский описал ей себя.

– И этот неудачник – художник, – продолжает он рассказывать Ане, – «влюбился в девушку, не красавицу, но очень недурную собой… Чем чаще ее видел, тем больше она ему нравилась, тем больше у него было убеждение, что с ней он может найти счастье… Но возможно ли, чтобы молодая девушка, столь различная по характеру и летам, могла полюбить моего художника?.. Не будет ли это психологической неточностью?»

Только в конце этого монолога, глядя на его страдающее лицо, простодушная Анна Сниткина поняла, о ком и о чем он говорит.

И двадцатилетняя девушка сказала сорокапятилетнему писателю: «Я вас люблю и буду любить всю жизнь».

В феврале 1867 года Достоевский на ней женился. И прозрение не подвело – с ней, наконец-то, он «в полной мере нашел счастье, которое так желал».

Напечатанное в это время «Преступление и наказание» стало, пожалуй, первым романом Достоевского, который имел «огромный читательский успех…».

Герой романа – студент Родион Раскольников, «убийца-теоретик», «мечтающий убийством осчастливить человечество, спасти обездоленных»… И кончающий крахом, прозрением и раскаянием на каторге. Роман был первым грозным предупреждением нового Достоевского, понявшим по возвращении опаснейшие настроения новой молодежи.

Радикальная критика, конечно же, обрушилась на «Преступление и наказание», объявила роман произведением, очернившим нашу молодежь, играющим на руку ретроградам. Но даже это не поколебало читательский успех.

Когда роман уже печатался, в Москве было совершено убийство. Некий студент, убивший с целью грабежа, объяснял свое преступление пугающе сходно с Раскольниковым. И Достоевский очень гордился своим прозрением.

Но его прозрение окажется куда опаснее.

Очень скоро под тем же печальным петербургским небом появятся они – молодые террористы. И эти «убийцы-теоретики» будут мучаться вопросом Раскольникова: Можно ли преступить черту? Можно ли убить человека ради идеи? Ради будущего счастья человечества?

И так же, как герой Достоевского, победив сомнения, пойдут убивать.

Роман, «перепахавший» Ленина

«Преступление и наказание» и главы «Войны и мира» печатались в одних и тех же номерах журнала «Русский вестник». И хотя оба произведения, повторюсь, «имели огромный успех» у публики, но самая передовая молодежь охотилась тогда не за этим журналом.

Самым желанным для «истинно передовой молодежи» был номер журнала «Современник», где печатался роман Чернышевского «Что делать?».

То, что было бы невероятным при Николае I, случилось при Александре II: роман арестанта был напечатан! И хотя номера «Современника» вскоре были конфискованы, оказалось поздно: роман начал жить. И уже не было «мыслящего юноши» в России, который не читал бы «Что делать?».

Террорист Александр Ульянов считал эту книгу революционным Евангелием. И когда его младший брат Владимир Ульянов-Ленин прочел любимую книгу брата, он заявил: «Эта книга меня перепахала». «Что делать?» сделала революционером будущего вождя большевистской России.

Эта книга – загадка нашей литературы. В ней нет большого писательского таланта, однако именно она становится властителем дум молодежи.

Ибо эта книга прежде всего «идейная». Все радикальные, «передовые идеи» того времени – счастливый коллективный труд, эмансипация женщины, свобода любви, которая выше оков буржуазного брака, – молодой читатель находил в этой книге. Но ее главным смертоносным зарядом был образ Рахметова.

Рахметов появляется в книге в главе «Особенный человек». И читая эту главу, молодежь привычно домысливала, о чем рассказывал ей эзоповым языком узник Петропавловской крепости.

Русский че

«Особенный человек» Рахметов готовит себя к служению народу. (Читатель тотчас понимал – к революции…) Закаляя себя для будущих невзгод (конечно же, будущие тюрьмы и каторга!), Рахметов ест сырое мясо и спит на гвоздях… Чтобы разделить труд с народом, дворянин Рахметов работает чернорабочим. Он уходит в народ, чтобы его понять, и очень скоро молодые почитатели Рахметова тоже отправятся в народ. Он отказался от личного счастья: от жены и детей, от всего, что могло отвлечь его от служения счастью людей («революции» – понимал молодой читатель). Причем все свои деньги он тратит не на личные нужды, но на помощь неимущим студентам (конечно же, бунтующим студентам!)

И как завет, как призыв, принимал молодой читатель слова автора о Рахметове:

«Вот подлинный человек, который особенно нужен теперь России. Берите с него пример и, кто может и в силах, следуйте по его пути, ибо это есть единственный для вас путь, который может нас привести к желанной цели» (к революции – немедля понимал наш молодой читатель).

Революция и Рахметов – и были ответом автора на вопрос «Что делать?», лукаво поставленный им в заглавии.

И фигура «особенного человека», железного аскета Рахметова на десятилетия завладела воображением молодых людей. Он стал для русских революционеров нарицательным персонажем, человеком-символом, тогдашним русским Че Геварой.

Образ Рахметова – ключ к поведению будущих русских террористов. И, отправляясь в революцию, молодые люди с восторгом будут подвергать себя рахметовским лишениям, повторяя, как заклинание, слова Чернышевского: «Кто может и в силах, следуйте по его пути, ибо это есть единственный для вас путь, который может нас привести к желанной цели».

«С восторженной любовью читали мы “Что делать?”, старались во всем подражать Рахметову», – напишет впоследствии Лев Троцкий. И справедливо добавит: «Это и есть будущий народоволец».

Да, это и был он – будущий народоволец-террорист.

Вот так из камеры Петропавловской крепости Чернышевский отправил свою бомбу – в будущее.

На суде Чернышевский держался грозно и величественно.

Сенат приговорил его к 14 годам каторжных работ (срок был сокращен до 7 лет), дальнейшей ссылке и гражданской казни.

В день гражданской казни Чернышевского в Петербурге моросил дождь… На помосте (эшафоте) стоял черный столб с цепями. К восьми часам вокруг этого эшафота собралась тысячная толпа: литераторы, сотрудники журналов, студенты Медико-хирургической академии, офицеры. Это были его читатели – те, кто назывался «истинно передовой молодежью».

Чернышевского привезла карета, окруженная конными жандармами. На эшафоте палач снял с него шапку, началось чтение приговора: «За злоумышление к ниспровержению существующего порядка» лишается «всех прав состояния», ссылается «в каторжную работу», а затем «поселяется в Сибири навсегда»…

Дождь усиливался. Чернышевский вытирал мокрое лицо и подслеповато протирал запотевшие очки. Прочитав приговор, палач опустил его на колени, сломал над головой саблю и на руки надел цепи. Дождь уже лил непрерывно, и палач надел на него шапку. Чернышевский вежливо поблагодарил, поправил фуражку, звеня цепями… Вот так, стоя на коленях под проливным дождем, создатель железного Рахметова терпеливо ждал конца «позорной церемонии». Толпа молча ждала вместе с ним. По окончании люди тотчас ринулись к карете. Но конные жандармы наехали на теснящуюся к карете мокрую толпу. Люди бросали в карету цветы.

Чернышевский в кандалах, под охраной жандармов был отправлен в Сибирь, где ему суждено будет пробыть без малого 20 лет. Вместе с ним отправились в тюрьму и на каторгу соратники по «Земле и воле» Серно-Соловьевич и прочие. И пока подслеповатый Чернышевский томился на каторге, на студенческих пирушках поминали любимого писателя в очень популярной тогда студенческой песне:

Выпьем мы за того,

Кто «Что делать?» писал,

За героев его, за его идеал.

Идеал, идея… любимые и самые частые слова в устах новой молодежи. И новая литература ценится молодыми, только если она – идейная. И даже поэзия обязана теперь быть идейной.

Великий и испуганный поэт-гражданин

Вождем этой новой поэзии, кумиром нигилистов становится поэт Николай Некрасов, редактор «Современника».

«Муза мести и печали» — так назвал Некрасов свою поэзию. И молодые люди, понаторевшие в эзоповом языке, с восторгом понимали: «Мести» – беспощадной власти, «печали» – о нищем, бесправном народе… «Нерусский взглянет без любви на эту бледную, в крови, кнутом исхлестанную Музу», – писал поэт… И молодые читатели понимают: «исхлестанную» — кнутом царской цензуры!

Но порой Некрасов пишет страстно, прямо. И тогда его стихи становились пословицами и лозунгами. Все будущие террористы носили в сердце некрасовские строчки: «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть», «Умрешь недаром – дело прочно, когда под ним струится кровь!».

Некрасов сформулировал, наконец, и новое понимание поэзии: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан».

Вольная, своенравная муза великого Пушкина, муза, служившая Аполлону, объявлялась анахронизмом, бесполезной игрушкой. На смену ей пришла некрасовская муза – служащая обществу. Муза, беспощадно критикующая власть, муза новой, разночинной интеллигенции. Только такая поэзия имеет теперь право на существование. Ибо только она полезна обществу! «Полезна» – высшая похвала новой молодежи и нового времени!

И некрасовский журнал «Современник» беспощадно нападает на все, что не отвечает гражданскому направлению.

Однако сам наш великий поэт-гражданин не всегда оставался самым светлым человеком.

Некрасов был знаменитым, очень удачливым карточным игроком и, как утверждала молва, умелым карточным шулером. Играя в аристократических клубах, он с завидным постоянством обыгрывал богачей, но умело проигрывал «нужным людям». Например, заядлому картежнику графу Александру Адлербергу, сыну тогдашнего министра двора. Граф, с детства друживший с царем, был в то время человеком, очень близким к императору.

«Демон самообеспечения» (как красиво написал Достоевский) или «жажда обогащения» (как менее красиво писал о Некрасове публицист Суворин) всю жизнь владели познавшим в молодости истинную нищету Некрасовым.

И поэт-гражданин, говоря современным языком, был умелым и беспощадным бизнесменом. Качество совсем новое тогда среди русских литераторов.

Его знаменитый журнал «Современник» был основан им вместе с литератором Иваном Панаевым. Но вскоре, как писал современник, «видел Некрасова в коляске Панаева с женой Панаева». Некрасов забрал журнал вместе с красавицей Панаевой, которая стала его гражданской женой.

Один из любимых поэтических образов Некрасова – образ матери. Но когда его мать умрет, он не приедет на ее похороны. С Панаевой он расстанется. И когда преданно любившая его Панаева постареет и будет нуждаться, поэт-гражданин не поможет вчерашней возлюбленной. «Вы когда-то лиру посвящали ей, дайте на квартиру несколько рублей», – зло напишет современник.

Но главный демон, мучивший Некрасова, – отнюдь не корысть. Это – страх. Будучи воистину бесстрашным в стихах, Некрасов не всегда бывал таковым в жизни.

И этот вечный его страх опозорит великого поэта, как мы увидим далее, перед всей читающей Россией.

Но кто из нас, живших в России советской, бросит в него камень!

Он ведь был родом из такой же страны страха – из России николаевской.

У Тургенева есть потрясающий образ – последний жалкий крик зайца, которого догоняют борзые собаки. Этот образ подсознательно был и будет в душе у каждого рожденного в России. И младший современник Некрасова, блестящий писатель Глеб Успенский писал: «Надо постоянно бояться – вот смысл жизни в России. Страх, ощущение “виновности” самого вашего существования на свете пропитали все мысли, все наши и дни, и ночи».

«Но лишь божественный глагол»

Эпиграфом к жизни поэта Некрасова могут быть строки не очень ценимого им великого поэта: «Но лишь Божественный Глагол до слуха чуткого коснется…».

Как только он начинал писать, он преображался. Пламенная ненависть к несправедливости, великая любовь к России и постоянное раскаяние – в его стихах. Ни один русский поэт с такой силой и лиризмом не каялся в стихах, как Некрасов. Это распутинское «не согрешишь – не покаешься» сопровождало Некрасова всю его жизнь. Это была гимнастика души: грех оборачивался великим раскаянием. И раскаяние выливалось в пронзительные, бессмертные строки, становившиеся его исповедью, мольбой о прощении. И как Достоевский оберегал свою эпилепсию, рождавшую порой великие прозрения, так и Некрасов оберегал свои грехи. И читая Достоевского, многое понимаешь в Некрасове.

Великое некрасовское определение России: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная» относится и к самому автору – великому и несчастному, очень нашему человеку.

Вот в каком потоке великой литературы, страстно зовущей в самые разные стороны, жили и росли новые молодые люди.

Обломовщина во дворце

И вот в этом новом обществе, где уже появилась литература, правящая умами, император умудряется жить, как будто ничего этого не существует. Даже его отец, надевший намордник на русскую литературу, приглашал во дворец, обольщал самого знаменитого из тогдашних литераторов – Пушкина. Николай ходил в театр смотреть опасную комедию Гоголя «Ревизор». И, посмотрев, сказал знаменитую фразу, известную каждому школьнику: – «Всем досталось, но больше всего мне». И августейшая самокритика сразу превратила беспощадную комедию в союзницу власти, в благонамеренный призыв покончить с казнокрадством.

Даже этот могущественный деспот заботился о контакте с влиятельными литераторами.

Но ученик поэта Жуковского, реформатор Александр II, не интересуется писателями. Он не желает понимать силу слова в разбуженном им же обществе. Он не понимает, что литература, печать создают портрет его правления и формируют умы молодежи. Реформируя Россию, наш двуликий Янус сам живет… в дореформенное время отца, когда портрет правления создавало Третье отделение. И оно же занималось умами молодежи.

Но Россия необратимо разбужена им самим. Расправа над Чернышевским и землевольцами нисколько не остановила этот великий ледоход после отцовской суровой зимы. Все теперь – публично. Политические обеды, где яростно сталкиваются славянофилы и западники в споре о путях России. И, сражаясь друг с другом, те и другие требуют от правительства дальнейших и, главное, скорейших перемен. «Мы хотим, чтобы у новорожденного (имеется в виду общество, освободившееся от крепостного права! – Э.Р.) в первый же день прорезались зубы, чтобы на второй день он уже ходил (это в стране, где больше 80 процентов населения – неграмотно! – Э.Р.), нам не нужны административные няньки с пеленками и свивальниками». Таков манифест нового времени.

Страстные диспуты земцев, громовые речи знаменитых адвокатов в переполненных судебных залах, благотворительные балы с речами ораторов, публичные чтения великими литераторами новых сочинений. Диспуты, собрания, речи повсюду. Умудряются устроить диспут даже у раскрытой могилы.

Во время похорон Некрасова Достоевский сказал речь о поэте. Конечно же, с оговорками, но поставил имя Некрасова рядом с именами Лермонтова и Пушкина. И тотчас несколько молодых голосов решительно прервали его выкриками: «Некрасов выше! Выше!»… И аплодисменты.

Дискуссия о Некрасове у могилы тотчас перекинулась в печать. И там яростно продолжалась.

Глава седьмая

Ужасные годы

Гибель «надежды России»

Но тогда, в разгар шестидесятых, Александру было не до литературы. В 1865 году в жизни императора произошла великая трагедия, которая станет трагедией и для страны.

Александр и императрица боготворили наследника. Никс – красавец, необычайно одаренный, истинный европеец по убеждениям, должен был продолжить реформы отца. «Надежда России», «блестящий молодой человек», «гибкий и тонкий ум, пылко откликающийся на все новое» – эпитеты его учителей. Наследника обожали все. «Верхом совершенства» – называл его великий князь Константин Николаевич. Но особенно преданно его любил огромный и неуклюжий брат Саша.

Саша был следующим по старшинству. Но зная о соперничестве между Александром и Константином, императрица (которая никак не могла преодолеть свою нелюбовь к этому огромному, неуклюжему созданию) не дала Саше того воспитания, которое получил Никс. Сашу обдуманно не готовили быть дублером наследника.

Но добрый Саша не горевал. Он не жаловал науки. Но как дед и все Романовы, обожал фрунт и усердно занимался военным делом. Себя он гордо называл «исправным полковым командиром». Но, в отличие от истинных гвардейцев – деда, отца и брата Никса, Саша был нехорош в строю.

На балах Саша никогда не танцевал – стеснялся своего неуклюжего тела. Он спасался в углу среди стариков. И оттуда влюбленно смотрел, как великолепно танцевал брат.

Саша обладал нечеловеческой силой. Мальчиком брал подкову и, смеясь, гнул ее. И опять – смотрел на Никса, ища одобрения.

За этот постоянно добродушный взгляд, толстую физиономию и силу двор прозвал его «бульдожка».

Все погубил случай. В тот день во дворце гостил старший сын сестры Маши, молодой герцог Николай Лейхтенбергский.

Никс увлекался гимнастикой и борьбой. Борьбой увлекался и Николай Лейхтенбергский. Никс предложил ему схватку. И два Николая сошлись, конечно же, в присутствии Саши, преданного почитателя Никса. И во время борьбы Никс больно ударился, удар пришелся в позвоночник. «Он так сильно ударился об угол мраморного стола, что если бы его не поддержали, то он упал бы, – вспоминала Александра Паткуль. – Муж мой, бывший в это время дежурным в Зимнем дворце при Государе, в это самое время вошел в зал, где играли Их Высочества, чтобы поздороваться с ними. Увидев наследника бледным и не имеющим силы даже подняться с места, муж побежал и принес стакан воды, о чем никто не подумал. Тут он расспросил, в чем дело, и, узнав от великого князя Александра Александровича (Саши. – Э.Р.) все подробности, сказал графу Строганову (граф Сергей Строганов – наставник Никса. – Э.Р.), что следует немедленно послать за доктором, что на такой серьезный ушиб, как ушиб спинного хребта, надо обратить внимание… Но никаких энергичных мер принято не было».

Вскоре приехала невеста Никса, датская принцесса Дагмара. Миниатюрная, очаровательная Дагмара была совершенно влюблена в жениха.

Дагмара прекрасно держалась в седле, и в Петергофе устроили охоту на лис – на лошадях. И когда Никс привычно вскочил на лошадь, лицо его искривилось от боли. Отец спросил его, в чем дело, но вместо ответа Никс только пришпорил лошадь… и, вскрикнув от боли, чуть ни свалился с коня. К этому отнеслись несерьезно. Но уже вскоре цесаревич начал меняться на глазах – сильно похудел, горбился при ходьбе. Отец не понимал, сердился, выговаривал ему за то, что «ходит стариком». Никс старался преодолевать боль… и губил себя.

Наконец, его по-настоящему обследовали врачи. После чего лейбмедик Боткин пришел в кабинет государя. Император вышел из кабинета бледным.

Оказалось, что от удара у Никса развилась неизлечимая болезнь – костный туберкулез.

Он был приговорен.

Никса отправили лечится в Ниццу. Ему становилось все хуже, и Саша попросился поехать к нему.

В апреле 1865 года царь получил страшную телеграмму. К туберкулезу добавилось заболевание мозга. Дни наследника были сочтены. Надо было спешить. Сообщили в Копенгаген, и невеста Дагмара с матерью выехали в Ниццу.

Александр со всей семьей отправился в последний раз повидать сына.

Перед отъездом – молебствие в Казанском соборе. Всей семьей молились у святых икон. «Ехали с одной мыслью – приведет ли Господь застать его живым… Летели на поезде с ужасающей быстротой», – записал воспитатель наследника.

В Берлине их встретил дядя Вилли (король Вильгельм), дядя наследника. Оба монарха молча обнялись.

В прусской столице к императорскому поезду подцепили вагон с Дагмарой и матерью. Обе плакали. В Париже императорский поезд встретил Наполеон III. Царь «был благодарен ему за скорбь на лице».

С небывалой тогда скоростью – в три дня и три ночи – достигли Ниццы.

Так быстро из Петербурга еще никто не ездил. На перроне встречало множество русских – многие с заплаканными лицами – все любили Никса.

Он умирал на вилле Бермон. (Отец потом ее выкупил.) Вошли всей семьей. Никс лежал с веселым лицом. Точнее, с веселой улыбкой на восковом исхудавшем лице. У кровати стояли Дагмара с матерью, и над маленькими датчанками возвышался гигант Саша… Императрица бросилась к Никсу.

Никс всех перецеловал. Он был в памяти. Но ночью в бреду он обращался к депутациям с речами… командовал полками… объяснял заслуги отца… цитировал латинские изречения… говорил о нуждах угнетенных турками славян…

«Все потом кляли себя за то, что никто не распорядился все это записать», – вспоминал его воспитатель (генерал-лейтенант Н. Литвинов).

На исповеди Никс сказал, что чувствует за собой свой главный грех – недостаток терпения и грешное желание поскорей умереть. Потом снова вошли семья и Дагмара. Никс сказал шутливо: «Не правда ли, папа́, она у меня милашка?».

Так он хотел хоть немного всех развеселить.

Наступило 12 апреля – последний день Никса.

Царь с семьей жили через улицу на вилле Verdiie (ее купили к их приезду). Уже в 6 утра всех разбудил прибежавший воспитатель Никса – кончается!

Никса рвало от мускуса. Дагмара, стоя на коленях, вытирала ему подбородок.

Он держал ее руку, потом сказал: «Папа́, берегите Сашу, это такой честный, такой хороший человек…».

«Часу в третьем он поднял праву руку и, поймав голову Саши, левой искал как будто голову принцессы Дагмары… Тут язык у него стал слабеть, и скоро он произнес последнюю фразу… Взяв за руку Императрицу и указывая на нее Гартману (врачу. – Э.Р.), сказал по-французски: “Позаботьтесь… о ней… хорошенько”» (Н. Литвинов).

Но красивая семейная легенда перескажет эпизод несколько иначе: будто на смертном одре Никс обнял голову брата одной рукой, а другой взял руку своей несостоявшейся жены. И вложил ее руку в руку брата… Это оправдывало последующие события.

Дагмара написала отцу в Копенгаген: «Я благодарю Бога за то, что застала его, мое дорогое сокровище, в живых и была узнана им в последнюю минуту… Никогда, никогда не смогу забыть взгляд, которым он посмотрел на меня, когда я приблизилась к нему. Нет, никогда! Бедные Император и Императрица! Они были так внимательны ко мне в моем, а также в своем горе; его бедные братья, особенно старший – Саша, который любил его так возвышенно – не только как брата, но как своего единственного и лучшего друга. Для него, бедняги, очень тяжело, что теперь он должен занять место своего любимого брата…».

Итак, наследником становился Саша. Воспитатели Саши были в печали. Они знали способности своего подопечного. «Семейный ученый», великая княгиня Елена Павловна, умоляла государя объявить наследником Владимира… Тот тоже звезд с неба не хватал, но не был так упрям и туповат или, как выражались корректно – в нем не было такой «статичности мышления».

Но Александр был слишком подавлен потерей. Он не захотел ничего менять.

К наследнику приставили множество учителей. Знаменитые историки, правоведы, экономисты – те, кто воспитывали Никса, теперь взялись пополнять образование Саши. Как сказал один из этих воспитателей, историк права Борис Чичерин:

«Взялись за это безнадежное дело».

Брачная эстафета

Все, чем владел старший брат, безумно нравилось младшему. Оказалось, новому наследнику нравилась и Дагмара.

Саша был из породы однолюбов. В юности он влюбился в княжну Мещерскую и трогательно хранил в секретере ее туфельку, похищенную для него служанкой. Княжну пришлось выдать замуж, и отец строго объяснил ему тогда:

– Мы имеем право только на гостиную интрижку. С тех пор у него не было никаких увлечений.

Теперь Саша мечтал о Дагмаре. Новый наследник записал в дневнике:

«…Я все больше думаю о Dagmar и молю Бога каждый день, чтобы Он устроил это дело, которое будет счастьем на всю мою жизнь…»

И он поговорил с отцом. Сказал, что любит Дагмару и хотел бы на ней жениться. И в Ницце ему показалось, что Дагмара не будет против.

Несколько огорошенный отец написал в Копенгаген, пригласил Дагмару в Петербург. И уже вскоре император узнал, что Саше не показалось.

Из дневника наследника: «Ее мама́ пишет, что она теперь не хотела бы прислать к нам Dagmar, потому что ей нужен покой, и она должна купаться в море…».

Это означало, что в Дании на брак согласны, но с приездом следует повременить, иначе в Европе решат, что она торопится выдать дочь за нового наследника.

«Что же касается меня, я только об этом и думаю. И молю Бога, чтобы Он устроил это дело и благословил бы его», – простодушно записал в своем дневнике наследник Саша.

Приличия были соблюдены – прошло несколько месяцев. Наступила осень, и Дагмара готова была приехать. Свершилось! Готовилось обручение.

Дагмара приехала в сентябре. Дни стояли ясные, солнечные, несмотря на осень. И начался ряд положенных бесконечных празднеств – балы, иллюминации, фейерверки. Это стало пыткой для неуклюжего наследника, ненавидевшего танцы. Он решительно заявил, что танцевать не будет, и слово это сдержал, к немалому смущению придворных и семьи.

Граф Сергей Шереметев, сверстник нового наследника (игравший с ним в детстве и вскоре назначенный его адъютантом), вспоминал в своих мемуарах, как реагировал на брак двор:

«Вообще, в роли жениха цесаревич был невозможен… Он показывался в публике по обязанности, у него было отвращение ко всяким иллюминациям и фейерверкам… Все жалели невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную без любви перейти к другому – человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски… Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв».

Зато невеста всех покорила. Дагмара смотрела на окружающих своими лучистыми глазами. Простота ее и прелесть сулили счастье и покой будущей семье.

Шереметев написал правду: далеко не все при дворе приняли этот поспешный переход от умершего брата к живому. Не приняли, потому что не понимали её.

Она его уже любила. Ибо ее маленькое, изящное тело принадлежало не Никсу. Оно с рождения принадлежало наследнику престола.

Для этого и родила ее мать, удачно выдававшая замуж дочерей и умело женившая своих сыновей. Сестры Дагмары и ее братья уже породнили все королевские дома – от Англии до Греции. И мать Дагмары называли «тещей всей Европы». Своим многочисленным потомством датская королева создала объединенную Европу.

С момента помолвки миниатюрная Дагмара совершенно завладела гигантом Сашей. Женившись, он от нее уже не отходил. И когда она уезжала в Данию, он, как потерянный, сидел в ее комнатах.

Саша должен был быть при ком-то, в кого-то влюблен. Прежде был Никс, теперь Дагмара. Таков был новый наследник престола. Дагмара (в православии – «цесаревна Мария Федоровна» или «Минни», как ее звали в романовской семье) была тогда очень счастлива в своей новой стране.

Мартиролог

Если бы она знала тогда, что ей предстоит в России! Пережившая своего первого жениха, она переживет смерть своего мужа и смерть четырех сыновей. Вначале – старшего сына Александра, умершего в младенчестве, потом Георгия, скончавшегося от туберкулеза. В 1917 году переживет революцию и отречение от престола сыновей – Николая и Михаила и смерть их обоих – Михаила, расстрелянного в Перми, и последнего русского царя Николая II, расстрелянного в Екатеринбурге. И гибель вместе с ним – ее внука-цесаревича и четырех ее внучек.

Переживет и смерть любимого брата – греческого короля Георга, убитого выстрелом в Фессалониках.

Ей предстоит, увидев конец великой империи, трехсотлетней романовской династии, доживать свой век вдали от России.

Будто предчувствуя, она писала впоследствии своему сыну Георгию: «Это все Божья милость, что будущее сокрыто от нас, и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда мы не смогли бы наслаждаться настоящим, и жизнь была бы лишь длительной пыткой».

Но тогда, в дни помолвки, она так искренне «наслаждалась настоящим», и всем было радостно на нее смотреть. «Счастливая Дагмарина неделя» – назвал поэт Тютчев эти дни.

Императрица Мария Александровна отнеслась к ней сдержанно.

И это отметили все. «Она охлаждала порывы ее любезности, словно подчеркивая измену своему любимцу» (граф С. Шереметев).

И еще. Ей было больно смотреть на невестку – слишком она напоминала ей время ее молодости, время любви. Теперь отношения с мужем стали совсем иными. Пять лет назад она родила ему последнего ребенка. Туберкулез – результат проклятого промозглого петербургского климата – и частые роды разрушили ее.

Но она сохраняла чувство юмора.

По утрам ее Саша по-прежнему приходил к ней выпить ритуальный кофе, поцеловать, спросить о детях и отметить, как она «сегодня прекрасно выглядит». И как-то она не выдержала – зло ответила на очередной (все тот же) комплимент: «Я теперь прекрасна только для анатомического театра – поучительный скелет, покрытый толстым слоем румян и пудры».

Но это было лишь мгновенье. И вновь ее обычные кроткие, всепрощающие глаза глядели на императора…

Людей вокруг императрицы становилось все меньше. Ее гостиная, знаменитый салон, куда прежде все так стремились, теперь опустел. Смерть наследника будто подвела итог ее жизни.

Вскоре доктор Боткин объяснил государю: легочная болезнь, съедающая императрицу, не позволяет ей более выполнять супружеские обязанности. Супруги вздохнули с облегчением: они их давно уже не выполняли.

Эта сторона жизни была для них закрыта. Теперь он как бы ей не изменял!

У них были теперь другие отношения. Она с истовостью отдалась религии и благотворительности. Ее кабинет был весь завешан иконами, и она постоянно сообщала ему о найденных новых нетленных мощах святых.

И саму императрицу двор все чаще стал называть ее «святой».

Двор, который прежде ее не любил, теперь не любил юных красоток, которые стремительно сменяли друг друга в постели императора.

Тигрица

Между тем забавы императора становились все греховнее. Он пригласил французскую труппу. Для избранного кружка сыграли диалоги из запрещенных творений маркиза де Сада.

Появилась у него и главная любовница.

А за несколько лет до этого…

Из дневника великого князя Константина Николаевича:

«22 ноября 1861 года. Отправились к обеду с жинкой в Царское Село… У Орловских ворот встретили Сашу верхом, а вслед за тем Александру Сергеевну Долгорукову, тоже верхом совершенно одну. Заключение из этого сделать нетрудно. Больно…»

«Больно!» – записал Костя не потому, что сам был очень нравствен. Он записал это, потому что уж больно хищной дамой была эта фрейлина – княгиня Александра Долгорукая.

Она считалась истинной красавицей. «Хотя если на нее никто не смотрит, вы с изумлением увидите, как она… нехороша! – напишет Анна Тютчева. – Долговязая, с плоской грудью, костлявые плечи, свинцово-бледное лицо».

Но стоит княгине заметить «интересующий ее мужской взгляд, как гибкий стан мгновенно выпрямляется, румянец играет на щеках и все движения приобретают опасную грацию. Она становится ласкова по-кошачьи».

Эту «кошечку» следовало бы называть «тигрицей». Ее тело, улыбка, взгляд лукавый и вкрадчивый. Все околдовало несчастного! И вот он уже целиком во власти чар этой неповторимой и… такой типичной придворной красавицы.

Все ее интересы – двор, интриги и злой язык. Она – истинный мастер придворной школы злословия. «Она умеет так похвалить, что сам черт радуется этим похвалам». Как и положено мастеру придворной интриги, она – прекрасная актриса. И когда у нее все случилось с государем, она решила тотчас объявить двору о своем новом завидном положении. И сыграла блистательно!

Императрица сидела, окруженная фрейлинами, листала «Словарь по истории и географии». Вошел государь, и Александра Долгорукая тотчас упала в обморок. Государь торопливо бросился ей помогать. А у нее на лице – ни кровинки, пульс слабый. Так что государь в испуге слишком долго продолжал держать ее в объятиях. Но императрица была на высоте – преспокойно продолжала листать «Словарь по истории и географии».

Императрица стоически перенесла эту связь. И оказалась права. Как бывало до того, страсть Александра угасла, и фрейлину ждала отставка. Как и было положено, император устроил ее брак со своим генерал-адъютантом и написал ей то галантное письмо, которое она хотела получить.

«Моя душевная рана долго не зарубцуется, и мое бедное сердце, которое вы читали, как детскую книгу, долго будет страдать. Прощайте навсегда».

Наш опытный Дон-Жуан соблюдал банальное правило: если хочешь без последствий оставить опасную женщину, надо дать ей возможность считать, что бросила тебя она сама.

Однако в 1865 году императрица обеспокоилась. Она почувствовала, что с Сашей происходит что-то необыкновенное. В этот раз, как обычно, новая влюбленность была у него на лице. Но никто точно не знал – кто она. Доходили странные слухи о какой-то воспитаннице Смольного института, с которой он гуляет в Летнем саду. Но это было смешно. Платоническая любовь – не для Романовых.

Тем более что из окна ее Золотой гостиной было видно, как некую неизвестную в экипаже подвозили ко дворцу. И в мемориальном кабинете Николая I, где он умер, загорался свет. Видно, там все и происходило, оскорбляя тень умершего отца.

«Много амбиции, но мало амуниции»

Меж тем наступил новый 1866 год. 11 лет продолжается его царствование.

И появилось поколение, не помнящее времени его отца – времени страха.

Вместо Чернышевского, Серно-Соловьевича и прочих арестованных, высланных или уехавших за границу зрелых людей, возглавлять эту новую молодежь пришли крутые сверстники – недоучившиеся гимназисты и студенты.

Их закружил, опьянил, обезумел дух свободы, и они жаждут политической деятельности…

«Что ему книга последняя скажет, то ему на душу поверху ляжет», – написал о русском юношестве Некрасов.

В это время в молодежной среде ходит множество запрещенных книг и сумасшедших идей. Самые крутые молодые люди презирают поколение вчерашних либералов и даже вчерашнего кумира радикальной России Александра Герцена… С ненавистью молодых к старикам они называют их не иначе как «соглашателями», «важными господами, которые, при всей своей эрудиции и революционных фразах, бессильны порвать со старым порядком». Ибо старики верят в реформы. Но верить следует только в революцию, которая непременно и скоро разразится в России. Нужен только очень сильный внешний толчок. Таким толчком может и должно стать убийство царя. Эта вера пройдет через все революционное движение второй половины XIX века.

Жалок был интеллект русских якобинцев.

Как напишет печально Достоевский: «Французская революция случилась… после Корнеля и Вольтера на плечах Мирабо, Бонапарта, Дантона, энциклопедистов.

А у нас (весь комплекс знаний. – Э.Р.) – это энциклопедия Брокгауза и Ефрона. У нас экспроприаторы, убийцы, бомбоносцы – это бездарные литераторы, студенты, не кончившие курса, адвокаты без процессов, артисты без таланта, ученые без науки. Люди с огромными амбициями и малыми талантами. Много амбиции, но мало амуниции».

Ад

В это время из Пензы в Москву приехал недоучившийся гимназист Николай Ишутин. Он поступил вольнослушателем в Московский университет.

Сын бедного купца (всегда в одной синей рубашке и в поношенных брюках, вдетых в болотные сапоги) был наделен болезненным честолюбием. Он жаждет управлять сверстниками. Пусть у него нищая одежда, зато он привез с собой из тихой провинциальной Пензы много новых идей. И главную – о скорой революции. О ней юный Ишутин прочел в запрещенных книгах. И бедняк захотел ее возглавить.

«Он старался казаться мрачным и озлобленным ненавистником, как и положено суровому революционеру, – писала современница. – А в сущности это был завистник, скудно одаренный, но страстно мечтавший о популярности в Петербурге. Основную группу московских бунтовщиков-студентов во главе с Заичневским отправили на каторгу, и Ишутин подхватил упавшее знамя».

В Сытинском тупике в Москве стоял большой доходный дом. Он состоял из крохотных квартир-клеток, которые хозяин сдавал студентам. Дом постепенно стал как бы огромным общежитием бедных студентов. Здесь Ишутин легко отыскивал желавших стать будущими Робеспьерами. Так организовался его кружок.

Сначала ишутинцы решили осуществить социалистические идеи Фурье – создать вместе с рабочими коммуну – переплетную мастерскую без кровопийц-посредников и делить поровну заработанное. Но в мастерской, к сожалению, надо было работать. И, как справедливо говорил Достоевский: «Работать у нас в России кому ж охота». Так что от труда по Фурье перешли к делам более увлекательным.

Внутри своего кружка Ишутин образовал ядро под названием «Организация», состоящее в основном из провинциалов. Целью этого подпольного кружка стало, не больше – не меньше, построение социализма в России.

Ишутин объявил участникам кружка, что их «Организация» является частью некоего «Европейского революционного комитета», готовящего революцию во всем мире.

Как он и предполагал, этот миф вызывал восторженный трепет у участников. И главное, страх и повиновение ему – Ишутину. Он был первый, сделавший опасную ложь важной частью революционного дела.

Вскоре внутри «Организации» Ишутин создает законспирированную группу под названием «Ад» из самых доверенных студентов. Для убийства главного виновника отсутствия социализма в России – царя. Убийство царя должно было стать сигналом для великого социального переворота. Тотчас должны будут восстать крестьяне. И далее должен был начаться общий великий бунт, который обратит в прах существующий строй! Вот что обсуждалось теперь в Сытинском тупике во время бесконечных студенческих чаепитий с сахаром в прикуску, калачами и дешевой колбасой.

Теперь каждый из членов «Ада» должен был рассматривать себя как обреченного человека, отрезанного от обычного общества и полностью посвятившего себя революции. Они становились людьми «Ада», ибо не должны были бояться самых страшных и грязных методов, если они служат революции.

Для назидания вновь вступивших Ишутин рассказывал, как один из членов «Организации» совершил отравление собственного отца. И полученное наследство отдал на революционное дело.

Все эти методы вскоре повторит самый крутой русский революционер – предтеча большевиков Сергей Нечаев.

Здесь опять возникает уже хорошо знакомая нам загадка.

Е. Козлинина в своих «Записках старейшей русской журналистки за полвека» пишет, что в это время «многие знали о существовании “Ада”, но относились к этому, как к болтовне молодых людей».

Но если «знали многие», то почему не знало об «Аде» всезнающее Третье отделение? Ведь после студенческих волнений, особенно жарких в Петербурге и Москве, оно внимательно следило за студентами. И конечно же, должно было иметь агентов в этом опасном студенческом муравейнике. И конечно же, обязано было со всей серьезностью отнестись к «болтовне» об убийстве царя!

Ничего этого почему-то не произошло. И случилось то, что должно было случиться.

Членом «Ада» был двоюродный брат Ишутина Дмитрий Каракозов. Сын обедневшего дворянина, всегда молчаливый Каракозов – опаснейший и очень наш тип. Такие молчат, пока другие спорят. Но внимательно слушают. И пока товарищи шумели и тешили себя опасными фантазиями, в голове религиозного юноши уже созрела идея самопожертвования. Если царь мешает социализму, который принесет счастье его родине, царя действительно надо убить. Он уже отлично понял: его товарищи только болтают. Значит, придется убивать самому.

Так появилось решение. И ничего не сказав товарищам, Каракозов выезжает в Петербург.

Каракозов – первая кровь

Это случилось 4 апреля 1866 года.

В тот день государь, как всегда, днем гулял в Летнем саду. На этот раз – с детьми свой сестры – Николаем (Колей) и Машей Лейхтенберскими.

Его сестра Маша, любимая дочь покойного царя Николая I, оказалась в пикантной ситуации. Ее муж, веселый игрок и кутила, герцог Лейхтенбергский, сын пасынка Наполеона и внук жены Наполеона Жозефины, рано умер. У овдовевшей Маши начался бурный роман с графом Григорием Строгановым. Они тайно обвенчались.

Как справедливо писала Анна Тютчева: «Прежний царь отправил бы Машу в монастырь, а графа сослал бы на Кавказ». Но мягкий Александр, который являлся теперь главой династии и обязан был следить за порядком в семье, предпочел делать вид, что ничего не знает о тайном венчании любимой сестры. И граф Строганов ворчал, что ему в его возрасте (графу тогда было 42 года) негоже по ночам тайно красться в постель к собственной жене. Когда у Маши и графа появились дети, им пришлось жить в Италии.

Маша умоляла государя признать ее новый брак и разрешить им жить в России. Покойный отец построил для нее великолепный дворец с невиданным зимним садом, где среди пальм, орхидей, фонтанов и водопадов разгуливали павлины и летали попугаи. Этакий мираж знойного юга среди петербургской зимы.

Но царь этого сделать не посмел. Он предложил сестре по-прежнему жить за границей. И продолжал делать вид, будто ничего не знает о морганатическом браке.

Ему было очень жаль Машу. Особенно теперь, когда с ним происходила необыкновенная история: приближаясь к 50-летию, наш Дон-Жуан влюбился. Влюбился страстно, будто в первый раз в жизни. Надо было долго жить, чтобы снова стать молодым.

Так как император не мог разрешить мезальянс сестре, он особенно покровительствовал ее детям от первого брака, жившим без матери в Петербурге. Хотя Коля Лейхтенбергский невольно напоминал ему об ужасной трагедии с Никсом.

Государь вышел из Летнего сада в четвертом часу. (Лейхтенбергские остались гулять в саду.) На Невской набережной у решетки сада стояла обычная толпа – глазели. Так бывало всегда, когда царь выходил из Летнего сада после традиционной дневной прогулки. Полицейский, лениво прогуливавшийся вдоль толпы, увидел подходившего государя и привычно вытянулся. Рядом с коляской скучал жандармский унтер-офицер. Он тоже заметил вышедшего из сада государя и тоже вытянулся. Все было как всегда. Александр, подобрав длинные полы шинели, готовился сесть в коляску…

И в этот момент раздался оглушительный хлопок.

Тотчас из расступившейся толпы выскочил кто-то молодой, высокий и бросился наутек по набережной в сторону моста. Полицейский и жандарм уже бежали за ним… Полицейский догнал его, опрокинул на землю, вырвал пистолет. Жандарм бил упавшего по лицу. Тот защищал лицо от ударов, истошно крича одно и то же: «Ребята, я ведь за вас стрелял!» Его подняли, подвели к государю.

Министр П.А. Валуев в своем дневнике по горячим следам описал дальнейшие события:

«Государь спросил его, русский ли он (надеялся, что поляк. – Э.Р.) и за что стрелял в него? Убийца отвечал, что он – русский и что государь “слишком долго будто бы нас обманывал”. Другие говорят, что он сказал, будто Государь обделил землею крестьян. Еще другие, что, обратясь к толпе, убийца сказал: “Ребята, я за вас стрелял”. Вот эта последняя версия подтверждается с разных сторон».

После покушения император поехал в Казанский собор. Там отслужили благодарственный молебен.

Когда Александр вернулся в Зимний дворец, глава Третьего отделения князь Долгоруков сообщил чудесные обстоятельства произошедшего, о которых уже на следующий день писали все газеты:

Оказалось, что царя спас «человек, стоявший рядом со злодеем». Он «отвел злодейскую руку» в самый миг выстрела. «Сам Господь его рукой убрал руку злодея. Этот простой русский человек по фамилии Комиссаров, оказался родом из Костромы».

Итак, случилось чудо! В Смутное время родом из Костромы был крестьянин Иван Сусанин, спасший его августейшего предка Михаила Романова и заплативший за это жизнью. И вот теперь…

Император распорядился немедля привезти Комиссарова.

В огромном Белом зале дворца выстроилась гвардия. Александра встретило громовое «ура!».

В зал ввели спасителя-мещанина. Мал ростом, белобрыс, плюгав – не самый приятный оказался господин. Царь обнял его, поцеловал и пожаловал дворянство. Теперь мещанин стал дворянином Комиссаровым-Костромским. И вновь – громовое «ура!».

В свой памятной книжке Александр записал, как всегда, кратко: «Гулял с Марусей и Колей пешком в Летнем саду. Выстрелили из пистолета, мимо. Убийцу схватили. Общее участие. Я домой – в Казанский собор. Ура! – вся гвардия в Белом зале. Имя Осип Комиссаров». Наследник Саша вел свой дневник куда обстоятельнее:

«Можно безошибочно сказать, что весь Петербург высыпал на улицу. Движение, волнение невообразимое. Беготня во все стороны, преимущественно к Зимнему дворцу, крики, в которых чаще всего слышатся слова “Каракозов!”, “Комиссаров!”, угрожающие ругательства по адресу первого, восторженные восклицания по адресу второго. Группы народа, пение “Боже, царя храни”. Всеобщий восторг и громовое “ура”. Потом призвали мужика, который спас. Папа́ его поцеловал и сделал его дворянином. Опять страшнейшее “ура”».

Третье отделение проявило удивительную оперативность, которой так странно не хватало прежде. Все лица, замешанные в покушении, были быстро выяснены и арестованы. И государю доложили все открывшиеся обстоятельства.

Покушавшийся – дворянин Дмитрий Каракозов, 26 лет. Учился в Московском университете, но был исключен за неуплату. Сам из провинции. В Москве сошелся со своим родственником по фамилии Ишутин, вольнослушателем все того же Московского университета. Этот молодой человек с преступными целями придумал подпольный кружок.

В это время «столица сошла с ума от счастья», – писал современник. – Все вспомнили свою любовь к государю, вспомнили все, что он сделал для России! Всюду пение «Боже, царя храни».

В театре, конечно же, давали оперу Глинки о подвиге Ивана Сусанина – «Жизнь за царя». Оба баса, исполняющие партию костромича Ивана Сусанина, боролись за право петь в этот день. Арию Сусанина пели под непрерывные аплодисменты.

Другой костромич – «Спаситель» (так звали теперь Комиссарова все газеты) – сидел рядом с царской ложей.

Депеши и телеграммы посылала в Зимний дворец вся Россия. Города, народности, сословия состязались в выражении патриотических чувств. Рабочие в провинции устраивали манифестации в честь государя… В Москве (откуда приехал вчерашний студент Каракозов) студенты, как бы искупая недавнее мятежное прошлое, отправились процессией, с пением «Боже, царя храни!» к Иверской иконе Божьей Матери… Потом на Красной площади, у храма Василия Блаженного, молились и пели «Спаси, Господи, люди Твоя».

Но уже вскоре в этом ликовании появился погромный акцент. На улицах объявились некие рьяные, но весьма пьяные патриоты. Они срывали шапки с прохожих, которые недостаточно ликовали, и всех «длинноволосых в очках» (так ходили студенты) волокли в полицейский участок.

Пока население столь восторженно ликовало по поводу спасения царя, в столице шепотом начали рассказывать совсем иную версию покушения. По этой версии, Каракозов попросту промахнулся. Что же касается Комиссарова, то он стоял в толпе у сада и глазел на царя. После выстрела он вместе с другими был схвачен на месте события и отправлен сначала в генерал-губернаторский дом. Оттуда его препроводили в Третье отделение к жандармам. Он уже думал, что погиб. Но, оказалось, начальство, узнав что Комиссаров из Костромы, тотчас решило создать нового Сусанина.

Так начался путь этого «спасителя» на вершины славы. Вся Россия торопилась излить на него свой благодарный восторг. Священники с церковных амвонов именовали его ангелом-хранителем, поэты называли его «смиренным орудием промысла Господня». Ему дарят многоэтажный дом, его жена бродит по Гостиному двору, закупая шелка и бриллианты и представляясь кратко: «Я жена Спасителя…» К большому смущению купцов.

Комиссаров-Костромской закончит свою жизнь безвестно в провинции – умрет, как писали злоязычники, «от белой горячки».

Попали!

В день, когда было совершено покушение, Достоевский буквально ворвался в квартиру поэта Майкова: «В царя стреляли!».

Майков «каким-то нечеловеческим голосом»: «Убили?». «Нет… спасли… благополучно… Но стреляли… стреляли… стреляли!» – в отчаянии повторяет одно слово Достоевский.

Впрочем, писатель знал: на самом деле попали. Ибо до того царей убивали, но тайно. Официально, для народа, они мирно умирали – кто от геморроидальной колики, кто от удара. А тут на глазах народа стреляли!

Так что попали. Ибо поразили великую ауру неприкосновенности священной особы государя.

И царь это понимал.

Расправа

Пока страна ликовала, Александр был в бешенстве. Из Павловского дворца в Петербург примчался Костя, с детства помнивший, как опасен, подчас безудержен гнев брата. Умолял не спешить, помнить главный лозунг – «Ни слабости, ни реакции». Но напрасно. Александр жаждал мести. Он дал свободы, и что получил в ответ? Кровавые прокламации, поджоги, и вот теперь – пулю. Так что царь должен был вспомнить предсмертный сжатый кулак отца – его завет.

И он вспомнил. Весьма огорчив Костю, Александр подписал указ о создании Следственной комиссии во главе с генералом Муравьевым. Тем самым Муравьевым-Вешателем, кроваво усмирившим Польшу. «Нигилисты» должны были понять: власть больше не церемонится с ними.

Так закончилась цепь этих странных событий: непонятные условия содержания бунтующих студентов, в результате которых родились безумные прокламации; страшные пожары с ненайденными виновниками и, наконец, подпольная организация, о которой знали множество людей, но почему-то не знала полиция. И вся эта подозрительная цепь закончилась выстрелом.

В результате государь захотел исполнить мечту ретроградной партии – начать расправу!

Царь велел привезти во дворец Михаила Муравьева. Изумленного и счастливого генерала привезли в Зимний дворец. Во дворце эта многопудовая помесь бульдога и бегемота, человек с тигровыми глазами, попросил головы своих прежних врагов – либеральных бюрократов. «Все они – космополиты, приверженцы европейских идей» (это было его главное ругательство).

И Александр согласился прогнать вчерашних друзей.

В несколько дней Муравьев разгромил всю либеральную партию. Его заклятый недруг князь Суворов потерял генерал-губернаторство в Петербурге, пал и прежний начальник Третьего отделения, друг царя князь Долгоруков. Уволен в отставку ставленник Кости, министр просвещения Головнин, как «распустивший молодежь». Всех их Муравьев заставил уйти. Вместо Головнина министром просвещения был назначен знаменитый ретроград граф Дмитрий Толстой, которого вскоре назовут «проклятьем русской школы».

Среди отправленных в отставку был и губернатор Петербурга, некто Лев Перовский.

Его дочери Софьи было тогда всего двенадцать лет. Через 15 лет террористка-народоволка Софья Перовская будет стоять на Екатерининском канале – там, где мы оставили Государя. И по ее плану будут действовать бомбисты.

Падение великого гражданина

При известии о назначении Муравьева столицу охватил ужас. Все помнили, как он сжигал деревни в Польше, вешал ксендзов, ссылал в Сибирь целыми семьями.

И понимали: если Муравьев, пощады не будет. Начались допросы подозрительных. Как писал Салтыков-Щедрин: «Петербург погибал… Какие страшные люди восстали из могил… Все припоминалось, вымещалось и отмщалось. Отовсюду устремлялись стада «благонамеренных».

В муравьевскую комиссию на допросы волокут буквально всех – литераторов, чиновников, офицеров, учителей и учеников, студентов, мужиков, князей и мещан. Следователям позволено издеваться над «нигилистками». И они спрашивают у девушек-курсисток – скольких мужчин они имели? Грозят выдать желтый билет (проститутки), если те не ответят…

Паника и страх царят в столице. И все чаще вспоминают расправу Николая I после разгрома восстания декабристов. Причем самыми нестойкими (как и тогда) оказались некоторые главные либералы.

Испугался Некрасов. Наш великий поэт испугался и за себя, и за свой журнал «Современник». Некрасов бросился за помощью к другу царя, своему партнеру по карточной игре, графу А. Адлербергу. Но тот беспомощен. Всем заправляет неистовый, беспощадный Муравьев.

И Некрасов решился.

Английский клуб угодливо избрал Муравьева в почетные члены. Был устроен торжественный прием. На прием явился Некрасов.

После торжественного и обильного обеда Муравьев, многопудовая глыба, сопел в кресле – отдыхал. И тогда властитель дум передовой молодежи поэт-гражданин Некрасов просит позволения прочесть стихи в честь того, кого еще вчера все достойные люди именовали «Вешателем». Но Муравьев не удостоил поэта даже ответом, молча продолжал курить свою трубку. Словно и не заметил Некрасова. И тогда «поэт-гражданин», так и не дождавшись милостивого согласия, начал читать свой панегирик Вешателю… Но и этого Некрасову показалось мало.

Окончив читать, спросил угодливо: «Ваше сиятельство, дозволите ли напечатать эти стихи?». А Муравьев ему сухо: «Это – ваша собственность, и вы можете располагать ею, как хотите…». И показал поэту спину – отвернулся. И тогда один из окружающих сказал очень громко: «Думает подкупить правосудие, прочитавши стишки! Да нет – шалишь, не увернешься!»

И поэт ушел оплеванный!

Не помогло великое унижение перед Муравьевым: «Современник» закрыли. Но молодежь и общество долго не могли простить несчастному Некрасову. Студенты снимали со стен некрасовские портреты, выбрасывали их, или, написав на них «подлец», отправляли ему по почте. И он переживал, мучительно переживал.

Через 9 лет Некрасов тяжко заболел, и жизнь его превратилась в медленную агонию. «Легкой жизни ты просил у Бога, легкой смерти надо бы просить», – написал он в эти дни… Лежа в постели, в мучениях, продолжал объяснять в стихах тот поступок и каяться, каяться – «Родина милая, сына лежачего благослови, а не бей».

Вести о смертельной болезни поэта распространилась по всей России. И болезнь примирила общество с поэтом. Со всех концов империи посыпались письма, телеграммы, приветствия, адреса… Любовь молодежи вернулась. Накануне смерти он снова стал кумиром.

Некрасов умер 27 декабря 1877 года.

В тот день стоял сильнейший мороз. Но впервые в истории русской литературы на похороны литератора собралось несколько тысяч человек. И они провожали тело поэта до места его упокоения в Новодевичьем монастыре в Москве.

Первая виселица нового царя

Вначале покушавшегося Каракозова решили объявить сумасшедшим, как когда-то отец Александра объявил Чаадаева. Чтобы знали: не может русский человек, находясь в здравом уме, покушаться на государя!

Но царь не захотел. Он говорил: «Нужен урок для злодеев. Этак другие стрелять захотят, если поверят, что безопасно. Тогда государству конец».

И приговорили к повешению Каракозова и Ишутина.

Сам Каракозов все время следствия проводил в молитве. Потом написал письмо Александру – просил государя простить его: «Я прошу у Вас прощения, как христианин у христианина и как человек у человека».

Государь с «сожалением развел руками». И Каракозову объявили: «Его Величество прощает вас как христианин, но как Государь простить не может. Вы должны готовиться к смерти».

Простил царь только Ишутина – заменил виселицу на бессрочную каторгу. Но дарование жизни повелел объявить ему в последний миг, когда наденут на него смертный балахон. Наказал его ожиданием смерти. Помнил, как поступил с петрашевцами его отец.

И состоялась эта казнь. Первая казнь на Семеновском плацу.

Сначала повесили Каракозова. Точнее, несчастный лишился чувств, и его втащили на виселицу.

На Ишутина надели балахон и потом объявили помилование.

После казни отпала надобность в услугах Муравьева. Он нужен был Александру только, чтобы напугать общество. Царь не мог долго его терпеть. Вешателя отодвигают от дел. И в том же 1866 году он умирает в печали. Зато посмертно царь наградит его высшим орденом – Андрея Первозванного. Чтобы общество не забывало о царском гневе.

Но и либеральных бюрократов царь во власть не вернул. И о продолжении реформ не хотел более слышать. Баста! Общество должно «разжевать» полученное.

Так в то время, когда Россия уже устремилась вперед, Александр решает прекратить реформы и остановить опасное движение страны. В конце 60-х царь берет тайм-аут.

Только военная реформа, из-за грандиозности проблемы, перешагнет в 70-е годы. Ибо ему нужна была новая армия. Он должен был взять реванш за Крымскую войну.

Александр не знал: начинать реформы в России опасно. Но куда опаснее их прекращать.

Соблазненное его же реформами общество по-прежнему рвалось вперед. Теперь уже тщетно.

Петр IV. Возвращение тайной полиции

Александр понимал, что нужно было подумать о борце с крамолой, о новом хозяине Третьего отделения, который сможет сдерживать эту резвость общества.

И он назначил главой тайной полиции Петра Шувалова, сына гофмаршала покойной матушки.

Шуваловы возвысились во времена императрицы Елизаветы. Один из Шуваловых стал ее любовником, другой – крупнейшим финансистом и, как у нас часто бывает, великим казнокрадом. Был он и великим хитрецом. Когда Елизавета увлеклась юным кадетом Бекетовым, отставив его племянника, сей бестия поспешил принять меры, чтобы вернуть фавор родственнику. Он сумел стать ближайшим другом юного, простодушного избранника императрицы. И на правах друга дал Бекетову мазь «для белизны лица». От этой мази у несчастного кадета лицо тотчас пошло гнойными прыщами. Императрице шепнули о венерической болезни, которую будто бы подхватил на стороне кадет. Взбешенная Елизавета прогнала от себя несчастного любовника и вернула прежнего – Шувалова.

Один из сыновей этого предприимчивого негодяя отличался и тонким умом, и благородством, и воспитанием. Он настолько владел французским, что публиковал свои стихотворения в Париже. Екатерина Великая, весьма вольно писавшая по-французски, свои знаменитые письма Гримму и Вольтеру отсылала сначала ему. И он беспощадно правил язык императрицы. Екатерина нежно называла его «моя умная прачка».

Вот из какой семьи вышел наш Шувалов.

Граф Петр Шувалов был моложе государя на 10 лет и участвовал в некоторых его весьма веселых похождениях. Пользуясь дружбой с царем, он рискнул приволокнуться за дочерью уже известной нам сестры государя Маши – за Машей Лейхтенбергской. Так что царю пришлось сделать ему строгое замечание. После этого граф Петр сразу поумнел. Теперь он был то, что нужно – «преданный, но умный» (как звал его царь) и «цепной пес» (как звал его Костя). Граф Петр соединил в себе многие качества предков. Он весел, остроумен, абсолютный комильфо и… при этом интриган, хитрец, беспощадный и жесткий начальник.

Он либерал, если надо, но ретроград. В душе.

И ретрограды ликовали. Передавали фразы Шувалова о том, как либералам быстренько «шею свернут», и «сам государь у него по струнке будет ходить».

Восемь лет Шувалову предстояло управлять Россией. И это будут восемь лет контрреформ. Когда власть будет урезать свои же прежние благодеяния.

Александр был доволен: реформы остановлены, значит, страна окончательно успокоится.

Реформатор всерьез собрался отдохнуть… Ибо в это время царь воистину был пленен любовью. Но лидер не смеет отдыхать, его отдых всегда сурово наказуем.

И пока он устраняется от активного управления, происходит опаснейшее.

Новый глава Третьего отделения возвращает прежние широчайшие полномочия тайной полиции. Опираясь на эти полномочия, Шувалов начинает захватывать Комитет министров. И уже военный министр Д. Милютин с изумлением чувствует, «что совершенно устранен от военных дел».

«Все делается под исключительным влиянием Шувалова, который запугал Государя ежедневными докладами о страшных опасностях, – записывает в дневнике военный министр. – …Под предлогом охраны личности государя граф вмешивается во все дела. Он окружил государя своими людьми… В Комитете министров большинство действует заодно с графом, как оркестр по знаку капельмейстера».

На целое восьмилетие глава тайной полиции граф Шувалов практически становится премьер-министром.

Вот так и произошло самое опасное для Александра: сращивание ретроградной партии с тайной полицией.

При дворе Шувалова будут называть Петром IV.

Но чтобы окончательно им стать, надо было свалить главного либерала, великого князя Константина Николаевича.

И камарилья с надеждой начинает ждать, когда это произойдет.

Глава восьмая

Любовь

«Русский флаг не захотел спускаться»

Следующий после покушения у Летнего сада 1867 год начался с события, которого императору Александру II в России не могут простить до сих пор.

Переговоры о продаже Аляски начались при его отце и шли 15 лет. Рыцарь монархии Николай был готов дружить против королевской Англии даже с республиканским Северо-американским Союзом.

Гостей из Нового Света возили в Петергоф, где на Царицыном острове рос молодой дуб. Рядом была укреплена бронзовая доска с надписью: «Сей посаженный в землю желудь снят с дуба, осеняющего могилу незабвенного Вашингтона, и поднесен в знак величайшего уважения Императору Всероссийскому».

Желудь лично сажал в землю Николай I. Продажа Аляски – это был очередной реверанс Николая в сторону молодого государства. Но в необъятной России парадоксально обострено чувство «своей территории». И Николай I предпочитал, чтобы переговоры шли в строжайшей тайне и не заканчивались никогда.

При Александре II теплые отношения между странами продолжались. Продолжались и переговоры о продаже Аляски. Однако теперь царь чувствовал: следует поторопиться. Русские владения на Аляске могли стать яблоком раздора между странами.

Российско-американская торговая компания, владеющая Аляской «с правом монопольного пользования всеми промыслами и ископаемыми», давно стала убыточной. Работало в компании всего несколько сотен человек… Так что если бы американцы решили забрать Аляску, Россия не смогла бы ее защитить. Только испортились бы добрые отношения с американцами. В том, что рано или поздно это может произойти, в Петербурге мало сомневались. Особенно после того, как появились слухи о найденном на Аляске золоте. Золото могло спровоцировать нападение. Воевать за тридевять земель было нереально – царь не мог себе позволить нового Севастополя.

И он решил завершить переговоры.

18 марта 1867 года. Договор об уступке Россией своих североамериканских колоний был утвержден в Вашингтоне. 23 марта редакторы петербургских газет получили сообщение об этом через Атлантический телеграф.

И вскоре император узнал, что начались раздражающие дискуссии в обществе. Появились статьи о том, что продажа неразумна, подчеркивалось, что всего за 7 миллионов 200 тысяч долларов были проданы острова площадью 31 205 квадратных километров и часть Североамериканского материка площадью 548 902 квадратных километров со всеми построенными на этих землях укреплениями, казармами и прочими зданиями, что с появлением Атлантического телеграфа, соединившего материки, Аляска приобрела новую важность и т. д.

В «Санкт-Петербургских ведомостях» напечатали описание церемонии, которая должна была наполнить горечью сердца читателей.

«Русские и американские войска выстроились у флагштока. И два русских унтер-офицера начали спускать российский флаг. Публика и офицеры сняли фуражки, солдаты встали на караул. Барабан бил “В поход”. Но русский флаг никак не хотел спускаться: он запутался на самом верху флагштока. По распоряжению командира, несколько русских матросов тотчас полезли наверх, чтобы распутать флаг, который висел на мачте в лохмотьях… Один из матросов, наконец, долез до него, бросил его сверху. И флаг упал прямо на русские штыки».

Александр по-прежнему не хотел разговаривать с обществом. Он не объяснил, почему продали, не объяснил, что большую сумму получить от Америки было нельзя. Ибо еще один парадокс: в Америке известие о продаже Аляски совсем не порадовало общество. И американские газеты пестрели заголовками типа «Глупость Сьюарда» (государственного секретаря У. Сьюарда), «Зоопарк полярных медведей», «Сьюардовский сундук со льдом» (так называли в газетах Аляску) и т. п. И влиятельнейший тогда «New York Herald» иронизировал по поводу «наполеоновской затеи» Сьюарда, который приобрел для Америки «50 тысяч эскимосских жителей, из которых каждый в состоянии выпить по полведра рыбьего жира за завтраком».

Лохмотья флага… Флаг на штыках. Проданная за бесценок Аляска, набитая золотом… Итак, после Парижского договора общество записало императору еще одну ошибку: новую потерю территории. Пусть за «тридевять земель», но потеря! И уже в который раз повторяли столь опасное для России: «Несчастливый царь!»

И май 1867 года принес ему новую беду.

Великая германия великого Бисмарка

Ситуация в Европе, как записал в дневнике великий князь Константин Николаевич, «грозила миру кровавой кутерьмой…».

Прусский король Вильгельм «решил отобедать Францией». С дядей Вилли они близкие родственники (мать Александра II – родная сестра прусского короля).

С того времени, когда Александр I после разгрома пруссаков французами уговорил Наполеона сохранить корону его прусскому деду, русские цари вели себя с прусскими родственниками, как со слугами. Особенно в этом преуспел Николай I. Но все поменялось в последние годы! И сделал это один человек – Бисмарк.

Положение Пруссии, этакой бедной европейской родственницы, не устраивало молодую прусскую буржуазию и воинственных богатых помещиков… Бароны и капитал мечтали объединить немецкие земли вокруг Пруссии.

И вчерашний посол в России Бисмарк, стоявший теперь во главе консервативной партии, потребовал у прусского парламента огромные средства на создание мощной армии. Либеральное большинство в парламенте возмутилось. Ситуация в Берлине стала вновь близкой к революции. Парламентская делегация явилась к королю Вильгельму – угрожать. Его пугали судьбой Людовика XVI, и королева молила его уступить – ведь Европа не так давно пережила ужасные революции. И стареющий король уже соглашался, когда к нему явился Бисмарк. И произнес вдохновенный монолог.

Как вспоминал сам Бисмарк, он сказал: «Ваше Величество, вы не должны думать о Людовике XVI – он был слаб духом… Вспомните лучше Карла I, – разве он не останется навеки одним из благороднейших монархов, ибо бесстрашно обнажил меч в защиту прав монарха. Да, он проиграл сражение, но зато гордо скрепил собственной кровью свои королевские убеждения!.. Перед вами задача – создать великую армию, чтобы собрать всех немцев под крыло вашей династии. Вы не можете уступить парламенту, хотя бы это было и сопряжено с опасностью для жизни. Ваше Величество стоит перед необходимостью бороться за священное право прусского монарха решать все самому!».

И чем больше он говорил, тем более оживлялся Вильгельм…

Бисмарк хорошо его понимал. Он написал о нем: «Вильгельм – идеальный тип прусского офицера, который при исполнении служебного долга безбоязненно пойдет на верную смерть с одним словом “приказано”. Но когда такому офицеру приходится действовать на свой страх, он пуще смерти боится осуждения начальства, и эта боязнь мешает ему принимать решения».

Так что после беседы с Бисмарком, к ужасу перепуганного двора, король Вильгельм понял свою роль – «роль прусского офицера, которого схватили за портупею, в то время как ему дан приказ удержать ценой жизни определенную позицию».

И Вильгельм начал пугающе удачно исполнять эту роль.

Создав громадную армию, прусский король в союзе с Австрией беспардонно отвоевал у Дании Шлезвиг и Голштинию. После чего пруссаки стремительно разбили своего вчерашнего союзника Австрию. Прежний Союз германских государств под водительством Австрии перестал существовать. Бисмарк создал свой Северо-Германский союз во главе с Пруссией и стал его канцлером.

Все это время старый друг Александра II Бисмарк и его дядюшка Вилли успокаивали царя сладкими речами. А сами буквально сожрали все независимые немецкие земли вокруг Пруссии!

И Александр увидел, как при его благодушии возникла новая Пруссия – с 11 миллионами подданных. На границах России замаячил опасный призрак новой агрессивной империи.

Но и на этом Бисмарк не захотел остановиться. Следующей жертвой он избрал Францию.

Германия имела превосходство в артиллерии. Не готовы были к современной войне знаменитые французские форты. Прогноз русских военных – Франция будет раздавлена, пруссаки наверняка заберут у французов Эльзас и Лотарингию и станут сильнейшей державой в Европе. Александр не хотел допустить этого пугающего нарушения европейского баланса.

Император уходит в ночь

Царь решил поехать в Париж – на открытие Всемирной выставки, где собирались все европейские монархи. И там продемонстрировать дяде Вилли русскую поддержку Франции. Перед решением ехать в Париж он долго беседовал с военным министром Д. Милютиным. Взгляды сошлись: Францию следовало поддержать.

Но за вечерним чаем императрица устроила сцену. Она молила его не ехать в Париж, наводненный польскими эмигрантами. Это были дети тех, кого усмирил его отец, и те, кто столь недавно восстал против него. Они полны желания отомстить. Мария Александровна умоляла послать в Париж князя Горчакова. Но он решил ехать.

Она хорошо знала его. И, конечно же, догадывалась об истинных причинах его страстного желания отправится в Париж самому.

20 мая в Париже на Северном вокзале императора Александра II встретил император Наполеон III с воинственными пиками усов. Французский император оказывал царю всяческие знаки внимания: ему нужен был союз с Россией. Резиденцию царю устроили в Елисейском дворце, где когда-то жил его дядя Александр I, победивший дядю нынешнего французского императора, великого Наполеона Бонапарта.

Пока кортеж с Александром ехал с вокзала во дворец, из собравшейся по обеим сторонам улицы толпы доносилось так оскорблявшее царя: «Да здравствует Польша!».

Вечером Александр пошел в «Опера Комик» смотреть новое представление, которое хвалили газеты. Оказалось – не очень приличная история о прабабушке Екатерине II. Пришлось уйти со второго действия.

Все дальнейшее шеф тайной полиции граф Петр Шувалов пересказал впоследствии фрейлине графине Александре Толстой (глава Третьего отделения не мог забыть случившееся до конца дней).

Итак, вернувшись после спектакля в Елисейский дворец, свита радостно улеглась спать. Но ближе к полуночи император вдруг постучался в дверь спавшего сладким сном престарелого министра двора В. Адлерберга (отца Александра Адлерберга, с которым Александр воспитывался и дружил). И к полному изумлению (и страху) Адлерберга, император объявил, что решил прогуляться пешком по ночному Парижу.

– Сопровождать меня не нужно, я обойдусь сам. Но прошу, дорогой, дай мне немного денег.

– Сколько желает Ваше Величество?

– Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?

Министр побледнел, услышав этакую цифру. Но самодержцу не следует задавать вопросы. И Адлерберг покорно принес портфель с деньгами. И царь отправился в парижскую ночь один с огромной суммой денег!

Адлерберг тотчас бросился будить Петра Шувалова.

Но Шувалов не очень встревожился, поскольку его агенты (не говоря уже о французской полиции) должны были незамеченными следовать за государем, куда бы он ни направлялся.

Все ждали скорого возвращения государя. Однако шли часы, наступила глубокая ночь, а царь не возвращался. Елисейский дворец не спал – придворные с ужасом ждали, чем закончится загадочная прогулка. Строились дикие предположения: куда мог уйти государь со ста тысячами?

Государь явился под утро. Елисейский дворец был весь освещен. Все были на ногах. Граф Шувалов встретил его со слезами. Они уже хоронили царя и сами умирали от страха, а он, видно, совсем… забыл о них.

Уже на следующий день Шувалов все узнал от агентов. Выйдя из дворца, государь взял фиакр и велел ехать на рю Бас-дю-Рампар. Это было рядом с Елисейским дворцом. Отпустив фиакр, он долго рассматривал под фонарем бумагу, видно, с адресом и, наконец, вошел в двор ближайшего особняка.

Но вскоре понял, что перепутал дом. Однако выйти из двора уже не сумел. Ворота захлопнулись и не открывались. Бросив на землю портфель с деньгами, император тщетно боролся с дверью на улицу. Он оказался в дурацкой западне. Наконец, агент (которому велено было охранять государя незаметно) решился подойти к ограде и показал Его Величеству веревочку, висевшую у ворот.

За эту веревочку и следовало дернуть, чтобы ворота открылись.

Счастливый император был освобожден. После чего исчез в дверях соседнего особняка.

Там жила ОНА!

Так началась его счастливейшая неделя в Париже…

И, оказалось, всезнающее Третье отделение о НЕЙ знало весьма мало. А ведь тайная полиция следила в первую очередь за самим императором. И обязана была все знать о нем. От этого зависела карьера очень многих людей. Но Шувалов, как и весь двор, недооценивал государя. Они верили, что он открыт и простодушен. Он и был таков, пока не надо было стать скрытным… Все та же «сильная скрытность», о которой писал проницательный маркиз де Кюстин, позволила ему долго сохранять тайну романа.

Она (Платонический роман Дон-Жуана)

Таинственная Она надолго переживет Александра. Ей суждено будет увидеть его гибель, а потом узнать о гибели царской семьи. Только в 1922 году она умрет на вилле в Ницце – героиня одного из самых драматических романов в истории любвеобильных мужчин из дома Романовых.

После революции в его кабинете большевики найдут весьма откровенные рисунки обнаженного женского тела. Ее тела, которое до его смерти сводило с ума императора.

Александру II шел сорок первый год, когда он увидел ее. Он прибыл тогда на военные маневры. Маневры были под Полтавой в честь славного юбилея: 150 лет назад его прапрадед Петр Великий разбил здесь армию знаменитого полководца, шведского короля Карла XII.

Александр остановился в поместье отставного гвардейского капитана князя Михаила. Долгорукие – знаменитая фамилия, происходившая от Рюрика. В их роду был святой – князь Михаил Черниговский – легендарный воин, бывший в XIII веке князем в Новгороде и великим князем Киевским. Он был замучен татарами в Золотой Орде.

Долгорукие (скорее всего безосновательно) причисляли порой к своему роду и основателя Москвы князя Юрия Долгорукого.

Князь Михаил был удачно женат на богатейшей малороссийской помещице.

После великолепного обеда император отправился погулять по огромному парку. И навстречу ему шла совершеннейшая кукла – из розового капора вываливалась тяжелая каштановая коса.

На вопрос прелестной девочке:

– Кто вы, дитя мое?

Кукла ответила важно:

– Я – Екатерина Михайловна.

Ей было тогда 12 лет.

– А что ты здесь делаешь?

– Ищу императора, – все так же важно сказала она.

Она навсегда запомнила эту первую встречу. Но вспоминал ли он о ней?.

Прошло четыре года, когда министр двора, старый Адлерберг передал ему письмо от ее матери. Умер ее отец князь Михаил. Князь умудрился промотать одно из очень крупных русских состояний. Семью оставил без гроша, но зато сумел передать детям весьма важное наследство – красоту… Четверо красавцев сыновей и две красавицы-дочери были теперь без средств.

Александр не оставил в несчастье знатное семейство. Он стал их опекуном. Заложенное и перезаложенное имение, где он когда-то встретил «Екатерину Михайловну», перешло под императорскую опеку. Он оплатил расходы по воспитанию детей. Мальчиков определили в престижнейший Пажеский корпус и в военные училища, Екатерину и сестру отправили в Смольный институт благородных девиц. Их мать, княгиня Вера, переехала в Петербург и на оставшиеся скудные средства сняла жалкую квартиру.

Смольный институт благородных девиц – «сей прекрасный цветник», как назвал его Карамзин, был своеобразным подобием монастыря, где «посредством педагогики» воспитывали будущих жен русских аристократов. «Избыток образования» (то есть естественные науки и литература) считался здесь не только ненужным, но и опасным. Музыка, рукоделие, домашнее хозяйство, танцы, изящные манеры, хоровое пение, кулинария – вот чему серьезно обучали в институте. Выстроив классы в зале, часами обучали придворным церемониалам: «церемониал целования руки августейших особ во время праздников», «прием августейших особ» и т. д.

«При целовании руки императора, – учил церемониал, разработанный обожавшим церемониалы Павлом I, – нужно сделать глубокий поклон и, став на одно колено, приложиться отчетливым поцелуем к руке императора… Затем надлежит подойти с тем же к императрице. И удаляться, непременно пятясь задом».

Во время приема августейших особ «следует делать глубочайший поклон-реверанс до самого пояса, и после этого произнести с приятностью по-французски фразу приветствия».

В осенний день 1864 года все эти знания понадобились Катеньке.

В Смольном состоялся «прием августейших особ». И тогда император вновь увидел Екатерину.

«Екатерина… Катя… Катенька». Так он звал ее.

Маленькая девушка (она была среднего роста, но высоченному Александру всегда казалось маленькой) с копной каштановых волос взглянула на него огромными темными глазами… А потом «глубочайший поклон-реверанс» и приветствие дрожащим голосом – по-французски.

И это был тот самый миг! Александр влюбился. Как мы уже помним: «Каждая новая влюбленность всегда была на его лице». Так что это мгновенно заметили все, включая императрицу. Но не обратили особого внимания.

Наш Дон-Жуан, как уже много раз говорилось, влюблялся постоянно. Причем любовницы менялись так быстро, что даже Третье отделение перестало следить за этим хороводом. Ибо поняли главное – красавицы никак не влияли на государственные дела. Они появлялись, чтобы очутиться в царской постели и… вскоре навсегда из нее исчезнуть! Самое забавное, что его предыдущая опасная любовница, Александра Долгорукая, была из того же рода Долгоруких и была дальней родственницей Кати.

Директриса Смольного знала свое дело. Катеньке тотчас намекнули на выпавшее счастье. Но она почему-то не оценила счастливейший «случай» и не спешила пасть в объятия государя. Как было положено верной и, главное, бедной подданной.

Влюбленный государь предпринял шаги. В дело вступила родственница директрисы, некто госпожа Вера Шебеко, «приятнейшая и обходительная дама».

Госпожа Шебеко появилась в нищей квартирке княгини-матери и рассказала ей о подарке судьбы: в безнадежной семейной денежной ситуации Катя могла обеспечить не только себя, но и всю семью. А главное, устроить свою жизнь. И действительно, что сулило красотке-бесприданнице будущее? В Петербурге богачи на красоте не женятся. Женятся на деньгах. Поэтому, заканчивая Смольный, бедные воспитанницы, как правило, становились воспитательницами в том же институте. И часто навсегда оставались старыми девами.

И Шебеко предупредила княгиню Веру: Катя очень хороша, но сколько юных красавиц мечтают занять место в сердце государя! Надо спешить.

«Приятнейшая госпожа Шебеко» становится другом семьи и вскоре, видно, получает от матери некоторые полномочия. И Вера Шебеко весьма деликатно (как положено в том веке и в той семье) толкает Катеньку в царскую постель. Но Катенька по-прежнему странно непонятлива. Ей явно нравится государь. Она была совершенно счастлива, когда он навестил ее во время болезни в больнице Смольного института… (Государь, естественно, приезжал инкогнито, и больница в тот день была поистине на военном положении.) И по-прежнему… ничего!

Но далее, к полному изумлению и Шебеко, и княгини Веры, государь вместо того чтобы устать от непонятливой девушки, привязывается к ней все больше.

Он начинает гулять с ней в Летнем саду! Воспитанницы Смольного отпускались домой только на выходные. Однако государь уже не может жить без этих прогулок. Пришлось и матери, и Вере Шебеко убеждать Катеньку оставить Смольный.

И она делает это с радостью – оказывается, она тоже не может жить без этих прогулок с государем. Без прогулок… и только! Так протекает этот платонический роман, казалось бы, невозможный для Дон-Жуана!

Их постоянные прогулки в Летнем саду… Государь, рядом – она, впереди бежит любимая царская собака, сзади, на расстоянии, плетется адъютант.

И завсегдатаи парка уже шепчутся: «Государь прогуливает свою мамзель».

Приходится перенести встречи. Теперь прогулки происходят в парках на островах. Платонический роман Дон-Жуана продолжается. Прогулки и только… Поцелуи в аллеях. И более ничего. Карета государя отвозит ее домой. Счастливые лица влюбленных – 17-летней девушки и 48-летнего царя.

Приближаясь к пятидесяти, государь ведет себя, как влюбленный лицеист.

Катю назначают фрейлиной императрицы. Это привычное место любовницы государя. Но, к изумлению Веры Шебеко, став фрейлиной, любовницей она по-прежнему не стала… Государь пылает, но почему-то не смеет быть настойчивым. И опять приходится Вере Шебеко деликатно уговаривать Катеньку. Но никакого толку.

Да и при дворе Катя так и не появилась.

И не потому, что государь щадит императрицу. Императрица давно привыкла к фрейлинам-любовницам. Ее взгляд, полный терпения и жертвенности, привычно равнодушно встречал очередную красавицу… чтобы стать полным участия и печали… провожая ее из дворца!

Нет, появиться при дворе не захотела сама Катенька. Почему? Здесь и таилась главная разгадка романа, которую не понимали ни ее мать, ни Вера Шебеко: Она была ДРУГАЯ.

Другая

В это время Смольный институт был разбужен реформами Александра II, как и вся страна. Ветер перемен ворвался и в этот самый консервативный институт России. Туда пришел знаменитый педагог Ушинский. И он реформировал институт совершенно. При Ушинском здесь начали преподавать литературу и математику, всерьез давать образование девицам. Конечно же, вскоре знаменитого педагога сумели выжить из института, но остались набранные им преподаватели, остался новый дух! Произведения знаменитых писателей, герои знаменитых романов – все, что прежде запрещалось в стенах института, теперь преподается и обсуждается. И она – эта маленькая красотка – открывала государю новый, неведомый ему мир, который он сам породил! Это был мир новой России. Красавица была порождением его же перестройки.

И потому она не захотела быть при дворе. Положение в свете, богатство, интриги – главные ценности придворных любовниц – для этой девушки были пустое. Она видела двор теми же беспощадными глазами, какими видела другая умненькая девушка – Анна Тютчева: «Это пустой мир… он оживает только при вечернем свете… Только вечер придает ему таинственную прелесть. Над этим миром властвует одно слово – туалет. И в этом суетном море кружев и драгоценных камней можно стать только еще одной ряженой куклой… Здесь надо постоянно наряжаться: для Государя, идя на бал, или – для Бога, идя в дворцовую церковь… Здесь даже с Богом обращаются, как со скучным хозяином, который дает бал. К нему приезжают… чтобы тотчас о нем забыть…».

И царь влюбился в нее необратимо, непонятно для него – он влюбился навсегда. Но она… Как все девушки в петербургском свете, она наслышана была о его любовницах и боялась стать одной из них.

Как и все ее поколение, она мечтала посвятить себя высокому, она готова была жертвовать, но не ради жалких радостей обычной фаворитки.

Все случилось из-за жалости, столь сильной в подобных натурах. Жалости – к нему. Это были страшные для него два года. В начале 1865 года умер его любимый сын. А в апреле следующего года произошло ужасное для нее: в него стреляли в Летнем саду. И она впервые поняла, что значит для нее – потерять его. В мае умерла ее мать. Теперь она была совсем одна.

Один был и он – после смерти любимого сына.

Все случилось в июле 1866 года.

На дороге из Петергофа, на горке с названием «Бабигон», или «Бабий гон» (как переделали название местные крестьяне), до сих пор строит этот маленький охотничий дворец. Из его окон видна маковка дальней церкви, пруд и зеленые дали.

По преданию, в этом романтическом месте его дядя Александр I встречался с петербургскими красавицами.

Царь поместил ее в этом маленьком дворце вместе с Верой Шебеко. (Она до конца будет считать Веру бескорыстной патронессой их романа. И во всем верить ей.)

Это был день юбилея свадьбы его покойных родителей.

Празднество по этому случаю проходило в самом Петергофе – в Большом дворце. После парада, который так любил Николай I, был торжественный ужин и фейерверк. А ночью император поскакал к ней в «Бабигон».

Все, что случилось в ту ночь, ревниво скрыто за занавесом истории.

Остались только его слова, которые он сказал тогда в темноту кровати, где лежало нагое девичье тело.

– Теперь ты – моя тайная жена. И клянусь, коли буду когда-нибудь свободен, женюсь на тебе.

Она знала – он говорил правду и потому избрал для них этот день – день свадьбы отца.

В несчастный год первого покушения на государя Екатерина Долгорукая становится его тайной женой. И с этих пор начинает нести это бремя – тайной жены государя.

Уже на следующий день двор знал – «овечку зарезали». Видно, постаралась Вера Шебеко. «Приятнейшая госпожа» хотела, чтобы двор узнал: она занимает теперь важнейшую должность. Вера Шебеко – подруга фаворитки государя.

Александр видел, как страдала Катенька от этих сплетен. Сбылось то, чего она так боялась. Ей не дали стать тайной женой. Она стала явной любовницей. Для всех.

Чтобы как-то уберечь ее, он решил отправить ее из Петербурга. Сделали это деликатно. Женой ее брата Михаила была итальянская маркиза – веселая красотка-хохотушка. Катя очень любила ее. И маркиза предложила Кате поехать вместе с нею в Неаполь к родным – в веселое путешествие…

Катя уехала. Двор и Третье отделение по-своему оценили ситуацию. Все решили, что произошла обычная история. Неопытная девица надоела, и все, как всегда, быстро закончилось. «Финита ля комедиа».

Так поняла ситуацию и Вера Шебеко. Во всяком случае, вскоре после отъезда Екатерины она рассказала государю о трудном положении… младшей сестры Катеньки – Марии. И попросила… помочь и ей! К радости Веры Шебеко, государь тотчас согласился встретится с Долгорукой-младшей.

Младшая Мария была тоже красавицей. Так что Шебеко ждала обычных результатов. Но, к ее удивлению, царь передал красавице деньги. И все!

Но вскоре Вере Шебеко пришлось изумиться куда больше. Оказалось, государь почти каждый день писал письма в Неаполь! Однажды царь позвал госпожу Шебеко и поручил ей отправиться в Париж. И тайно снять особняк недалеко от Елисейского дворца.

Оказалось, любовники решили встретиться в Париже.

Предсказание цыганки

История с Долгорукой стала ударом для Шувалова. Он понял, что проморгал важнейшее. Теперь за государем и его любовницей следят постоянно.

Уже вскоре всесильный начальник тайной полиции смог оценить влияние молодой женщины на государя и опасность этого влияния – и для самого Шувалова, и для трона.

Между тем пребывание Александра в Париже шло по плану: на следующий день был устроен прием и ужин в Версале в его честь.

Подобные приемы в Версале и жалкий двор Наполеона III описал Бисмарк.

Отужинав первыми, важные лица (назовем их «лицами высшей категории») возвращались из обеденного зала. Им навстречу уже стремительно неслись голодные «лица категории номер два», демонстрируя полное отсутствие светских манер. Кавалеры в шитых золотом мундирах, красавицы в роскошных парижских туалетах толкали друг друга, причем дело доходило до брани и рукоприкладства… Так что Александр с удовольствием мог повторить слова Бисмарка: «Прошли времена Людовиков, когда французский двор был школой учтивости и манер для всей Европы».

И каждую ночь нанятый фиакр привозил ее в Елисейский дворец.

В Париже Александр удивительно помолодел. Страсть – это и есть волшебный бальзам Мефистофеля! Но во время счастливых прогулок с нею в саду Тюильри, согласно легенде, он и услышал предсказание цыганки. Знаменитая в Париже гадалка гадала ему по руке. Семь покушений на его жизнь посулила Александру цыганка. Шесть раз его жизнь будет висеть на тонкой ниточке, но она не оборвется. Седьмое покушение будет последним.

Польская месть

Предсказание о стольких покушениях должно было показаться Александру бредом. Но уже в Париже случилось ужасное: предсказание начало осуществляться.

В тот день вместе с Наполеоном и Вильгельмом он присутствовал на военном смотре на ипподроме Лоншамп. На обратном пути, демонстрируя дружбу, Александр сел в коляску вместе с Наполеоном. Впрочем, дядя Вилли давно понял, на чьей стороне нынче русский нейтралитет. И Бисмарк даже посмел угрожать. Он сказал, что Пруссия «очень могучий друг своих друзей, но и очень могучий враг своих врагов». Когда это передали Александру, он только улыбнулся.

Они ехали в открытой коляске. На сиденьи рядом с Александром сидел Наполеон III, сзади – царские сыновья, цесаревич и Владимир. Экипаж буквально полз в Булонском лесу среди густой толпы народа. Когда они поднялись на Гран Каскад, из толпы, с той стороны кареты, где сидел французский император, выступил человек.

Человек быстро поднял пистолет… И Александр услышал свист пули. И следом второй выстрел. Кучер ударил по лошадям. Карета рванулась вперед, толпа отпрянула.

Оставалось только славить Бога и удивляться, как ухитрился не попасть стрелявший с такого расстояния! Государю объяснили, что берейтор Наполеона, вовремя заметивший опасность, толкнул стрелявшего под руку.

Вечером Александр принял императрицу Евгению. Она разрыдалась, умоляла не сокращать визит. Следом пришел французский император. Он сообщил подробности. Преступник, конечно же, оказался двадцатилетний поляк-эмигрант по имени Антон Березовский. Он уже несколько дней искал удобного случая. К счастью, стрелял он попросту дурно. Его двуствольный пистолет разорвало от слишком сильного заряда, при этом изменилось и направление пули. Так что берейтор был ни при чем. На следующий день принесли показания преступника. Поляк признался во всем. Он показал, что «как только себя помнит, имел намерение убить русского царя». Но никому об этом не говорил и действовал один.

В газетных статьях французы сочувствовали покушавшемуся.

Александр был в бешенстве. Зачем он приехал их защищать, коли эти вздорные люди так нас не любят? Недаром отец ненавидел вечно мятежных французов!

Он больше не любил прекрасную Францию. И аплодировал фразе цесаревича: «Надеюсь, мы скоро оставим этот вертеп?»

Но программу визита царь решил выполнить до конца, чтобы никто не посмел подумать, будто государь всея Руси мог испугаться выстрела жалкого поляка. Императрица Евгения трогательно попыталась сесть в коляску рядом с ним – со стороны, обращенной к опасной улице. Конечно же, он решительно попросил ее никогда больше этого не делать.

Уже в Петербурге он узнал итоги процесса над поляком. Царь был уверен, что они приговорят Березовского к смертной казни и тогда придется сделать необходимый жест милосердия: просить отменить смертную казнь. Но французы избавили его от жеста лицемерия. Адвокат Березовского под аплодисменты публики поносил Россию. Поляка приговорили к пожизненному заключению. Газеты радостно писали, что Березовского наверняка скоро выпустят.

Он вернулся в Петербург с твердым убеждением, что России лучше ориентироваться на союз с Германией. Французы и Севастополь стали одной из причин смерти его отца. Он обязан был никогда не забывать этого, но попытался забыть. И был тотчас наказан поляком… И в том, что теперь неминуемо должно было случится с Францией, он уже видел руку Господа, карающего французского императора за прошлую несправедливость. Он был уверен: дни Наполеона III сочтены, и огненные буквы уже горят на стене его Валтасарова дворца.

Все именно так и случится. Пруссия нападет на Францию. И разгромит ее. Окруженный под Седаном, старый враг его отца Наполеон III капитулирует. Но последствия этого будут страшными для династии Романовых. На границах России возникнет мощнейшая Германская империя с давней идеей «Марша на Восток».

Так что именно тогда, в результате выстрела поляка, были брошены в почву зерна будущей мировой войны – катастрофы, во время которой и падет его династия.

Так причудливо отомстила польская кровь.

Императрица «встретила его с глазами, полными слез». Напомнила, как молила не ехать. Потом говорили на общие темы. И только тогда, когда он уходил, Маша сказала: «Я прошу тебя уважать во мне императрицу, даже если ты не сможешь уважать во мне женщину».

Он уже не мог жить без Катеньки. Он писал ей безумные письма с объяснениями в любви, мешая русский с французским. Цитаты из писем 1866 года (находятся в коллекции С.Н. Батурина):

«14 августа 1866 года… Когда я тебя увидел издали в аллее, у меня сердце забилось так сильно, что я весь задрожал и ноги у меня едва не подкосились, и все время потом мне хотелось просто пищать от радости».

«12 ноября 1866 года.

Не забывай, что вся моя жизнь в тебе, ангел души моей, и единственная ее цель – видеть тебя счастливой, как только можно быть счастливой на этом свете».

И подчеркнул эти слова.

Екатерина Великая была права – сердечная ненависть друг к другу — главная черта русского двора. Теперь все дружно жалели «нашу святую», то есть императрицу. И ненавидели Катеньку.

Особенно обеспокоился Шувалов. Как и положено главе тайной полиции, он был обязан думать о будущем. И это будущее его тревожило. Происходило что-то совсем непонятное. Вместо понятного мельканья бесконечных фрейлин вдруг объявилась эта странная юная девица, которая явно свела с ума императора. Оказалось, он видится с ней каждый день. А когда не видится, пишет ей письма. А если она родит государю? Ведь императрица чахнет на глазах. И государь, безумный в любви, вполне может жениться. И тогда вместо нынешнего наследника, который с восторгом слушал рассуждения покойного Муравьева-Вешателя и его, шуваловские, идеи о возрождении дедовского самодержавия, возникнет вероятность другого наследника…

Шувалов торопится. Он начинает борьбу, науськивая большую романовскую семью на новую фаворитку. Граф осмелился сказать: «Оказалось, мы поехали в Париж из-за этой!.. Из-за нее рисковали драгоценной жизнью государя!..».

Государю передали. Но глава Третьего отделения отлично справлялся со своими обязанностями. И государь стерпел. Пока стерпел.

Часть третья

Подпольная Россия

Глава девятая

Рождение террора

Ему грезилось, что весь мир осужден в жертву какой-то страшной неслыханной и невиданной… моровой язве. Появились какие-то трихнины – существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Люди, принявшие их, тотчас становились бесноватыми и сумасшедшими, но никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали себя зараженные. …Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе.

Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание»

Путешествие к властителям дум

После покушения 1866 года множество молодых людей, причастных к студенческим волнениям, были исключены из университетов. В бунтах и революциях участвуют, как правило, весьма не бедные молодые люди. И поэтому исключенные из университетов в России отправились учиться за границу.

И вот уже на перроне стоят провожающие: безутешные родители и лакеи. И в ожидании состава вздыхают о временах, когда в Париж ездили в каретах и не было всех этих ужасных крушений, о которых так часто пишут газеты. Наконец, показался паровоз – с угрожающе огромным колесом. Сверкая черной сталью, свистя, сипя, изрыгая клубы пара из высокой трубы, паровоз 1866 года встал во главе состава. Появился на перроне жандарм в длинной шинели. Раздался второй звонок. И вот уже тревожно ударил вокзальный колокол, пронзительно засвистел обер-кондуктор, и плавно тронулся поезд. Родители, утирая слезы, остались стоять на перроне, а провожающие лакеи, кланяясь, бежали по платформе.

Как легко стало передвигаться по Европе во второй половине XIX века! Как помогают железные дороги всем, имеющим проблемы с полицией! Как много они сделают (как и все технические достижения) для пользы ниспровергателей во всем мире!

И, прежде чем осесть в избранном университете, русские молодые люди, опьянев от свободы, движутся по Европе.

Нет, они не стремятся в греховный Париж, как их отцы, деды и прадеды.

Наполеону III только казалось, что он навел там порядок.

Париж – все тот же город заговорщиков, поэтов, памфлетистов, кокоток, салонов и тайных обществ – «нервный центр европейской истории, регулярно посылающий опасные импульсы в Европу».

Но чтобы понять это, надо было проникнуть в тайную жизнь Парижа.

Для молодых русских нигилистов это было недоступно да и неинтересно.

Есть для них столицы куда притягательнее, ибо там сегодня живут властители дум передовой русской молодежи.

Это, конечно, Лондон. Здесь поселился Герцен – культовая фигура, за одну переписку с которым в России по-прежнему отправляют на каторгу. Человек-символ. Когда-то в XVIII веке знатные путешественники по Европе ездили на обязательное поклонение к Вольтеру. И теперь, через сто лет, любой свободомыслящий русский за границей стремится тайно повидать опасного изгнанника.

Вот в заграничное путешествие отправился молодой Лев Толстой. И конечно же, встретился с Герценом. Толстой описал, как подошел к двухэтажному дому, стоящему в глубине небольшого двора. За домом поднимались деревья с редкой весенней зеленью. По каменным плитам, густо проросшим травой, послышались быстрые шаги… «Герцен оказался небольшим, толстым человеком, полным энергии, с очень быстрыми движениями».

Каждый свой день в Лондоне Толстой виделся с Герценом. Впоследствии писатель процитировал горькие слова Герцена, под которыми мог бы подписаться сам: «Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать самих себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать – как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества».

Но прибывшие из России молодые люди как раз и собираются спасать мир и освобождать человечество. И они с восторгом находят в Лондоне таких же. Это молодая эмиграция, уехавшая из России после пожаров 1862 года и разгрома «Земли и воли». Вновь прибывшие юноши с изумлением узнают, что новая эмиграция совсем не ценит Герцена. Он недостаточно крутой. И встречаться со стариком сейчас совсем не модно. В радикальной Европе – другие кумиры. Например, в Лондон часто наведывается один из отцов модного нынче европейского коммунизма. Это незаконнорожденный сын прачки, бывший портной немец Вейтлинг. Забросив свое ремесло, Вейтлинг переезжает на поездах из страны в страну, чтобы делиться с рабочим людом рецептом построения рая на земле – построения коммунизма. Поднимая отлично сшитую штанину, портной показывает следы тюремных кандалов – плата за найденный рецепт светлого будущего.

Построение коммунизма начнется, по Вейтлингу, весьма кроваво.

Армия преступников должна проложить путь в грядущий рай – обрушить существующий порядок. «Преступники – это всего лишь продукт нынешнего общественного порядка, и при коммунизме они перестанут быть преступниками».

После всеобщего восстания объединившиеся рабочие и преступники начнут строить светлое будущее без частной собственности. Общество – коммуна – станет единственным капиталистом в коммунистическом государстве… «Люди, лишенные оков собственности, будут свободными, как птицы в небе». И поменяются все отношения. Поскольку брак сам по себе является эксклюзивной формой частной собственности, то «женщинам предстоит уйти из брака, становясь общей собственностью». На всей земле наступит новая эра мира и радости.

Но в Лондоне живет некто куда посерьезнее и также исповедующий коммунистическую идею. Это новая звезда европейских радикалов – изгнанный из Пруссии и многих европейских стран немецкий гений Карл Маркс. Им уже произнесены грозные слова: «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». Маркс, естественно, насмешливо относится к «вульгарному коммунисту» портному Вейтлингу. Но с ним ласков – видит в его речах пусть детское, но «проявление тяги пролетариата к коммунизму». И Вейтлинг – желанный гость в доме Маркса. Правда, там с ним серьезно не разговаривают – только играют в карты. Маркс обожает играть по ночам, и несчастный «вульгарный коммунист», умирая от желания спать, должен дотягивать до утра за картами с неутомимым философом.

В гостях у Карла Маркса

В России «передовая молодежь» знает о Марксе. Они знают, что Маркс основал таинственный Коммунистический интернационал, который должен привести к власти нового мессию – Пролетариат. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – провозгласил Маркс. И мировой пролетариат создаст на земле счастливое бесклассовое общество – коммунизм. Но это опять-таки случится через великую кровь – беспощадную диктатуру пролетариата. «Насилие есть повивальная бабка Истории», – строго учит Маркс.

Приехавшим русским молодым людям нравятся грозные мысли Маркса. Он необычайно популярен среди русских эмигрантов. В основанном им Интернационале даже появится Русская секция.

Мы можем только представить, как после долгих проверок и консультаций с другими русскими эмигрантами (Маркс подозрителен), он согласился принять вчерашних студентов, приехавших из России.

Молодые люди пришли по адресу: 9, Графтон-террас, Мейтленд-парк.

Маркс снял этот дорогой особняк в центре Лондона.

И вот появляется САМ. Маленький, коренастый, он весь покрыт зарослями волос – иссиня черными, с красивой сединой… Грива волос на львиной, гордо откинутой голове, подбородок укрыт огромной бородой Саваофа. (Что за пророк без бороды!) Даже короткие пальцы покрыты черными волосами. В элегантном сюртуке, правда, застегнутом не на ту пуговицу, он держится монументально.

Всех собравшихся приглашают в легендарный кабинет. Отсюда должен быть сокрушен несправедливый капитализм, здесь куется счастье человечества. Это очень уютная комната. Несмотря на почти полуденное время, зажжена лампа под зеленым абажуром: в Лондоне стоит обычный сизый туман, превращающий день в ночь.

Начинается желанная беседа. Точнее, беседой это назвать нельзя, ибо почти все время говорит сам Маркс. Маркс немного шепелявит, но об этом быстро забываешь. Завораживает его повелительный тон – абсолютная вера в предназначение повелевать человеческими умами.

С камина на молодых людей глядит мраморный бюст Зевса, которого хозяин в разговоре именует Прометеем. Ибо Прометей – любимый образ Маркса. А слова Прометея в античной драме: «По правде, всех богов я ненавижу» – это и есть, по Марксу, кредо философии, направленное против всех богов – небесных и земных.

И оттого по окончании монолога следует строгий вопрос к пришедшим:

– Верите ли вы в Бога?

Понятливые молодые люди от Бога отреклись. Их похвалили, отметив, что «коммунизм делает все существующие религии ненужными и заменяет их».

Рядом с Прометеем на камине, к восторгу молодых людей, стоял портрет Чернышевского… Маркс объяснил, что портрет подарил ему «русский степной помещик». «Степной помещик», правда, обещал дать денег Интернационалу, но до сих пор почему-то ничего не прислал. Маркс вопросительно глядит на молодых людей. Но они молчат: родные не дали им лишних денег. Вместо денег молодые люди торопливо спрашивают о Коммунистическом интернационале.

Маркс охотно объясняет им «азы»: все философы объясняли мир, его философия должна мир изменить. Цель его Интернационала – свержение буржуазии, победа пролетариата и основание общества без классов и без частной собственности. «Но в России это делать пока рано, – строго предупреждает Маркс, – ибо там пока нет пролетариата».

Молодые люди печально вздыхают. После чего о них уже совсем забывают: начинается разговор великих людей.

Великие пришли в середине беседы. Великих двое: один уселся на диване, его зовут Фридрих Энгельс.

Другой стоит сейчас у окна. Это Михаил Бакунин – отец русского анархизма.

Старый великан с гривой седых волос и детскими глазами. Это он привел молодых людей к Марксу.

Выходец из богатой аристократической семьи, Бакунин закончил знаменитое Михайловское военное училище. Но одна мысль о службе в гвардии «порождала у него тоску». И Бакунин бросает военную карьеру и тайком от отца уезжает в Европу. В Европе, как «дикарь, возжаждавший культуры, он набросился на изучение философии». Но уже вскоре молодой Бакунин предпочел перу пистолет. Поклонник знаменитых философов становится бесстрашным революционером. В отличие от Маркса, совершающего свои подвиги за письменным столом, Бакунин сражался на всех баррикадах европейских революций и сидел потом в самых страшных тюрьмах.

В Пруссии суд приговорил русского бунтаря к смертной казни, но затем пруссаки выдали его австрийцам. Здесь его опять приговорили к смертной казни. Он пытался бежать, его приковали цепью к стене. И аристократ, потомок знаменитого дворянского рода отсидел на цепи несколько месяцев. После чего австрийцы выдали его – Николаю I… Царь лично допрашивал Бакунина. Похвалив за смелость на революционных баррикадах, Николай отправил его в каменный мешок – в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Но влиятельные родственники вымолили у царя милость: Николай заменил крепость ссылкой в Сибирь. Откуда наш гигант тотчас бежал. Чтобы участвовать вскоре… в польском восстании против Николая I.

После разгрома поляков Бакунин поселился в Женеве. Из Женевы этот любитель Шопена и философов, нежнейший в жизни человек, начинает звать Россию к кровавой революции. И, конечно же, он участвует во всех тайных обществах и, конечно же, вступает в Интернационал…

Каждый его приход к Марксу превращается в словесное побоище. На столике, в оловянных кружках налит портер, и разложены длинные глиняные трубки, так и зовущие покурить.

Старый гигант, опорожняя кружку за кружкой, непрерывно курит и непрерывно говорит.

– Государство пролетариата – это глупость. Ибо само государство – есть зло, которое должно быть уничтожено. Коммунистические государства будут не лучше капиталистических, и руководство все равно будет сосредоточено в руках немногих. И если даже страной будут управлять рабочие, то скоро они станут такими же продажными и деспотичными, как тираны, которых они свергли. Спасет мир только анархия, при которой власть будет настолько распылена, что никто не сможет ею злоупотреблять. И это будет осуществлено в России. Все решит русская крестьянская революция и восстание русского разбойного мира.

Свои надежды на революцию в России Бакунин основывает на русском национальном характере – на ненависти крестьян к их мучителям – к дворянам.

«В русском народе живет не то детская, не то демонская любовь к огню… Недаром мы сожгли свою столицу в дни нашествия Наполеона. Крестьян легко убедить, что предать огню поместья и господ со всеми их богатствами – дело справедливое и богоугодное».

И Бакунин – помещик и потомок помещиков – радостно вспоминает о восстаниях Степана Разина и Пугачева, когда помещиков вешали и усадьбы сжигали. «Близятся времена восстаний Стеньки Разина и Пугачева, подготовимся к празднику», – провозглашает Бакунин.

Главный резерв будущей русской революции, по Бакунину, – это разбойники. «Разбойников уважают в России!».

Бакунин радостно раскрывает счастливые горизонты грядущего Апокалипсиса: «Охватив Россию, пожар перекинется на весь мир… Тут подлежит уничтожению все, что освящено с высоты современной европейской цивилизации. Ибо оно является источником неравенства, источником одних несчастий человечества. Привести в движение разрушительную силу – вот цель, единственно достойная разумного человека!».

Его монолог прерывается репликами Маркса. Сначала они саркастичны. Потом – неистовы.

И после монолога Бакунина начинается непрерывный монолог Маркса. Произнося его, Маркс стремительно носится по маленькому кабинету.

Этот знаменитый бег полемизирующего Маркса описал его друг, великий Гейне:

Он скачет, он прыгает, он движется вприпрыжку.

Будто для того, чтобы схватить и стянуть

На землю с высоты огромное покрывало неба,

Он потрясает чудовищными кулаками, страшно кричит,

Будто тысячи дьяволов тянут его за волосы.

Перед испуганными молодыми людьми, стоящими у камина, проносятся волосы, маленькое тело, сюртук, застегнутый не на те пуговицы.

И они слышат слова, точнее, яростные вопли Маркса:

– Крестьянская революция в России – авантюра! Это знает даже ребенок! Должна победить сначала буржуазная революция! Только буржуазия родит своего могильщика – рабочий класс! И только рабочий класс способен решить все проблемы человечества. Это – азбука!.. Пока вы и вам подобные занимаетесь прожектами мировой революции, день за днем, ночь за ночью дурманите себя девизом «Завтра она начнется!», мы проводим время в Британском музее, пытаясь получить знания и подготовить оружие и боеприпасы для грядущей битвы пролетариата!

После чего русские студенты узнают, что их страна является величайшим злом Европы.

«Одну из своих статей я начал таким анекдотом-притчей: два персидских мудреца заспорили, рождает медведь живых детенышей или откладывает яйца? Один из этих персидских ученых, как видно, более образованный, сказал: “Этот зверь способен на все”. Вот так и русский медведь на все способен, кроме революции… Восточный мир в образе России не просто сошел с исторической сцены, но каким-то образом завис на этой линии и мешает остальному миру двигаться вперед!» – выкрикивает Маркс.

Теперь он бегал по комнате уже не один. С дивана вскочил поддерживать Маркса его альтер эго – Фридрих Энгельс.

Вдвоем они составляют уморительную пару. Если Маркс – маленький черный еврей с огромной головой, то Энгельс – высокий русоволосый ариец с головой очень маленькой. Но было и то, что делало их похожими. Они оба – Энгельс и Маркс – совершенно упоены Марксом!

Богач-капиталист Энгельс целиком содержит борца с капитализмом Маркса.

Преуспевающий Энгельс – модник, член привилегированных клубов, аккуратно заполняющий свои погреба самым дорогим шампанским, посещающий каждый год любимую аристократами псовую охоту во время чеширского гона, поставляет Марксу экономические сведения для его книг, которые должны уничтожить капитализм. Он же посылает Марксу регулярные посылки с деньгами, вероломно снятыми с банковского счета его компании. И делает это так искусно, что ни его отец, ни его партнер так никогда и не обнаружат этих пропаж. И дорогой особняк, где живет Маркс, снят на его деньги.

Теперь все кричат втроем и одновременно – Маркс, Энгельс и Бакунин, постепенно исчезая в клубах табачного дыма. Но окно открыть нельзя: страшные крики спорящих тотчас собирают толпы на улице.

Исчезают лица. Из дыма несутся слова. Впрочем, постепенно и слова становятся неясными, как и лица. Троица переходит на знаменитый тарабарский язык. Это конспиративный язык, на котором могут говорить только эти великие полиглоты, – смесь латыни, немецкого, французского, испанского, итальянского и английского.

Голодные молодые люди с тоской глядят, как во рту Бакунина исчезает последний пирожок, который тот машинально проглатывает.

Все окончательно покрывает табачный дым… Только приход «семейного диктатора» – Хелен Демут, маленькой аккуратной служанки, прекращает спор.

Хелен Демут живет в доме Маркса с молодых лет. У нее незаконный сын – пятнадцатилетний Фредди, пугающий своим сходством с великим учителем мирового пролетариата. (Только в 1962 году будут опубликованы показания Энгельса, документально разъяснившие причину этого сходства. «Отец революций» оказался отцом и Фредди.)

Наконец, Бакунин вспомнил о молодых людях, которых сам привел к Марксу. Решено было перенести спор в лондонскую пивную. И там заодно их накормить.

В модном дорогом пабе на Пикадили компания стала многолюдней – собрались соратники по интернационалу. И вскоре Маркс решил прекратить спор. Соратники должны верить, что никто не смеет с ним спорить, кроме тех, кому он иногда дозволяет.

Разговоры перешли на весьма фривольные темы, и здесь, конечно же, оратором стал главный Казанова научного коммунизма Фридрих Энгельс.

На улицу вышли в третьем часу. Выход из паба подвыпившего, «бесшабашно веселого» Маркса иногда бывал весьма бурным.

В своих воспоминаниях Вильгельм Либкнехт описывает подобную сцену: «Быстрыми шагами пошли прочь из паба, пока один из собутыльников Маркса не наткнулся на кучу камней, которыми выкладывали мостовую. И он схватил камень и – бах! – газовый фонарь разлетелся на осколки. Маркс не остался в стороне и разбил четыре или пять фонарей. Было, видимо, часа два утра, и улицы были пустынны. Но шум все же привлек внимание полицейского. Мы побежали вперед, три или четыре полицейских за нами. Маркс продемонстрировал резвость, какой я от него не ожидал…».

Они бежали от полицейских по улицам спящего Лондона, оставив разбитыми буржуазные фонари. И бег возглавлял отец научного коммунизма Карл Маркс!

Все окончилось благополучно. «Через несколько минут дикой погони нам удалось свернуть в боковую улочку».

1867 год в ноевом ковчеге

После Лондона молодые нигилисты, конечно же, отправились в Женеву. Женева 1867 года… Балконы, уставленные цветами, кричащие чайки, низко летающие над набережной. Ночью прошел теплый дождь, но утренний туман уже начинает рассеиваться. И вот сверкнули лучи солнца, и оно открылось – бескрайнее Женевское озеро, и призрачные Савойские горы вдали… Этот пейзаж видели глаза всех знаменитых революционеров Европы. Ибо Женева не выдает политических, Женева – это Ноев ковчег, где собрались все участники подавленных европейских революций.

Приехавших русских молодых людей все потрясало.

Здесь не было постоянной армии, и мундиры, составлявшие главную краску петербургской улицы, здесь крайне редки. Можно зайти в кафе и увидеть там самого президента кантона. Правда, заметить его непросто, ибо он сидит там, как простой смертный, и терпеливо ждет неторопливых женевских официантов. И при нем никакой казачьей охраны! Здесь нет цензуры и не борются ни с какими идеями. Но при этом почему-то не было революций, которые в 1848 году потрясли европейские страны с великими армиями и великой бюрократией…

А каких людей могли увидеть наши нигилисты в тот год на Женевской набережной!

1867-й год. В Женеве заседает конгресс Лиги мира и свободы. Все европейские либералы собрались в Женеву – обсудить, как предотвратить войны в Европе. Правда, после всех их пылких речей и умных резолюций война начнется, и весьма скоро – кровавая война между Францией и Пруссией.

Но сейчас по обеим сторонам женевской улицы стоит толпа. Она ждет Председателя конгресса.

И вот он едет в открытой коляске – кумир либеральной Европы Джузеппе Гарибальди. Он необычайно живописен – в красной рубахе и мексиканском пончо. И, стоя в коляске, он машет шляпой рукоплещущей толпе. Ему страстно аплодирует стоящая в толпе молодая женщина. Это Аня – жена писателя Достоевского.

У них свадебное путешествие. Это путешествие было для писателя и бегством от кредиторов, которые уже подали к взысканию его векселя. На дорогу Достоевский взял деньги у издателя под задуманный роман «Идиот».

И в этом долгом, четырехлетнем путешествии простоватая, невинная девушка познавала и опьяняющее «карамазовское сладострастие», и эпилептические припадки гения, и несчастную страсть к игре… Ее Феде случалось проигрывать не только все их деньги, но даже свой костюм и ее платья. И они сидели без копейки, дожидаясь помощи из России от издателя…

Все выдержала Аня!

И уходя в очередной раз проигрывать, он спрашивал ее согласие.

Она знает: отказывать бесполезно. Он одержим. «Я сказала, что на все согласна, – писала она в дневнике. – Он это согласие должен ценить, что я никогда ни о чем не спорю, а всегда стараюсь как можно скорее согласиться, чтобы не было ссоры».

И все эти четыре года его главными собеседниками были «Записные книжки» (где вел он свой главный разговор – с самим собой) и добрая Аня.

«Вечером мы говорили о Евангелии и Христе, говорили долго, – писала она. – Ночью, когда он пришел прощаться, то много и нежно меня целовал, сказал: “Я жить без тебя не могу – как мы срослись, Аня, и ножом не разрежешь…” А потом, в постели, он сказал: “Вот для таких, как ты, и приходил Христос”».

И все путешествие проходит в сопровождении его постоянных эпилептических припадков, которые Достоевский заботливо описывает в Записной книжке: «За полчаса до припадка принял opii benzoedi: 40 капель с водою. Во время полного беспамятства, т. е. уже встав с полу, сидел и набивал папиросы, и по счету набил их 4, но не аккуратно, почувствовал сильную головную боль, но долго не мог понять, что со мною».

Привыкнуть к этой болезни невозможно – так ужасны припадки. Он может умереть в считанные минуты, в судорогах и, что самое страшное для него, – в беспамятстве. И вот под этим дамокловым мечом он трудится, и при этом не теряет юмора.

Как он скажет Ане: «Когда мы съедем, они (хозяйки пансиона. – Э.Р.) начнут рассказывать: “Ax, у нас жили русские, такая молодая, интересная особа, всегда такая веселая… и старый идиот. Он был такой злой, что ночью падал с постели, и делал это назло!”».

Так осенью 1867 года они добрались до Женевы.

И сейчас Достоевский, совершенно неизвестный в Европе, работает над «Идиотом» в их маленькой комнатке в дешевом пансионе, а «голубчик Аня» (как он ее называет), чтоб ему не мешать, прогуливается по улицам.

Но вслед за «Идиотом» писателю суждено будет начать новый роман, сюжет которого продиктует ему еще один русский, который также посетит Женеву.

Пройдет всего полтора года, и вот на этой набережной в той же Женеве появится предтеча будущей кровавой русской революции, герой следующего знаменитого романа Достоевского – Сергей Геннадьевич Нечаев.

Подлинная история и приключения русского дьявола

Достоевский изобразит Нечаева в романе «Бесы» под именем Верховенского. Но подлинный Нечаев был так же похож на этот литературный персонаж, как сам дьявол на жалкого бесенка.

Сергей Нечаев, молодой человек маленького росточка, с заурядным круглым крестьянским лицом, обладал удивительным взглядом. Как рассказывала его современница (родственница Герцена) – до смерти она не могла забыть этот подчиняющий, хватающий в тиски, гипнотический взгляд Нечаева. Описания нечаевского взгляда очень напоминают описания взгляда… Григория Распутина!

Когда Нечаева посадят в тюрьму, в камеру Петропавловской крепости придет к нему сам шеф жандармов, глава Третьего отделения А. Потапов. Придет унижать, требовать, чтобы Нечаев стал стукачом. И Нечаев ответит пощечиной. И под взглядом Нечаева шеф жандармов с побитым лицом встанет перед ним на колени! Потом Потапов уйдет. Опомнится. Будет мстить. Но тогда встал на колени – такая сила была в этом человеке.

Нечаев создал о себе множество легенд. На самом деле он был сыном мещанина, работавшего слугой в трактирах. Эта профессия сослужила его отцу дурную службу. «Новейшие господа» – разбогатевшие промышленники из текстильной русской столицы Иванова (где он тогда работал) – часто звали его сервировать столы на свадьбах детей, на семейных торжествах и очень хорошо платили. Легкие деньги и постоянная выпивка на свадьбах сделали отца Нечаева горьким пьяницей.

В Москву Сергей Нечаев приехал поступать в университет. Но что-то заставило его изменить решение. Он переезжает в Петербург и сдает экзамен на народного учителя. Этот атеист и ненавистник религии начинает преподавать в приходском училище Закон Божий.

В университет он поступает вольнослушателем. И с первого появления в университете он заговорил о неизбежности революции. Оказывается, только ей мечтает служить молодой преподаватель Закона Божьего. Худенький, нервный, сгрызающий свои ногти, маленький юноша появляется на всех студенческих сходках. Как и все молодые радикалы, он помешан на герое Чернышевского Рахметове. Нечаев не имеет никакого имущества, ночует на квартирах знакомых, и часто на полу… «У каждого из нас что-то было, у него – ничего. У него была одна мысль, одна страсть – Революция», – рассказывала одна из его последовательниц. И эта страсть сопровождается болезненной ненавистью к существующей жизни.

Уже тогда он провозглашает право революционера действовать любыми средствами, главные из которых – шантаж, убийство, ложь и постоянная провокация. Все, что не так давно говорил быстро сошедший с ума в заключении Ишутин, повторяет теперь Нечаев. Он принимает у Ишутина эстафету русского якобинства.

«Правительство в борьбе с революционерами не брезгует ничем и, главное, иезуитскими методами провокаций, а что же мы? Именно иезуитчины нам до сих пор недоставало!» (Нечаев).

Провокация и ложь становятся спутниками его жизни.

И, конечно же, идея цареубийства – причем массового цареубийства. На вопрос, кого из царской семьи следует убить – он, усмехаясь, ответил: «Всю ектинью» (ектинья – молитва за царскую семью с перечислением всех ее членов). Этой фразой будет восторгаться молодой Ульянов-Ленин, которому и предстоит осуществить нечаевскую мечту.

У Нечаева – бешеная энергия и страшноватая харизма. С самого начала до самого конца он будет окружен сподвижниками, готовыми беззаветно служить ему. Причем среди них были истинные лидеры и интеллектуалы.

В 1868 году произошла его встреча со знаменитым радикалом – молодым литератором Ткачевым. …Сын богатого помещика, великолепно образованный, последователь Бланки и Маккиавели, уже успевший отсидеть в царских тюрьмах, Ткачев страстно мечтал о революции, которая истребит его собственное сословие. Этот небольшого роста, застенчивый молодой человек, тоненький, очаровательно смущающийся, с вечно улыбающимся личиком был очень похож на хорошенькую девушку («красная девица», «милая барышня» – так его звали друзья).

И «милая барышня» воспевает централизованную партию-диктатора, которая сумеет захватить власть и беспощадным террором подавить сопротивление.

Нет, не смиренье, не любовь

Освободит нас от оков.

Теперь нам надобен топор

Нам нужен нож…

– такие стихи писал наш «нежная, красная девица».

Выйдя очередной раз из крепости, «милая барышня», привычно застенчиво улыбаясь, сообщил изумленной сестре свое новое открытие – «Только люди до 25 лет способны на самопожертвование и потому всех, кто старше этого возраста, для блага общества полезно было бы уничтожить».

Впоследствии на вопрос: «Скольких придется истребить в Революцию?» «барышня» отвечал все с той же застенчивой улыбкой: «Надо думать о том, скольких можно будет оставить».

Но когда они встретились, не слишком образованный, безвестный учитель Нечаев совершенно подчинил знаменитого интеллектуала Ткачева, чего тот впоследствии не мог ему простить.

В 1868–1869 годах возникает новая волна студенческих волнений в столице.

Все начинается с Медико-хирургической академии, принадлежавшей военному ведомству. Военным министром тогда был один из немногих оставшихся в правительстве либералов – Дмитрий Милютин.

Игнорируя запреты министра просвещения Дмитрия Толстого, он разрешил студентам иметь свою кассу взаимопомощи и, главное, – собирать сходки. Это и погубило. На первых же сходках студенты объявили, что им не нравится принадлежность к военному ведомству – «оттого в Академии слишком строгая дисциплина». И начались митинги. Академию закрыли, но волнения уже перебросились в Петербургский университет, оттуда в Технологический институт. Этим студентам уже не нравилось, что у них нет касс взаимопомощи и права на сходки… Потребовали вообще «уничтожить всякую стеснительную и оскорбительную опеку университетского начальства…».

За волнениями в Петербурге уже стоял наш бес – маленький нервный человек со страшными глазами – Нечаев.

Как он был счастлив в эти дни – мчался из дома в дом, из кружка в кружок, от сходки к сходке… Он пугал студенческих вожаков якобинскими речами, звал к бунту.

При этом его (странно!) не трогает полиция… Так что иным начинает казаться – не провокатор ли он.

Он не был провокатором. Скорее всего он был нужен кому-то в полиции, чтобы пугать власть нечаевскими речами.

Но самому Нечаеву так нужно было, чтобы его арестовали! Ведь только пройдя тюрьму, можно было стать авторитетным вождем молодежи: «Это что – стоять за правду, ты за правду посиди», – писал тогда поэт.

И вот свершилось: Нечаева вызывают в канцелярию градоначальника на допрос, вероятно, арестуют. Он отправился счастливый. И вскоре молодая революционерка Вера Засулич получила удивительное письмо.

Некий аноним писал: «Когда я гулял сегодня на Васильевском острове, я увидел экипаж, перевозящий заключенных. Из окошка высунулась рука и бросила записку. Через некоторое время я услышал следующие слова: “Если вы студент, то доставьте это по указанному адресу”. Я – студент и считаю своим долгом исполнить эту просьбу. Уничтожьте мое письмо».

Приложенная записка, написанная рукой Нечаева, просила Засулич информировать друзей, что он арестован и содержится в Петропавловской крепости.

Вскоре после этого распространился слух, что Нечаеву удалось невероятное – бежать из крепости. И после беспримерного подвига он находится по пути на Запад.

Так он стал знаменитым.

На самом деле никакого ареста не было. Допросив Нечаева в градоначальстве, его в тот же день отпустили. И тогда-то он решился придумать свой арест и побег. Он скрывался на квартире сестры, пока по студенческому Петербургу ходили слухи о его героическом побеге из крепости.

Но придуманный арест – только первая ступенька дерзкого плана Нечаева.

План этот: поднять всероссийский мятеж, запалить восстанием Россию.

Но для этого нужно было создать мощную организацию и нужны были деньги. И за всем этим он и отправился в Европу.

Поход за деньгами

4 марта 1869 года Нечаев нелегально переходит русскую границу и благополучно прибывает в Женеву. Еще в России он вычислил, кто может стать его верным покровителем на Западе. Конечно же, он – кровавый мечтатель и… нежнейший, доверчивый человек – Михаил Бакунин.

И он явился к Бакунину.

В тот вечер сладостные миражи витали в женевском жилище Бакунина. Нечаев рассказал старому революционеру, как он сидел в Петропавловской крепости, где когда-то сидел сам Бакунин… И как он сумел бежать. После чего открыл Бакунину главное – в России создано строжайше законспирированное мощнейшее сообщество. Сеть тайных кружков уже охватила всю империю. Во главе этой революционной паутины стоит Всероссийский комитет, распоряжающийся могучими революционными силами. В комитет входит он – Нечаев и решительные молодые люди. Но, к сожалению, они не имеют серьезного опыта политической борьбы и не хватает средств. Вот зачем товарищи послали его в Женеву к Бакунину и Герцену.

Наш мечтающий о крови Дон-Кихот был счастлив: его пророчество о скором революционном пожаре в России, над которым так издевается Маркс, оказалось истиной. Жизнь прожита недаром! Жутковатые идеи Нечаева о праве на подлог, убийство, провокацию ради революции пьянят добрейшего Бакунина. Именно таким должен быть истинный якобинец. Бакунин буквально влюбляется в этого необразованного, жестокого Марата. Как впоследствии будет пленен диковатым революционером Джугашвили интеллектуал Владимир Ильич Ленин.

И вот уже Бакунин восторженно рекомендует «Тигренка» (как он нежно называл Нечаева) главной фигуре русской эмиграции – Герцену. И потом – самому Марксу. Но благороднейший Герцен инстинктивно чувствует к Тигренку отвращение. «Привирает», – брезгливо сказал Александр Иванович о рассказах Нечаева. «Я не верю в серьезность людей, предпочитающих ломку и грубую силу развитию и сделкам… Апостолы нам нужны прежде лихих авангардных офицеров – саперов разрушенья… Апостолы, проповедующие не только своим, но и противникам. Проповедь к врагу – великое дело любви», – писал Герцен. Ненавидящий всякого, кто ему не подчиняется, Нечаев отомстит Герцену – он постарается соблазнить его любимую дочь.

И Маркс тоже не поверил Тигренку.

Впрочем, привирал Нечаев лишь отчасти. Организации никакой действительно не было, но ведь он приехал, чтобы вернуться с деньгами и создать ее. Ибо про свою единственную мечту и цель в жизни – революцию – он говорил правду.

Бакунин это почувствовал и справедливо писал: «Он один из тех молодых фанатиков, которые не знают сомнений, которые не боятся ничего. Они – верующие без Бога, герои без риторики».

Счастливый Бакунин услышал в Нечаеве голос нового поколения, которое энергично и непреклонно низвергнет прежний порядок. Нечаев был для него воплощением новой, революционной России.

Провокация и революция

И начинается работа для России, по которой так соскучился Бакунин. Вместе с Нечаевым он пишет яростные прокламации, обращенные к этой новой, молодой, революционной России. Прокламации, бакунинские письма и революционная литература засылаются в Россию по адресам, которые сообщает Нечаев. И эти запретные посылки получаются по всей европейской России.

И, конечно же, их перехватывает полиция! В одном Петербурге были задержаны послания, адресованные 380 молодым людям.

Несчастный Бакунин не мог даже представить ужасную правду: Нечаев отлично знал, что почта будет перехвачена. Более того, он и рассылал ее для того, чтобы она была перехвачена. Чтобы множество адресатов – молодых людей – оказались тогда в тюрьме… Еще будучи в России, Тигренок объяснил все это предельно ясно в свой речи:

«На первых двух курсах студенты бунтуют радостно, с энтузиазмом, а затем втягиваются в занятия, и к четвертому-пятому курсу, глядишь, вчерашний бунтарь делается совсем ручным, а по выходе из университета или академии вчерашние борцы за народ превращаются в совершенно благонадежных врачей, учителей и прочих наименований чиновников, становятся отцами семейств… И глядя на иного, трудно даже верится, что это тот самый человек, который всего три-четыре года назад так пламенно говорил о страданиях народа, горел жаждой подвига и готов был, казалось, умереть за этот народ! Вместо борца революции мы видим какую-то безвольную дрянь. И очень скоро многие сами превращаются в прокуроров, судей, следователей и вместе с правительством начинают душить тот самый народ, за который еще недавно предполагали отдать жизнь… Что надо делать? Здесь у меня только одна, но крепкая надежда на правительство. Знаете, чего я от него жду? Чтобы оно побольше сажало, чтоб студентов вышибали бы навсегда из университета, отправляли в ссылку, выбивали бы их из обычной колеи, оглушали бы их своими преследованиями, жестокостью, несправедливостью и тупостью. Только тогда они закалятся в своей ненависти к подлому правительству, к обществу, равнодушно взирающему на все зверства власти».

Так он придумал заставить Третье отделение воспитывать будущих революционеров. Готовить кадры для будущей боевой партии, которую он мечтал создать в России.

И для этой партии тогда в Женеве было создано сочинение, от которого будут открещиваться публично русские революционеры… чтобы втайне его исполнять! Одно из немногих искренних революционных сочинений.

Историки до сих пор спорят, кто его автор – Нечаев или Бакунин? Ибо там можно легко отыскать и стиль, и мысли обоих. Потому что сочинение это скорее всего писалось ими вместе – в этот период их пылкой дружбы.

Учебник разрушения общества

«Катехизис Революционера» – так называется это революционное Евангелие, полное демонической поэзии.

«Революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единой мыслью, единой страстью – революцией… Он порвал все связи с общественным строем, с образованным миром и с общепринятой моралью. …Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему…»

«Все нежные чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже чести должны быть задавлены в нем единою страстью революционного дела. Для него существует только одно утешение, вознаграждение и удовлетворение – успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель – беспощадное разрушение. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению». «…Революционная организация должна составить список лиц, подлежащих истреблению… и прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации». «Революционер должен заманивать в свои сети людей с деньгами и влиянием и “делать их своими рабами”»… «Что касается либералов, то революционер должен делать вид, что слепо следует за ними, а между тем прибирать их к рукам, овладеть их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так, чтобы возврат для них был невозможен».

Через все сочинение проходит любимый нечаевский рефрен:

«Наше дело – разрушение, страшное, полное, повсеместное и беспощадное».

И любимая бакунинская мысль: «Мы должны соединиться с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России».

«Он поднимал революционную целесообразность до уровня абсолютного блага, перед которым должны отступить все соображения нравственности. В интересах революции, в определении которых он считал себя единственным судьей, любое действие было оправдано, любое преступление было узаконено, как бы отвратительно оно ни было», – писал о Нечаеве Альбер Камю в «Бунтующем человеке».

Как захватить империю

В «Катехизисе» были изложены и принципы создания малочисленной организации, которая сможет захватить страну. Именно такую организацию Нечаев будет создавать по возвращении в Россию.

В основу ее построения должен был быть положен принцип: подчинение, еще раз – подчинение и еще раз подчинение – беспрекословное. Покорность, которая в крови бесправного народа, которую воспитывали сотни лет, должна была обеспечить такое подчинение и беспощадную дисциплину.

В организации должны существовать революционеры первого и второго разрядов. Революционеры первого разряда должны распоряжаться революционерами второго разряда, как своим капиталом, который они могут тратить на нужды революции. И если революционер первого разряда считает, что надо пожертвовать свободой и даже жизнью революционера второго разряда, он волен это сделать.

Народная расправа

И вот пришло время. К восторгу Бакунина, Тигренок объявляет – ему пора возвращаться в Россию. Под нажимом Бакунина Герцен передает Нечаеву деньги из особого революционного фонда. (Эти деньги когда-то передал Герцену в его полное распоряжение безумный русский помещик Бахметьев, отправившийся создавать коммуну… на Азорские острова!)

Перед отъездом Нечаев просит Бакунина выдать ему удостоверение уполномоченного несуществующего Европейского революционного альянса. Он объясняет: идея соединения с таинственной европейской организацией подстегнет русских революционеров к еще более активным действиям. И Бакунин, который вскоре будет клеймить Нечаева за бесстыдную ложь, с готовностью соглашается на эту полезную ложь. Нечаев получает удостоверение «Уполномоченного представителя Русской Секции Всемирного Революционного Альянса». Подписанный Бакуниным мандат был скреплен выразительной печатью. На печати – два перекрещенных грозных топора.

В августе 1869 года «уполномоченный» Нечаев вернулся в Россию – в Москву.

В московской Петровской земледельческой академии, где учились, в основном, доверчивые провинциалы, грозный «уполномоченный» создает свою организацию.

На собрании отобранных им кандидатов Нечаев объяснил колеблющимся студентам, что отступать им уже поздно. Они теперь часть могущественного Европейского революционного альянса. Их собственная многочисленная организация состоит из боевых пятерок, которые (как требует альянс) должны ничего не знать друг о друге… Знает только он – их руководитель и член могущественного Центрального комитета альянса…

Теперь эти «боевые пятерки» начинают мерещиться отобранным им участникам повсюду, и это придает им смелости. Так было создано Нечаевым тайное общество под многообещающим названием «Народная расправа». От участников Нечаев потребовал абсолютного, слепого послушания. Нечаев заставляет членов организации шпионить друг за другом. И все они готовятся к восстанию, которое должно смести существующую власть. Восстание назначено на 19 февраля 1870 года, в девятую годовщину освобождения крепостных.

Но речи и методы Нечаева показались отвратительными одному из самых способных членов организации. Это был студент академии с забавным именем – Иван Иванович Иванов.

И Иванов начинает открыто выступать против Нечаева, он сомневается в существовании иностранного Центрального комитета.

Нечаев понимает – пришел его час. Надо продемонстрировать членам пятерки, что ждет каждого за непослушание.

И еще: пришла пора спаять их кровью.

Он собирает четверых и объявляет, что пятый – Иванов – «мутит воду», потому что собирается на них донести. «Настала пора доказать Центральному комитету и себе самим, что мы умеем быть беспощадными революционерами». Мы должны осуществить на практике то, что написано в Катехизисе – «кровь нечистых революционеров сплачивает организацию». От имени Комитета Нечаев приказывает «ликвидировать Иванова». И почувствовав их растерянность, Нечаев грозно просит их не забывать: «всякий не исполняющий решение Европейского комитета должен понимать, что ему грозит». Под горящим, гипнотическим взглядом возбужденные студенты соглашаются.

Академия занимала особняк графа Разумовского, брата любовника императрицы Елизаветы. В огромном парке поместья, сохранившемся до сих пор, были пруды и старый грот.

В ночь на 21 ноября 1869 года несчастного Иванова заманили в этот грот. И члены боевой пятерки начали расправу. Студент Кузнецов схватил Иванова и повалил его. Тогда щуплый Нечаев и два других студента бросились на лежащего. Нечаев сел на грудь Иванова и стал его душить. Иванов уже не кричал, но еще шевелился. Тогда Нечаев вынул револьвер и прострелил голову Иванова. Тело Иванова утопили в пруду.

Но неопытные убийцы потопили труп неумело. Вскоре тело несчастного студента всплыло в пруду. Началось следствие. Восемьдесят четыре «нечаевца» предстали перед судом. Так что Нечаев хорошо потрудился… Он создал организацию.

Но вся деятельность «Народной расправы» ограничилась «народной расправой» над безоружным студентом.

Достоевский узнал об этом из газеты «Московские новости». Он жадно читал за границей русскую печать. К тому же незадолго до происшествия в Дрезден, где тогда жили Достоевские, приехал брат Ани – студент той самой Петровской земледельческой академии. Он оказался другом убитого студента Иванова.

Достоевский был потрясен. Прошлое воскресло. Вчерашний член кружка петрашевцев вспоминает тайное общество, кровавые разговоры красавца Николая Спешнева, власть этого «Мефистофеля» над ним. И Достоевский пишет: «Нет, Нечаевым, вероятно, я не мог сделаться никогда, но нечаевцем… не ручаюсь, может, и мог бы… в дни моей юности». Это видение – он среди поверивших бесу убийц – его преследовало. И он задумывает роман. Роман будет называться «Бесы».

А в это время Нечаев был уже далеко. Пока судили членов его организации – вчерашних добродушных провинциалов, превращенных им в кровавых зомби, Нечаев бежал из Москвы в Санкт-Петербург.

Здесь он раздобыл паспорт и в декабре 1869 года успешно перешел границу, оставив погибать арестованных товарищей. Ведь, согласно его Катехизису, они были всего лишь революционеры второго разряда, капитал, использованный им для дела революции.

Нечаев вновь появляется в Женеве.

По словам Нечаева, узнав о его приезде, Бакунин от счастья так подпрыгнул, что «чуть было не пробил потолок своей старой головой».

Но счастье было непродолжительно, уже вскоре Бакунин узнал правду. Ее рассказал Петр Лавров. Еще один персонаж, оказавший огромное влияние на судьбу России.

Этот царский полковник, профессор математики, редактор «Энциклопедического словаря» был предан военному суду за принадлежность к «вредному направлению Чернышевского». Он был выслан из Петербурга, но бежал из ссылки за границу.

В эмиграции Лавров поселился в Париже, пережил там Парижскую коммуну, дружил с коммунарами. После падения Коммуны поспешил в Лондон, где, конечно же, сошелся с Марксом, вступил в Интернационал. И он рассказал Бакунину и эмигрантам всю правду о Нечаеве.

Бакунин узнает, что никакой подпольной организации, охватывавшей Россию, не существовало. Но была создана организация, прославившаяся лишь убийством безоружного студента. И шрам, навсегда оставшийся на руке Нечаева, – это позорный знак: след зубов сопротивлявшегося безоружного студента, которого пристрелил вооруженный Тигренок.

Бакунин был потрясен… Он написал Нечаеву: «Веря в Вас безусловно, в то время как вы меня систематически надували, я оказался круглым дураком – это горько и стыдно для человека моей опытности и моих лет, хуже этого, я испортил свое положение в отношении к русскому и интернациональному делу».

Но уже зная все, Бакунин продолжал… его любить. «Вы – страстно преданный человек; Вы – каких мало; в этом ваша сила, ваша доблесть, ваше право… Если вы измените ваши методы… я желал бы не только остаться в соединении с Вами, но соединиться еще теснее и крепче».

И узнав, что русское правительство потребовало выдачи Нечаева, виновного в уголовном преступлении, Бакунин бросился к эмигрантам за помощью Нечаеву. «Главное дело данного момента – сохранить нашего заблуждающегося и запутавшегося друга. В злобе на всех он остается ценным человеком, и мало есть столь же ценных людей на свете…» Но «ценный человек», оказавшись без денег, к ужасу Бакунина, сообщил ему, что решил заняться экспроприацией – грабить буржуа.

В это время в Женеву уже приехали русские агенты. Нечаева выследили, арестовали и в наручниках увезли в Россию.

Бакунин писал: «Мне глубоко жаль его. Никто никогда не причинил мне умышленно так много вреда, как он. Но мне все равно жаль его… Его наружное поведение было достаточно отвратительным, но его внутреннее “Я” не было грязным… Внутренний голос говорит мне, что Нечаев, который навеки погиб и наверняка знает, что он погиб… будет теперь взывать из той пучины, в которой он ныне находится, – покореженный и запачканный, но отнюдь не подлый и заурядный, со всей своей первобытной энергией и отвагой. Он погибнет, как герой, и никого и ничего не предаст. Таково мое убеждение. Мы увидим, прав ли я».

Бакунин оказался прав…

Суд был открытым, и общество с отвращением узнавало подробности дела. Нечаева приговорили к каторжным работам сроком на 20 лет, но Александр перечеркнул приговор. И написал – «навсегда в крепость» и еще подчеркнул «навсегда».

Все, что Нечаев придумал о себе несколько лет назад, теперь стало явью. Он сидел в Петропавловской крепости, в самом страшном Алексеевском равелине, где когда-то сидел Бакунин. И должен был сгинуть в каземате.

Его подвергли обряду гражданской казни. Когда везли на площадь, он неистово выкрикивал из позорной телеги: «Тут будет скоро стоять гильотина, и на ней сложите головы вы! Те, кто привезли меня сюда! – и хохотал. – Небось сердца-то забились! Подождите два-три годика, все попадете сюда!»

Его привязали к позорному столбу, а он продолжал выкрикивать: «Да здравствует свобода! Да здравствует вольный русский народ!»

Его увезли в каземат.

История Нечаева, казалась, законченной «навсегда». Но это только казалось.

Прозрение и ошибка Достоевского

Роман «Бесы» Достоевский опубликует в 1873 году, уже вернувшись в Россию. Объясняя роман, Достоевский писал о том, что «Бесы» написаны не о конкретном деле Нечаева, роман куда шире: «Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, “Бесы” – это предостережение. И смута, показанная в масштабе одного города, рожденная жалкой пятеркой заговорщиков, завтра может предстать в совсем ином размахе и коснуться всей России».

И «чистейшие сердцем», соблазненные бесами нечаевыми, сулили грозную опасность. Идеи всеобщего равенства (вечная российская мечта) в исполнении «бесов» должны «окончиться всеобщим рабством и могут стать страшным будущим России»… Ему виделись апокалипсические картины.

Но эта попытка обобщить нечаевское дело вызвала ярость в русском обществе. «Бесы» подверглись общему поношению. В читающей русской публике преобладали в те годы либеральные настроения и дело Нечаева воспринималось как исключение, трагический эпизод. «Нечаевское дело есть до такой степени во всех отношениях монстр, что не может служить темой для романа с более или менее широким захватом», – писал один из вождей либеральной публицистики Николай Михайловский.

«Роман отмечен падением таланта автора, это уродливая карикатура и злобная клевета на революционную молодежь…» Таков был общий хор русской критики. И с нею был солидарен передовой читатель.

Либеральная Россия отвергла «Бесов».

Впрочем, и сам Достоевский во время создания романа тоже попытался себя уверить, что дело Нечаева было ужасным, но закончившимся эпизодом в жизни молодой России.

И после приговора и заточения Нечаева в Петропавловской крепости писатель так обрадовался, что поверил – это и есть итог. Бес схвачен, закован и погиб. Навсегда! Конец счастливый!

И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.

И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову: «Бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых, Серно-Соловьевичей и прочее… Те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. Так и должно было быть».

Но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот. Как он предсказал в романе, но не в эпиграфе, вся будущая история русского революционного движения будет прорастать нечаевщиной. Ибо Нечаев оставил главное наследство – свои идеи. И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет, и негодовавшие читатели «Бесов» увидят воочию русский террор, рожденный «чистейшими сердцем».

Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий ХХ век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать «Бесов» и монолог героя книги Петра Верховенского (то бишь Нечаева) об обществе, которое он создаст после революции:

«…каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить. Все рабы и в рабстве равны… Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами… Их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями».

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина – об «организованном понижении культуры», и высылка знаменитых философов, и равенство в рабстве, и всеобщие доносы – все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского…

И в Советской России в 1920-х годах родится анекдот: «Большевики поставили памятник Достоевскому. И на пьедестале кто-то написал:

“Федору Достоевскому от благодарных бесов”».

Глава десятая

Одинокий дворцовый утес

Зимний дворец: дела иностранные

В самом начале 70-х случилось ожидаемое: Пруссия напала на Францию. 1 сентября 1870 года под Седаном император Наполеон III с большой армией потерпел поражение и сдался в плен. Очередной Наполеон в очередной раз был низложен.

И Александр II смог сказать себе: возмездие пришло и папа́ отомщен. Крымский победитель бесславно пал. Бывший посол в России, а нынче – Железный канцлер Бисмарк поставил Францию на колени. В Зеркальной галерее Версаля была провозглашена Германская империя. Дядя Вильгельм стал теперь императором Германии. Они с Горчаковым заранее подготовились к этой ситуации. Так как крымский победитель Наполеон более не существовал, можно было объявить несуществующим и Парижский договор. И Горчаков тотчас разослал циркуляр об этом русским послам.

Англия объявила это нарушением международных соглашений, но союзницей России была новая сверхдержава – Германская империя… Так что все закончилось подписанием Лондонского договора, где отменялись все унизительные ограничения в Черном море. Он вновь отвоевал главное русское море. И отвоевал бескровно. Александр торжествовал, Горчаков получил титул светлейшего князя.

Но газеты славили одного Горчакова… Царя славить стало немодно – реформы остановились. Он становился непопулярен.

Петр IV и маленькая иллюзия

Годы летели. Именно так проходит время, когда пошел шестой десяток. В то время как в обществе все бурлило, государь жил весьма спокойно в своем дворцовом забвении.

Здесь текла все та же средневековая жизнь: скороходы в шапочках с перьями, торжественные большие и малые выходы государя, бесконечные празднества – дни рождений и тезоименитства бесчисленных членов большой романовской семьи, дни основания гвардейских полков, торжественные даты в жизни государя и его родителей, религиозные праздники. Короче, праздновали все – даже… первую бомбардировку неприятелем Севастополя, «хотя отмечать тут было вроде совсем нечего» (Н. Милютин).

Все государственные заботы взял на себя верный Шувалов. Реформы были окончательно свернуты. Теперь процветали контрреформы.

Да, наш двуликий Янус теперь глядел только назад. 7 июня 1872 года он утвердил проект нового министра внутренних дел графа Палена об учреждении «Особого присутствия правительствующего Сената» для рассмотрения всех серьезных политических дел. Теперь большая часть политических дел была изъята из общего порядка судопроизводства.

И славивший вчера государя цензор Никитенко записывает в дневнике:

«Почему-то всему хорошему в России суждено начинаться, но не доходить до конца. Одною рукою мы производим… улучшения, а другою их подрываем; одною рукою даем, а другою отнимаем… Нам хотелось бы нового в частностях, с тем чтобы все главное осталось по-старому».

Государь все больше уходит в частную жизнь… Он бессознательно ищет спасения в любви от накатывающихся волн бурной общественной жизни. Они напирают на дворец, точнее – на дворцовый утес, одиноко возвышающийся среди волнующейся стихии. И, удалившись от дел в любовь, он только наблюдает, как назначенный им Шувалов пытается вернуть в берега разбуженную им же, Александром, стихию.

Каждое утро один и тот же распорядок. После прогулки император направляется в покои императрицы. Все тот же ритуальный поцелуй при встрече, тот же разговор о ее здоровье и детях. Пьют кофе. Императрице все время холодно – кутается в черную шаль. Она стала совсем как тростинка, болезнь съедает ее. Ему смертельно жаль Машу, ему трудно смотреть на ее неправдоподобно иссохшее тело. Он просит ее поехать в Ниццу – в климат, благоприятный для легких, так советует доктор Боткин. Она знает – он хочет остаться без нее… Он по-прежнему кощунственно встречается с «этой женщиной» в кабинете умершего императора.

Но теперь туда привозят ее уже не одну.

30 апреля 1872 года Александр записал о рождении сына. Все произошло в том самом кабинете покойного отца. Катя очень страдала. Врачи опасались родильной горячки. Он приказал: если понадобится, жертвуйте ребенком, но она должна жить. К утру в жестоких муках Катя родила… Мальчик!!! Он мог только записать: «Господи, как ты щедр! Славил Господа – в слезах благодарил». Сына назвали Георгий.

Итак, случилось то, что предвидел Шувалов. И прежде у государей рождались незаконные дети, но все делалось «скрытно и благопристойно».

Но Александр явно перестал заботиться о скрытности. Государь все больше времени проводит в снятом для княгини великолепном особняке. И если теперь княгиню привозят в Зимний дворец, то вместе с мальчиком.

В большой романовской семье страшатся уже не на шутку. Новорожденный мальчик явно угрожает наследнику… Но говорить с императором не смеют. Делают это через августейших родственников. Чтобы раз и навсегда покончить с посланиями обеспокоенных родственников, Александр написал письмо сестре Ольге (королеве Вюртембергской): «Она (княгиня Долгорукая. – Э.Р.) предпочла отказаться от всех светских развлечений и удовольствий, столь желанных для девушек в ее годы… и посвятила всю свою жизнь любви и заботам обо мне…».

И далее шло главное – то, что должно было успокоить королевские дома.

«Не вмешиваясь ни в какие дела, несмотря на многие попытки тех, кто бесчестно желал бы пользоваться ее именем, она живет только для меня, занимаясь воспитанием наших детей…»

И все! Никто ни на что не претендует. А все остальное – его частная жизнь.

Но Шувалова это не успокаивает. Он хорошо знает государя: государь помешался на княгине. И что совсем плохо: ненавидящий Шувалова великий князь Константин Николаевич уже познакомился с фавориткой. Грозит возникнуть очень опасный союз.

И глава тайной полиции решил открыто вступить в борьбу с «одалиской».

В это время Шувалов придумал особый тон в отношениях с государем. Подчас грубоватый тон этакого честного служаки, который, не боясь царской немилости, считает долгом резать правду-матку. И к восторгу семьи и камарильи, Шувалов посмел заговорить вслух об опасности «известной ситуации» для престижа государя. Престижа, «который следует так оберегать в нынешнее сложное время». Он позаботился, чтобы все передали государю… Граф решил управлять не только Комитетом министров и тайной полицией, но и личной жизнью монарха. Он попробовал быть истинным Петром IV.

Скандал разыгрался в Эмсе.

На следующий год после рождения сына Катя родила девочку – Ольгу, и теперь в Эмс на воды они ездили все вместе. Это была элегантная пара – уже немолодой эффектный господин с очень молодой дамой и двумя очаровательными крошками. Царь был, конечно, инкогнито, но в Эмсе все отлично знают, кто они…

Тогда дагерротипами увлекалась вся Европа. Хотя вначале (как обычно) многие были против. Например, в Париже поэты объявили фотографию «унижением искусства». Но постепенно привыкли. И король поэтов Бодлер сдался – его сфотографировали… Сделал дагерротип и Виктор Гюго… И даже папа Лев XIII не только снялся, но и в стихах прославил свои впечатления. В России церковь мрачно относилась к фотографии. Духовник отца, священник Баженов сказал: «Бог создал человека по своему подобию, и никакой человеческий аппарат не смеет зафиксировать подобие Бога». Но постепенно тоже привыкли.

В Эмсе Александр захотел сделать их общую фотографию – чтобы «все время видеть перед собой ее лицо». И они отправились в обычное ателье сделать дагерротип, конечно же, анонимно. Чтобы фотография не стала опасной (не выглядела слишком интимной), вместе с ними снялись ее приятельницы – графиня Гендрикова и, конечно же, Вера Шебеко. Вышло прелестно, и он захотел сделать новые оттиски. Но это оказалось невозможно. Выяснилось, что к фотографу пришел граф Шувалов. Граф скупил оттиски и клише и… уничтожил все это! Александр был в ярости. Царь велел передать Шувалову, что тот не имел права это делать.

Как пишет в своих воспоминаниях министр Валуев, Шувалов посмел ответить:

«А я прошу передать Государю, что он, как русский Государь, не имел права делать подобный портрет!»

С этого времени их прежние личные отношения прекратились.

Император начал подыскивать замену. И, конечно, этому обрадовался Костя. И Костя торопил его это сделать. Он все надеялся, что с падением Петра IV закончится весь этот ужасный период.

Шувалов оценил намерения великого князя. И, вероятно, уже тогда начал готовить свой беспощадный ответный удар.

И опять иностранные дела

Только ими занимается сейчас Александр. Приехал император Вильгельм. Вместе с дядей Вилли – его престарелый победоносный главнокомандующий, генерал-фельдмаршал Мольтке, победитель Австрии, Дании и Франции. Вечный вояка. Два старца с огромными седыми бакенбардами приехали заключать союз с Александром. Договорились: в случае нападения каждый обязан выставить двести тысяч солдат в помощь другому. Это должно исключить войну в Европе. Точнее, неугодную им войну. К ним должна будет присоединиться Австрия.

Канцлер Горчаков, участвовавший в создании Тройственного союза, только потом поймет, какую длинную игру затеял хитрый Бисмарк… Бисмарк понимал, что как только Россия закончит военную реформу – создаст сильную армию, Александр продолжит дело отца. Будущая русско-турецкая война маячила на политическом горизонте… У Германии не было никаких интересов на Востоке. И Бисмарк не мог здесь умерить аппетиты русского союзника. Но у третьего участника Союза, Австрии, они были. Так что при будущей войне России с Турцией Австрия сможет противодействовать слишком большим успехам России.

Так разыгрывались политиками шахматные партии – в преддверии большой крови.

Но был еще один вопрос, который пришлось обсудить императорам. Почти четверть века назад была революция 1848 года, император Вильгельм увидел тогда обезумевший народ Берлина. Убивали солдат. Заставили его брата – тогдашнего короля Пруссии – обнажить голову и просить прощения перед трупами убитых бунтовщиков. И брат не вынес этого унижения – сошел с ума… Первая в семье Гогенцолернов жертва революционного бунта.

Но теперь после двадцатипятилетнего затишья и Александр, и Вильгельм чувствовали: Европе предстоят великие потрясения, перед которыми померкнут все прежние. Договорились, что начальники полиции обоих государств будут немедля предупреждать друг друга о возможных угрозах. Они должны быть вместе. Европа все больше становится одним большим кораблем.

Главная гостья дворцового бала

Скромные прусские короли всегда поражались византийской роскоши русского двора. И хотя дядя Вилли стал могущественным императором, в Германии все осталось по-прежнему. Здесь же, пока дядя Вилли гостил (он на восьмом десятке, но хорошо держится – в шитом золотом мундире, украшенным иконостасом орденов), все дни были наполнены непрерывными военными смотрами, концертами, спектаклями, которые закончились великолепным балом в Зимнем дворце.

Парадные залы Зимнего дворца, как обычно во время бала, украшены пальмами и орхидеями. Восемьсот человек две недели трудились над украшением дворца. Придворные повара и кондитеры соревновались в изготовлении яств и напитков.

И наступил день бала. В огромном беломраморном холле лакеи в ливреях с государственным гербом, в белых чулках и лакированных башмаках принимают шубы гостей. И вот гости ступают на парадную Иорданскую лестницу Зимнего дворца: мраморные стены с золоченой лепкой, зеркала, в зеркалах отражения тысяч свечей… Между шпалерами казаков в черных бешметах и «арапами» – придворными неграми в красных тюрбанах течет по парадной лестнице толпа гостей. Ослепительно белые и ярко-красные мундиры, каски с золотыми и серебряными орлами… Придворные дамы в облегающих платьях со шлейфами – этакие мраморные статуи с обнаженными алебастровыми плечами. Водопад драгоценных камней… Диадемы в два ряда крупных бриллиантов, бриллиантовые ожерелья, кольца и браслеты – все из крупных бриллиантов. Бриллианты помельче окружают декольте дам и сверкающими цепями падают вдоль спины, соединяясь у бриллиантового цветка, приколотого у пояса. Осыпанный бриллиантами вензель императрицы или ее портрет – в бриллиантовой рамке сверкает у корсажа фрейлин.

Последний марш лестницы – и открывается великолепие парадных залов.

Тысячеметровый мраморный Белый зал, где на Крещенье происходят парады гвардии, – здесь умещается целый полк.

Среди заполнившей зал сверкающей золотым шитьем и драгоценностями фантастической толпы бесшумно скользят церемониймейстеры с жезлами слоновой кости, украшенными орлами. Ждут…

В половине десятого под звуки полонеза после троекратного удара церемониймейстерских жезлов, арапы в огромных тюрбанах раскрывают двери Малахитового зала. Появляется государь с государыней, дядя Вилли и большая романовская семья. Зал застыл в обязательном поклоне до пояса. Бал начался.

Придворным полонезом открывают бал государь с неправдоподобно хрупкой императрицей. Придворный полонез – не танец в общепринятом значении. Это некое торжественное шествие романовской семьи с августейшим гостем. Несколько камергеров, церемониймейстеров и гофмаршал шествуют впереди. Они возвещают прохождение семьи через парадные залы Зимнего дворца. В длинной веренице «танцующих» идет наследник с цесаревной Марией Федоровной, великие князья и великие княгини в порядке старшинства.

Но молодых великих княгинь, увы, недостаточно, чтобы составить все пары. Мужчин в романовской семье заметно больше, чем женщин.

И оттого некоторым юным великим князьям достались в пару «важные придворные дамы». Важные дамы очень немолоды, хорошо помнят детство их отцов и порой сладко засыпают на стульях в перерывах между танцами.

Начались танцы. Кадриль, вальс и мазурка – единственные танцы, допущенные этикетом. …Императрица удаляется сразу после придворного полонеза. Двор привычно жалеет императрицу. Все знают, что она покинула бал не только из-за болезни.

Проходя через одну из парадных зал, придворные глядят на мраморные хоры.

Там стоит она – молодая красавица с копной золотистых волос и профилем камеи… И государь, часто появляясь в этой зале, останавливается и, не стесняясь, смотрит вверх, ласково улыбаясь.

Это и есть княгиня Екатерина Долгорукая.

Во дворце у нее уже есть имя – «Одалиска». Одалиска – и никто не спрашивает, о ком речь.

И опять полетели годы. Начались свадьбы выросших детей и смерти старых родственников.

Дочь Александра II вышла замуж за младшего сына королевы Виктории герцога Эдинбургского.

В январе 1873 года умерла «Семейный ученый» – великая княгиня Елена Павловна. Так что теперь в семье только брат Костя мучил государя напоминанием о великом времени реформ. Каждая встреча с Костей превращается теперь в маленький диспут. Но великий князь с присущим ему упрямством пытался разбудить вчерашнего реформатора.

В это время его военный министр Д.А. Милютин с горечью записал в дневнике: «Какое поразительное и прискорбное сравнение с той обстановкой, при которой вступил я в состав высшего правительства 13 лет назад! Тогда все стремилось вперед; теперь все тянет назад. Тогда государь сочувствовал прогрессу, сам двигал вперед; теперь он потерял доверие ко всему, им же созданному, ко всему, окружающему его, даже к себе самому».

Брат Костя и военный министр Д. Милютин – только они остались от того, прошлого времени. Ибо военная реформа по-прежнему не закончена. И он уже не может расстаться с деятельнейшим министром. Хотя чувствует его молчаливое неодобрение.

Впрочем, в 1874 году великому князю Константину Николаевичу стало не до реформ. Случилось невообразимое, неправдоподобное, страшное!

Сын великого князя Никола, главный плейбой романовской семьи, оказался вором!

Глава одиннадцатая

Голливудская история

Скандалы в благородном семействе

Вступив на престол, Александр стал главой большой романовской семьи. Но не сумел, как его отец, поддерживать железный порядок в ней.

Его сестра Маша, как мы уже рассказывали, тайно обвенчалась с графом Строгановым и родила от него детей.

Императору все труднее становилось быть хранителем устоев в августейшей семье. Он сам весьма открыто жил с Екатериной Долгорукой. У них тоже были дети, о которых все знали. И другие Романовы последовали его примеру… Брат Костя, еще недавно в дневнике осуждавший любовные интрижки императора, теперь открыто жил с балериной Кузнецовой. С балериной жил и великий князь Николай Николаевич. Да и сам императорский балет все больше напоминал бордель при дворце. Кареты молодых великих князей часто дежурили на улице Росси, где помещалось балетное училище, – «высматривали дичь». Роман с балериной стал бытом великих князей. Так что на балетных спектаклях глаза публики были устремлены на императорскую ложу. И если кто-то из многочисленных Романовых зачастил смотреть, как танцует очередная молоденькая балерина, публика тотчас делала вывод… И многие из великих князей традиционно начинали свою сексуальную жизнь со связи с балериной (не избежал этого и последний император Николай II в пору, когда был наследником).

И вечером в театре толпа видела то же обнаженное тело, которое ночью ласкал брат Цезаря.

Неким знаком наступившего разложения романовской семьи стала потрясшая двор и общество история сына великого князя Константина – великого князя Николая Константиновича, любимого племянника государя.

И государь, и Константин назвали своих первенцев Николаями в честь отца. Обоих Николаев ждала трагическая участь.

После безвременной смерти наследника (Никса) главным красавцем в большой романовской семье считался другой Николай (Никола – как его звали в семье) – сын великого князя Константина.

В Мариинском театре устраивались знаменитые петербургские маскарады.

Как и положено на маскарадах – здесь властвовала маска, и оттого греховно мешались под масками царицы света и полусвета…

Великий князь Никола был здесь частым гостем: двухметровый красавец – «украшение правого фланга», кумир петербургской золотой молодежи. Но однажды маленькая стройная кошечка в венецианской маске, скользя между танцующими, приблизилась к нему.

Так состоялась эта встреча, которую следует назвать «роковой».

«Американская танцовщица»

Фанни Лир, истинная француженка с опасным огнем в крови, родилась в Новом Свете. Родиться она явно опоздала: золотой век авантюристов – Казановы и Калиостро – век XVIII, увы, миновал. Да и место рождения – провинциальная пуританская Америка – было для нее весьма неудачно. И жажда приключений погнала ее прочь из Нового Света – в Старый.

И уже вскоре она принадлежала к тем очаровательным созданиям, которые порхали по грешным европейским столицам, разбивая сердца и, конечно же, состояния. Она называла себя «танцовщицей», чтобы не называться кокоткой.

Но она была блестящей кокоткой. И, конечно же, она очутилась в тогдашнем Вавилоне – в Париже.

Осенью в бархатный сезон блестящие дамы полусвета перемещались из жаркой столицы Франции на многообещающий Лазурный берег, куда приезжали очень богатые русские. Сюда, как писал поэт, «русская белуга шла метать золотую икру». Приезжали кутить и веселиться «новейшие русские» (как их тогда называли в России) – разбогатевшие купцы и фабриканты. Здесь бывала и августейшая семья, и придворные. В Ницце умирал наследник Никс, сюда приезжала поправлять здоровье императрица со свитой, здесь подолгу жили великие князья и русская аристократия.

И Фанни не замедлила свести очень близкое знакомство с весьма немолодыми и весьма богатыми русскими. Эти господа – «представители серебряной старости» (как она их называла) – так не походили на бережливых французов. Они легко прокучивали и проигрывали целые состояния. И наша Фанни им в этом охотно помогала. С этого момента видение такой далекой и такой богатой северной столицы вошло в ее сердце.

Как и положено истинной авантюристке, огонь в крови не давал ей засиживаться на одном месте – гнал по свету. И вот уже она – в нашей северной столице.

В Петербурге Фанни Лир на некоторое время задержалась в «серебряных объятиях». Но обворожительная царица петербургских кокоток (и, естественно, сотрудница Третьего отделения) англичанка Мабель рассказала ей о неутомимом искателе любовных приключений великом князе Николе.

Фанни все поняла правильно: «серебряный» период окончился и должен начинаться «золотой». И далее все шло по плану. Фанни, конечно же, была замечена. Адъютант великого князя послан к ней. И уже вскоре осчастливленный великий князь рассказывал о своей победе таким же веселым шалопаям.

Отец Николы теперь, как правило, ночевал у танцовщицы, мать печально жила в великолепном дворце в Павловске. И уже в первую ночь Никола привез Фанни в опустевший Мраморный дворец. Здесь Фанни дано было увидеть без лишних свидетелей все его великолепие.

По мраморной лестнице со скульптурами античных богов они поднялись на второй этаж. Лакей с зажженным канделябром шел впереди. Пройдя через анфиладу темных парадных комнат, попали в освещенный гигантскими хрустальными люстрами беломраморный зал в добрых тысячу метров. Можно только представить ее восторг. И как наша танцовщица танцевала одна в тысячеметровом зале.

Теперь она была с великим князем все время. Постоянная любовная охота Николы на этот раз закончилась неожиданно: дичь пленила охотника.

Теперь, когда мать была в Петербурге, Никола увозил Фанни в Павловский дворец. В залах, увешанных парадными портретами императоров-прадедов Николы – убиенного Петра III и опять же убиенного Павла I, стояли великолепная мебель и бронза в стиле еще одного убиенного – Людовика XVI. И во время военных учений в Красном Селе молодые Романовы завистливо узнавали, что красотка Фанни приехала с Николой и спрятана в очаровательном коттедже великого князя. И в часы их нежных прогулок, завидя издали государя, или кого-нибудь из семьи, Фанни тотчас шла прочь, «щадя его репутацию»… На самом деле, конечно же, зная, как провожают глаза молодых Романовых ее великолепное тело. Она была умело покорна Николе, в сущности сосунку, мнившему себя развратником. Он сочинил наивнейшую бумагу и потребовал от нее – подписать.

«Клянусь всем, что есть для меня священного в мире, никогда, ни с кем не говорить и не видеться без дозволения моего августейшего Повелителя. Обязуюсь верно, как благородная американка, соблюдать это клятвенное обещание и объявляю себя душой и телом рабою русского великого князя. Фанни Лир».

Она, смеясь, подписала. Она имела право смеяться, отлично зная, кто из них раб.

Бумагу эту он с торжеством показывал своим друзьям.

Но в обмен на «жизнь и тело» она попросила дать ей всего лишь жалкий вексель на сто тысяч рублей и завещание в свою пользу… Пусть ей, несчастной, хоть что-то принадлежит. У великого князя ничего своего не было, он жил с родителями.

Но она знала: Никола получал на содержание миллион франков в год, так что расплатиться сумеет.

Впрочем, скоро на лазоревых небесах любви появились грозные облака. Отец узнал об отношениях Николы с подозрительной кокоткой. Узнал поздно, почему-то Третье отделение ничего об этом ему не сообщало, хотя вокруг уже знали многие.

Костя посоветовался с государем. Но учить морали Николу им обоим было не очень ловко по причине собственных грехов, хорошо известных Николе. И было решено отправить «обезумевшего от любви» на войну…

Немного политики

В это время Александр начал завоевание Средней Азии.

Когда-то князь Потемкин – любовник и сподвижник его великой прабабки – уговорил Екатерину начать наш «марш на юг». Так был захвачен Крым и Черное море. После Крымской войны Россию оттуда изгнали. Теперь, отменив унизительные итоги Парижского договора, Россия туда вернулась.

Но для Александра это было только начало. Крест с мозаикой Святой Софии лежал в гробу отца, и он мечтал продолжить войны с Турцией. Для этого проводилась военная реформа и создавалась новая армия.

А пока император решил возобновить экспансию на юге. После завоевания Кавказа наступала очередь Средней Азии.

Среднеазиатские ханства – Бухара, Хива и Коканд – были слабы и должны были сделаться чьей-то добычей. Англичане считали своим этот район, ибо он прикрывал их владения в Индии. Так что царю надо было спешить. Официальный повод был такой – дикие набеги наших воинственных соседей на юге – жителей Бухарского, Хивинского и Кокандского ханств – держат окраины России в постоянной тревоге. Разбоем добывают они средства к жизни. И так как образумить их нельзя, приходится их завоевывать.

Для начала Александр приказал генералу Черняеву занять несколько крепостей, принадлежавших Бухарскому эмиру. Генерал был изобретателен. Его солдаты, осадив крепость Чимкент, глубокой ночью по древнему заброшенному водопроводу проникли в город. Они возникли внутри крепости в лунной ночи, как призраки из-под земли, и легко подавили жалкое сопротивление. После чего Черняев с двумя тысячами штыков, не медля, двинулся к древнему Ташкенту. Он шел сквозь песчаную бурю. Песок был всюду – в волосах, в одежде, в еде… Но генерал шел налегке – всего с 12 пушками, и даже буря не остановила стремительный бросок к Ташкенту. Его встретил город со стотысячным населением, имевший под ружьем тридцать тысяч войска.

Эмир был в ярости. Англичане грозили международными осложнениями. Черняеву было велено действовать стремительно. Первый штурм Ташкента был неудачен. Вечером город сотрясали воинственные крики – ревела толпа, играли трубы, били барабаны, плясали воины. Эмир обещал выставить на площади головы русских офицеров… Но уже на следующий день после яростного штурма небольшой отряд генерала захватил легендарный Ташкент, 63 пушки, множество пороха и оружия.

Генерал с его древней татарской кровью хорошо чувствовал азиатский дух.

На другой же день после взятия Ташкента он торжественно объехал город в сопровождении всего двух казаков. Вечером преспокойно отправился в туземную баню, где мирно беседовал, голый, с голыми горожанами, как будто находился среди своих. После этого жители поняли – русские пришли надолго. И вскоре эмир стал покорным вассалом царя.

Далее пал Самарканд – древняя столица великого Тимура, где под голубым куполом Мавзолея, под двухсотпудовой плитой мраморного саркофага стоял черный гроб с истлевшим золотым покрывалом. В этом гробу спал величайший из величайших – беспощадный полководец Тимур.

Чтобы успокоить могущественных англичан, поход был на время приостановлен. Но как только страсти поутихли, Александр продолжил наступление в Средней Азии. Так началось покорение Хивинского ханства. Вся эта древнейшая земля должна была стать частью его империи.

В поход на Хиву государь и Костя и решили отправить великого князя.

Вор

Хотя поход оказался тяжелейшим, Никола был счастлив. Как все Романовы, он обожал воинскую службу. Безводье и прочие «прелести» пустыни встретили наступавшие русские войска. Спали и солдаты, и офицеры часто прямо на песке с седлами под головами. Посреди ночи просыпались от леденящего холода пустыни. Хивинцы испортили колодцы, набросав туда земли и всякой падали. Люди умирали от жажды. С трудом отыскали единственный колодец, из которого солдаты вытащили труп полуистлевшей собаки. Но – жажда!.. Великий князь жадно пил эту воду, настоянную на падали. И вообще он великолепно переносил все трудности, с удовольствием описывая их в письмах к любимой Фанни.

Наконец, русские взяли столицу ханства Хиву. Древний город был воскресшей сказкой из «Тысячи и одной ночи» – луна над древними мечетями, силуэты минаретов. Начались долгие переговоры. Хан, по обычаю Востока, бесконечно говорил о посторонних вещах – так настраивают инструменты перед концертом.

В это время Никола с адъютантом Верновским грозился посетить гарем султана – по веревочной лестнице. Но готовившееся веселье было прервано. Командующий объяснил пылкому Николе, что гарем султана неприкосновенен, ибо хан признал протекторат России и станет нашим верным надсмотрщиком над своими поданными.

В Петербург великий князь вернулся полковником и с наградами. Император подарил ему захваченную хивинскую пушку, которую водрузили во дворе Мраморного дворца.

Было решено срочно женить Николу, для чего ему купили небольшой дворец… куда он тотчас привез Фанни! Он продолжил роман. Траты князя становились все безумнее. И вскоре случилось невероятное.

Вернувшись из Павловска в Мраморный дворец, мать Николы обнаружила кражу. Кражу – невозможную, кощунственную. Из оклада ее венчальной иконы пропали драгоценные камни – бриллиантовые лучи. Они были варварски выбиты из оклада.

Естественно, подозрение пало на слуг. Делом занялся лично петербургский градоначальник Трепов. Тотчас к делу подключился глава Третьего отделения граф Петр Шувалов, открыто ненавидевший великого князя Константина Николаевича.

Его расследование было удивительно скоротечным.

12 апреля в Мраморный дворец явился градоначальник Трепов и с печалью изложил Константину Николаевичу обстоятельства, которые великий князь не мог представить в самом страшном сне.

Вся дальнейшая трагедия записана в дневнике Константина Николаевича:

«12 апреля 1874 года санкт-петербургский градоначальник генерал Трепов сообщил, что бриллиантовые лучи с иконы найдены заложенными в ломбард!!!)… и что заложил их туда адъютант моего сына».

Но арестованный адъютант показал, что бриллианты передал ему Никола и это он, великий князь, велел заложить их в ломбарде.

Итак, его сын украл драгоценные камни. Причем украл – из венчальной родительской иконы!

«15 апреля. Страшная сцена допроса Николы П.А. Шуваловым и мною. Никакого раскаяния. Ожесточение и ни одной слезы».

«16 апреля. У Николы ожесточение, фанфаронство и нераскаянность».

Ему устроили очную ставку с адъютантом.

«Чистосердечные рассказы Верновского», закладывавшего в ломбард украденные вещи, позволили восстановить картину содеянного.

Кража оказалось связанной с тратами великого князя на Фанни Лир… Тогда же обнаружилась история с векселем, подписанным Николой все той же Фанни Лир.

Последовало распоряжение градоначальника Трепова, и Фанни тотчас привезли в градоначальство. Как она потом вспоминала, в «мрачное здание, где порой бесследно исчезали люди». Ей велели немедля вернуть долговое обязательство великого князя на сумму 100 000 рублей и покинуть Россию.

Фанни пригрозила обратиться за помощью к американскому послу мистеру Джоэлу. Но ей объяснили, что если послу сообщат самую малую толику из ее похождений, то… Так что пришлось ей отдать столь любимую бумагу и отбыть из страны.

В это время уже весь двор был откуда-то осведомлен о происшедшем. И государю приходится все рассказать военному министру Д. Милютину. Во время ежедневного доклада Милютин записал в дневнике: «Государь рассказал мне все, как было; подробности эти возмутительны. Оказывается, что Николай Константинович после разных грязных проделок в продолжение несколько лет дошел, наконец, до того, что ободрал оклад с образа у постели своей матери».

Теперь двор ждал падения великого князя Константина Николаевича. Ведь государю придется наказать беспощадно его сына, святотатственно поднявшего руку на святую икону – причем святую вдвойне – венчальную икону родителей! Как же мог быть советчиком царя отец, воспитавший сына – вора?

Из дневника великого князя Константина Николаевича:

«18 апреля. Что делать с Николой? После долгих колебаний решились ждать, что скажет докторское освидетельствование, и какой бы ни был его результат, объявить его для публики больным душевным недугом и запереть его. Этим для публики и ограничиться. Но для самого Николы устроить заточение в виде строго одиночного заключения с характером карательным и исправительным. Вчера последовало нужное заключение врачей… По окончании конференции сказал себе: «Как оно ни больно и ни тяжело, я смогу быть отцом больного и сумасшедшего сына, но быть отцом преступника, публично ошельмованного, – это сделало бы мое будущее невозможным…»

Итак, следуя традициям, предпочли объявить Николу безумным.

Костя становился «несчастным отцом безумного сына» и по-прежнему оставался доверенным лицом царя. Несчастному отцу это было можно. Отцу преступника – нет. И государь, и великий князь, конечно же, поняли, кто стоял за кулисами истории. Кто, вместо того чтобы замять скандал, сделал его общеизвестным… И всесильный Шувалов потерял свою должность.

Ловушка

Как все это было совершено? Мы можем только догадываться.

Все блестящие иностранные кокотки находились под наблюдением, а чаще – на службе Третьего отделения. И Фанни, вероятно, предложили объявить Николе самое частое и банальное – она проигралась, теперь только деньги ее спасут. Деньги нужны очень большие и срочно. Не то придется лечь в постель к старику…

Он попросил у родителей, и они (как и предполагал Шувалов), конечно, поняли, для кого нужны деньги и, конечно же, отказали. И тогда яростный, не терпящий отказов Никола в бешенстве и в отместку им достал нужные деньги с помощью их иконы.

Так Николу заманили в ловушку, чтобы покончить с его отцом.

Расправа

Восьмилетнее правление графа Шувалова закончилось. Всесильный Петр IV был убран с поста главы Третьего отделения и отправлен из Петербурга – послом в Лондон.

Но Шувалов был лишь вершиной айсберга.

Петр IV оставил царю опаснейшее наследство – сплоченный им союз ретроградной партии с тайной полицией. Историей с Николой Шувалов давал царю возможность убрать великого князя Константина, считавшегося истинным отцом реформ. Сделать «будущее невозможным» для великого князя. Царь предпочел убрать самого Шувалова.

Тем хуже для царя.

Послесловие к воровской истории

Государь определил наказание Николе. Великого князя отправили «на лечение» за тысячи километров от опасной для него столицы – на Урал, в Оренбург, лишив всех орденов и звания полковника. Взбешенный Никола продолжил скандальные похождения и в Оренбурге. Великий князь женился… на дочери местного полицмейстера Надежде Дрейер! Так он мстил предавшей его семье. За этот брак его лишили великокняжеского титула и сослали еще дальше, в Ташкент – в ту самую Среднюю Азию, где он когда-то воевал в Хиве. Теперь князь жил в Ташкенте царьком. Получал из Петербурга положенное ему огромное содержание. Деньги тратил щедро. Устроил множество научных экспедиций, раскопал древние курганы – нашел древнее оружие и золотые украшения. Прорыл канал и сделал плодородной часть Голодной степи. На прибрежной скале была высечена огромных размеров буква «Н», увенчанная короной. В Ташкенте построил великолепный дворец – этакую ожившую восточную сказку. В его дворце висели картины русских и европейских художников – их скупали для него за границей. Военную форму он не имел права носить, вместо нее носил черный костюм или фрак, которые шил ему парижский портной. Был до конца дней безумен в любви. Похитил пятнадцатилетнюю красотку – гимназистку Варвару Хмельницкую и хотел с ней обвенчаться. Обряд был прекращен появившимися родителями… Приревновав какую-то очередную пассию, велел зашить ее в мешок и бросить в прорытый им канал, откуда ее с трудом спасли.

В конце концов при живой жене еще раз женился на шестнадцатилетней казачке. По легенде, купил красотку у ее отца – семиреченского казака – за сто рублей.

Он пережил Февральскую революцию. Послал даже приветственную телеграмму Временному правительству. Но большевистскую революцию пережить не смог. Умер 14 января 1918 года своею смертью в отличие от большинства несчастных Романовых – в доме юной жены. Как его двоюродный дед Александр I и дед Николай I, великий князь умер оттого, что «не захотел жить».

Еще одно послесловие: «нечеловечески красивое лицо»

Ее звали Наталья Андросова, и она была самой красивой женщиной послевоенной Москвы.

Жила она тогда на Арбате и все называли ее «королевой Арбата».

Каждый вечер в огромной деревянной бочке, построенной в Центральном парке культуры и отдыха, она ездила по отвесной стенке, постепенно взбираясь на мотоцикле под самый потолок. Это была ее профессия – мотогонщица по отвесной стенке.

Каждый вечер у нее было по пятнадцать – двадцать заездов.

«Это было страшно и прекрасно, грохот мотоцикла, лицо ее бледнело, глаза расширялись, и длинные рыжеватые локоны ее развевались сзади, оставляя за собой золотой след. Она была богиня, мотогонщица и амазонка, – писал Юрий Нагибин. – Все ребята с Арбата и из переулков знали ее красный с никелем “Индиан-Скаут”, у каждого в душе, как сияющий образ, неугасимо горели ее глаза, ее нечеловечески красивое лицо и летящая фигурка в мужской ковбойке или в жакетике, прекрасные ноги в бриджах и крагах, нежно сжимающие ревущий звероподобный “Индиан-Скаут”…»

Все знаменитые наши поэты – Александр Галич, Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко – воспели ее в стихах.

Красавица Наталья Андросова была внучкой того безумца – великого князя Николая Константиновича. Единственная из Романовых, жившая тогда в советской России.

Она родилась в его ташкентском дворце. Ее отец Александр, сын великого князя и Надежды Дреер, после революции сражался в Белой армии, потом бежал за границу. Ее мать вместе с дочерью осталась в Советской России. Она вторично вышла замуж. И укрылась сама и укрыла дочь под фамилией мужа – Андросова.

В конце 1980-х, когда я встретился с нею, Наталья Андросова была старухой. Но вся ее однокомнатная квартирка была завешана ее молодыми фотографиями – ослепительной красавицы, принесшей в жалкое время красоту и стать романовской породы. Она долго рассказывала мне свою историю. Уже уходя, я спросил ее: «Вы его помните?»

– Очень смутно. Почему-то руки… и поцелуй… Дворец помню лучше. И картины мне снятся…

Она умерла в 1999 году, будто отказавшись уйти из века, где была похоронена их династия. Но я часто вспоминаю ее глаза – голубые глаза праправнучки Николая I, соединившие меня с тем временем.

Глава двенадцатая

Небывалый исход

Азиатский капитализм

Во второй половине XIX века в самодержавной России начинает развиваться капитализм. Но это был воровской, азиатский капитализм.

Когда Карамзина попросили дать короткое определение Российской империи, знаменитый писатель и историк определил страну одним словом: «Воруют».

После смерти Николая необъятная страна занимала последнее место среди европейских держав по количеству железнодорожных путей. Теперь начинается бурное железнодорожное строительство. И с самого-самого начала у изголовья рождающего русского капитализма стоят наши вечные азиатские спутники – бюрократия и ее законные дети – бесстыдное воровство и взятки.

Князь Владимир Мещерский вспоминал о тогдашнем железнодорожном строительстве:

«Эта железнодорожная вакханалия была курьезом… потому что главными воротилами являлись люди, про которых всякий спрашивал: что общего между ними и железными дорогами? И действительно, никто не мог понять, почему такие люди, как фон Мек, Дервиз, Губонин, Башмаков и проч. и проч., которые не имели… никаких инженерных знаний, брались за концессии, как ни в чем не бывало и в два-три года делались миллионерами… Я помню младшего брата Дервиза, моего товарища, Ивана бедным чинушкою в Сенате, а затем проходит несколько лет, и этот бедный чинушка меня принимает во всем блеске своего железнодорожного величия в роли кесаря Рязанской железной дороги… Ответ, как оказался, весьма простой: концессионеры прибегали к крупным взяткам… и эти-то взятки и были главною причиною крупных и баснословных нажив… этих монте-кристо железнодорожной вакханалии!». За взятки получали они концессии от Министерства путей сообщения.

Темными махинациями создаются небывалые состояния. Появляются богатейшие русские капиталисты – «новейшие господа» – как их называют. И поэт Некрасов писал:

…Грош у новейших господ

Выше стыда и закона;

Нынче тоскует лишь тот,

Кто не украл миллиона.

Бредит Америкой Русь,

К ней тяготея сердечно…

Шуйско-Ивановский гусь —

Американец?.. Конечно!

Что ни попало – тащат,

«Наш идеал, – говорят, —

Заатлантический брат:

Бог его – тоже ведь доллар!..»

Правда! Но разница в том:

Бог его – доллар, добытый трудом,

А не украденный доллар!

Русский капитализм укрепляет у русских демократов веру в необходимость избежать капиталистического пути. Презрение и ненависть к капитализму – основная черта молодой русской интеллигенции.

«Мы презирали грязь материальных похотей, банков, концессий, нам было душно в чаду акций, дивидендов, разных узаконенных мошенничеств…», – писал молодой современник. Русская мечта – это поделить по справедливости, то есть поровну. Русская ментальность – антикапиталистична.

«В России интересы распределения и уравнения всегда превалировали над интересами производства и творчества», – писал наш великий философ Бердяев.

Идея особого русского пути к благоденствию – пути в социализм – завладевает умами радикалов. И путь этот лежит через крестьянскую общину. (В русском селе не было частной собственности на землю – землей владело «общество», то есть все крестьяне села сообща.)

Надо было только разбудить неграмотного русского мужика. «Чтобы русский народ смог осознать свое рабство, отказался жить в этом рабстве и подготовился к осознанному восстанию против подобной жизни» (Петр Лавров).

Восставшие крестьяне с их «древним общинным инстинктом» и должны были повести Россию в социалистический рай.

Чтобы разбудить мужика, нужны были агитаторы – новые апостолы.

И со страниц герценовского «Колокола» зазвучал призыв: «В народ! К народу!»

Вчерашний царский полковник Петр Лавров писал: «Каждое удобство жизни, которым я пользуюсь… куплено кровью, страданиями и трудом миллионов… Каждый “развитой человек”, каждая “критически мыслящая личность” обязаны вернуть долг – заняться просвещением народа и разбудить народ…».

В это время русское правительство, обеспокоенное влиянием радикальных идей на русскую молодежь за границей, предписало всем учащимся на Западе – вернуться в Россию. Предписало на свою беду.

Опасный бумеранг, запущенный когда-то правительством на Запад, теперь возвращался обратно. Русская молодежь возвращалась на родину, подхватив эту невиданную доселе фантастическую идею – идти в народ. Чтобы слиться с народом и разбудить его.

Христианское начало – служение убогим и сирым, возвращение долга народу – пленило тогда молодых людей куда больше бакунинских и марксовых идей.

И из города в город, из уст в уста начинает передаваться удивительный призыв к молодым – ИДТИ В НАРОД.

Готовился небывалый в истории коллективный исход молодежи из городов в забитые темные русские деревни.

«Ничего подобного не было ни раньше, ни после… Казалось, тут действовало скорей какое-то откровение. Точно какой-то могучий клич, исходивший неизвестно откуда, пронесся по всей стране… И все, в ком была живая душа, отзывались и шли на этот клич, исполненные тоски и негодования на свою прошлую жизнь. Оставляли родной кров, богатство, почести, семью, отдавались движению с тем восторженным энтузиазмом, с той горячей верой, которая не знает препятствий, не меряет жертв и для которой страдания и гибель являются самым жгучим, непреодолимым стимулом к деятельности», – писал молодой дворянин Сергей Кравчинский. Окончивший знаменитое Михайловское артиллерийское училище (как и Бакунин), он послужил год офицером в провинции, вышел в отставку и сейчас один из первых «шел в народ».

«Прислушайтесь – со всех сторон огромной родины нашей, с Дона и Урала, с Волги и Днепра, растет клич: “В народ! К народу!”», – писал в восторге Герцен.

Третье отделение немедленно получило информацию о готовящемся странном движении.

Главноуправляющим Третьим отделением стал в это время генерал-адъютант Александр Потапов, вчерашний начальник штаба корпуса жандармов. Он был совершенно предан прогнанному Шувалову. Другими качествами Потапов похвастаться не мог, руководитель он был абсолютно ничтожный. (В иных властолюбивый Петр IV и не нуждался.) И Потапов совершенно растерялся, читая агентурные сведения. Вроде никакой организации нет… а между тем назревает что-то организованное и массовое. Вроде нужно арестовывать, но не очень понятно, кого арестовывать и за что. Нет явных зачинщиков, смутны цели, которые так трудно оказалось сформулировать агентам Третьего отделения.

Впрочем, у самих «народников» (так назовут участников этого небывалого похода в народ) цели были самые разные.

Зачем шли народники?

Одни молодые люди шли раскрывать народу глаза на царя, на угнетение, в котором живет, чтобы поднять народ на восстание. Другие просто желали обучить народ грамоте, помочь ему выбраться из тьмы и нищеты, третьи шли учиться у самого народа – узнавать, каков его идеал лучшей жизни.

Девушки, еще вчера избалованные богатством, сдавали экзамены на народных учительниц, фельдшериц, акушерок – и шли в нищую деревню лечить и просвещать.

«Наши “планы” и “мечтания” были крайне неопределенны, – писал народник Л. Тихомиров. – Шли “посмотреть”, “осмотреться”, “ощупать почву”… а дальше? Может быть, делать бунт, может быть, пропагандировать… Но главное – в хождении в народ было нечто столь новое, заманчивое, интересное, которое требовало столько мелких занятий, не утруждающих головы (вроде изучения костюмов, манер мужиков, подделки паспортов и т. д.), требовало стольких лишений физических (которые удовлетворяли нравственно, заставляя думать каждого, что он совершает акт самопожертвования). И это наполняло все существо человека».

Но, как не раз бывало в нашей истории, героизм соединился с фарсом и окончился кровью.

Рождение террориста

Чтобы теснее слиться с народом, часть народников решила переодеться во все крестьянское. Для этого срочно покупали на толкучках потрепанные зипуны, поношенные сапоги и прочую народную одежду. А чтоб окончательно легализоваться, готовили поддельные документы.

Это был общий призыв: «сбросим жалкие сюртучишки и переоденемся в святые народные зипуны». Так насмешливо писал современник событий, наш крупнейший историк Василий Ключевский.

И уже упомянутый, вчерашний офицер Сергей Кравчинский вместе с товарищем, переодевшись в грязные зипуны, купленные у старьевщика, отправляются изучать народные нравы в одну из самых бедных харчевен на окраине столицы. Но добирались до харчевни молодые люди, естественно… на извозчике! «Нам подали пылающие щи в общей деревянной миске и с нею две большие деревянные ложки. В ней плавали накрошенные кусочки соленых бычачьих щек, которые называются “щековина”».

В харчевне сидели, в основном, извозчики в аккуратных армяках, и наши «нигилисты» в грязной одежде выглядели довольно странно. Так что хозяйка властным тоном заявила: «Деньги вперед!»

…Начав не без отвращения есть щековину, молодые люди попытались вывести извозчиков на разговор о тяжелой жизни народа. Но извозчики торопились окончить свой обед, чтобы быстрее продолжить работу – так что отвечали отрывистыми, односложными фразами. После чего будущие народники поспешили домой, чтобы побыстрее сбросить вонючую одежду и отправиться в приличный трактир – заесть ужасную щековину!

Но решение твердо – и подготовка к хождению в народ продолжается. Они решают научиться какому-нибудь бродячему ремеслу. Необходимо хоть что-нибудь уметь делать, чтобы путешествовать по деревням, просвещая народ.

На общем собрании идущих в народ решают сделаться бродячими сапожниками. Хорошего шитья сапог народ не требует – было бы прочно, потому и выучиться можно очень быстро. Учить ремеслу приходит мрачноватый неразговорчивый сапожник-финн. Финн верил: если в России произойдет революция, то и его родина станет свободной.

И вот наступила пора: первые народники отправляются в путь. Скопированы карты местности. Последняя ночь в родном доме – и прощай, столица!

Одетые по-крестьянски в полушубки, с котомками на плечах, выходят по двое, внимательно оглядываясь вокруг – а вдруг за ними уже следит всесильное Третье отделение? Вот наконец и Николаевский вокзал. И провожающие кричат «счастливый путь» этому авангарду великого движения.

И уже завтра за ними отправятся в народ их провожавшие, а потом все новые и новые отряды молодых людей.

Описанное происходило в марте 1874 года. Так начиналось «хождение в народ».

Но путь в народ оказался непростым. Карты, по которым они шли, оказались неверными. Только в пути поняли: в России ориентироваться надо не по картам, а по разговорам со знающими людьми. Вспомнили нашу бессмертную поговорку «язык и до Киева доведет». Но когда дошли до первой деревни, добрые крестьяне отказали им в ночлеге. Да и сапожников в деревнях оказалось великое множество, так что надо было придумать, чем еще можно заняться. Особенно трудно давалась необходимость притворяться народом, то есть лгать на каждом шагу. Все лето большинство пробавлялись случайными работами. И, как правило, народников прогоняли за неумение. Нанимались пахать, но не умели запрячь лошадь. Прогнали. Рыбачили, но не умели как следует поставить сети. Опять прогнали.

«И все-таки это было для меня счастливое время… как легко дышалось, – вспоминал один из участников. – Хотя впросак все время попадали. Помню, я нашел в своей рубахе каких-то белых блох… говорю об этом работавшим с нами, а они от смеха чуть не умерли – какие это блохи?.. Ты что сдурел, малый, это – вши!». Так дворянские дети познакомились с главным народным насекомым.

Но все это время они выполняли главную задачу – агитировали крестьян.

В условленных местах их ждала запрещенная литература. Ее подвозили их товарищи на телегах, спрятав под сеном. Литературу печатали эмигранты на Западе и с великими трудами доставляли в Россию. Но раздавать ее было некому. Никто из крестьян не умел читать – все были неграмотны. Решено было читать самим вслух. Но слушать крестьяне не хотели. В лучшем случае засыпали, в худшем – шли доносить на странных «крестьян», которые не умеют пахать, но умеют читать. Только однажды народник Николай Морозов во время чтения антиправительственных стихов увидел неподдельный интерес на лице крестьянина и даже какую-то особенную озабоченность…

Он тотчас прервал чтение.

– По-моему, ты что-то хочешь сказать? – с надеждой спросил он.

– Сапоги у тебя справные, – сказал крестьянин. – Где ж ты купил такие?

Все чаще среди агитаторов возникали разговоры:

– …Что мы здесь делаем?! Только время теряем… Ты же видишь, каков народ… Их в животных превратили, даже хуже. Животное о свободе мечтает, а это так – водоросли. Может быть, через сто лет проснутся.

– Ну, нет! Более чем три-четыре года ждать революцию я не согласен!

И многие из ушедших в народ весьма скоро решили вернуться в города и заняться любимым делом – революцией.

Но работавшие учителями и фельдшерами терпели дольше.

Сероглазая красавица дворянка Вера Фигнер вернулась в Россию из Швейцарии (в Лозанне изучала медицину). В России закончила фельдшерские курсы и отправилась фельдшерицей в деревню вместе с сестрой. Здесь Вера Фигнер изумляла красотой и манерами уездное начальство.

«Скоро я очутилась в Студенцах – громадном селе. До сих пор я знала о крестьянской бедности и нищете по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам… Теперь восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть в разъездах по деревням и селам. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой «въезжей», куда тотчас же стекались больные… 30–40 пациентов моментально наполняли избу; тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… болезни все застарелые, у взрослых на каждом шагу – ревматизм, …почти все страдали накожными болезнями… Катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца – и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных. …И когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели. И мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за лицемерие – давать все эти лекарства среди такой обстановки… Не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе? Не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения?»

Наконец, не выдержала и уехала. Оказалось, «нужны десятилетия, чтоб пробудить спящий глубоким сном забитый народ». К этому подвигу в России были готовы единицы. Теперь народники один за другим покидали деревню, не выдержав общения с любимым народом. Захотелось быть со «своими»…

«Потянуло в город с неотразимой силой. Не могу больше жить в деревне – знаешь: совсем обалдел! Тоска порой берет, хоть ревмя реви! Хочется поговорить со “своим” человеком, книжку почитать – совсем одичал! Раз – поверишь ли? – захотелось на “нашем” языке поговорить, и я обратился к печке и стал говорить с ней, воображая, что со “своим” веду разговор!» – писал один из них.

Но главное – нетерпеливые революционеры уже соскучились по столкновениям с правительством. Молодые люди вместо безвестной работы захотели зримой борьбы.

И как написал знаменитый радикал Г.В. Плеханов: «Революционное народничество погибало не под ударами полиции… а в силу… настроения тогдашних революционеров, которым во что бы то ни стало хотелось “отомстить” правительству за его преследования и вообще вступить с ним в “непосредственную борьбу”».

И правительство им в этом помогло. Новый шеф жандармов Потапов придумал дать крепкий урок молодежи, посмевший агитировать в народе.

Полиция начала сажать этих молодых идеалистов, будто выполняя то, к чему призывал Нечаев.

В 37 губерниях было арестовано четыре тысячи народников. Целых три года шло следствие, молодежь содержали в одиночных камерах. Итоги: 38 сошли с ума, 44 умерли в тюрьме, 12 самоубийств.

И в октябре 1877 года состоится небывалый «Процесс 193-х». Судили 193-х народников по обвинению в создании организации с целью свержения существующего строя. Это был крупнейший в истории русского суда политический процесс. Ни на одном из тогдашних процессов состав защитников не был таким блестящим. На «Процессе 193-х» собрался весь цвет русской адвокатуры: В.Д. Спасович, Д.В. Стасов, П.А. Александров, Н.П. Карабчевский, Г.В. Бардовский, Е.И. Утин, П.А. Потехин, А.Л. Боровиковский, А.Я. Пассовер и так далее. 35 лучших адвокатов, известных всей образованной России, защищали народников.

И это был ответ общества. Власть все более становились непопулярной.

Подсудимые и адвокаты будто соревновались в обличении власти.

Известнейший адвокат П.А. Александров сказал в своей речи об устроителях процесса: «Вспомнит их история русской мысли и свободы и в назидание потомству почтит бессмертием, пригвоздив имена их к позорному столбу!»

Больше половины обвиняемых бойкотировали процесс. От их имени с речью выступил народник Ипполит Мышкин. Речь сделала Мышкина знаменитым. Он славил народников, издевался над правительством (читай – государем).

И Председатель суда был вынужден прервать его, но Мышкин не слушал. Тогда Председатель приказал жандармам навести порядок. Те попытались вывести Мышкина из зала. В ответ остальные подсудимые начали трясти решетки, выкрикивали проклятья, публика металась по залу, несколько женщин упали в обморок… Председатель суда объявил о закрытии заседания, члены суда последовали за ним. Жандармы с саблями наголо выпроваживали из зала подсудимых и публику. Защитники с лекарствами старались привести в чувство женщин, лежавших в обмороке. Прокурор В. Желеховский растерянно выкрикивал: «Это революция!»

103 человека были приговорены к разным видам наказания, из них 28 – осуждены на каторжные работы. 90 подсудимых были оправданы, но государь захотел проучить и их! По решению императора 80 из оправданных были сосланы административным порядком.

Во время этих преследований окончательно умерла мирная идея хождения в народ.

Происходило опасное преображение вчерашних народников, о котором так мечтал «бес» Сергей Нечаев, сидевший в это время в крепости.

«Пропагандист 1872–1875 годов. В нем было слишком много идеализма. И уже начал вырабатываться иной тип революционера, готовый занять его место. На горизонте обрисовывалась сумрачная фигура, озаренная точно адским пламенем, которая с гордо поднятым челом и взором, дышавшим вызовом и местью, стала пролагать свой путь среди устрашенной толпы, чтобы вступить твердым шагом на арену истории. То был террорист!» – писал вчерашний народник и завтрашний знаменитый террорист Сергей Кравчинский.

«Земля и воля»

Так оно и было! В 1876 году вернувшиеся народники собрались в столице – обсудить итоги и уроки «хождения в народ». Они решили образовать партию. Это была уже опасная партия, названная позже «Земля и воля». Так когда-то назвали свою партию Чернышевский и его соратники. Последователи Рахметова не забывали о своем кумире. В уставе «Земли и воли» были записаны любимые идеи русских радикалов: вся земля должна быть передана крестьянам, царизм должен быть уничтожен, Россия должна идти к социализму своим особым путем – минуя капитализм, через крестьянскую общину. Но было в уставе нечто совсем новое – право на политическое убийство! Правда, пока лишь на политическое убийство как акт возмездия за несправедливость, как ответный акт самозащиты в «специальных случаях»…

Членами организации стали народники, которых мы уже упоминали, – Кравчинский, Фигнер, Морозов, Тихомиров. Все будущие великие террористы!

6 декабря 1876 года у Казанского собора, где 10 лет назад молился царь после неудачного покушения, состоялась демонстрация. У любимого собора государя над демонстрантами впервые было поднято красное знамя.

Полиция разогнала демонстрацию, арестовала два десятка землевольцев. Но в их числе не было никого из главарей «Земли и воли», они все сумели уйти.

Центральной фигурой на скамье подсудимых стал рядовой землеволец А. Емельянов, преданный суду под своей революционной кличкой Боголюбов. Именно ему – Боголюбову – суждено было вскоре войти в русскую историю.

Так государь сделал еще один, уже большой, шаг к Екатерининскому каналу.

Он не мог не чувствовать: наступало тревожное время. И царь начинает метаться. Вместо Потапова главой Третьего отделения сделал генерал-адютанта Мезенцова. Но безынициативный и несколько ленивый Мезенцов окажется копией Потапова.

«Сонный тигр» – так прозвали Мезенцова.

И как бывало и будет в России – выход из столкновения с обществом Александр увидел в популярной войне.

Балканская война

Военная реформа преобразила армию, паровые суда были построены. И Турция щедро дала поводы для начала войны.

В 1875 году в Боснии и Герцеговине, измученными надругательствами турок, поднялось восстание. Ответом была беспощадная резня. Славян убивали зверски, насиловали женщин, сажали на кол младенцев. Сожженные деревни, отрезанные головы… Возмущение турецкими зверствами охватило русское общество.

В 1876 году в ответ на надругательства турок сербский князь Милан Обренович поднимает восстание. Сербия объявляет войну Турции. Это было внове: вассальное княжество объявляло войну своему суверену. Вместе с князем Миланом выступили черногорцы. Вспыхнуло восстание славян и в Болгарии.

В обеих столицах – Москве и Петербурге – шли непрерывные демонстрации с призывами помочь братьям-славянам. Общество требовало войны. И даже нигилисты в подпольных прокламациях требовали начать войну и обвиняли правительство в предательстве братьев-славян.

Александр видел: он вновь мог соединиться с обществом. Победоносная война могла вновь сплотить Россию. Жертвенные идеи молодых людей могли найти выход в этой войне.

«Великий восточный орел взлетел над миром. Не покорять, не расширять границы он хочет, а освободить, восстановить угнетенных и забитых, дать им всякую жизнь на благо человечества… а вот этому-то не хочет поверить Европа», – писал в это время Достоевский в «Дневнике писателя».

Но министры были против войны. Министр финансов объяснял государю, что экономика России, потрясенная реформами, не перенесет войны. Военный министр тоже был против, ибо военная реформа не доведена до конца. Министр иностранных дел, осторожнейший Горчаков, говорил о непременном конфликте с Западом в случае наших побед и возможном выступлении Англии.

Государь дал возможность Горчакову поискать компромисс. Прошли конференции послов европейских держав в Лондоне и Стамбуле. Послы потребовали от султана положить конец зверствам, незамедлительно провести реформы в славянских провинциях. Но, как и предполагал царь, Англия повела двойную игру. Английский премьер Дизраэли тайно поддержал Порту и советовал туркам быть несговорчивыми. И Порта гордо отклонила требования послов.

Так Дизраэли приблизил желанную царем войну.

Но, готовясь к войне, следовало успокоить могущественную Англию. Через дочь – герцогиню Эдинбургскую – Александр сообщил королеве Виктории: «Мы не можем и не хотим ссориться с Англией. С нашей стороны было бы безумием думать о Константинополе и об Индии…» Только защитить братьев-славян – вот и все его притязания.

Об Индии он, конечно же, не думал. Но Константинополь… Эта вековечная мечта русских государей – не только освободить от турок славянские народы, но создать великую славянскую империю. Его великая прабабка Екатерина II назвала его дядю Константином в мечте, что тот станет первым императором возрожденной Византии. И Константинополь сбросит с себя это чужое имя – Стамбул. С тех пор многочисленные Константины в романовской династии были напоминанием об этой мечте – возрожденной Византии. И крест с мозаикой великого храма Константинополя лежал в гробе отца.

И Александр решился – воевать. Но пока вслед за министрами он выступает… противником войны! Как бывало во время принятия ответственных решений, он хочет, чтоб его уговаривали. И военный министр Милютин записывает антивоенные речи царя:

«Я не менее других сочувствую несчастным христианам Турции, но ставлю выше всего интересы нашей страны. Мы не можем втянуться в европейскую войну». Но в конце государь добавил фразу, которую внес в дневник военный министр, уже начинавший понимать тайное: «Но если нас заставят воевать, мы будем воевать».

Уже осенью того же 1876 года царь созвал всех министров в Ливадии. И министры с изумлением услышали решительные речи… наследника, призвавшего начать войну.

При прежних царях наследники, как правило, хранили молчание. Это была традиция. Ни Елизавета, ни Екатерина II, ни Павел I, ни Александр I, а тем более его отец никогда не интересовались мнением наследников. Послушный «бульдожка» Саша, участвовавший во всех заседаниях Комитета министров и Государственного Совета, всегда хранил молчание. И вдруг так решительно выступил! Но Александр сделал удивительно мягкий выговор наследнику за резкость суждений. Царь отметил, будто к слову, что императрица держится таких же взглядов… и общество тоже. Так что он, пожалуй, против своей воли… возможно будет вынужден уступить!

И министры, наконец, поняли истинное желание монарха. Это была – война!

Царь действовал по-восточному. Уже вскоре старый вояка генерал Черняев оказался в Сербии и встал во главе сербского ополчения. («Конечно же, совершенно неожиданно для Петербурга и по собственному почину», – именно так объявил император.) Но вслед за этим царь приказал заявить державам, что давление общественного мнения не дает ему возможности сдержать поток русских добровольцев на Балканы. И он вынужден разрешить своим офицерам уходить в отставку и уезжать в Сербию… Военный министр Милютин запишет, «что Государь действует двойственно».

По всей стране возникают Комитеты добровольцев и собирают пожертвования восставшим братьям-славянам. В петербургских ресторанах под водку и цыганские пляски идут развеселые проводы добровольцев. Духовые оркестры играют марши на вокзале, и прекрасные девушки провожают отъезжающих героев. Идеалисты, патриоты, авантюристы, неудачники, запутавшиеся в долгах, или потерпевшие крушение в любви, или попросту, как писал Толстой, «бесшабашные люди, готовые и в шайку Пугачева, и в Хиву, и в Сербию» – все отправляются в Сербию. В толстовской «Анне Карениной» герой романа Вронский после самоубийства Анны выходит в отставку и уезжает воевать в Сербию. И многие вчерашние народники также поехали проливать кровь за братьев-славян.

Три с половиной тысячи русских волонтеров пересекли границу. Семьсот русских офицеров и две тысячи солдат оказались в ополчении Черняева.

Именно в это время Достоевский, славивший войну за освобождение славян, получил письмо.

Корреспондентка писала: «И вот кончилась мнимая рознь народа и интеллигенции… Среди приготовлений к войне за освобождение братьев-славян состоялось святое торжество примирения».

Это написала молодая женщина, народница Александра Корба, будущая участница покушений на царя. Написала, отправляясь на войну санитаркой, – помогать восставшим славянам.

Но турки оказались сильнее – армия Черняева потерпела сокрушительное поражение. Только ультиматум Александра остановил разгром славянских княжеств и готовившуюся резню.

Теперь было самое время для царя поддержать разбитых братьев-славян.

И все понявший военный министр Милютин запишет в дневнике о «нетерпении государя скорее взяться за оружие».

Наступил этот долгожданный в России день – 12 апреля 1877 года: Александр объявил войну Турецкой империи.

Что творилось! Какой восторг общества! В Москве, когда он ехал в Кремль, в Успенский собор, все главные улицы были заполнены ликующими людьми. Крики «ура», овации. На Соборной площади в Кремле – неописуемое зрелище… люди истерически хлопали, бросались друг другу на шею, рыдали… Россия переживала миг всеобщего единения – второй и последний «медовый месяц» любви Государя и Народа. И государь вспомнил дни отмены крепостного права. Тут бы ему вспомнить, что было после — вспомнить, как быстро проходит народная любовь. Но тогда…

К восторгу народа, царь отправился на войну. Но решил действовать, как когда-то его дядя Александр I против Бонапарта. Царь должен быть судьей, разбирателем споров, но ни в коем случае не главнокомандующим… Ответственность за боевые действия и кровь должен нести другой. Царь должен быть безгрешен.

На фронте он будет посещать госпитали, участвовать в обсуждении операций, разрешать споры, но главнокомандующим во главе двухсоттысячной Дунайской армии он поставил великого князя Николая Николаевича.

«Мужские представители династии были высоки – шесть футов. В нем же было без сапог шесть футов пять дюймов, так что все высокие Романовы и сам Государь казались значительно ниже его», – писал великий князь Александр Михайлович. Гигант Николай Николаевич был воплощением воинственности. «Он даже за столом сидел так прямо, словно каждую минуту ожидал исполнения национального гимна» (Александр Михайлович).

Флотом, естественно, командовал Костя. Другой брат – Миша (великий князь Михаил Николаевич, наместник на Кавказе) – командовал Кавказской армией. Армейскими частями командовали наследник и младший брат Владимир. Николай и Евгений Лейхтенбергские получили кавалерийские бригады.

Так что все руководители военных действий были Романовы. В этом заключался ход царя: не принимая официального участия в управлении армией, через них он мог проводить нужные решения.

Иностранные корреспонденты, сопровождавшие армию царя, насмешливо описывали, как приехали свита государя и генеральный штаб. Из многочисленных вагонов выгружались великолепные лошади, кареты с величественными кучерами, похожими на генералов. Под ветерком покачивались плюмажи из павлиньих перьев.

На все это великолепие смотрели беспощадные глаза бедных армейских офицеров. Они-то хорошо знали, что иные из этих разодетых господ никогда не вернутся обратно в Россию. То, что война будет кровавой, никто из армейцев не сомневался – у турок была отличная армия, подготовленная превосходными европейскими инструкторами.

План российского командования предусматривал завершение войны в течение нескольких месяцев, чтобы Европа не успела вмешаться в ход событий.

Компания началась с успеха: войска императора легко перешли Дунай, турки отступили. Царь отправил послание болгарскому народу: «Болгары, мои войска перешли Дунай, где уже не раз они сражались за облегчение бедственной участи христиан Балканского полуострова. Задача России – созидать, а не разрушать. Она призвана Всевышним промыслом согласить и умиротворить все народности и все исповедания в тех частях Болгарии, где совместно живут люди разного происхождения и разной веры».

Вперед был отправлен отряд генерала Гурко.

Гурко должен был захватить перевал, открывавший путь в Южную Болгарию и далее – дорогу на Стамбул. Началось кровопролитное сражение за деревню Шипку (Шибку) у подошвы Балканских гор. И здесь генералу Гурко преподнесли урок азиатской войны. Турки выслали парламентера с белым флагом навстречу двум наступавшим стрелковым батальонам Гурко. Русские, поверив, что турки сдаются, подошли вплотную к турецким позициям. И были встречены шквальным залпом турок, положившим на месте 140 солдат. Батальоны отступили с поля боя, оставив убитых и раненых.

Но уже вскоре государь читал телеграмму о падении Шипки. «Шибка, атакованная с севера и юга, покинута турками, причем брошены пушки, знамена и лагерь». Отряд Гурко поднялся в горы: Шипкинский перевал был захвачен. Путь в Болгарию и далее, на Стамбул, был открыт.

После взятия Шипки русские увидели прелести варварского Востока – у убитых были отрезаны руки, носы, уши, а у некоторых головы.

Преодолев Шипкинский перевал, русские полки и отряды болгарских добровольцев спустились в Долину роз, восторженно встреченные населением. Но на этом продвижение Гурко закончилось. Двадцатитысячное войско Сулеймана-паши встретило генерала и отогнало его отряд обратно, к Шипкинскому перевалу.

В это время главные силы русских (Дунайская армия) не могли двигаться вперед. На фланге русской армии повисла крепость Плевна, где стоял Осман-паша с пятнадцатитысячным гарнизоном. Оставить в своем тылу постоянную угрозу флангового удара Александр не мог.

Было решено наступать на Плевну и захватить крепость с ходу.

Но первое же наступление провалилось! Три тысячи русских солдат полегли на поле боя.

Ко второму штурму Плевны приготовились обстоятельней. Но подготовился и Осман-паша. В Плевну подошли подкрепления: 24 тысячи турок обороняли теперь крепость. За короткий срок Осман-паша превратил Плевну в неприступную твердыню, опоясанную оборонительными укреплениями и редутами.

Начался второй штурм русских. Он тоже был отбит. И закончился трагедией – теперь 7 тысяч солдат легли у стен Плевны.

Из Петербурга на Балканы привезли гвардию.

Война затягивалась. На Кавказском фронте великий князь Михаил оказался беспомощен. И там был тоже неуспех.

Наступил самый страшный – третий – штурм Плевны. К этому времени гарнизон Плевны составлял уже 34 тысячи. Турки и русские понимали – здесь, возможно, решалась судьба всей войны.

Великий князь Николай Николаевич не нашел ничего лучшего, как назначить решительный третий штурм на 30 августа – в День ангела государя.

Осадные войска были доведены до 50 тысяч плюс 32 тысячи присоединившихся румын. Уже оценив полководческие способности Николая Николаевича, государь предложил великому князю передать общее командование штурмом румынскому королю Каролю I.

И началось.

Александр глядел с высот в подзорную трубу – как бежали вперед маленькие фигурки солдат. Румыны, наступавшие на Плевну с восточной стороны, взяли Гривицкие редуты. И отряд генерала Скобелева должен был решить дело. На знаменитом белом коне, в белом мундире Скобелев (его прозвали «Белый генерал») повел своих солдат в атаку. Его встретил убийственный огонь. Но он сумел захватить два редута, защищавшие город. Путь в крепость был открыт. Осман-паша бросил в бой последние резервы. Закипело жестокое сражение – резня у ворот Плевны… И великий князь Николай Николаевич (в который раз!) загубил дело – он пожалел резервы. Меньше половины русских батальонов участвовали в решающем бою. Истекающий кровью отряд Скобелева оставил завоеванное – турки отбили редуты. Двенадцать тысяч русских солдат и четыре тысячи румын полегло на поле боя. Турки потеряли всего три тысячи. Это было самое кровопролитное сражение за все наши войны с Турцией.

Теперь Александру показалось, что провидение «награждает его вторым Севастополем». Грозила повториться отцовская катастрофа. И опять турецкая западня!

И все это время почти ежедневно он писал письма – ей.

В это время турецкие войска Сулеймана-паши получили приказ – прорваться на помощь Плевне. Но для этого им надо было овладеть Шипкинским перевалом.

Перевал обороняли русский (Орловский) полк и 5 тысяч болгарского ополчения.

Против них Сулейман-паша сосредоточил 25 тысяч войска.

Оборонявшие страдали от страшной жажды и голода. Но продолжали удерживать перевал. 9 августа турки пошли на решающий штурм Шипки.

Началось знаменитое шестидневное сражение. Турки атаковали в лоб сильнейшую часть русских позиций у скалы «Орлиное гнездо». Расстреляв патроны, защитники Шипки отбились камнями и ружейными прикладами от лезущих на перевал турецких солдат. Дрались все – генерал Радецкий сам водил солдат в атаку.

После трех дней яростного натиска Сулейман-паша приготовился к вечеру 11 августа окончательно уничтожить последнюю горстку сопротивлявшихся героев. Но именно тогда подоспела помощь. Девять тысяч солдат генерала Драгомирова стремительным маршем, делая по 70 километров в удушающую жару, подошли к перевалу – и с ходу атаковали войско Сулеймана-паши. Яростной атакой они отбросили турок от перевала. После непрерывных шестидневных боев перевал остался в руках русских. Четыре тысячи русских и болгар легли в землю на перевале.

И после этого началось героическое «Шипкинское сидение» защитников перевала. В горах выпал снег, перевалы замело, и ударили жестокие морозы. Именно в этот период русские понесли самые жестокие потери. Не от пуль, а от ледяной стужи. Как всегда, подвело воровство. Не доставили теплой одежды. В боях полегли сотни, а от болезней и обморожения – тысячи.

Близилась зима и на равнине. Перед армией Александра стояло теперь два решения. Одно – отступить за Дунай и там перезимовать. Это предлагал главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. Сие означало снять осаду Плевны, оставить Шипкинский перевал – отдать все, завоеванное кровью его солдат…

Было и другое решение – продолжить осаду Плевны и попытаться дожать противника. Это было очень рискованно после всех неудач.

Он написал ей ночью отчаянное письмо: «О, Боже, приди нам на помощь и заверши эту проклятую войну во славу России и во благо христиан. Это крик моего сердца, которое принадлежит тебе… Кумир мой, сокровище мое, жизнь моя!»

Утром он посетил госпиталь. Он увидел своего флигель-адьютанта – его ранило. Рядом умирал полковник-гусар. Его изувечило: ядро оторвало ногу. Ногу отрезали, и она лежала тут же, у кровати, в кровавом тазу.

Раненый адъютант почти в ужасе смотрел на государя: так изменился Александр II! Об этом же с изумлением напишет впоследствии фрейлина Толстая: «На войну уезжал бравый мужчина, с войны вернулся изможденный старик… У него так исхудали руки, что кольца сваливались с пальцев».

Его мучила астма, он постоянно был болен чем-то вроде дизентерии. Так он переживал ситуацию… Нервы, нервы!

Но как бывало не раз, в главную минуту этот обманчиво нерешительный человек становился железным. И Александр принял труднейшее решение – продолжить осаду Плевны и взять ее. За этим решением были будущие тысячи убитых… Ему не хотелось самому отменять решение главнокомандующего. И, видимо, он попросил вступить в игру военного министра. На очередном совещании в штабе военный министр Милютин вдруг осмелился резко критиковать решение великого князя Николая Николаевича. Министр заявил, что уход от Плевны нанесет непоправимый удар престижу армии, говорил о крови, пролитой солдатами. Великий князь в ярости предложил министру самому стать во главе войска.

Теперь государь смог стать арбитром.

Как всегда, он не обидел никого. Он поддержал предложение министра, но при этом попросил великого князя Николая Николаевича оставаться во главе войск.

Но в помощь ему (по совету министра) вызвал знаменитого военного инженера генерала Тотлебена, прославившегося в дни обороны Севастополя. «Помощь» заключалась в том, что Тотлебен стал истинным руководителем осады.

Приехавший Тотлебен отказался от новых штурмов. Он решил сначала добиться полной блокады крепости. Для этого надо было перерезать дорогу, по которой осажденный гарнизон получал подкрепления. Подступы к ней охраняли турецкие редуты. Но русский отряд в 20 тысяч человек во главе с все тем же бравым генералом Гурко после беспощадного штурма взял турецкие редуты. Теперь Плевна была блокирована. К середине ноября уже 100 тысяч войска осаждали крепость, где закончились запасы продовольствия. И тогда Осман-паша попытался вырваться из обреченной Плевны. Но русские загнали его обратно, в крепость. Шесть тысяч турок легли в тот день в кровавое поле Плевны.

И наступил великий день – Осман-паша с остатками своей армии сдался в плен.

Осман-паша стоял перед государем. Он протянул ему свою шпагу. Александр помнил об отрезанных головах, об изувеченных трупах, об убитых пленных. 32 тысячи русских лежали под Плевной. Но Александр не забывал: перед ним стоял человек Востока, у которого было свое понимание войны. И он был храбрый воин. И Александр преподал ему урок рыцарства. Как когда-то преподал его Шамилю.

Он взял шпагу турка, подержал ее в руке и… вернул Осман-паше, ожидавшему казни. Как было сказано: «В знак уважения к доблести воина».

В плененной крепости был отслужен благодарственный молебен. И чтобы поддержать дух брата (и не самого талантливого полководца) великого князя Николая Николаевича, Александр наградил его Георгиевским крестом.

Путь на Стамбул был открыт. Радость, как и беда, приходит не одна. На Кавказском фронте помощь брату Мише оказал генерал Лорис-Меликов. «Великолепный армянин» (как его называли) взял штурмом неприступные турецкие крепости – Ардаган и Карс, и теперь осадил Эрзерум. Так пришли великие победы.

В это время в горах разыгралась метель. Наступая по пояс в снегу, русские солдаты разгромили на перевалах турецкие отряды, спустились с Балкан и 23 декабря без боя заняли столицу Болгарии Софию.

Но, как записал министр граф П.А. Валуев в дневнике, «политический горизонт хмурится, наблюдая наши победы…». Дипломатия Англии становилась все более жесткой, и это приободрило Турцию. Чтобы задержать продвижение русских войск и выиграть время (на случай, если Англия решится открыто оказать помощь), турки предложили начать переговоры о перемирии. Вместо ответа русские войска начали марш на Стамбул! Великая мечта о Константинополе становилась явью.

Русская армия двигалась по безлюдным селениям. Местное население, перепуганное слухами о мстительных славянах, готовящих резню, бежало в панике. Дорога была запружена повозками, экипажами… Бедняки брели пешком, толкая перед собой телеги с жалким имуществом, и часто гибли в давке на дороге, сбитые экипажами богатых. На обочинах трупы людей валялись вперемешку с трупами лошадей и перевернутыми телегами…

В это время отряд «Белого генерала» Скобелева стремительно шел к Адрианополю – второй столице Турции. С боем брали турецкие позиции, мосты, железнодорожные станции. По пути Скобелев разгромил отряд египетского принца Гассана, шедшего оборонять Адрианополь, захватил большой обоз и около сотни верблюдов, раздав их по полкам. И уже вскоре русские солдаты сидели на верблюдах. Причем понятливые животные быстро научились понимать излюбленные русские солдатские выражения.

8 января Скобелев без боя занял Адрианополь. Через 9 дней он уже стоял в восьмидесяти километрах от столицы Турции. И турецкое правительство опять запросило перемирия. 19 января в Адрианополе, куда переместился штаб Дунайской армии, состоялось его подписание. Хотя военные действия прекратились, марш русских войск на Стамбул не остановился… Ближе всех к Стамбулу подошел генерал Скобелев. Он занял небольшой городок Сан-Стефано и вышел к берегам Эгейского моря. Теперь «Белый генерал» находился всего в двенадцати километрах от столицы Турции – великой столицы древней Византии.

И это был ключевой миг войны: русские стояли у Стамбула – у вожделенного древнего Константинополя. Царьграда – как звали его с почтением в Древней Руси. Древняя мечта Руси могла осуществиться. С XVI века существовала эта гордая формула – «Московское царство – есть Третий Рим. Был первый Рим – Рим Цезарей, и погиб. Потом была Византия – наследница Рима. Погибла. И наконец, Москва – Русское царство – Третий, последний Рим. И четвертому Риму уже не быть». Отсюда из Византии пришло на Русь православие. И вот Русь пришла освобождать колыбель православия, его гнездо – второй Рим.

«Константинополь, рано ли, поздно ли, а должен быть наш!» – заклинал Достоевский («Дневник писателя»).

И многие тогда в России считали: возможность взять Константинополь дарована ей самим Богом.

Как мечтал взять Константинополь Александр! Это было бы величайшим продолжением. Освобождение крестьян от рабства. И освобождение от мусульманского рабства древней столицы православия. Он становился истинным Освободителем.

И тогда Англия пригрозила войной, если русские войска займут Стамбул. Чтобы ситуация стала совсем ясной, английское правительство послало к Дарданеллам флот, и султан разрешил судам войти в Мраморное море. Одновременно главные силы английского флота стали концентрироваться у острова Мальта. Королева Виктория заявила, что «скорее отречется от престола, чем позволит русским войти в Стамбул».

Но вся русская армия требовала освободить священный для России город.

Умолял занять Константинополь великий князь Николай Николаевич и все генералы. Говорили царю, что угрозы Англии – пустая риторика… Англия предпочитает воевать чужими руками. А желающих начать войну с Россией сейчас нет. Но старый Горчаков чувствовал совсем иное. Англия начнет войну, ибо мы сейчас слишком истощены войной прошедшей. И, понимая это (как в Крымскую войну), к Лондону присоединятся другие. И в первую голову – Австрия.

Горчаков заклинал царя остановиться – не брать опасной столицы.

Александр понимал, что Горчаков прав. Когда приходит решающий час, Англия действует своими руками. И доблесть ее солдат узнал Наполеон при Ватерлоо и его отец в Крымскую войну.

Против Горчакова яростно выступил воевавший вместе с отцом наследник. Впервые его Саша был воистину самостоятелен. Впервые посмел настаивать, зная, что отец решил иное. И как бывает с очень занятыми родителями, Александр вдруг осознал, что сыну пошел уже четвертый десяток, что он уже приблизился к тому возрасту, когда он сам вступил на трон…

Наследник выступил с любимой им славянофильской речью – там были и Константинополь, и братья-славяне, и великая славянская империя – все, что стало царю постылым после пролитой крови, гибели десятков тысяч его солдат.

Наследник и воспитатель

Император знал, что ретрограды давно уже группируются вокруг Саши. Усмиритель Польши Муравьев имел огромное влияние на сына. И Саша радостно слушал погромные речи ненавистника Запада. К счастью, Вешатель скоро умер. Знал, что наследник открыто позволяет себе вздыхать о доброй крепостной старине. Знал, как легко поддается чужому влиянию его упрямый Саша. Знал, что в последнее время главным советчиком сына стал его вчерашний воспитатель Константин Победоносцев, с которым наследник был теперь неразлучен.

Константин Победоносцев окажет огромное влияние на русскую историю.

Сын университетского профессора и сам бывший профессор-правовед, Победоносцев с энтузиазмом участвовал в судебной реформе, был одним из творцов Судебных уставов 1864 года. Но последующие события – пожары, прокламации, студенческие волнения, покушение на царя – совершенно изменили его. «Страх ушел – оттого и гибнет Россия», – записал как-то в дневнике известный нам Никитенко. И это же становится главной мыслью Победоносцева. Вчерашний участник реформ сделался непримиримым врагом реформ. С тех пор вся энергия, блестящая эрудиция этого человека были направлены на подавление всего нового.

Но Александр оставил его воспитателем Саши. И позволил стать властителем дум сына. Что было за этим? Вечное родительское: не заметил – был занят делами, романами, потом второй семьей? Или? Или где-то в подсознании ему нравились взгляды сына? Ибо вторая часть души нашего двуликого Януса разделяла нынешние мысли Победоносцева.

Мир

Но Александр мучительно устал на войне. Призрак новой крови в европейском масштабе страшил. Для новой войны у него не было сил, а у страны не было средств. И он объявил наследнику, что мир будет заключен, ибо так решил он – Государь. Артуров меч русских самодержцев был поднят: «Я так повелеваю, я так хочу». И наследник тотчас отступил. Но для престижа император грозно приказал: в случае высадки англичан в Константинополе немедленно занять великий город. Но коли турки предложат выгодный мир, столь же немедленно его заключить…

Он знал, что англичане не высадятся, а турки мир предложат. И турки предложили. Теперь он мог возвращаться в Петербург. Он не мог более без нее. Недаром эти умные восточные старики клали в постель юных красавиц. Она была его жизнью, только ее молодость давала силы.

И объяснив на прощанье брату-главнокомандующему: «Константинополь – это новая война», император повелел заключать мир. Он отбыл в Петербург, к восторгу последовавших за ним придворных.

Небольшому городку Сан-Стефано (совсем недалеко от невзятого Стамбула-Константинополя) суждено было стать местом подписания договора.

И вскоре тихая жизнь маленького городка была нарушена появлением множества важных лиц – военных и гражданских. Следом за ними потянулись актеры, певички с многоязыким репертуаром. Теперь по городу ездили великолепные экипажи. В короткий срок Сан-Стефано превратился в этакий маленький Париж.

3 марта 1878 года Сан-Стефанский договор был подписан.

Сербия, Черногория и Румыния признавались независимыми государствами.

В Сербии начала править династия князя Милана – династия Обреновичей.

Босния и Герцеговина получали автономию. Болгария после пятивекового турецкого господства становилась фактически независимым государством. Единственное ограничение – она обязывалась платить дань Турции.

Россия получила триста десять миллионов рублей контрибуции, южную часть Бессарабии, потерянную во время Крымской войны. На Кавказе к России присоединялись крепости Ардаган, Карс, Батум и Баязет.

Фельдмаршал

Стоять у Константинополя и не взять его! Конечно, это было великим разочарованием для русского общества.

И все-таки война окончилась победой, и мирный договор в Сан-Стефано был успешным, и царь победил вместе со своей армией. Вернувшись домой, Александр захотел отпраздновать это. Оба воевавших брата – великий князь Николай Николаевич и великий князь Михаил Николаевич – были произведены в генералы-фельдмаршалы. Но не они одни.

Как доказал исследователь А. Вилков, высшее воинское звание возложил на себя и сам царь. В памятной книжке Александра II за 30 апреля 1878 года Вилков нашел запись самого Александра II: «Отрадно, братья просили меня носить фельдмар[шальские] отличия… я укреп[ил] фельд[маршальские] погон[ы] на генер[альский] сюрт[ук]…».

И как положено в рыцарских романах, прекрасная возлюбленная дарит ему новые знаки отличия.

Александр пишет ей той же ночью: «Маршальское отличие, которое мои братья упросили меня принять от имени армии, признаюсь, доставило мне удовольствие, и я заранее благодарю тебя за погоны, которые ты хочешь мне подарить».

Но по существующему обычаю, царь не должен был присуждать звания самому себе. И подобное производство – «по просьбе братьев» «от имени армии» – вызвало смущение у ближайшего окружения государя. Военный министр Дмитрий Милютин записал в дневнике:

«…Оба брата, фельдмаршалы, пошли к государю и просили его принять также звание фельдмаршала. Признаюсь, я полагал, что это странное предложение будет отвергнуто, но, к удивлению моему, в тот же день государь приказал наложить на свои эполеты и погоны знак фельдмаршальских жезлов».

Царь был щепетилен. Отсутствие одобрения сподвижников, видимо, подействовало. Возможно, поэтому не последовало никаких официальных объявлений о возложении царем на себя этого высшего воинского звания.

Но погоны фельдмаршала победитель турок носил, и они сохранились до наших дней. Дошел до наших дней и фельдмаршальский жезл, изготовленный для государя.

Впрочем, уже летом 1878 года у нового фельдмаршала появились весьма печальные заботы: Россия потерпела жестокое дипломатическое поражение.

«Нагло срывают с тебя победный венец»

Сан-Стефанский мирный договор вызвал гневную реакцию Англии и Австрии. И тогда хитрый Бисмарк предложил примирить всех. В Берлине был назначен конгресс великих европейских держав. В свое время сам Бисмарк после победы над Францией сумел избежать подобного конгресса (который обсудил бы его победоносный мирный договор с поверженным Парижем).

Но старый Горчаков не сумел.

Итак, в Берлин поехал канцлер Горчаков. Старый пес решил доказать хозяину, что у него еще крепкие зубы. Окончилось катастрофой. Министр взял с собой некую секретную карту. Там были отмечены максимальные уступки, на которые следовало идти, если враги сумеют объединиться. Горчаков был нездоров, и в день открытия конгресса восьмидесятилетнего министра внесли на стуле. И далее судьба сыграла злую шутку с немощным князем. Рассеянный, больной, он случайно показал секретную карту английскому премьеру Дизраэли. И тот моментально все понял.

Теперь Англия и Австро-Венгрия уже не уступали. И тогда Бисмарк, конечно же, с грустью потребовал, чтобы его русские друзья согласились с этой плохой картой.

Так был заключен Берлинский договор.

В результате независимым остался только север Болгарии. Площадь Болгарского княжества урезалась почти втрое. Из приобретений по Сан-Стефанскому договору Россия возвращала город Баязет в Закавказье. Не воевавшая Австрия получила Боснию и Герцеговину в управление – до наведения там порядка. (В начале ХХ века Австрия аннексирует эти территории.) Территориальные приобретения Сербии сокращались.

После Берлинского конгресса министр Горчаков написал Александру: «Это самая черная страница моей биографии». «И в моей тоже», – ответил Александр старому министру. И это не было преувеличением.

Хотя в результате войны получили независимость славянские государства и Греция, хотя он добился (пусть и не целиком) осуществления мечтаний отца, хотя он вернул земли, потерянные по Парижскому миру (за исключением устья Дуная), но этого никто не хотел вспоминать.

Все как-то дружно забыли, что он сделал, и помнили только о том, что упущено. Особенно горестно восприняли итоги войны в недавно ликовавшей Москве. Те, кто звался «славянофилами», уже видели Россию во главе освобожденных славянских народов, видели православный крест и русский флаг над Константинополем. И вместо этого… Лучше бы не было победного марша на Стамбул, лучше бы не было достижений в Сан-Стефано, лучше бы не было обманутых великих надежд общества…

И начались протесты и выступления. Знаменитый славянофил Иван Сергеевич Аксаков – сын и брат столь же знаменитых славянофилов, идейный вождь славянофильской Москвы (за него вышла замуж известная нам фрейлина Анна Тютчева) – выступил на заседании Славянского комитета:

«Ты ли это, Русь-победительница, сама добровольно разжаловавшая себя в побежденную?.. Едва сдерживая веселый смех, западные державы нагло срывают с тебя победный венец, преподносят тебе взамен шутовскую с погремушками шапку, а ты послушно, чуть ли не с выражением чувствительнейшей признательности склоняешь под нее свою многострадальную голову! Если в нас при одном чтении газет кровь закипает в жилах, что же должен испытывать царь России, несущий за нее ответственность пред Историей? Не он ли сам назвал дело нашей войны “святым”? …Россия не желает войны, но еще менее желает позорного мира. Спросите любого русского из народа, не предпочтет ли он биться до истощения крови и сил?! Долг верноподданных велит нам …не безмолвствовать в эти дни беззакония и неправды, воздвигающих средостение между царем и землей, между царской мыслью и землей, между царской мыслью и народной думой…»

Раздраженный неблагодарностью, царь повелел: Комитет закрыть и выслать нашего Цицерона из Москвы в деревню. Впрочем, уже вскоре московский генерал-губернатор доложил, что «наш enfant terrible сидит тихо». И царь разрешил Аксакову вернуться в Москву.

Но, увы, это был не только голос славянофилов. Это был голос общества.

Война, которая должна была принести единение, принесла очередное разочарование в царе.

Все это происходило на фоне обычного в военное время падения благосостояния. Рубль на международном рынке упал на 40 процентов.

Война спровоцировала выступления ретроградов, недовольных ее исходом и реформами, и либералов, недовольных ее исходом и отсутствием реформ.

Вот что писал один из главных деятелей ретроградной партии, князь Мещерский: «Не будь этого печального исхода войны, анархическое движение осталось бы у нас по-прежнему хроническим недугом в умственной жизни России и не нашло бы почвы для себя, чтобы перейти в состояние острое и к дерзкому походу против государственного порядка».

Берлинский договор оказался пороховой бочкой для России.

И трагические события не замедлили начаться.

Выстрел

События эти начались с обстоятельств, которые по тем временам считались заурядными. В это время наш Янус, старательно глядевший назад, предпочитал иметь на службе людей исполнительных, то есть похожих на служак времен отца.

Генерал-адъютант Федор Федорович Трепов – петербургский градоначальник – был именно таковым. Государь знал, что Трепова не любили в обществе. Но уже свершилось: стоило ему кого-нибудь назначить, как его начинали дружно не любить… Александр с раздражением отмечал: чтобы теперь он ни делал – он ошибся.

Трепов, 60-летний сверстник государя, был, что называется, «старого закала папаша» – типичный николаевский Держиморда. Как писал зло современник: «У него на лице написана такая программа, что если четверть выполнит, десять раз надо повесить. И при том – какое благодушие!»

В тот летний день 13 июля 1877 года Трепов приехал в десять утра по каким-то делам в Дом предварительного заключения на Шпалерной улице. Здесь градоначальник встретил во дворе гуляющими вместе троих арестантов.

Один их них и был уже упоминавшийся нами член «Земли и воли» Боголюбов, арестованный за демонстрацию у Казанского собора и приговоренный к пятнадцати годам каторги. В Доме предварительного заключения Боголюбов ожидал исполнения приговора – отправки на каторгу.

Далее все было заурядно. Был градоначальник Трепов в плохом настроении, и ему не понравился Боголюбов – не так отвечал ему, не снял шапку… И выместил на нем градоначальник плохое настроение весьма обычно.

– В карцер его! Шапку долой! – и выбросил вперед руку, чтобы сбить шапку с головы заключенного.

Боголюбов, полагая, что генерал хочет его ударить, резко отпрянул. Шапка с его головы слетела, а сам Боголюбов, потеряв равновесие, пошатнулся и едва не упал. Эту сцену видели из окон Дома предварительного заключения многие арестанты, почти сплошь политические. Им показалось, что градоначальник ударил Боголюбова. Заключенные были люди молодые и страха николаевских времен, к сожалению для Трепова, уже не ведали. Более того, жаждали показать, как они относятся к власти. И градоначальник услышал проклятья, и полетело в него все, что можно было просунуть сквозь решетки: кружки, книги, зубочистки. Окончательно рассвирепевший Трепов велел поступить, как в добрые времена покойного императора, то есть наказать «по-отечески». Он приказал высечь Боголюбова.

Считая инцидент исчерпанным, Трепов уехал.

Но тут-то все и началось.

Охранники ненавидели политических. И на виду у глядевших из окон арестантов неспешно таскали шпицрутены в карцер, куда посадили Боголюбова. Так они дразнили политических. Но политические были люди нервные, и у некоторых революционерок начались истерики. Арестанты сквозь решетки проклинали власть и начали грозить общим бунтом. Все опасно накалилось… Об инциденте пришлось доложить министру юстиции графу Палену. Министр был, подобно Трепову, из исполнительных людей. Он заявил, что Трепов поступил хорошо: «Если начнутся беспорядки, пошлем на Шпалерную пожарную трубу обливать их холодной водою, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни будем стрелять».

Но беспорядки не начались, и история вновь казалась законченной.

Но опять не учли: новая эпоха гласности плохо сочеталась с действиями исполнительных служак. Об истории во всех подробностях тотчас поведали петербургские газеты. Журналисты, как и положено, не отличались сочувствием к градоначальнику, и статьи были соответственные.

И произошло!

24 января 1878 года уже забывавший об этой истории Трепов принимал прошения в канцелярии градоначальства. Одной из просительниц была девушка среднего роста, с продолговатым, бесцветным, каким-то нездоровым лицом и гладко зачесанными волосами. Она была одета в серый бурнус, с нелепыми фестончиками на подоле. В одной руке у нее было прошение, другая рука пряталась под бурнусом. Подав одной рукой прошение Трепову, другой она распахнула бурнус и выстрелила в градоначальника в упор из револьвера «Бульдог».

Она, видимо, волновалась. Как сама потом скажет, «очень трудно поднять руку на человека». Так что выстрел получился нелепым. Как записано в протоколе: «Арестованная нанесла генерал-адъютанту Трепову рану в полость таза пулею большого калибра». Попросту – угодила в задницу генерала.

Она никуда не убегала и дала себя задержать. Как описывает очевидец, «сидела на стуле, глядя в потолок близорукими серыми глазами и безразлично отвечала на вопросы следователя». Она сообщила, что Трепова никогда до сего дня не встречала. Стреляла она в него, потому что в газетах прочла о его зверском обращении с беспомощным заключенным. «Очень трудно было поднять руку на человека, но совесть заставила».

В это время в соседней комнате безуспешно пытались вынуть пулю из зада градоначальника. Всю эту картину увидел государь – он пришел навестить раненого Трепова.

Александр, приехавший недавно с фронта, все еще не мог оправиться после войны. Поднимаясь по лестнице, он «останавливался почти на каждой ступеньке и тяжело дышал», – вспоминал находившийся здесь же знаменитый юрист, Председатель Санкт-Петербургского окружного суда Кони. Кони был либералом. Такое было время – рядом с оголтелыми ретроградами соседствовали немногочисленные либералы – как воспоминание о прошлых реформах.

Вера Засулич – такова была фамилия стрелявшей двадцативосьмилетней девушки.

Ее история весьма типична. Родилась, конечно же, в дворянской семье (как и большинство революционеров). Окончила немецко-французский пансион в Москве и там же познакомилась с идеями народников. В 17 лет приняла решение посвятить свою жизнь служению народу и революции. Засулич переезжает в Петербург. Работает в переплетно-брошюровочной мастерской, чтобы трудиться вместе с рабочими, преподает в школе для рабочих. Во время студенческих волнений 1869 года познакомилась с Нечаевым, который тщетно пытался вовлечь Засулич в свою организацию, – она не поверила в нечаевские идеи.

Тем не менее это знакомство закончилось для нее плачевно – заключением в Петропавловскую крепость. Потом – ссылка, переход на нелегальное положение…

Прочитав в газете об издевательстве над народником Боголюбовым, она начала готовить покушение на Трепова.

Они были первыми!

Как выяснится много позже, выстрел Засулич должен был иметь продолжение. В этот день было решено публично отомстить еще одному преследователю народников – прокурору В. Желяховскому (товарищу обер-прокурора Сената).

Он выступал обвинителем на «Процессе 193-х» народников. И в то время как Засулич отправилась стрелять в Трепова, ее подруга Мария Коленкина, вооруженная таким же револьвером «Бульдог», отправилась казнить Желеховского. Так что это была продуманная большая террористическая акция. И обе женщины стояли у истока будущего великого террора.

И когда Засулич поджидала в приемной градоначальника, Коленкина позвонила в квартиру Желеховского.

Дверь открыл лакей. Она попросила позвать прокурора.

В это время в дверях передней появились жена и дети Желеховского. И она поняла, что придется стрелять в прокурора в их присутствии… Коленкина молча повернулась и ушла. Террор только начинался. Они еще не научились убивать в присутствии детей.

Очень повезло и Трепову. В него выстрелила женщина, стрелявшая впервые, страдающая от необходимости стрелять в человека. А в это время множество молодых людей, умеющих стрелять отлично, готовились расправиться с градоначальником. «Дикий поступок Трепова с Боголюбовым был последней каплей, переполнившей чашу горечи, как в моей душе, так и в душах товарищей», – писал будущий удалой террорист народник Николай Морозов. И он готовился застрелить Трепова. Решил отомстить за Боголюбова обучавшийся прежде в военном училище народник Александр Баранников. Покушение на Трепова готовилось целой группой народников под руководством Михаила Фроленко.

И все эти люди не сплоховали бы. Недаром они вскоре станут героями русского террора. Так что выстрел Засулич… спас жизнь градоначальнику.

Суд

Дело представилось государю совершенно ясным. Тем более что сама Засулич ничего не отрицала: да, стреляла в градоначальника, находившегося при исполнении обязанностей. И было совершенно понятно, как решит ее судьбу суд присяжных.

Так что не было никакого смысла передавать дело в Особое присутствие Сената. Наоборот, Александр хотел, чтобы несостоявшуюся убийцу-нигилистку осудили публично.

31 марта должен был начаться процесс по делу Засулич в Петербургском окружном суде – при открытых дверях. Вести процесс должен был Председатель суда А.Ф. Кони. Перед началом процесса министр граф Пален пригласил к себе Кони. Он предупредил его: «По этому делу правительство вправе ждать от суда и от вас, Анатолий Федорович, особых услуг».

Либерал Кони ответил достойно: «Позвольте напомнить вам, граф, слова французского юриста, обращенные к королю, также попросившему его об услуге: «Ваше Величество, суд не оказывает услуг, суд выносит приговоры».

Пален не зря просил Кони. Дело, которое казалось таким ясным, все больше внушало тревогу. Стать обвинителем на процессе Веры Засулич один за другим отказались все известные прокуроры. В результате обвинять Засулич согласился только товарищ прокурора К.И. Кессель, весьма посредственных способностей. В то время как никто не хотел выступать на стороне власти, все адвокатские светила предлагали взять на себя защиту Веры Засулич. Выступление в роли защитника этой несостоявшейся убийцы (как и защита народников на «Процессе 193-х») сулило адвокату всероссийскую славу. Так стало модно быть против власти.

И это был тревожнейший симптом.

Защитником Засулич стал Петр Александров, выдающийся судебный оратор, блестяще защищавший народников на «Процессе 193-х».

Наступил день оглашения приговора – утро 31 марта 1878 года.

А.Ф. Кони, как он сам вспоминал, «провел эту ночь почти без сна». Возле здания суда – на Литейном и на Шпалерной – собрались огромные толпы людей, не попавших в зал, масса учащейся молодежи. У входа в суд и у ворот примыкающего к нему дома предварительного заключения – большие наряды полиции и жандармерии.

Судебный зал переполнен. И все это по преимуществу великосветская публика. На местах VIP – за судейскими креслами – сам канцлер, светлейший князь А.М. Горчаков, государственный контролер граф Д.М. Сольский, товарищ генерал-фельдцейхмейстера (то есть начальника артиллерии) граф А.А. Баранцов, председатель департамента экономии Государственного Совета А.А. Абаза, бывший петербургский генерал-губернатор светлейший князь А.А. Суворов, члены Государственного Совета… В первом ряду сидел военный министр граф Д.А. Милютин, генералы и офицеры. На местах для прессы – Федор Михайлович Достоевский и весь цвет русской журналистики.

Адвокат Александров ловко использовал право отвода присяжных. В результате большинство присяжных заседателей составили средние и мелкие чиновники – либеральная часть бюрократии.

Выступая перед ними, П.А. Александров высказал мысли весьма удивительные в судебном заседании. Он сказал:

«Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести. Государственное преступление нередко… проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время. Все это, несмотря на тяжкую кару закона, постигающую государственного преступника, не позволяет видеть в нем презренного, отвергнутого члена общества, не позволяет заглушить симпатий ко всему тому высокому, честному, дорогому, разумному, что остается в нем вне сферы его преступного деяния».

Не забыл и о чувствительном.

«…Да, мучителям Боголюбова нужен был стон не физической боли, но стон поруганной человеческой души, удушенного, униженного и раздавленного человека… Российский апофеоз розги торжествовал!»

В заключение Александров сказал:

«Были здесь женщины, смертью мстившие своим соблазнителям. Были женщины, обагрившие руки в крови изменивших им любимых людей или своих более счастливых соперниц. В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении не было личных интересов, личной мести, – женщина, которая со своим преступлением связала борьбу за идею во имя того, кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой жизни».

Овация зала, с трудом прерванная председательствующим.

И, обращаясь к присяжным, адвокат Александров закончил:

«…Да совершится ваше карающее правосудие! …Без упрека, без горькой жалобы, без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем, что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратят возможность повторения случая, вызвавшего ее поступок. Но как бы мрачно ни смотреть на этот поступок, в самих мотивах его нельзя не видеть честного и благородного порыва. Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет опозоренною…»

И опять овация зала.

От последнего слова, как и просил ее адвокат, Засулич мудро отказалась. Не следовало разрушать впечатление от блестящей речи, обошедшей тогда всю Россию.

Пошли часы революции

Наступил миг чтения приговора. Кони опишет все в своих «Воспоминаниях»:

«С бледными лицами присяжные столпились около угла судейского стола… В зале – мертвая тишина, все затаили дыхание… Старшина присяжных – чиновник Министерства финансов, быстро, скороговоркой читал вопрос:

– Виновна ли Засулич в том, что нанесла рану?.. – И громко, на весь зал. – Нет! Не виновна!

Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить взрыва звуков, покрывших голос старшины, того движения, которое, как от удара током, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: “Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!” – все слилось в один треск – и стон, и вопль. В партере многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями (в местах VIP. – Э.Р.) усерднейшим образом хлопали, – вспоминал Кони. – Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал-фельдцейхмейстера граф А.А. Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк, с азартом бил в ладони. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но, едва я отвернулся, снова принялся хлопать».

Сама Вера Засулич «ждала, что ее повесят после комедии суда». А тут…

– Вы оправданы! – объявил Кони, обращаясь к Засулич. – Пойдите в Дом предварительного заключения и возьмите ваши вещи. Приказ о вашем освобождении будет прислан немедленно. Заседание закрыто!

И Достоевский сказал сидевшему рядом журналисту Г.К. Градовскому: «Наказание этой девушки неуместно, излишне, – следовало бы выразить так: иди, ты свободна, но не делай этого в другой раз. Нет у нас, кажется, такой юридической формулы, а чего доброго, ее теперь возведут в героини».

Так неожиданно сказал автор «Бесов».

В это время огромная толпа на улице «возводила ее в героини». Оглушительное и долго не смолкавшее «ура» встретило Веру Засулич. Крики «Поднимите ее на плечи!». Опять «ура». Крики «Да здравствует Засулич! Слава Засулич!».

В это время в зале суда А.Ф. Кони собрался было уходить, но его задержал А.И. Деспот-Зенович, член Совета Министерства внутренних дел – старик со звездой ордена Александра Невского. – Счастливейший день моей жизни! Счастливейший день! – повторял он, крепко сжимая Кони руку.

Но восторженные поклонники «счастливейшего дня» тут же смогли увидеть его первые результаты. Когда карета с Засулич проезжала по Воскресенскому проспекту, к ней бросились жандармы. И тотчас раздались выстрелы. Это стрелял революционер-народник студент Григорий Сидорацкий. Он решил, что жандармы хотят вновь арестовать Засулич.

Председатель суда Кони уже обедал у знакомых, когда появившийся гость сообщил: «Знаете ли вы, что происходит на улице? Там стреляют. На Воскресенском проспекте лежит убитый».

И эти выстрелы, и убитый были кровавым эпиграфом к дальнейшему.

Так Россия продемонстрировала во всем блеске свое юридическое детство. Любимый и единственно понятный в России суд по Справедливости одержал сокрушительную победу над судом по Закону. Было оформлено законодательно право на этот суд по совести, легализовано право стрелять по убеждениям. С этой минуты великого унижения Закона и пошли часы революции.

Но так же как суд надсмеялся над законом, над законом надсмеялся и государь.

Узнав о происшедшем, Александр пришел в ярость.

И вскоре управляющего Домом предварительного заключения полковника Федорова потребовал к себе генерал-майор Козлов (исполнявший в отсутствие Трепова обязанности градоначальника). И объявил: «По повелению государя, за несвоевременное освобождение Засулич, вы должны отбыть семидневный арест на гауптвахте». При этом Козлов был весьма сконфужен. Ведь Федоров действовал по закону, то есть исполнил решение суда и письменный приказ Председателя суда.

Но государь тоже хотел справедливости.

И на следующий день после суда последовал приказ генерал-майора Козлова: «Предлагаю господам участковым приставам принять самые энергические меры к разысканию и задержанию… Веры Засулич, покушавшейся на жизнь генерала-адъютанта Трепова…».

Но Засулич и след простыл.

Западные газеты писали о деле Веры Засулич: славили героическое решение суда, выступившего против самодержавия. Слава Засулич, видимо, оказалась заразительной. И следом состоялись: два покушения на германского императора, покушение на итальянского короля, а потом и покушение на короля испанского.

Не прошел для Европы даром выстрел нашей Веры.

«Всероссийский суд по совести»

После оправдания первого выстрела «суд по совести» стал воистину всероссийским… Радикальные члены «Земли и воли» начали вершить акты возмездия, справедливости.

Стреляли в товарища прокурора киевского окружного суда Котляревского. Его спасла толстая шуба – сослужила роль пуленепробиваемого жилета. Убили агента сыскной полиции Никонова. На улице застрелили жандармского офицера барона Гейкинга… Все они, по мнению молодых людей из «Земли и воли», были нехорошими людьми, и молодые люди решили, что жить им не следовало. В Харькове застрелили харьковского генерал-губернатора князя Кропоткина. Так как губернатор был реакционер, то в праве на жизнь молодые люди отказали и ему.

Правительство ответило арестами. Во время ареста в Одессе член «Земли и воли» Ковальский, отстреливаясь, ранил полицейского. Был схвачен, расстрелян. Приговор землевольцы сочли несправедливым. И, согласно праву на самооборону, решили действовать.

Так террор пришел в Петербург.

8 августа Главноуправляющий Третьим отделением, шеф жандармов Н. Мезенцов возвращался домой из церкви после утренней службы. Дом шефа жандармов находился в самом центре Петербурга на Михайловской площади, рядом с Михайловским дворцом.

Степняк-Кравчинский

Здесь и поджидал его молодой человек – атлетически сложенный, со смуглым лицом, курчавыми волосами и курчавой модной бородкой a la Наполеон III. Это был Сергей Кравчинский. Тот самый дворянин, о котором мы уже упоминали, – ушедший в отставку офицер, одним из первых пошедший «в народ». За это время Кравчинский многое повидал. Успел бежать из России, участвовал в восстании славян против турок, сражался вместе с восставшей беднотой в Италии, вернулся в Россию и стал одним из руководящих членов «Земли и воли».

Много писал в подпольном издании «Земля и воля». В дальнейшем он станет известным литератором: под псевдонимом «Степняк». Он сделает это имя популярным. Его книгу «Подпольная Россия» будет читать вся Европа. Под именем Степняк-Кравчинский он и войдет в русскую историю.

Так теперь будем называть его и мы.

Итак, Степняк-Кравчинский прогуливается у дома Мезенцова с загадочным свертком. А чуть поодаль, на Михайловской площади, стоит второй участник «дела» – молодой, высокий, в синем элегантном пальто. Это еще один несостоявшийся офицер и тоже атлет, и тоже красавец.

Ангел мести

Об этом человеке – одном из главных героев террора стоит рассказать подробнее.

Его звали Александр Баранников. Он учился в престижнейшем Павловском военном училище. Приехал в Петербург из провинции. Его семья мечтала, что он (как и покойный отец) станет военным. Уезжая в знаменитое училище, обещал стать генералом.

Высокого роста, стройный, с великолепной военной выправкой, он отличался огромной физической силой и цветущим здоровьем. Был он необыкновенно красив. «Если бы нужно было дать физическое воплощение террора, то нельзя было сделать лучшего выбора, как взяв образ Баранникова, – писала с гордостью знаменитая террористка Вера Фигнер. – Его матовое, без малейшего румянца лицо, волосы вороного крыла и черные глаза делали его непохожим на русского: его можно было легко принять за восточного человека – всего более за кавказца». (Мать у него была персиянка.)

Но от цветущего красавца исходила какая-то угроза.

«И когда надо было кого-то устрашить, мы посылали Баранникова» (В. Фигнер).

Как и положено медлительным натурам, Баранников не сразу принял революционные идеи. Но, приняв их, стал фанатиком. Высочайшая цель – освобождение народа – возвысила его над товарищами по училищу. А что может быть важнее для молодого человека! Да и что сулило ему Павловское училище? Отдаленный полк, куда наверняка загнали бы молодого офицера из провинции и без связей. Ежедневная нудная муштра, карты, тихий разврат, пьянство. То ли дело жизнь революционера – подпольные квартиры, явки – жизнь, полная опасностей, и вера в будущую победу, которая вознесет на вершину славы.

И это так отвечало его характеру. Он обожал опасность – в минуты опасности он расцветал.

Чтобы уйти из Павловского училища и чтоб не искала его любимая мать, Баранников инсценировал самоубийство – оставил на берегу реки свой мундир и записку к матери. Так он перешел на нелегальное положение.

И конечно, Баранников пошел в народ. И вместе с ним – одна из признанных красавиц движения народников – Мария Ошанина. Из семьи богатых помещиков, блестяще образованная, беспощадная якобинка – личность выдающаяся. «Она был писаная красавица, – вспоминал народник Чернов. – Изящнейшие черты лица, глаза… огромные, темные, с поволокой».

Мария Ошанина стала гражданской женой Баранникова. Естественно, ненадолго. Подпольная жизнь… Для полиции им часто приходилось часто играть в супружеские пары и все с новыми партнерами.

Множество добродетелей, которыми обладал Баранников, делали его нетерпимым к слабостям других. Такие люди не дорожат ни своей жизнью, ни жизнями других. И его, как и многих ему подобных, мог теперь остановить только эшафот. Баранников будет участвовать во всех покушениях на царя.

И террористы прозвали его «Ангелом мести».

Кинжал степняка

Но возвращаемся к дому шефа жандармов Мезенцова…

Он повернул с Невского проспекта и вышел на Михайловскую площадь. Рядом с ним идет его старый друг – отставной полковник…

И тогда прогуливавшийся со свертком Степняк-Кравчинский бросается к Мезенцову. На глазах оторопевших прохожих рывком выхватывает из свертка кинжал и всаживает по рукоять в живот шефа жандармов. Хладнокровно успевает для верности повернуть кинжал в животе несчастного… Безоружный друг Мезенцова бросается на Кравчинского, нелепо ударяет его по шляпе единственным оружием – зонтиком. В ответ следуют предупредительные выстрелы. Это стреляет, прикрывая убегавшего Кравчинского, Александр Баранников… После чего оба вскакивают в подъехавшие дрожки. И запряженный в этот экипаж знаменитый вороной рысак по кличке Варвар лихо умчал молодых атлетов с места убийства. Для Варвара – это очередное подобное приключение. Легендарный конь уже не раз спасал бежавших из тюрьмы удалых террористов. У Варвара будет удивительная судьба.

Сам убитый, «Сонный тигр» Мезенцов, отнюдь не прославился ни жестокостью, ни кровожадностью. Его убили символически, как главу Третьего отделения.

Убийца Мезенцова, будущий знаменитый романист Степняк-Кравчинский, написал прокламацию «Смерть за смерть» с посвящением – «Светлой памяти Мученика Ивана Мартыновича Ковальского, расстрелянного опричниками за защиту своей свободы, 2 августа 1878 года в г. Одессе».

«Шеф жандармов – глава шайки, держащей под своей пятой всю Россию, убит, – писал Степняк-Кравчинский. – Мало кто не догадался, чьими руками был нанесен удар. Но во избежание всяких недоразумений, мы объявляем во всеобщее сведение, что шеф жандармов генерал-адъютант Мезенцов действительно убит нами, революционерами-социалистами… Мы создали над виновниками и распорядителями тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд, Суд справедливый, как те идеи, которые мы защищаем… Этим судом генерал-адъютант Мезенцов за все свои злодеяния против нас был признан заслуживающим смерти, каковой приговор и был приведен над ним в исполнение на Михайловской площади утром 4 августа 1878 года».

Так впервые вводилось новое правило русского террора – публичное принятие ответственности за убийство.

Причем сначала (будто предвидя грядущее) атлет Кравчинский собирался убить несчастного Мезенцова куда ужаснее. Он придумал обезглавить его — отрубить ему голову мечом на глазах публики. Но эффектное обезглавливание решили отменить, ибо трудно было спрятать меч, поджидая шефа жандармов.

Итак, в самом центре столицы, недалеко от Михайловского дворца, где так любит бывать Александр, где по воскресеньям (возвращаясь после развода гвардии из Михайловского манежа) он традиционно пьет чай у своей кузины, убивают главу могущественного Третьего отделения.

Все это вызвало шок в Петербурге!

Цель была достигнута. Впервые заговорили о могуществе террористов. Имя Кравчинского было у всех на устах. Но самое удивительное – напавший врасплох на безоружного немолодого человека Степняк-Кравчинский становится для многих бесстрашным Робин Гудом!

И это было новое поражение государя сразу после унизительного мира.

«Жертва баб и литераторов»

Новым шефом жандармов император назначил боевого генерала, 60-летнего Александра Дрентельна, славно воевавшего в Балканскую кампанию. Но уже вскоре генерал с изумлением обнаружил, что террористы незримо присутствуют… в его собственном кабинете!

В это время в Петербурге одним из самых влиятельных политических салонов считался салон генеральши Александры Богданович. Генерал Богданович был членом Совета Министерства внутренних дел, уважаемым старостой Исаакиевского собора. Гостеприимная генеральша собирала в своем салоне цвет петербургской бюрократии. И аккуратно записывала в дневнике разговоры своих именитых гостей.

Генеральша рассказывает в своем дневнике, как вскоре после назначения Дрентельна (в середине марта) у нового шефа жандармов обедали двое его приятелей.

«После обеда они перешли в кабинет, где на столе увидели социалистический журнал «Земля и воля». Номер был не тщательно напечатан… Дрентельн сделал это замечание, но нашел, что все довольно литературно написано. (Даже шеф жандармов хочет показаться вольнодумцем – это модно! – Э.Р.) На другой день он получил письмо, в котором социалисты благодарили за оценку и заверяли, что недостатки эти они скоро исправят! Вот люди!».

«Вот люди!» – в этом восклицании генеральши – ужас бессилия.

А шеф жандармов тогда только посмеялся. Не оценил того, что оценила умная Богданович. Не увидел постыдной беспомощности странного бессилия некогда всемогущего Третьего отделения. И уже через несколько дней ему преподали урок.

13 марта около часа дня карета Дрентельна ехала вдоль Летнего сада, направляясь к Дворцовой площади, в Зимний дворец. Его карету обогнал молодой денди. Он и прежде встречался на пути генерала. Молодого человека трудно было не запомнить. «Стройный красавец с изящными манерами на великолепной английской лошади, все светские дамы, проезжавшие в открытых колясках, заглядывались на него в свои лорнеты», – так описывал этого всадника землеволец Николай Морозов.

На этот раз молодой человек скакал в карьер и, обогнав карету шефа жандармов, неожиданно выхватил револьвер и выстрелил в Дрентельна. Но не попал. Пробил только стекло кареты.

Проскакав немного вперед, всадник на полном скаку повернул лошадь и поскакал навстречу карете Дрентельна. И вновь выстрелил. И вновь безуспешно. После чего благополучно ускакал.

Стрелявшего выследили (по взятой напрокат лошади) и задержали.

Им оказался некто Леон Мирский, естественно, из дворян, член все той же партии «Земля и воля».

Мирский успел поучиться в мятежной Медико-хирургической академии и даже посидеть в крепости за распространение нелегальной литературы. Выяснились и удивительные мотивы покушения.

Оказалась, у Мирского была невеста. Дерзкое убийство Степняком-Кравчинским Мезенцова восхитило девушку! Образ бесстрашного революционера, убивающего посреди бела дня шефа жандармов, завладел воображением красавицы… И ревнивый Мирский решил вернуть ее сердце самым верным способом – убить нового шефа жандармов.

Он связался с членом «Земли и воли» Николаем Морозовым. Землевольцы его идею одобрили. Мирский сделал все по правилам: сначала изучил постоянный маршрут генерала, нашел место, где карета замедляла ход. Но стрелял неважно и оттого не убил.

В тюрьме Мирский вначале оставался верен себе. К заседанию суда, на котором должна была присутствовать его невеста, попросил разрешения сшить… фрак у дорогого портного. В этом фраке его и приговорили к бессрочной каторге.

Государь, только вернувшийся из Крыма, язвительно написал на деле Мирского:

«Действовал под влиянием баб и литераторов».

Но царь был взбешен. Он сказал министру юстиции, что «не ожидал подобного приговора, ибо не сомневался, что Мирский будет повешен».

Но компетентные органы знали, для чего они подарили жизнь Мирскому. Кокетливый молодой человек быстро сломался, не выдержав заключения в тюрьме, и согласился стать провокатором.

Он будет работать на тайную полицию, шефа которой он недавно собирался убить…

«Скоро честному человеку нельзя будет показаться на улице»

Камарилья требовала от царя новых чрезвычайных мер, и немедленно.

Знаменитый публицист М.Н. Катков предлагает проводить закрытыми все процессы над террористами. Открытые процессы становятся учебником по террору. «Благодаря гласности… нигилисты целого мира смогут узнать, что из дальнобойного револьвера, чтобы попасть в голову на близком расстоянии, надо целить в ноги и что не следует покупать револьвера без предварительного испытания».

Но государь знает, что жесткие карательные меры и так принимаются, что гласность судов и так ограничена. Но почему-то не дают плодов. Для окончательного наступления на данные им же свободы наш двуликий Янус пока не готов. Все кончается тем, что государь обращается за помощью к… домовладельцам!

«Нужно, чтобы домовладельцы смотрели за своими дворниками и жильцами. Вы обязаны помогать полиции и не держать подозрительных лиц. Нельзя относиться к этому спустя рукава. Посмотрите, что у нас делается! Скоро честному человеку нельзя будет показаться на улице. Посмотрите, сколько убийств! Хорошо, меня Бог спас. Но бедного Мезенцова они отправили на тот свет. В Дрентельна тоже стреляли. Так я надеюсь на вас…»

Глава тринадцатая

Съезд цареубийц

«Слово – за револьвером и бомбой!»

В это время в партии «Земля и воля» начался великий раскол. Одни по-прежнему верят, что нужно просвещать крестьян – готовить к восстанию, работать в деревне. Их по прежнему именуют – «народниками» или презрительно – «деревенщиной». «Деревенщиной» их именуют другие землевольцы, называемые теперь «политиками». «Политики» считают работу в деревне бессмысленной: «Нужны столетия, чтобы неграмотных забитых крестьян, которые не умеют читать прокламации, боятся бунтовать и частенько выдают полиции своих просветителей, превратить в борцов со строем». Кучка героев добьется гибели царизма куда быстрее, если они используют новое оружие XIX века – террор. Террор против насилия власти вызывает уважение в обществе. И это доказали выстрел в Трепова и убийство Мезенцова. Они уже всколыхнули всю Россию. Только террор заставит всемогущую власть дрожать перед инакомыслящими и идти на уступки… Героизм террористов заставит уважать наши идеи, страх перед нами заставит обывателя давить на жалкое правительство. Слово – за револьвером и бомбой! Политический террор должен стать основным содержанием жизни «Земли и воли»…

Как провозгласил благополучно бежавший за границу Степняк-Кравчинский:

«Террор – ужасная вещь. Есть только одна вещь хуже террора, это безропотно сносить насилие».

Фраза, ставшая лозунгом «политиков». И они начинают осуществлять свои идеи.

В это время все ступени общественной лестницы уже были политы кровью – убит генерал-губернатор, убит шеф жандармов. …Оставался нетронутым только Олимп: дворец, самодержец.

Двенадцать лет прошло со дня выстрела Каракозова. Пора! Но «деревенщина» яростно возражает: это приведет только к новым, беспощадным репрессиям.

Опасный провинциал

Пока в Петербурге спорили, в провинции уже все решили. И весной 1879 года в Петербург из провинции приезжает некто Александр Соловьев.

Александр Соловьев был сыном бедного помощника лекаря в имениях той просвещенной великой княгини Елены Павловны. Отец его прослужил всю жизнь в ее имениях. И она щедро помогала их семье. Все дети получили воспитание за счет Ее Императорского Высочества. Сам Соловьев за ее счет учился в гимназии, потом в университете на юриста. Но университет бросил. Потом «ходил в народ», стал членом партии «Земля и воля».

Ему – 33 года. И вот в возрасте Христа он «понял свое предназначение». И отправился в Петербург.

В Петербурге Соловьев разыскивает одного из главных лидеров «Земли и воли» Александра Михайлова. Человека, которого землевольцы сравнивали с Робеспьером.

Наш Робеспьер

Александр Михайлов – конечно же, из дворян и тоже провинциал. Он – из города Пскова, как и Александр Баранников. Они дружили с Баранниковым еще в гимназические годы.

Александр Михайлов был из тех появившихся тогда многочисленных русских мальчиков – «великих критиков», рожденных временем свободы. О них Достоевский сказал: «Если русскому школьнику дать карту звездного неба, он и ее немедленно исправит». Уже в гимназии Саша Михайлов заболел идеей переустроить этот несовершенный мир. И тотчас почувствовал себя тогда, как он сам писал, «много выше своих сверстников». И сверстники это признали. Михайлов был лидером в дружбе с красавцем и силачом Баранниковым. Много способствовал его революционному образованию. Михайлов, конечно же, принял участие в хождении в народ, но скоро разочаровался. Он вернулся в столицу сторонником беспощадного террора. Александр Михайлов становится лидером «политиков»-террористов.

Вот к нему на нелегальную квартиру и пришел Александр Соловьев.

Вспоминает Александр Михайлов:

«Зная, что я близко стою к партии «Земля и воля», он открыл мне свою душу».

Оказалось, душа приехавшего Александра Соловьева жаждала одного – убить царя.

И за этим он явился в столицу.

Соловьев объясняет Михайлову: «Смерть императора может сделать поворот в общественной жизни… То недовольство, которое теперь выражается глухим ропотом народа, вспыхнет в местностях, где оно наиболее остро чувствуется, и затем широко разольется повсеместно. Нужен лишь толчок, чтобы все поднялось».

Вот так через 12 лет он излагает Александру Михайлову те же самые идеи, которые привели Каракозова к решетке Летнего сада. Убить царя – и все тотчас случится. И он просит содействия «Земли и воли».

Целеустремленность Соловьева понравилось Робеспьеру-Михайлову. Для начала они отправляются покупать револьвер Соловьеву. «Выбрали американский с большими стволами – с такими охотятся на медведей». И оттого револьвер назывался «Медвежатник». По революционной терминологии, русский царь часто именовался «медведем». Так что соответствующий револьвер выбрали молодые люди для подобной охоты.

Но не успел Михайлов снабдить оружием одного цареубийцу, как к нему пришел… другой! В Петербург приехал из Харькова еще один провинциал – Григорий Гольденберг. Тоже член партии «Земля и воля», прославившийся удачным убийством харьковского генерал-губернатора Кропоткина.

Возбужденный своим успехом в Харькове, Гольденберг приехал в столицу за продолжением успеха – убить царя. И он тоже просит содействия петербургской «Земли и воли». Трудно отказать такому заслуженному человеку!

Михайлов сообщает о волнующей ситуации другому лидеру «политиков» Александру Квятковскому. И они решают устроить встречу между двумя приехавшими цареубийцами.

Рождение смертников

Встретились в трактире. И здесь за рюмкой водки выяснилось чрезвычайное: перед Михайловым и Квятковским сидели террористы нового, невиданного прежде типа. Оказывается, оба покушавшихся, понимая, что вряд ли можно будет спастись от многочисленной царской охраны, бежать с места убийства не собирались… Убив царя, они оба, не сговариваясь, придумали тотчас принять яд. И уйти из жизни героически, но тайно.

Это и был новый тип террористов – террорист-смертник.

Квятковский и Михайлов сидели в замешательстве.

«Мы… в то время еще не были приготовлены к самопожертвованию и чувствовали это. Сознание такого нашего положения между двумя обрекавшими себя на смерть отнимало у нас всякую нравственную возможность принять участие в выборе того или другого», – вспоминал Михайлов. Но принять участие пришлось. Еврею Гольденбергу, решившему убить русского царя, Михайлов вынужден был объяснить:

«Необходимо избегать возможности дать повод правительству обрушиться своими репрессалиями на какое-либо сословие или национальность… чтобы на голову целых миллионов не упали бы новые тяжести».

Так он объяснил Гольденбергу, что еврей, убивший царя, откроет серию жесточайших еврейских погромов по всей России. Соловьев тотчас подхватил высказанное соображение. И сказал: «Только я удовлетворяю всем условиям. Мне необходимо идти. Это мое дело, Александр II мой, и я его никому не уступлю».

И Гольденберг согласился без спора.

Битва в «земле и воле»

Приезд Соловьева оказался детонатором, взорвавшим «Землю и волю». На конспиративной квартире состоялось собрание петербургских «землевольцев». Александр Михайлов доложил о решении Соловьева.

Николай Морозов вспоминает: «Александр Михайлов, доложив на собрании о готовившемся покушении, просил представить в распоряжение Соловьева лошадь для бегства после покушения и кого-нибудь из членов общества, чтобы исполнить обязанности кучера…».

Так что Михайлов все-таки решил помочь смертнику остаться живым.

И тут началось! «Деревенщина» с криками требовала, «чтобы не только не было оказано никакого содействия приехавшему на цареубийство, но чтобы сам он был схвачен, связан и вывезен вон из Петербурга как сумасшедший!»

Им яростно возражали! Они гневно кричали в ответ, что в таком случае сами помешают Соловьеву. Один из них, некто Попов, среди общего крика и смятения прокричал: «Я сам убью губителя народнического дела, если ничего другого с ним нельзя сделать!» Они понимали, какая волна репрессий обрушится после этого убийства. И как придется сворачивать любимую работу в деревне… Лидер «деревенщины», тогдашний теоретик народничества Георгий Плеханов произнес речь: «Под влиянием ваших затей наша организация вынуждена будет покидать одну за другой наши старые области деятельности, подобно тому как Рим покидал одну за другой свои провинции под напором варваров… А единственной переменой после этого убийства будет только то, что после имени Александр появится три палочки вместо двух… Александра Второго сменит Александр Третий! И все!»

Однако у большинства было другое мнение. Они объявили, что хотя сами не будут помогать Соловьеву ввиду обнаружившихся разногласий, но ни в каком случае не запретят отдельным членам оказать ему посильную помощь.

И тогда собрание окончательно превратилось в общий яростный крик. Кто-то из «деревенщины» кричал, что если появится новый Каракозов, он готов быть новым Комиссаровым.

В ответ кричали «политики»: «Уж не хотите ли донести? Тогда мы с вами будем поступать, как с доносчиками!»

В ответ кричала «деревенщина»: «Уж не хотите ли вы нас убивать? Если так, то не забывайте, что мы стреляем не хуже вас».

И в этот миг, когда они уже были готовы взяться за оружие, раздался звонок во входную дверь.

«Господа, полиция! – воскликнул Михайлов. – Мы, конечно, будем защищаться?!»

Каждый из присутствующих молча вынул из кармана свой револьвер и взвел курок.

Михайлов пошел отворять дверь. Еще минуту – и раздался бы залп, но тревога оказалась ложной: Михайлов вернулся с известием, что звонил дворник, явившийся по какому-то делу.

Но эта ложная тревога… положила конец бурным сценам. И вскоре собрание спокойно разошлось.

«Но все унесли с собой убеждение, что старое, некогда доброе единство общества “Земля и воля” разрушено и теперь каждое направление пойдет своей дорогой», – вспоминал Плеханов.

Раскол «Земли и воли» стал неизбежен.

«Его травили, как зайца»

2 апреля 1879 года в девятом часу утра Александр, как всегда, вышел на утреннюю прогулку. День императора протекал обычным, неизменным порядком. Он был уверен, что он так и умрет с этим распорядком дня.

Но в тот день в расписание его жизни было внесено существенное изменение.

2 апреля 1879 года государь император навсегда лишился традиционной прогулки.

Из газеты «Русский инвалид» от 5.04.1879 года:

«2-го сего апреля, в 9-м часу утра, в то время, когда Государь Император изволил по обычаю прогуливаться в местности, окружающей Зимний дворец, на тротуаре, прилегающем к зданию штаба войск Петербургского военного округа, навстречу Его Императорскому Величеству, с противоположной стороны здания вышел человек, весьма прилично одетый, в форменной гражданской с кокардою фуражке. Подойдя ближе к Государю Императору, человек этот вынул из кармана пальто револьвер, выстрелил в Его Величество, и вслед за этим сделал еще несколько выстрелов. Проходившие вблизи люди, а равно и городовые немедленно бросились на злоумышленника и схватили его… Божие Провидение сохранило невредимо драгоценные для России дни Августейшаго нашего Государя. Злодей арестован. Расследование начато».

На самом деле все было куда постыднее.

Он возвращался с прогулки. Уже прошел Певческий мост и вышел на площадь перед дворцом. Сзади, на расстоянии, чтоб не мешал думать, шел начальник его охраны капитан Кох.

Поодаль у арки Главного штаба, как всегда, собралась толпа любопытных… И тут император увидел очень высокого молодого человека в длинном черном пальто и в форменной фуражке с кокардой (какие носят чиновники).

Из дневника генеральши Богданович: «Маков, видевший Государя через полчаса после покушения, рассказывал со слов Государя, что поравнявшись с Государем, молодой человек остановился и отдал ему честь. Лицо этого человека обратило на себя внимание царя. И когда он невольно обернулся… увидел пистолет, направленный на него».

Поворот головы спас ему жизнь – пуля просвистела мимо.

«Пуля пробила стену дворца, где и застряла. Злодей прицелился во второй раз – царь уклонился влево, преступник прицелился в третий раз – царь опять уклонился».

«Уклонился» – так назвал Маков бегство по площади Государя Всероссийского.

Итак, когда Соловьев выстрелил первый раз (стрелял с двух шагов. – Э.Р.), пуля просвистела мимо… И тогда Александр пустился от него наутек, как мальчишка. На глазах толпы Государь всея Руси удирал у собственного дворца! Первый раз после смерти отца его заставили исполнять чужую волю.

А Соловьев бежал за ним и палил.

Выстрел. Император резко подал вправо. Он убегал зигзагами, как его учили в гвардии. Шестидесятилетний царь не потерял присутствия духа. Еще выстрел – он бросился влево. Он уже слышал его дыханье… Еще два выстрела. Но он опять успел – увильнул в сторону, пуля царапнула шинель… И наконец, последний – где-то внизу, мимо ног. Это Соловьев выстрелил, уже падая, когда его догнал Кох.

В первую минуту Кох и полицейские на площади попросту остолбенели… Потом бросились за Соловьевым. Тот успел сделать пять выстрелов, когда резвый Кох догнал его и, ударив саблей плашмя, сбил с ног.

Огромный револьвер валялся рядом. Соловьева окружили, топтали черное пальто и били. Но Соловьев уже что-то грыз. Первым сообразил Кох. Поторопился разжать челюсть, но только расцарапал лицо Соловьеву.

Во рту у Соловьева был орех с ядом. Чтобы покончить собой (как обещал Михайлову), он принял цианистый калий – один из сильнейших ядов.

Но яд, видно, был очень старый и, как оказалось потом, в значительной степени разложился. Соловьев остался жив.

В это время из дворца выскочил Петр Шувалов. Отставной начальник Третьего отделения продолжал квартировать во дворце. Он умолил Александра сесть в подкатившую коляску. (Ведь кто-нибудь из «них» мог быть на площади!) В коляске Шувалова царь проехал считанные метры ко дворцу.

Несостоявшегося цареубийцу повезли в канцелярию градоначальника.

Александр вернулся во дворец триумфатором. Объявил: «Господь опять спас!» Императрица уже все знала, хотя он приказал ей не говорить… Она сказала плача фрейлине: «Больше незачем жить, я чувствую, что это меня убивает. Сегодня убийца травил его, как зайца. Это чудо, что он спасся».

В Белом зале – придворные, офицеры гвардейских полков. Один за другим прибывали члены романовской семьи. Брат Михаил, узнавший о покушении, прибежал во дворец без фуражки. Как и 13 лет назад, собралась масса народа. При появлении царя кричали «ура!» Как подсчитал услужливо кто-то, «кричали целых 10 минут». Отслужили молебен.

Но он чувствовал – что-то совсем изменилось… Тогда плакали от счастья. Теперь старались быть счастливыми. Потому что это было уже третье покушение… И случилось страшное – привыкли! Привыкли к покушениям на своего государя.

Вечером записал бесстрастно: «Гулял. У Главного Штаба неизвестный выстрелил в меня 5 раз из револьвера. Бог спас. Собралась вся семья – один за другим. Разговор с Дрентельном: убийца арестован. Благодарственный молебен. Много дам и кавалеров. Все офицеры: ура!».

Потом звонили колокола, и он вышел на балкон над Салтыковским подъездом.

Толпа, собравшаяся перед балконом, приветствовала государя.

Василий Бильбасов, известный публицист и историк (автор знаменитой «Истории Екатерины II»), стоял в этой толпе. И он с изумлением рассказывал генеральше Богданович, как кто-то громко сказал: «Если патриот – кричи “ура”, если социалист – то молчи…». Слова эти были произнесены человеком, одетым мастеровым. «И народ, близко стоявший, спокойно их слушал и ничего с этим человеком не сделал».

В это время уже передавали шутку: дворник, услышав колокольный звон, спрашивает:

– Опять промахнулись?

Множество людей приходило в тот день на площадь Гвардейского штаба (так назывался участок Дворцовой площади у Певческого моста), чтобы увидеть на южном фасаде здания штаба следы от пуль, неумело выпущенных Соловьевым.

Между тем в канцелярии градоначальника на диване лежал тот, о ком теперь говорила вся Россия. Ему 33 года, а он до сих пор ничего не сделал в жизни, он, говоря языком чеховской пьесы, «недотепа»! Он с трех шагов не смог попасть в государя, он даже цианистым калием отравиться не смог (как задумал), но этого недотепу теперь знает вся Россия! Его, которого никто и никогда не замечал! А теперь вокруг все хлопочут. Из ничтожества, безвестности – сразу в самые главные лица.

Одна из причин террора – слава! Слава Степняка-Кравчинского. Теперь слава его – Соловьева!

Очевидец описывал: «Рядом с диваном на полу стояла умывальная чашка с порядочным количеством рвоты (ему промыли желудок). Его первым вопросом, после того как он пришел в себя, был:

– Неужели я не убил государя?

Посокрушавшись открыто, успокоился. И лежал спокойный и важный. Потом как-то расслабленно попросил папироску. И уже кто-то с необыкновенной предупредительностью подскочил к нему, старательно чиркал спичками. У изголовья преступника, грациозно облокотившись на ручку дивана, изогнувшись над ним, стоял господин в вицмундире с судейским значком и вкрадчивым голосом задавал вопросы.

– Вы знаете, что в вашем положении полная откровенность поведет к тому благому результату, что никто из невинных не пострадает, тогда как в противном случае…

Но Соловьев величественно молчал.

Однако уже вскоре следствие все знало о покушавшемся.

Показания убийцы

Соловьев вдруг стал словоохотлив. Он с удовольствием рассказал, что ночь перед выстрелами «провел… у одной проститутки». (Ему нравилось шокировать.) Насладившись напоследок радостями жизни, он и отправился убивать императора, не забыв надеть «чистую рубаху, которую припас, а грязную бросил на панель». Ведь на смерть шел. Зачем шел на смерть? Мстил за товарищей.

«Как тени, проходят в моем воображении мученики за народ, фигурировавшие в целом ряде больших политических процессов и безвременно погибшие».

С удовольствием объяснял и цели, ради которых пошел на убийство: «Я принадлежу к русской социально-революционной партии, которая признает крайнею несправедливостью то, что большинство народа трудится, а меньшинство пользуется их трудом…

Мы, социалисты, объявляем войну правительству… К царю, как к врагу народа, могу питать только враждебные чувства».

Верил, что своим выстрелом «приближал светлое будущее». Правда, «светлое будущее», ради которого убивал, представлял несколько смутно: «Не могу ясно представить себе новый строй жизни, но думаю, что человечество должно дойти до такого совершенства, что каждый будет удовлетворять всем своим потребностям без всякого ущерба для других…».

И первые сановники империи, которые раньше и на порог кабинета его не пустили бы, теперь внимали каждому его слову, старательно записывали все его рассуждения!

Более того, он, неизвестный никому Соловьев, заставил Царя всея Руси и всю царскую семью изменить свою жизнь! От утренних прогулок по городу царь теперь отказался.

И на следующий день наследник записал в дневнике:

«Сегодня мне пришлось первый раз выехать в коляске с конвоем… Папа́, слава Богу, решился тоже ездить с конвоем и выезжает, как и я, с урядником на козлах и двумя верховыми казаками».

Это было внове для населения – увидеть царя едущим по собственной столице в сопровождении такой охраны. И император Александр I, и его отец Николай I выезжали в коляске без всякой охраны.

Генеральша Богданович записала в дневник то, что говорили вокруг:

– Тяжело это видеть!

Особое присутствие Сената приговорило Соловьева к смерти. Он выслушал приговор совершенно спокойно. Ему предложили написать просьбу о помиловании. Он оставил бумагу чистой.

28 мая 1879 года при стечении четырехтысячной толпы его привезли на Семеновский плац, где когда-то ожидали смерти Достоевский и петрашевцы.

Эшафот – высокий деревянный помост – был окружен со всех сторон железной решеткой. На нем – два деревянных столба с перекладиной. С перекладины раскачивались на ветру две петли. А рядом с эшафотом, на виду у всех, стояло нечто прикрытое рогожей… Это был гроб, заготовленный для живого еще человека. Наконец подъехала колесница. Соловьев сидел на скамейке спиною к лошадям, руки его были перевязаны сзади веревкою. На груди висела черная доска, на которой было написано «государственный преступник». Войска выстроились вдоль помоста плотными шеренгами.

На эшафот поднялся некто Фролов – вчерашний преступник, который за помилование согласился стать палачом. Фролов был очень картинен – высокий, в красной рубахе, поверх – черный жилет с длинною золотою цепью от часов… Фролову предстояло еще много казней.

Соловьев с усмешкою стоял у позорного столба, пока читали приговор. Потом священник подошел к Соловьеву, но тот отрицательно покачал головой: как показал он на следствии – не верил в Бога. Теперь им завладел Фролов. Помог надеть белый балахон, который должен был скрыть лицо, точнее – муку в последний миг. И обняв за плечи, палач возвел его на «западню». Набросил петлю, заботливо поправил на шее и подал знак. Помощник ударом ноги выбил подпорки, и Соловьев рухнул в раскрывшийся под его тяжестью люк «западни». Белый балахон судорожно дернулся и повис, чуть раскачиваясь на ветру.

Вот до чего дожили!

На следующий день по городу была разбросана прокламация.

«Мы поднимаем брошенную нам перчатку, мы не боимся борьбы и смерти и в конце концов взорвем правительство, сколько бы ни погибло с нашей стороны».

В столице впервые началась паника.

А.А. Киреев, отставной генерал, публицист, знакомец Федора Достоевского, записал в дневнике: «Самые фантастические слухи ходят по городу о том, что-де нигилисты произведут революцию, чуть ли не всех нас перережут. Некоторые части войск держатся наготове!!! Наследник не может жить в Царском Селе, а переезжает в Петергоф… потому что в Царском слишком затруднительно уберечься от убийц. Это будет не жизнь, а каторга! Вот до чего дожили!»

Глава четырнадцатая

Война с террором

Голос двора

Фрейлина императрицы Мария Фредерикс (ее мать Цецилия была фрейлиной и ближайшей подругой матери Александра II) писала в «Воспоминаниях»: «Государь Николай I знал, что с врожденной необузданностью и неустойчивостью можно еще долго и много бороться, а побороть их можно только силой и твердостью… Он знал, что по нраву русского человека строгость, она для него полезнее распущенности, которая к добру не ведет. То, что император Николай I был прав, …видно из того, что произошло после него. Когда по смерти нашего мудрого царя повеяло слабостью и распущенностью, все вздохнули и обрадовались… Дали нам и свободу мысли, и свободу действий, и свободу печати; словом, бросились на все разом; думая этим ускорить развитие России. Бешеный поток этот, которому была внезапно открыта преграда… вырвался из своих пределов быстро и жестоко; сгоряча он стал все ломать, все сжигать за собою. И, в конце концов, что же вышло из этого всего?.. Горсть изуродованных нравственно выродков, которые поставили себе задачей под предлогом преданности Отечеству, изменить весь строй России…».

Это был голос двора. Это исповедовала с каждым днем крепнувшая оппозиция ретроградов, это царь читал теперь в глазах сына. Самое печальное – ретроградная партия все больше сплачивалась вокруг его Саши – вокруг наследника престола.

В толстой тетради в кожаном переплете с металлическим замком остался дневник наследника и его отчаянные записи в эти годы: «Просто ужас, что за милое время!»… «Господи, дай нам средства и вразуми нас, как действовать! Что нам делать!»… «Самые ужасные и отвратительные годы, которые когда-либо проходила Россия!»

Они

Как когда-то во время выступления декабристов был унижен собственным страхом его отец, так и Александр был теперь унижен на Дворцовой площади.

Бегать в шестьдесят «как заяц» (слова императрицы ему передали) на виду у собственного двора! Да еще накануне дня рождения! «Хороший подарок мне преподнесли», – сказал он тогда.

Но он старался не выходить из себя.

Но таинственные они продолжали свое дело. Они объявили свое загадочное имя – «Исполнительный Комитет».

Шеф жандармов Дрентельн, петербургский градоначальник и несколько других должностных лиц получили по почте письма одинакового содержания. На каждом из них стояла овальная печать некоего «Исполнительного Комитета русской социально-революционной партии». В центре печати были изображены пистолет, топор и кинжал.

«Исполнительный комитет, имея причины предполагать, что арестованного за покушение Александра II Соловьева могут подвергнуть пыткам, объявляет, что всякого, кто осмелится прибегнуть к такому роду выпытывания показаний, Исполнительный Комитет будет казнить смертью».

Война с террором

Это было слишком. И он решился быть беспощадным. Он задумал вернуть время отца, о чем так мечтал двор. Александр решил победить силой. И теперь, едва закончив войну на Балканах, он объявляет новую войну – в собственной стране. Войну с террором. Беспощадную войну – до полной победы.

Почти вся европейская Россия была поделена на шесть временных генерал-губернаторств (Киевское, Московское, Харьковское, Петербургское, Варшавское и Одесское). И чтобы не было ни у кого сомнений, что это война, на всех этих территориях объявляется военное положение. И во главе генерал-губернаторств назначаются знаменитые боевые генералы прошлой войны. Победитель на Кавказском фронте граф Лорис-Меликов, герой Шипки генерал Гурко, победитель Плевны генерал Тотлебен…

Военный министр Д.А. Милютин печально записал в дневнике:

«Все заботы высшего правительства направлены к усилению строгости, вся Россия, можно сказать, объявлена в осадном положении».

Генералы Гурко и Тотлебен начали по-военному: высылали, конфисковывали, бросали в тюрьму.

В обществе появилось даже понятие – «белый террор». Так он решительно начал бороться с решительными молодыми людьми.

В ответ продолжились покушения на сановников.

Наступила невиданная прежде жизнь. «Вокруг дворца, на каждом шагу полицейские предосторожности; конвойные казаки… чувствуется, что почва зыблется, зданию угрожает падение, во всех слоях населения появляется какое-то неопределенное, обуявшее всех неудовольствие». Это записал в дневнике его министр Валуев!

«Обуявшее всех неудовольствие!».

«И хозяева это чувствуют», – добавляет министр.

Конечно, он чувствует! Несмотря на расправы, напряжение в стране не спадает. Более того, было нечто тревожное в воздухе: что-то случится!

И это постоянное нервное напряжение его очень изменило… Все тот же министр П.А. Валуев беспощадно записал в дневнике:

«Видел их императорских величеств… Государь имеет вид усталый и сам говорил о нервном раздражении, которое усиливается скрывать. Коронованная полуразвалина… В эпоху, где нужна в нем сила, очевидно, на нее нельзя рассчитывать!»

В это время ему надо было принять еще одно трудное решение, оно и стоило ему большого «нервного раздражения».

Его мучил страх за нее. Он встречался с ней, с детьми в ее особняке или в кабинете отца, куда ее по-прежнему тайно привозили.

И по внутренней лестнице из кабинета, по которой папа́ поднимался к матери, он теперь спускался к ним. Но каждый раз, когда ее везли во дворец, он не находил себе места. Он не мог дать ей охрану с казаками, как остальным великим князьям. Это было бы излишне публично… Так что они могли подъехать к ее карете (как подъехали к карете Дрентельна), выстрелить, а то и попросту захватить ее с детьми!

И кто они? Сколько их? Как и многие в Петербурге, царь должен был задавать себе этот безответный вопрос. И все чаще видели, как он сидел в апатии часами в кабинете – и вдруг в ярости швырял канделябр в стену. Или вместо утренней прогулки угрюмо ходил по бесконечной анфиладе дворца. Затворник в собственной столице.

По городу ходила сплетня, что во время прогулки по анфиладе император увидел, как кавалергард, охранявший вход в апартаменты, что-то быстро спрятал за спиной. И царь тотчас выстрелил, а это была папироска.

Такие сплетни распространял про него теперь двор. Его не любили – точнее уже не боялись не любить. И ненавидели ее.

Но надо было решаться. И он решился… Он поселил Катю с детьми на третьем этаже дворца, там, где были камер-юнкерские комнаты и комнаты фрейлин. (Далеко от покоев Маши, которые были на втором этаже.)

В этом не было ничего нового. И при деде императоре Павле, и при дяде Александре I, и при отце во дворце жили их любовницы. Это не считалось непристойным, ибо никто не смел обсуждать. Но теперь – гласность. Теперь разучились бояться.

И тотчас возникла сплетня, будто Катя и дети живут прямо над императрицей – и несчастная, больная, старая императрица слышит над собой беготню его незаконных детей.

При всех этих сплетнях пребывание княгини во дворце считалось… тайной!

Его министр двора Александр Адлерберг сменил на этом посту своего престарелого отца. Как мы уже писали, Саша Адлерберг воспитывался вместе с государем. Среди придворных только Адлерберг имел право входить к императору без доклада и называть его по имени. Этого права не было у великих князей. Но министр двора, который обязан был знать все, что происходит во дворце, «из скромности» должен делать вид что ничего не знает о княгине Долгорукой!

Как рассказывал впоследствии сам Адлерберг военному министру Милютину: «Когда государь решился переместить княжну Долгорукую в Зимний дворец, он призвал к себе коменданта генерал-майора Дельсаля и дал ему непосредственно все приказания, прибавив, чтобы мне ничего об этом не говорил. Само собой разумеется, что приказание это не могло быть исполнено в точности. (И император это отлично знал! – Э.Р.) …Но я был признателен государю… По какому-то чувству приличия, по какой-то утонченной деликатности при наших, могу сказать, дружеских отношениях с самого детства, Государь ничего мне не говорил об этом щекотливом предмете, а я показывал вид, что ничего не знаю…».

Императрица

Императрица разительно изменилась – скелет обтянутый кожей… Болезнь быстро прогрессировала после покушения Соловьева. Но еще быстрее – после переезда во дворец той женщины.

Александр сам ей сказал об этом. Императрица промолчала.

Теперь больная жила затворницей в окружении постаревших вместе с нею фрейлин. Она проводила в постели целые дни, и когда ее пытались развлекать, усмехаясь, говорила: «Зачем это пикник у одра?»

Она боялась, что с ней заговорят о той женщине… И дабы этого не случилось, невзначай рассказала фрейлинам, как одна из любимых фрейлин покойной императрицы намекнула ей о связи Николая I с Нелидовой.

И усмехаясь тонкими губами, добавила: «Если бы я услышала подобное разоблачение, я не смогла бы больше встречаться с этой фрейлиной».

Эти слова «святой» послужили всем уроком.

Император приходил к ней все реже и реже. Ее апартаменты: парадный альков, обитый алым штофом, мраморные девичьи лица кариатид над кушеткой, где лежит днем ее иссохшее невесомое тело… Салатная столовая, куда он все реже приходит пить кофе. И золотая гостиная, куда она выходит пройтись, опираясь на руку фрейлины. Горят свечи… Горят золотые стены… Золотая клетка, куда он поселил ее… Она ему прощает. Призванная прощать, она ни разу не проронила ни жалобы, ни обвинений. Тайну страданий и унижений, как и положено супругам пылких Романовых, она унесет в могилу…

Смерть была близко, пора было подводить итоги. Свой долг, ради которого везли немецких принцесс в постели русских царей, она хорошо исполнила. Она родила ему троих сыновей, но ее любимец умер. Кто-то еще в Средние века проклял их гессенский род. И как проклятье, наследником стал нелюбимый сын… Гигант с грузным бесформенным телом, простонародным приплюснутом носом. Шутка природы. Нужно было долго жениться русским царям на немецких принцессах… чтобы родить такого! И все в Саше – истинно крестьянское – его медленный ум, нечеловеческая звериная сила, его отвращение к Европе.

Ее убивала не болезнь, ее убивала ненужность ее жизни. Ей незачем и не для кого жить.

Там – наверху – в комнатах любовницы бегают его незаконные дети, там – шум, там – жизнь. Она уверена: там ждут не дождутся, когда придет за нею смерть.

Прощание

Он все-таки уговорил Машу послушать врачей и отправиться на зиму на Лазурный берег.

Ее везли «лечиться в Сан-Ремо» (как сказал император), или «умирать» (как сказала она). Она знала: он хочет иметь право не думать о ней. Он хочет уехать в Крым с нею.

И вот она уезжала в Сан-Ремо.

Наследник был на военных учениях и приехал в Гатчину на вокзал – проститься с матерью. Императорский поезд пришел из Петербурга в глубоких сумерках.

«Уже становилось темно. И все лица были мрачны, словно это было погребальное шествие» (граф Шереметев, адъютант цесаревича).

Поезд подошел к станции. У окна показался государь – высокий, стройный, в обычной белой фуражке с широким козырьком – мрачный, бледный и задумчивый. (Он как-то сразу резко помолодел накануне ее отъезда.)

Императрица с тонким, ставшим совсем иконописным лицом глядела из окна.

Наследник прошел в вагон, но вскоре вышел. Простились быстро.

Поезд тронулся… Как и все провожавшие, наследник думал, что больше не увидит мать.

Ливадийская идиллия

Теперь Александр был с Катей все дни. И уже вскоре они отправились в Крым – в любимую Ливадию. Вместе с царем в его вагоне ехали наследник, цесаревна и внуки.

И в другом вагоне – она. Катя.

Император проводил весь день в Ливадийском дворце с царской семьей и приезжавшими министрами. Но каждую ночь он покидал дворец.

Он садился на лошадь и в осенних южных теплых сумерках скакал к другой семье. Крымская ночь – пение цикад, запах полыни, шум моря… Уже 13 лет они жили вместе Катей, но обстоятельства не позволяли им стать скучными супругами. Они так и остались пылкими любовниками.

Но надо было возвращаться в осенний, промозглый Петербург. Впрочем, и в Крыму последние дни не баловали – полили осенние дожди. Уехал наследник с цесаревной. И последние дни Катя с детьми жила во дворце, а любовники спали вместе.

Министру двора Александру Адлербергу все труднее было делать вид, что ничего не замечает. Но он старался – играл в эту игру.

Приехал военный министр Милютин. Министр докладывал о результатах военного положения. Доклад вышел печальный – покушения продолжались.

Перед сном Александр, как всегда, записыл события в Памятной книжке:

«12 ноября. Встал в 1/49. Гулял, сыро, тепло, но мелкий дождь целый день. Кофе с Катенькой в комнате… Работал. В 11. Милютин и Адлерберг. Гулял… Обед в 7 ч., лег в 1/42».

Отъезд в Петербург был назначен на 17-е ноября.

Было два пути в Петербург – морем в Одессу и оттуда по железной дороге через Москву, где он всегда останавливался по возвращении из Ливадии. И второй – в экипажах до Симферополя. И дальше по железной дороге – через Москву в Петербург.

Он выбрал второй путь.

В Симферополь приехали вечером. Императорский поезд ждал его.

Когда его поезд отбыл из Симферополя, в Москву и в Одессу пошли срочные телеграммы. Это начали действовать все те же таинственные они.

Император не знал, что эта поездка должна была стать для него последней.

Глава пятнадцатая

Таинственный и великий И.К

«Они» съезжаются

События, о которых не знал государь и которые должны были стать причиной его гибели, случились еще до его поездки в Ливадию – летом того же 1879 года.

В июне 1879 года в сонный, провинциальный городишко Липецк начали съезжаться молодые люди. Липецк был известен своими целебными грязями. Здесь находился курорт, основанный еще во времена императора Александра I, и здесь привыкли к приезжим. Но прибывшие атлетически сложенные молодые люди мало походили на больных. Тем не менее в гостинице, где остановились, они объявили, что приехали лечиться.

Немного предыстории

После выстрела Соловьева, расколовшего «Землю и волю», стало ясно, что сторонники и противники террора не могли быть более вместе.

И те, и другие уже не забывали истерическую сцену – крики ненавистников и сторонников террора. И тот нежданный стук в дверь, который не дал перебранке перейти в стрельбу.

И жаждавшие террора молодые люди решились образовать тайное сообщество внутри «Земли и воли». Сообщество имело выразительное название «Свобода или смерть».

Но на этом эти «партизаны» – сторонники террора – не остановились. Они потребовали собрать съезд, чтобы официально сделать террор центром деятельности партии или окончательно разойтись. Решено было собрать съезд в городе Воронеже.

Но перед этим съездом в Воронеже сторонники террора решили провести свой тайный съезд в Липецке – чтобы сговориться и подготовиться к решительной атаке на нерешительных.

Вот зачем ехали в Липецк десять молодых мужчин и одна молодая, очень красивая женщина.

Курортный парад террористов

Они съезжались из разных уголков России – эти одиннадцать, решивших повернуть русскую историю. Несколько человек приехали с юга России. В отличие от дворянской петербургской «Земли и воли», в южной «Земле и воле» вместе с дворянами были дети бедняков.

И все они станут знаменитыми русскими террористами.

Из южного порта Одессы приехал крестьянский сын Андрей Желябов, богатырь с темной бородой.

Его отец – крепостной крестьянин. Когда Желябову было десять лет, пало крепостное право. Закончив гимназию, он поступил на юридический факультет университета в Одессе. Через два года его исключили за участие в студенческих беспорядках и выслали из Одессы. С этого времени несостоявшийся юрист прошел через многие подпольные кружки и студенческие сходки, через тюрьмы и политические процессы. И в конце концов пришел к выводу, что единственным средством осуществления его идеалов может быть только террор.

Из Киева приехал горячий сторонник террора дворянин Колодкевич, из Харькова – вечно возбужденный, нервный Григорий Гольденберг, помешанный на терроре убийца харьковского генерал-губернатора. С юга приехал Михаил Фроленко. Сын нищего отставного фельдфебеля, он, тем не менее, окончив гимназию, учился в столичном Технологическом институте. Но стало скучно. Фроленко переехал в Москву, поступил в ту самую Петровскую земледельческую академию, где Нечаев убил несчастного студента Иванова. В Москве учиться оказалось куда веселее. Фроленко становится частью московской революционной богемы – издает прокламации, участвует во всех студенческих сходках.

В конце концов он бросил академию, перешел на нелегальное положение. Во время «хождения в народ» отправился на Урал – искать носителей русского революционного духа. Носителями предполагались беглые арестанты из сибирских тюрем и сектанты, преследуемые церковью… Фроленко верил, что Урал должен был кишеть этими бунтарями. Переодетый в крестьянское платье, Фроленко совершил большое путешествие по Уралу, большею частью – пешком. Но потеряв три месяца, возвратился восвояси, так и не увидев ни одного сектанта, ни одного беглого каторжника. Вернувшись, вступил в «Землю и волю». Здесь Фроленко совершил дерзкие нападения на тюрьмы, освобождая арестантов-революционеров.

Он был очень ценен. Среди товарищей с холеными дворянскими интеллигентскими лицами Фроленко имел невзрачное лицо типичного русского простолюдина-рабочего. Он был «свой человек» на улице.

Приедет и знаменитый знаток динамита дворянин Степан Ширяев. Денди в модном европейском костюме. Он работал в Париже в лаборатории одного из изобретателей электрической лампочки Яблочкова, и вернулся в Россию блестящим специалистом-электриком. Ширяев создал целую подпольную лабораторию, где трудился истинный гений – будущий отец ракетных двигателей, недоучившийся студент Николай Кибальчич.

И Николай Кибальчич, вступая в организацию, поклялся: «Даю слово, что все мое время, все мои силы я употреблю на служение революции посредством террора. Я займусь такой наукой, которая помогла бы мне и товарищам приложить свои силы самым выгодным для революции образом».

Он и Ширяев создадут самую передовую технологию динамитных бомб. Их бомбы будут совершенны. Изготовленные ими для очередного покушения заряды пролежат длительное время на дне реки Невы… и сохранят боеспособность!

Приехала в Липецк и великолепная супружеская пара – Александр Баранников и его жена Мария Ошанина.

«Ангел мести» – красавец с оливковым лицом, иссине черными волосами. Достойный последователь дворян-якобинцев, которые убивали своих императоров… И красавица – дочь богатейшего помещика, с пепельной копной, темными, с поволокой глазами и «с жаждой крови угнетателей».

После удачного убийства шефа жандармов Мезенцова Баранников вернулся в деревню пробуждать в крестьянах дух революции. Но после удалой, полной опасности жизни в Петербурге просвещать крестьян стало ему невыносимо скучно. Как насмешливо сказал Михаил Фроленко о деревенской жизни Баранникова и Ошаниной: «Скука одолевать их стала страшная, и потому приглашение в Липецк было принято ими, как избавление от татарского ига».

Так добавилась к десяти мужчинам молодая красавица.

Приехал Николай Морозов – высокий тонкий молодой человек в очках, по виду типичный интеллигент-разночинец.

И еще один интереснейший персонаж – главный интеллектуал, мозг «Земли и воли» – Лев Тихомиров. Ему 27, но за ум, эрудицию и еще за хилое тело и старообразную внешность (так контрастирующую с большинством прибывших – красавцами-здоровяками) его называют «Старик». Теперь «Старик» – его партийная кличка. «Л.А. Тихомиров – наилучший выразитель наших идей и целей», – говорил о нем Николай Морозов. Пройдет время и «наилучший выразитель» Тихомиров станет злейшим и беспощадным врагом тех же самых идей и целей… Но тогда, как справедливо заявляла еще одна террористка, Вера Фигнер: «Лев Тихомиров был наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель».

Но раньше всех приехали главные организаторы этого съезда.

Это были основатели тайного кружка «Свобода или смерть», главные дезорганизаторы прежней «Земли и воли» – уже знакомый нам «Робеспьер» Александр Михайлов и Александр Квятковский.

Сын сибирского золотопромышленника, Александр Квятковский учился (как и Фроленко) в Технологическом институте. Участвовал в студенческих волнениях, естественно, вскоре институт бросил и отправился «в народ». Кем он только ни работал – батраком, кузнецом, рабочим, бродячим продавцом (коробейником) по деревням. Вернулся убежденным сторонником террора. Как и многие из приехавших, обладал выдающейся физической силой и отчаянной храбростью. Участвовал в нападениях на тюремные конвои, дважды освобождал заключенных.

Беседы на Антихристовом пруду

Молодые люди мирно жили в гостинице. Ходили принимать грязи, а потом подолгу катались на лодке на пруду с прозванием «Антихристов пруд».

«В Липецке… за курортным садом был большой пруд-озерко с очень прозрачной водой, – вспоминал М. Фроленко, – но к удивлению рыба здесь совсем не водилась. И мы не раз брали лодку и катались по пруду-озерку… Расспросив крестьян, услыхали, что причиной отсутствия рыбы является запруда, сделанная Антихристом. Под Антихристом они разумели… Петра I!»

(Во время реформ Петра Великого в народе распространился популярный слух, что уничтоживший патриаршество и древние обычаи царь и есть Антихрист, пришествие которого предрекали церковные книги. Появились сочинения, где это доказывалось при помощи вычислений. Но преобразователь России не церемонился с сочинителями – они отправлялись на костер или исчезали в застенках.)

Эти катанья на лодке не были развлечением.

На Антихристовом пруду, подальше от людских ушей «поднимались и обсуждались предварительно многие вопросы». И главный вопрос – организация террора в России.

К середине июня, наконец, съехались все 11 человек. И 15 июня они отправились на первое историческое собрание. Для собраний выбрали весьма романтическое место.

Рассказывает Михаил Фроленко:

«Распросив номерных, мы узнали, что за городом есть лес, где устраиваются пикники… Наняли извозчиков, накупили закусок, немного вина, очищенной водки и двинулись в путь».

Стояли прелестные летние дни. И 11 человек (почти все они закончат жизнь на виселице или умрут в одиночной камере) весело ехали.

«Дорога за городом шла бескрайними заливными лугами… Далеко вдали виднелся лес, к нему мы и направились. Тут Андрей Желябов и показал нам свою силу… Дорогой он с кем-то поспорил, что подымет пролетку вместе с седоком за заднюю ось».

И вскоре они увидели проезжавший новый экипаж.

«Желябов тотчас соскакивает с нашей пролетки, бросается к подъезжавшему экипажу, схватывает его за заднюю ось и, подняв пролетку с седоком, останавливает на ходу лошадь, бежавшую рысью».

Такие это были люди.

Наконец приехали. И отпустив извозчиков, стали искать подходящее место. Место нашли очень скоро. Это была группа деревьев, стоявших на полянке почти в ее центре. Расположившись на этом зеленом острове, можно было видеть, что творится вокруг на полянке, оставаясь самими невидимыми и неслышимыми… Расставив на траве бутылки с вином, закуски, стаканы – будто приехали покутить, начали заседание…

Террор – сила бессильных

На этом первом заседании Квятковский и Михайлов прочли уже обговоренную программу и устав новой партии. Приняли единогласно.

Впервые в программу партии был записан политический террор.

На той же зеленой поляночке состоялось еще два заседания. На последнем определяли главную цель грядущего террора.

«На третьем заседании Александр Михайлов произнес длинный обвинительный акт против императора Александра II. “…Император уничтожил во второй половине царствования, – говорил Михайлов, – почти все то добро, которое он позволил сделать передовым деятелям шестидесятых годов…” Яркий очерк политических гонений последних лет заканчивал эту замечательную речь… Перед воображением собравшихся проходили длинные вереницы молодежи, гонимой в сибирские тундры за любовь к своей родине, исхудалые лица заключенных в тюрьмах и неведомые могилы борцов за освобождение» (Вера Фигнер).

После этой обязательной революционной патетики были заданы конкретные вопросы. Должны ли простить Александру II за хорошие дела в начале царствования «все то зло, которое он уже сделал и еще сделает в будущем?»

И все присутствующие единогласно ответили:

– Нет!

Так на веселой зеленой поляночке 11 человек приговорили к смерти императора величайшей империи. После чего они много рассуждали, как они опрокинут эту величайшую империю с ее гигантским карательным аппаратом.

Казалось, что это было собрание безумных, но…

Но уже существовали новые технологии, которые делали убийство правителей вполне возможным, несмотря на любую охрану. Более того, они давали возможность убивать эту самую охрану вместе с охраняемыми. И уходить невредимыми. Пистолет и кинжал – главное оружие заговорщиков XIX века – становились старомодными, уходили в прошлое.

Ибо появился динамит, последнее ноу-хау, передовая технология, новое мощное взрывчатое вещество, которое изобрел швед Нобель в 1867 году – на следующий год после первого покушения на русского царя.

И Тихомиров – «Старик», самый умный из них, сформулирует: «Терроризм – это очень ядовитая идея, очень страшная, которая способна создать силу из бессилия».

Динамит – эта и была грозная сила бессильных.

Динамит – новая технология великого террора

Как показал впоследствии Гольденберг, именно на Липецком съезде «впервые заговорили об использовании в деле революции динамита».

Но мысль о динамите, как о могучем средстве борьбы, запала в умы революционно настроенных студентов уже в 1874 году. Европа была тогда взбудоражена загадочными морскими катастрофами, которые уносили множество жизней. Они происходили со старыми кораблями. По выходе их из гаваней Голландии суда загадочно взрывались в открытом море. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли. После чего с помощью часового механизма взрывали их только что появившимся тогда динамитом.

Террористы – партия нового типа

Впрочем, к динамиту на липецкой полянке прибавили еще одно существеннейшее изобретение. Это было создание партии совсем нового типа. «Робеспьер» Александр Михайлов сконструировал эту небывалую прежде партию.

Во главе ее и стоял Исполнительный Комитет. Все, кто входили в этот комитет, отдавали в его ведение все свое имущество и свою жизнь. Ибо в Комитет можно было войти, но нельзя было выйти. Распоряжения Исполнительного Комитета не подлежали обсуждению, но лишь безоговорочному исполнению всей остальной партией.

В ведении всесильного И.К. (так часто сокращенно называли Исполнительный Комитет его члены) находились агенты различных разрядов. Они являлись как бы теми самыми «революционерами второго разряда», о которых когда-то писал Нечаев в своем «Катехизисе революционера».

«Агенты Исполнительного Комитета, – вспоминала М. Ошанина, – назначались самим Комитетом и не имели никаких прав, а только обязанности». Они становились тем самым революционным капиталом, которым распоряжались члены И. К. (Все, как когда-то предлагал «бес» Нечаев!)

Членами И.К. назначили сами себя одиннадцать присутствовавших на полянке. В И.К. вошли А.И. Баранников, А.И. Желябов, А.А. Квятковский, Н.Н. Колодкевич, А.Д. Михайлов, Н.А. Морозов, М.Н. Ошанина, Л.А. Тихомиров, М.Ф. Фроленко, С.Г. Ширяев и Г. Гольденберг.

Во главе И.К. находилась Распорядительная комиссия (или Администрация, как они сами часто ее назвали).

Собрание членов И.К. обсуждало и принимало постановления, а Распорядительная комиссия следила за выполнением этих постановлений. В промежутки между собраниями Комиссия получала диктаторские полномочия и требовала абсолютного исполнения уже собственных решений. Она заседала почти ежедневно.

Распорядительная комиссия состояла из трех лиц, избираемых членами И.К. из своей среды.

В то время этими тремя стали Александр Михайлов, Лев Тихомиров и Александр Квятковский.

Жесточайшая диктаторская дисциплина охватывала новую партию снизу доверху.

Именно так будет строить свою партию в будущем Владимир Ульянов-Ленин.

В Устав создаваемой партии впервые был вписан террор – как главное направление, главная цель.

Вся партийная организация, подчинявшаяся И.К., делилась на несколько отделов: во главе главного отдела – боевого – встал Андрей Желябов.

Желябов и сформулировал главное правило будущего террора – его непрерывность. «Все значение террора и все шансы на успех заключаются именно в последовательности и непрерывности действий… Под ударами систематического террора самодержавие даст трещины… Долго выдерживать подобное напряжение Правительство не в силах и пойдет на действительные, а не на призрачные уступки. Любое замедление для нас гибельно, мы должны идти только форсированным маршем, напрягая все силы…»

Беспощадный непрерывный террор должен был взорвать существовавший порядок – все, как мечтал когда-то Нечаев.

Так что на лесной полянке вместе с ними незримо трудился двенадцатый участник съезда, тогдашний узник Петропавловской крепости – Сергей Нечаев.

«Народная воля»

После чего приступили к обсуждению первого шага новорожденной партии, а точнее – организации террористов.

Было решено начать оглушительно: взорвать царя на железной дороге. И сделать это осенью, когда он будет возвращаться из традиционной поездки в Ливадию.

Липецкий съезд был объявлен закрытым. На другой день участники отправились в Воронеж группами по два или три человека, подобно тому как явились неделю назад и на Липецкий съезд.

В Воронеже состоялся съезд «Земли и воли», закончившийся официальным расколом. Прежняя «Земля и воля» была похоронена. Через два месяца террористы Липецкого съезда объявили о создании собственной организации.

Они назвали ее «Народная воля».

После Воронежского съезда в И.К. добавились новые члены – Вера Фигнер, Софья Перовская и прочие. Всего стало 25 членов Исполнительного Комитета.

Самой знаменитой из новых членов станет Софья Перовская. Именно ей суждено будет изменить русскую историю.

Девочка Сонечка

Она почти всегда в любимой одежде «прогрессивных курсисток» – скромном коричневом платьице с ослепительно белым накрахмаленным воротничком… На кругленьком личике сияют голубенькие глазки из-под легких светло-русых волос. Она казалась почти девочкой. Только слишком большой покатый лоб несколько портил личико этого нежного создания. И с каждым годом ее лоб становился круче и заметней – он как бы завладевал ее лицом… Такой лоб был у Ленина.

Вступая на стезю террора, народовольцы исповедовали фразу Нечаева: «Революционер – есть человек обреченный». И давали обет: никакой личной жизни до победы революции. Но обет нарушался – молодость оказывалась сильнее зарока.

И твердокаменная революционерка Сонечка стала любовницей Андрея Желябова. Вдвоем они составляли забавную пару – красавец-богатырь и лобастая маленькая девочка. Сын крепостного и праправнучка гетмана Украины, правнучка министра, внучка губернатора Крыма, дочь губернатора Петербурга. Потомок крестьян и потомица самых блестящих аристократов.

Впрочем, это была очень народная аристократия.

Великий род великой революционерки

Сонечка Перовская происходила из рода графов Разумовских. Их далекий предок был простым казаком и горьким пьяницей. Вместе с ватагами казаков ходил грабить турок. Его сына, Алексея Розума, за красивый голос взяли певчим в Петербург. В придворной церкви певчего Розума увидела будущая императрица Елизавета и тотчас влюбилась. Став императрицей, Елизавета наградила любовника титулом графа Римской империи. Вчерашний певчий стал графом Алексеем Разумовским, которого двор не без юмора называл «Ночным императором».

Трезвый он был добродушен, к графскому титулу относился с юмором и много над собой подтрунивал. Но пьяный (отцовская кровь!) становился буен и беспощадно лупил елизаветинских вельмож. И супруги знаменитых придворных заказывали молебны в церкви, когда мужья уезжали на обед к хлебосольному графу Разумовскому. Молили Господа, чтобы вернулись они домой без разбитых физиономий… Доставалось и самой Елизавете. Пьяный Разумовский подчас колотил «свое сокровище» – Императрицу Всея Руси. Протрезвев, ползал на коленях перед закрытой спальней повелительницы… Но долго обходиться без его ночных услуг императрица не могла.

В придворные интриги граф не лез, о своем уме был мнения невысокого, единственной книгой, которую он постоянно читал, была Библия. Вместо интриг занимался семьей. Выписал из деревни мать и брата.

Мать нарядили в придворное платье и привезли во дворец к императрице.

В селе не было зеркал. И когда казачка увидела себя в зеркале, тотчас бухнулась на пол в поклоне – решила что перед нею сама императрица.

Выписал он и своего брата Кирилла. Кирилл пас коров, когда за ним приехали – увезти его в Петербург. Увидев посланных, Кирилл от страха влез на дерево – думал, что приехали забирать в солдаты. В 15 лет Кирилл был неграмотен. Но уже вскоре блестяще окончит… Гетингенский университет! И впоследствии… он возглавлял Академию наук. В отличие от брата, Кирилл Разумовский принимал участие во всех придворных интригах и заговорах. При Екатерине Великой стал последним гетманом Украины.

Вот он и был прапрадедом Сонечки.

Его сын граф Алексей Разумовский, министр просвещения при Александре I, был женат на одной из самых богатых невест России, но с ней не жил. Он жил с любовницей, которая родила от него 10 (!) детей.

Все они получили фамилию Перовские от названия имения графа «Перово». Всем им дали дворянство, и некоторые сделали блестящую карьеру при Александре II. Один стал министром, другой – генералом, третий – влиятельнейшим воспитателем наследника престола. Они-то и помогли отцу нашей Сонечки Льву Перовскому стать губернатором Петербурга.

Следуя семейной традиции, отец Сонечки открыто содержал любовницу, в то время как его семья нуждалась в деньгах.

Все другие Перовские жили в роскоши. И девочка видела эту роскошь, когда ее возили в гости к знаменитым, влиятельным Перовским. После первого покушения на Александра II отца Сонечки отправили в отставку и положение семьи стало совсем нелегким.

Возможно, тогда у удивительно самолюбивой девочки родилась ненависть к неравенству, жажда социальной справедливости.

Уже в гимназии ее подругами становятся будущие революционерки. В 16 лет Сонечка Перовская оставила родительский дом. Участвовала в рабочих кружках, была арестована, сидела в крепости. Но отец поехал к тогдашнему шефу жандармов Петру Шувалову, и ее освободили. Сонечку отправили в Крым, где губернатором был ее дед. Здесь она изучила фельдшерское дело. И уже вскоре участвовала в «хождении в народ». Потом ее судили на знаменитом процессе по делу 193-х народников. Была сослана в Олонецкую губернию.

Во время этапа подсыпала снотворное в чай жандармам и преспокойно ушла, когда те заснули. Бежав, перешла на нелегальное положение. Приняла участие в вооруженной попытке освободить народника Мышкина, сказавшего на «Процессе 193-х» знаменитую речь. Когда его везли на каторгу, она с товарищами устроила засаду. Стреляла вместе с ними. Ранили жандарма, сопровождавшего Мышкина. Но Мышкин был в кандалах и не смог соскочить с телеги.

У нее была железная воля. Приняв решение, была непреклонна. Товарищи ее побаивались. Она не прощала слабости. И как говорил о ней убийца Мезенцова Степняк-Кравчинский: «Эта женщина способна за малейший промах довести товарища по партии до самоубийства».

Императорский поезд был обречен

Вернувшись с Воронежского съезда, члены И.К. начали действовать. В Швейцарию был направлен посланец для закупки динамита. Динамит доставили в Россию контрабандным путем. Ширяев и Кибальчич приступили к изготовлению взрывных устройств.

В конце августа в глухом подполье, на конспиративной квартире под Петербургом, состоялось заседание И.К. «Народной воли». Обсуждался главный вопрос: следует развернуть широкие террористические акции против высших царских сановников или сосредоточиться исключительно на убийстве государя?

И.К. постановил единогласно: все силы направить на убийство императора. Была создана успокоительная теория «окончательного убийства», которое должно закончить эпоху террора. Это и было – убийство царя.

Они верили: оно немедленно всколыхнет народ, страна восстанет и ненавистное самодержавие тотчас падет. Фактический глава «Народной воли» Александр Михайлов, который был летописцем партии, записал: «26 августа 1879 года Императору Всеросийскому Александру II был вынесен смертный приговор Исполнительным Комитетом».

В то время наличные силы «Народной воли» в столице составляли несколько десятков человек. Но при новой технологии этого было достаточно!

Сила бессильных действовала.

Осенью, когда Александр II уехал в Ливадию, И.К. собрал уже достаточно динамита, чтобы уничтожить императорский поезд.

План был прост и безупречен: Александр II мог вернуться в Петербург только двумя путями. Путь первый – морем через Одессу, оттуда поездом в Москву и в Петербург. И путь второй – из Ливадии в каретах до Симферополя, из Симферополя в Москву и далее в Петербург по железной дороге.

Во втором случае он должен был проезжать через маленький городок Александровск.

Итак, Одесса – Александровск – Москва. Этот треугольник перекрывал все возможные пути возвращения царя в Петербург. Приговоренный император непременно должен будет миновать один из этих пунктов.

Динамит и был распределен между этими тремя городами: Одесса – Александровск – Москва. И в каждом из этих городов под полотном железной дороги царский поезд должны были ожидать динамитные засады.

Короче, царь должен был погибнуть при любом маршруте…

И члены «Народной воли» отправились развозить смертоносные подарочки царю.

В сентябре 1879 года в Одессу приехала Вера Фигнер с первой партией динамита. За ней с грузом взрывчатки прибыл сам Николай Кибальчич. Изобразив супружескую пару – необычайно интеллигентный Кибальчич и сероглазая красавица Фигнер – сняли квартиру на престижной Екатерининской улице.

Туда же вскоре прибыл знакомый нам М. Фроленко.

И троица занялась своим опаснейшим делом – изготовляли запалы, сушили пироксилин, проверяли аппараты для взрыва. Динамит был необычайно чувствителен и часто при работе самовзрывался, унося на тот свет «динамитчиков».

«Динамитчики» – так они теперь назывались. Это было новое слово нового времени.

Вскоре заряды были готовы. Осталось самое трудное – пристроить их на пути царского поезда.

Вера Фигнер отправляется к барону Унгерн-Штернбергу, зятю одесского генерал-губернатора графа Тотлебена. Безукоризненные манеры великосветской дамы сразу пленили барона. Фигнер попросила устроить на работу железнодорожным сторожем своего слугу, которому «врачи прописали жить на природе в связи с болезнью легких». Барон был в восторге от того, что может помочь благородной красавице. И он пишет рекомендательную записку начальнику дистанции Одесской железной дороги – оказать всяческое содействие.

Так у местечка Гниляково под Одессой появился новый железнодорожный сторож. Эту роль отлично исполнял Михаил Фроленко с его лицом типичного простолюдина.

Но вся работа в Одессе оказалась напрасной.

В Симферополе в это время находился агент-народоволец А. Пресняков. Ему была поручена разведка. (В свои 23 года Пресняков успел побывать под арестом, бежать из-под стражи, пожить за границей в эмиграции. Но террор в России для молодого революционера оказался притягательней, чем веселый Париж и богатый Лондон.)

Пресняков сообщает в Одессу шифрованной телеграммой, что государь через Одессу не поедет. Царь выезжает из Симферополя.

Теперь поезд государя должен был проехать через Александровск и Москву.

Но и там его уже ждали.

Подкоп в Александровске

В Александровске покушение готовила группа террористов, возглавляемая Андреем Желябовым. Желябов изображал купца, приехавшего в Александровск построить кожевенный завод. Для этого Желябов и купил участок земли, конечно же, рядом с железнодорожными путями. Причем в том месте, где железная дорога проходила по высокой насыпи. Все было задумано исключительно кроваво.

На следствии Желябов показал: «Место, где была заложена мина, – это громадный овраг… Вот в этом месте было заложено два снаряда – по такому расчету, чтобы они охватили весь поезд… Нам известно было, сколько вагонов должно быть в царском поезде».

Чудовищной силы взрыв должен был «охватить» – уничтожить весь царский поезд. И выбранное им место – высокая насыпь гарантировала наибольшее количество жертв. Взорванные вагоны должны были рухнуть с этой насыпи в огромный овраг. Жертвами должны были стать не только царь и его семья, но и множество простых людей – слуги, охрана. Впрочем, о них вчерашний крестьянин Желябов уже не думал. Появилось понятие «революционная целесообразность». Цель, которая оправдывает средства.

Каждую ночь Желябов с помощниками в черных балахонах, сливаясь с ночью, работают у огромной насыпи. Грунт промерзлый: рано наступили холода. Начались холодные осенние дожди. Но богатырь не знает усталости – копает тоннель под насыпью. Тоннель готов. Теперь Желябов проделывает самое опасное – переносит в тоннель снаряженную мину со вставленными запалами. Несет опаснейший, чувствительный снаряд. Несет, ожидая каждую секунду взрыва.

Теперь все было готово. И Желябов выговорил себе почетное право – соединить провода для взрыва. Его крестьянские руки должны были отправить на воздух поезд Царя всея Руси.

Наступило 18 ноября – день, когда через Александровск должен был проехать царский состав. Шифрованная телеграмма сообщила Желябову: первым проследует поезд с царской свитой. Императорский состав идет вторым. Царь находится в четвертом вагоне.

В 9 утра Желябов с товарищами подъехал к насыпи, спустился в овраг. Вынул из земли концы проводов и стал ждать.

И вот над ними по насыпи пролетел свитский поезд. Вскоре показался следовавший за ним императорский. Уже три вагона прошли над тем местом, где была заложена мина. И вот он, четвертый, – царский вагон! Желябов, торжествуя, замкнул цепь… и – ничего! Состав невредимым умчался по насыпи. Столько трудов – впустую!

(В дальнейшем И.К. создал специальную комиссию, которая расследовала причину неудачи. Оказалось, крестьянский сын Желябов не справился с новыми технологиями. Неправильно соединил провода.)

Но впереди была Москва…

Обычные будни террористов

В Москве действовали по той же схеме.

В Первопрестольной на окраине, за Рогожской заставой, появилась приятная супружеская пара – мещане Сухоруковы.

С. Степняк-Кравчинский описывал: «На одной из окраин Первопрестольной русской столицы… в этой почти уже сельской части города, стоял ветхий одноэтажный домик с мезонином, почерневший от времени и полуразрушенный».

Вот этот домик – всего в полусотне метров от полотна Московско-Курской железной дороги – и сняли мещане Сухоруковы.

Это были народовольцы Софья Перовская и Лев Гартман.

И из этого домика начали вести подкоп, в конце которого должны были заложить мощную мину. Для этого предстояло прорыть галерею длиной почти 50 метров.

Начались будни террористов. Объявили хозяину дома, что они решили сделать капитальный ремонт. Окна в доме забили досками. И теперь по ночам в доме появлялись знакомые нам землекопы. Это были А. Михайлов, А. Баранников, Н. Морозов, С. Ширяев с товарищами. Работали всю ночь, чтобы исчезнуть на рассвете.

Как рыть галерею, они не знали. Так что учились на ходу. Рыли на небольшой глубине, опуститься глубже мешала подпочвенная вода, быстро выступавшая на поверхность. На четвереньках, в мокрой грязи они рыли с раннего утра до позднего вечера.

Проходили за рабочий день не более двух метров. Выкопанную галерею укрепляли досками. На случай, если их все-таки засыплет землей, брали с собой яд – чтоб долго не мучиться.

Но была куда большая опасность – появление полиции.

На этот случай в доме стояла бутылка с нитроглицерином, которая должна была быть взорвана, если полиция станет ломиться в дверь.

Однажды рядом с их домом начался пожар. Соседи постучали к ним – помочь вынести вещи. Но они не могли их впустить. Все спасла находчивая Сонечка Перовская. Она схватила икону и выбежала во двор крича: «Оставьте все как есть, это Божья воля! От Божьей кары защищаться следует только молитвой».

И богомольные соседи (вокруг в основном жили староверы) тотчас ушли от их дома. А маленькая девичья фигурка так и простояла с иконой, загораживая вход, пока не был потушен пожар…

«Однако, невзирая на все опасности, самая искренняя веселость царила в домике… За обедом, когда все сходились вместе, болтали и шутили, как ни в чем не бывало. Чаще всех раздавался серебристый смех Софьи Перовской. Хотя у нее-то в кармане лежал заряженный револьвер, которым она в случае необходимости должна была взорвать всех и вся на воздух», – вспоминали народовольцы.

Так они трудились в поте лица и «искренне веселились», слушая «серебристый смех» Сонечки, перед тем как взорвать на воздух множество людей!

Между тем галерея уже ушла под насыпь железнодорожного полотна. Теперь, доползая до этого места галереи, они слушали гул приближающихся поездов. Гул нарастал, и вот уже с ревом почти над головой проносится поезд, и укрепленная досками галерея жалко трясется… Из щелей сыплется земля на голову, в уши, в глаза, и пламя свечи колеблется…

Наконец, подошла пора заложить самую мину.

И тогда некоторым из них стало казаться, что наличного динамита недостаточно, хотя Кибальчич уверял, что его вполне хватит. Но вскоре они получили телеграмму из Симферополя от неутомимого разведчика А. Преснякова: «Цена пшеницы два рубля, наша цена – четыре».

И они теперь знали: царский поезд (как обычно) следует вторым — за свитским поездом. Вагон, в котором едет царь, – четвертый… Так что на этот один вагон динамита предостаточно.

Губительный динамит

Но неистовый и жаждущий деятельности Гольденберг все-таки отправился в Одессу – забрать для верности у Фигнер лежавший без дела динамит.

Приехав к Фигнер, Гольденберг сложил динамит в большой чемодан и отправился назад, в Москву.

Уже на одесском вокзале Гольденберг оплошал. Одетый истинным денди, он сам потащил по перрону большой, явно тяжелый чемодан с динамитом. Вместо того чтобы, как положено такому богатому на вид человеку, взять носильщика. Это вызвало подозрение у одного из слонявшихся без дела носильщиков. Он пошел сообщить полицейскому. Но полицейский явился поздно, Гольденберг уже уехал. Немедленно сообщили на следующую станцию – в Елисаветград. И в Елисаветграде у подошедшего поезда Гольденберга ждала полиция. Он бросился бежать, но тотчас был окружен. Тогда он выхватил пистолет…

…Теперь подойти к нему не было никакой возможности: он взвел курок револьвера и целился в каждого, кто приближался….

Наконец удалось – вырвали револьвер из рук. И толпа с ожесточением набросилась на бедного Гольденберга. Только вмешавшиеся жандармы прекратили избиение. «Однако и после сего только шести человекам удалось связать ему руки: так был силен… и к тому же зол, и даже кусался» (из показаний очевидца).

Судьба Григория Гольденберга будет ужасна.

В Петропавловской крепости к пылкому, нервному Гольденбергу был приставлен опытный следователь. И он хорошо понял его главную черту – чудовищное самолюбие. (Реакция на бесконечные унижения еврейского мальчика в детстве.) Выслушав гордую, вызывающую речь Гольденберга о великих и благородных целях «Народной воли», следователь предложил ему спасти Россию. Для этого нужно было немного – открыть правительству высокие цели народовольцев и описать благородных деятелей революционной партии. После чего правительство, конечно же, откажется преследовать таких людей. «Все дело во взаимном заблуждении! Но теперь ему – Гольденбергу – суждено вывести заблудшую молодежь России из тьмы террора и заблудшее правительство – к свету общего примирения».

Гольденберг поверил – и с восторгом принялся за работу. Написал полторы сотни страниц показаний с именами, адресами, событиями, фактами и характеристиками 143 «благородных народовольцев». После чего на очередном допросе предупредил: «Учтите, если хоть волос упадет с головы моих товарищей, я себе это не прощу!»

– Уж не знаю, как насчет волос… а то, что голов много слетит, это верно, – усмехнулся следователь.

Гольденберг повесился в тюремной камере.

Вагон превратился в мармелад

В Москве народовольцы узнали про арест Гольденберга, но были в нем уверены – не выдаст. 18 ноября их ждал новый удар. Они узнали, что поезд благополучно миновал Александровск. И они приписали это также аресту. Решили, что взяли Желябова с товарищами. Это могло означать только одно: полиция напала на след! И они ждали ее появления каждую минуту. Нервы были на пределе.

Но наступил день 19 ноября – день прохождения императорского поезда, и все пока шло благополучно.

Время прибытия поездов свиты и царского в Москву было назначено на 10 и 11 часов вечера.

Все землекопы покинули дом. Николай Морозов, уходя, взял на память исторический камень из смертоносной галереи.

«Обсуждали, кому следует оставаться в квартире – ожидать царский поезд и произвести взрыв. Решили, что в доме остаются до конца Гартман и Перовская. …Роль лица, взявшегося произвести взрыв, сводилась лишь к тому, чтобы соединить пластинки коммутатора…» (С. Ширяев).

Итак, Сонечка должна была наблюдать. И при прохождении царского (четвертого) вагона – подать знак Гартману, находящемуся в доме. Тот соединяет провода, мина взрывается – и императорский поезд взлетает на воздух.

Наступил исторический миг.

И вот он показался – мчавшийся на всех парах первый поезд. Как указывалось в телеграмме, это был свитский поезд, и Сонечка его пропустила. Приблизительно через полчаса показался императорский. Первый вагон, второй… И вот – четвертый…

Сонечка подала условный знак Гартману.

Гартман соединил провода, и мощный взрыв потряс окрестности. Вагон буквально взлетел на воздух и рухнул, перевернувшись… Один за другим сходили с рельс остальные вагоны.

Счастливые Перовская и Гартман покинули дом. Царя больше не существовало.

Но они не знали главного

Военный министр Д. Милютин, ехавший в царском поезде, писал: «Царский поезд обыкновенно идет на полчаca позади другого, так называемого свитского поезда. На сей же раз он был пущен… по маршруту впереди свитского. Это было связано с техническими неполадками в паровозе свитского поезда. Государь не захотел ждать, пока сменят локомотив, и императорский поезд отправился первым».

Так что Перовская пропустила… императорский поезд! Который и шел первым. Взрывали они поезд свиты, который шел вторым.

Уничтожен был багажный вагон с крымскими фруктами, человеческих жертв не было.

Когда на воздух взлетали царские фрукты, царь в это время уже был в Москве.

Они знали его вагон!

В поезде он получил телеграмму от государыни из Ниццы.

Она пребывала, как писала, «в том же состоянии». Ему показалось, что она хочет вернуться и потому шлет эти безнадежные телеграммы.

Было совсем темно, когда въехали в Москву. На вокзале были выстроены войска. Играла музыка. Когда он отъехал от вокзала, услышал эхо далекого взрыва.

Он остановился в Кремле в Николаевском дворце. Здесь он родился… Д. Милютин: «Около 10 часов вечера въехали мы в Кремлевский дворец и не успели разобраться в своих помещениях, как узнали с удивлением, что второй поезд, шедший на полчаса сзади первого с частью свиты, прислугой и багажом, при самом въезде в предместье Москвы потерпел крушение от тайной мины. Очевидно, злодейское это покушение приготовлено против царского поезда; совершенно чрезвычайные обстоятельства (перемена поездов. – Э.Р.) ввели злоумышленников в заблуждение… Паровоз успел проскочить, а шедшие за ним два багажных вагона повалились на бок; прочие вагоны от толчка сошли с рельсов, но, к счастью, остались неповрежденными и ни один человек не пострадал».

Царь устраивался в комнатах, когда появился министр двора Александр Адлерберг. Адлерберг сообщил государю о том, что взорвали поезд свиты.

– Четвертый вагон свитского поезда превратился в мармелад, – сказал Адлерберг. – Но там были только крымские фрукты.

И вот тут император должен был побледнеть. Фрукты везли в четвертом вагоне свитского поезда… Его вагон в императорском поезде был также четвертым.

Теперь он понял: они знали все – и порядок следования поездов, и даже секретный номер его вагона. Кто-то очень осведомленный заблаговременно предупреждал их обо всем.

Передавали беспомощную фразу царя: «Что хотят от меня эти негодяи? Что травят они меня, как дикого зверя?»

Из Москвы он послал ответную телеграмму императрице: «Благополучно прибыл в Москву, где теперь 14 градусов морозу… Огорчен, что ты все в том же состоянии. Чувствую себя хорошо и неутомленным. Нежно целую».

На следующий день по Москве разнесся слух, что взрыв – дело рук студентов. Толпа ринулась к университету, но там уже стояла полиция…

В это время в Успенском соборе служили благодарственный молебен за здравие и чудесное спасение государя.

– Бог вновь спас меня, – сказал царь.

Он так и не узнает, что должно было быть два взрыва, и Бог спас его дважды во время этой ужасной поездки.

«Происшествие 19 ноября наложило на всю нашу Москву какой-то мрачный колорит, – писал военный министр Д. Милютин. – Под этим же тяжелым впечатлением совершался и наш переезд в Петербург. Принимались все возможные меры для предохранения Императорского поезда от какой-либо новой опасности. В Петербург не сообщили даже о часе прибытия Императора. Войска императорского гарнизона, все офицерство, начальство и даже императорская фамилия ожидали несколько часов на улицах и на вокзале, при чрезвычайном для столицы в это время жестоком морозе. Всякие телеграфные сообщения были приостановлены. На беду, ночью поднялась метель. Император прибыл в Петербург только около 3-х часов пополудни. Он был грустен и серьезен».

Во дворце его ждал наследник.

Наследник был мрачен. В его глазах был все тот же постоянный призыв – надо сломить крамолу.

Наследник записал в дневнике: «22 ноября. Вернулся папа́ из Ливадии, пробыв два дня в Москве, где опять было покушение на его жизнь… Просто ужас, что за милое время!»

Теперь охраняется не только царская карета, когда он едет по собственной столице. Начала охраняться и железная дорога, когда по ней ехал императорский поезд. Все это было внове для людей.

Великий князь Александр Михайлович, приехавший в Петербург вместе с отцом – наместником Кавказским, с изумлением описывает:

«Линия Москва – Петербург, протяжением в 605 верст, была вся оцеплена войсками. В течение всего пути мы видели блеск штыков и солдатские шинели. Ночью тысячи костров освещали наш путь. Сперва мы думали, что это входило в церемониал встречи наместника Кавказского, но потом мы узнали, что Государь Император предполагал в ближайшем будущем посетить Москву, а потому правительством были приняты чрезвычайные меры по охране его поезда от покушений злоумышленников. Это несказанно огорчило нас. По-видимому, политическая обстановка принимала крайне напряженный характер, если для поезда Императора Всероссийского необходимо было охранять каждый дюйм дороги между двумя столицами… Это было так непохоже на то время, когда Император Николай I путешествовал почти без охраны по самым глухим местам своей необъятной империи. Отец наш был очень огорчен и не мог скрыть своего волнения».

Тем временем в Москве под железнодорожными путями нашли галерею, где было заложено сработавшее взрывное устройство. Штольня вела в дом мещанина Сухорукова. Дом стоял всего в 150 метрах от полотна железной дороги… Дом был пуст, но покинули его совсем недавно.

В момент, когда явилась полиция, еще не остыл самовар и догорала свеча…

Тот, кто назвал себя Сухоруковым, оказался большим хитрецом. Перед самым взрывом он сумел занять у некоей купеческой вдовы крупную сумму денег под залог того самого дома, который он перед этим снял у другого хозяина.

Вскоре государю принесли их прокламацию. «19-го ноября сего года под Москвой, на линии Московско-Курской железной дороги, по постановлению Исполнительного Комитета, произведено было покушение на жизнь Александра II посредством взрыва царского поезда. Попытка не удалась. Причины ошибки и неудачи мы не находим удобным публиковать в настоящее время.

Мы уверены, что наши агенты и вся наша партия не будут обескуражены неудачей, но почерпнут из настоящего случая… уверенность в своих силах, в возможность успешной борьбы… Обращаясь ко всем честным русским гражданам, кому дорога свобода, кому святы народная воля и народные интересы, мы еще раз выставляем на вид, что Александр II… главный представитель узурпации народного самодержавия, главный столп реакции, главный виновник судебных убийств… Для того чтобы сломить деспотизм и возвратить народу его права и власть, нам нужна общая поддержка. Мы требуем и ждем ее от России».

Вопрос к царской полиции

Но самое удивительное во всей этой истории – это поведение царской полиции.

14 ноября, сразу после задержания Гольденберга в Елисаветграде, в Третье отделение пошла телеграмма: «Сего дня на елисаветградском вокзале задержан жандармами прибывший одесским поездом неизвестный человек. При задержании оказал сопротивление. В багаже оказалось больше пуда взрывчатых веществ. На допросе объявил себя социалистом. Произвожу дознание».

«Не к проезду ли императорского поезда готовился?» – наложил вопрошающую резолюцию глава Третьего отделения Дрентельн.

Впрочем, вопрошать весьма странно! Вряд ли задержанный вез динамит для собственного развлечения. Было совершенно ясно – террористы готовят взрыв на пути царского поезда. Надо было телеграфировать в царский поезд, конечно же, остановить его… проверить полотно железной дороги или изменить порядок движения поездов. Короче, надо было что-то предпринять.

Ничего этого сделано не было! И только судьба спасла царя!

Так что остается довольно зловещий вопрос: почему?

И вот уже совсем поразительное.

С. Степняк-Кравчинский писал: «Громадный динамитный заговор, организованный Исполнительным Комитетом в 1879 году в ожидании царского возвращения из Крыма, был едва ли не самым грандиозным делом, когда-либо предпринятым и доведенным до конца путем заговора. Наличных сил организации далеко не хватало на его выполнение, и поэтому приходилось по необходимости пользоваться в обширных размерах услугами посторонних людей, набранных из того многолюдного мира сочувствующих, который всегда окружает такую популярную организацию, как та, которой руководил в то время И.К. Не удивительно поэтому, что при такой массе участников слухи о предстоящих покушениях распространились очень скоро буквально по всей России. Конечно, публика не знала, где именно имеет быть взрыв. Но все студенты, адвокаты, литераторы, за исключением состоящих на откупу у полиции, знали, что царский поезд взлетит на воздух во время следования из Крыма в Петербург. Об этом разговаривали, как говорится, повсюду. В Одессе один довольно известный литератор… собирал почти открыто подписку на взрыв, и полученные таким путем полторы тысячи рублей были целостью доставлены Комитету. Полиция же ничего не знала».

Не знала?.. С многочисленными агентами и штатом осведомителей?

И опять все тот же вопрос: почему?

«Возможна ли в этих условиях борьба с новыми варварами?»

Наступил новый 1880 год – предпоследний Новый год в его жизни. Он вынужден был сказать себе: ни казни, ни военное положение – ничто не замиряло страну. И теперь после взрыва на железной дороге, когда все вокруг ждали расправ, император вдруг позвал Костю.

Великий князь Константин Николаевич потом радостно рассказывал: «Государь сообщил мне, что желал бы к предстоящему дню 25-летия царствования (19 февраля 1881 г. – Э.Р.) оказать России знак доверия, сделав новый, важный шаг к довершению предпринятых преобразований. Он желал бы дать обществу больше, чем ныне, участия в обсуждении важнейших дел…».

И тотчас пошли слухи… о Конституции!

Александр устроил совещание. Но когда он сообщил о планах продолжения реформ, в глазах цесаревича был ужас! И тот же ужас он читал в глазах придворных и членов большой романовской семьи. От него ждали ужесточения расправ, а не уступок…

Вечером он записал в «Памятной книжке»: «29 января. Совещание с Костей и другими, решили ничего не делать».

И опять в мрачной апатии он просиживал часы в кабинете.

Пришлось ему испытать и новое унижение. Из Парижа поступило донесение от главы русской зарубежной агентуры. Некто Лев Гартман, недавно приехавший поездом в Париж, оказался тем самым пройдохой-террористом «господином Сухоруковым», который устроил взрыв свитского поезда в Москве.

Министр иностранных дел Горчаков тотчас обратился с посланием к президенту Франции:

«Вопрос здесь идет не о русском нигилисте, а о принципе безнаказанности. …Необходимо задать себе вопрос: возможна ли в этих условиях борьба с этими новыми варварами?»

Горчаков далее писал, что нельзя дать возможность им осуществлять «заговоры вполне свободно – без всякого личного риска». …Ибо ныне «для них достаточно составить план, сделать подкоп, завести механизм на определенный час или пустить в ход электрическую искру на расстоянии», а потом – «исчезнуть в другой стране в ожидании результатов своего разрушительного дела… под покровом права убежища, которое гарантирует им безопасность и свободу».

Русское правительство потребовало выдачи «нового варвара».

Но канцелярия президента Франции тотчас была завалена письмами общественности, возмущенной «русским монархическим неистовством». Общественную кампанию возглавил сам Виктор Гюго, который обратился к президенту Греви с посланием. Французское общество требовало защитить Гартмана от «царского террора». Французские газеты печатали статьи знаменитых русских радикалов-эмигрантов – Георгия Плеханова, Петра Лаврова, Степняка-Кравчинского. Русский посол князь Орлов получил уведомление по почте о вынесении ему смертного приговора «Русским социалистическим комитетом в Париже».

И президент Франции отказался выдать Гартмана. Царю оставалось единственное решение – отозвать посла из Парижа.

«С больной горничной обращаются лучше»

Александр решил привезти обратно в Россию больную императрицу – климат ей не помогал. Ему казалось, что она боится умереть одна на чужбине. Его это мучило.

Была зима. За ней был послан граф Александр Адлерберг.

Императрица уже прочла в газетах о новом покушении на Московской железной дороге. Это был для нее новый удар. Оказалось, она совсем не хотела вернуться. Особенно теперь, после покушения на государя. Она не собиралась ехать в страну, где унижали монарха и где монарх так унижал императрицу.

«Со мной даже не посоветовались. Это жестокое решение. Мне кажется, с больной горничной обращаются лучше», – жаловалась она фрейлине.

Готовясь к возвращению, она плакала и говорила, что в своем состоянии едва ли сможет перенести столь длительное путешествие зимой, и это предчувствует. Действительно, она была так плоха, что во время пути ее фрейлинам много раз казалось, что не довезут ее живой.

Доктор Боткин объяснил царю, как важно уберечь ее от всякого волнения. И потому никому, кроме нескольких членов семьи, не было разрешено встречать ее на вокзале.

С вокзала ее привезли в Зимний. Императрица легла в постель и более не вставала.

Царь должен умереть от руки рабочего

Молодые люди не зря грозили царю в своей прокламации. В это время в Зимнем дворце уже появился – он.

О том, что он проник во дворец, не знали даже члены Великого И.К. (Так почтительно будут называть народовольческий Исполнительный Комитет русские революционеры.) Все сохранялось в строжайшей тайне и находилось исключительно в ведении Распорядительной комиссии. Только Комиссия – Александр Михайлов, Лев Тихомиров и Александр Квятковский знали о таинственном агенте «Народной воли», который находился в доме царя – Зимнем дворце.

Все началось с того, что в рабочих кружках все больше укреплялась любимая вера народовольцев – если погибнет царь, тотчас падет и царизм.

Именно тогда у рабочего Степана Халтурина и появляется идея: царь должен пасть от руки рабочего. «Пусть знают все цари, что мы – рабочие – не такие глупые и можем достойно оценить те “услуги”, которые цари оказывают народу». Эта мысль, что царь, изменивший народу, должен погибнуть от руки человека из народа, преследует Халтурина.

Задумав цареубийство, Халтурин начинает свой путь в Зимний дворец. Он – великолепный столяр. И уже вскоре добился участия в ремонте царской яхты. Это была отличная ступенька на пути в Зимний дворец. На яхте он сумел зарекомендовать себя лучшим из столяров. И конечно же, дворцовое ведомство обратило на него внимание. Так Степан Халтурин получил желанное место в Зимнем дворце.

После этого Халтурин вступил в связь с народовольцами.

Он обращается к Квятковскому с предложением взорвать Зимний дворец, причем – со всем царским семейством… И просит сотрудничества Исполнительного Комитета. И.К. должен помогать ему разного рода сведениями и главное – снабжать динамитом.

Предложение обсудили в Распорядительной комиссии. И оно, конечно же, принимается, но только как резервное. Ибо в то время Комиссия готовила покушение на железной дороге, и у них не было ни свободного времени, ни свободного динамита.

Халтурину велели поступить на службу во дворец и ждать своего часа.

В октябре 1879 года опасный человек под именем столяра Батышкова поступает в Зимний дворец. И ждет.

Халтурин – высокий, розовощекий молодой человек. При одном взгляде на его постоянно счастливое молодое лицо становилось радостно. И он сразу расположил к себе прислугу, особенно ее многочисленную женскую часть.

На первом этаже и в обширных подвалах громадного дворца располагались хозяйственные службы – кухни, кладовые, мастерские. Халтурин жил в подвале вместе с другими столярами и, здесь же, в подвале, была его мастерская.

На втором этаже жила царская семья. В царских покоях, в великолепных парадных залах, в так называемых «Запасных половинах» – роскошных апартаментах, где проживали августейшие родственники Романовых, в комнатах фрейлин, в покоях княгини Долгорукой, в камер-юнкерских комнатах и комнатах фрейлин – все время что-то портилось, нужно было что-то подновлять, полировать, ремонтировать. И всегда старались вызывать из подвала Батышкова – самого умелого из столяров.

Халтурин чинил даже в Бриллиантовой кладовой, где хранились императорские регалии и драгоценности, накопленные за столетия романовской династии. Здесь находились знаменитые бриллианты. Только монархи России, Германии и Австро-Венгрии покупали в то время большие драгоценные камни.

(И впоследствии большевики, захватившие царские бриллианты, как писал великий князь Александр Михайлович, окажутся в положении людей, «которые, овладев товаром, уничтожили единственно возможных его покупателей».)

Так что уже вскоре Халтурин отлично знал расположение комнат в Зимнем дворце.

Между тем царь должен был скоро вернуться из Ливадии и во дворце шла усиленная уборка. Халтурин трудится с утра до ночи и главным образом в царских покоях, подновляя драгоценную мебель.

Изображая крестьянина Батышкова, Халтурин оказался отличным актером.

Он придумал выгодную маску глуповатого, простодушного мужика. Над его манерами, привычкой задумчиво и важно чесать за ухом издевалось все дворцовое лакейство. Всякий старался показаться важным перед наивным мужиком. Благодаря этим хвастливым рассказам лакеев Халтурин и познакомился с распорядком жизни царской семьи.

На собственном опыте познавал он и быт огромного дворца. Страх времен Николая I давно ушел из Зимнего. «Благоговейную, как в церкви, атмосферу» помнили только старые лакеи.

В это время охраной Зимнего дворца занимался комендант дворца Дельсаль, вояка, искалеченный под Севастополем. Старый генерал сохранил во дворце патриархальные нравы «дотеррорных» времен. Дворцовая прислуга устраивала в своих комнатах веселые пирушки, на которые без всякого контроля и надзора приходили их знакомые.

«В то время, как с парадных подъездов во дворец не было доступа самым высокопоставленным лицам, черные ходы во всякое время дня и ночи были открыты для всякого трактирного знакомца, последнего дворцового служителя». Нередко посетители оставались ночевать во дворце. Разврат в лакейских, удивительный беспорядок в управлении изумили Халтурина. «Вольность нравов прислуги продолжалась повальным воровством».

Воровство царского имущества оказывалось настолько всеобщим, что сам Халтурин принужден был воровать съестные припасы, чтобы не показаться подозрительным.

И все это – не выдумка революционера Халтурина. Те же вороватые нравы царили даже во время великолепных балов в Зимнем дворце. Ситуация была столь типична, что Лев Толстой описал ее в «Анне Карениной». …Великая княгиня во время бала просит одного из гвардейцев показать свою новую каску послу Италии, который заинтересовался касками русской армии. Кавалергард мнется и каску не снимает. Но великая княгиня настойчива, и гвардейцу приходится снять злополучную каску. Великая княгиня «повернула каску, и оттуда – бух – груша, за нею – два фунта конфет», – пишет Толстой. Все это своровал с накрытых для ужина столов удалой гвардеец.

Итак, во дворце с нетерпением ждали прибытия царского поезда. В это время и народовольцы еще с большим нетерпением ждали этого поезда в Александровске и в Москве… Но царь, как мы знаем, вернулся в Петербург невредимым.

Обреченные гвардейцы

И с этой минуты основным исполнителем убийства царя становится Халтурин.

Связным между Халтуриным и И.К. назначен Квятковский. Он ежедневно встречается с Халтуриным – передает ему динамит.

И каждый день наш богатырь небольшими порциями проносит динамит во дворец…

Квартира Квятковского превращена в динамитную лабораторию. Здесь хранятся детонаторы и прочее. Но взрывоопасная квартира должна выглядеть тихим семейным гнездышком. Поэтому Квятковскому добавлена «жена». Роль жены играет младшая сестра Веры Фигнер – еще одна красотка в «Народной воле». Элегантный Квятковский и его жена – типичная аристократка с безукоризненными манерами – хорошо монтировались.

Чтобы пробить мощнейшие гранитные перекрытия Зимнего дворца, по расчетам Ширяева и Кибальчича, надо было собрать как минимум 7, но лучше – 8 пудов динамита.

В это время у Халтурина появилась возможность одним ударом завершить «дело». Его вызывают в царский кабинет для полировки мебели – и в кабинете находится царь… Император стоит спиной у секретера. Удар молотком сзади по голове – и Халтурин покончит с императором. Но он еще не готов убивать сзади безоружного старого человека. И Квятковский, узнав о происшедшем, материт Халтурина…

Но все впереди! Халтурин не готов убивать безоружного, когда он его видит. Это Халтурину трудно. Но если не видеть своих жертв, то он готов.

Познакомившись с дворцом, Халтурин убедился, что подвал, где жили столяры и где жил он сам, находится как раз под царской столовой. И он решает уничтожить царя и его семью, когда все они будут в столовой.

Но между столовой и подвалом расположена кордегардия, где находится караул. Здесь полсотни с лишком гвардейцев – все те же любимые народовольцами крестьяне, одетые в солдатские шинели… Все они будут обречены при взрыве в подвале. И Халтурин преспокойно говорит Квятковскому: «Человек пятьдесят перебьешь, без сомнения… так уж лучше класть побольше динамиту, чтобы хоть люди недаром пропадали, чтоб наверняка свалить самого».

Адское приданое

И он продолжает приносить динамит во дворец. «Каждое утро, – рассказывал Халтурин, – окончив работу, я выходил (на встречу с Квятковским. – Э.Р.) и приносил с собой во дворец небольшую порцию динамита, которую прятал у себя под подушкой. Я боялся приносить больше, чтобы не привлекать внимания. Обыски были довольно частыми, но настолько поверхностными, что (мое счастье!) никому ни разу не пришло в голову приподнять мою подушку, что погубило бы меня. Правда, я сумел внушить абсолютное доверие своим хорошим поведением».

Но спать на динамите – даром не проходит… Нитроглицерин – вещество крайне ядовитое, сильно испаряется и после вдыхания этих испарений отравляет кровь. И цвет лица Халтурина стал черный, землистый, его преследуют ужасающие головные боли, глаза вылезают из орбит…

И Халтурин придумывает: покупает огромный сундук, который доставляют в подвал. Своим соседям – изумленным столярам – он сообщает, что решил жениться. И будет теперь копить на приданое невесте. Благо получил он премию за хорошую работу. А приданое он собирается хранить в сундуке.

Теперь под купленными женскими платьями он хранит большое количество динамита. В дальнейшем сундук, набитый динамитом, должен сыграть роль адской машины.

Но в это время происходит неожиданное: 24 ноября Квятковский не принес очередную порцию динамита. И на следующий день Квятковский на ежедневную встречу с Халтуриным не пришел.

Еще один вопрос к полиции

Халтурин не знал, что 24 ноября Квятковский уже сидел в Доме предварительного заключения. Он был арестован, и на его квартире шли обыски. Оказалось, простодушная сестра Веры Фигнер доверила хранение нелегальной литературы своей приятельнице. Та показала ее своему любовнику, каковой незамедлительно донес. И на квартиру нагрянула полиция.

И далее вновь происходит странное. Полиция обнаруживает банку зеленого стекла, в ней – смесь нитроглицерина и магнезии – необходимые составляющие динамита. Находят сосуды с гремучей ртутью, используемой для взрывателей.

Все это оказывается частями взрывных устройств большой разрушительной силы.

При этом полиция захватывает некий клочок бумаги, который застигнутый врасплох Квятковский тщетно пытался сжечь. На этой бумажке – план здания, одно из помещений которого помечено крестом. …Полиция устанавливает, что это план Зимнего дворца. И крестом на этом плане, найденном в «динамитной квартирке», отмечена царская столовая. Теперь полиции должно стать ясно: собираются взорвать столовую в Зимнем дворце! В доме царя!

Надо немедля устроить тотальные обыски во дворце. Необходимо проверить всю прислугу – особенно вновь поступивших. Ведь скорее всего, кто-то из дворца сообщил террористам точный план здания.

Ничего этого не происходит, как и в случае на железной дороге.

Удовлетворяются обысками помещений, прилегающих к столовой. Стесняют свободный вход и выход прислуги из дворца. (Теперь живущие во дворце обязаны постоянно иметь при себе свой значок – медную бляху.) Вот, пожалуй, и все. И хотя вскоре начинают обыскивать всех рабочих, возвращающихся во дворец после отлучки, но делают это весьма формально. И Халтурин, который уже успел перенести во дворец 6 пудов динамита, продолжает пополнять свой адский запас. Теперь динамит ему носит Андрей Желябов…

Так что обоих великих дел Великого И.К. – взрыва на железной дороге и того, что случится вскоре в Зимнем дворце, – могло, точнее, должно было не быть.

Но они были при странном поведении полиции…

И опять возникает все тот же вопрос – почему?

Свершилось!

Но вернемся в Зимний дворец. Наступил новый 1880 год.

В сундуке скопилось почти 7 пудов динамита. И Халтурин предлагает – взрывать. Состоялось специальное заседание Распорядительной комиссии. Пригласили главного динамитчика – гения Кибальчича.

Кибальчич настаивал:

– Мои расчеты остаются в силе – восемь пудов… А лучше – десять.

Но Халтурин ждать не хочет. Он боится нового ужесточения мер. К тому же он очень устал. И Халтурин торопит с решением.

Нетерпеливый Желябов тоже жаждет побыстрее пустить динамит в дело. И Распорядительная комиссия, несмотря на мнение Кибальчича, отдает приказ – взрывать!

Теперь на Дворцовой площади каждый вечер Халтурина поджидает Желябов. Но, проходя, не останавливаясь, мимо Желябова, Халтурин бросает короткое – «Нет».

Взрыв все откладывается.

Халтурин ждет, чтобы взорвать наверняка. И он дождался. Ему становится известно, что 5 февраля в Зимний дворец приезжает любимый брат царицы принц Александр Гессенский. По этому поводу ровно в 6 часов (во дворце все происходит точно) в столовой состоится семейный обед. На нем будет присутствовать царь с сыновьями – наследником и Владимиром. Царица, как говорили во дворце, присутствовать на обеде не сможет: она уже не встает с постели.

Так что Халтурину выпадает возможность отправить на тот свет сразу царя и старших сыновей.

Удачной прелюдией к 5 февраля стало для народовольцев убийство некоего Жаркова, наборщика подпольной типографии, завербованного охранкой.

3 февраля агенты Исполнительного Комитета заманили Жаркова на лед Малой Невки. Оглушенный кистенем, Жарков упал, и уже знакомый нам молодой Пресняков ударами кинжала добил его.

И наступило 5 февраля.

К шести часам вечера Халтурину надо было выманить из подвала живших вместе с ним столяров. Это оказалось несложным. Халтурин пригласил столяров в ресторан – отметить его помолвку. Ресторан был недалеко от дворца. Ближе к шести часам Халтурин объявил столярам, что хочет познакомить их со своей невестой. И оставив столяров в ресторане (ждать его и невесту), Халтурин быстро возвращается во дворец.

На часах – шесть. Прислуга озабоченно бегает. Он понял: гость уже приехал.

Халтурин спустился в подвал и соединил провода.

Благодаря устройству взрывателя у него оставалось четверть часа, и он смог неторопливо покинуть царский дворец.

В тот день в Петербурге мела метель. Снег валил густыми хлопьями. Метель мела третий день… Мосты, дома тонули в снегу и горевшие фонари едва мерцали во мгле. Все было тревожно и красиво. Египетские сфинксы над Невой – в снежных мантиях. И огни Зимнего дворца с трудом светили в густом снегу…

В метели на Дворцовой площади ждал Халтурина покрытый снегом Желябов.

И из метели появился Халтурин.

«Замечательно спокойный, поздоровался с Желябовым и словно фразу из самого обычного разговора произнес: “Готово”» (вспоминал Л. Тихомиров).

И буквально через пару секунд на Дворцовой площади в Зимнем дворце страшно грохнуло. Дворец будто содрогнулся. В дворцовых окнах погас свет.

И темный дворец исчез в белой метели.

Взрыв, потрясший Россию

5 февраля в Зимнем дворце император ждал принца Александра Гессенского.

Метель занесла дороги, не работала даже конка. На вокзал встречать принца император отправил сыновей – наследника и Владимира. Поезд опоздал из-за снежных заносов, и принца привезли к самому обеду.

Было самое начало седьмого, когда император, сыновья и гость подходили к Желтой столовой («Желтой» она называлась из-за цвета стен). И вдруг пол под ними начал отчетливо подниматься… и внизу тяжко, чудовищно грохнуло… Газ в галерее погас, наступила совершенная темнота, и в воздухе распространился невыносимый запах пороха.

«Мы все побежали в Желтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все окна лопнувшими, стены дали трещины в нескольких местах, люстры почти все затушены, и все покрыто густым слоем пыли и известки» (из дневника наследника).

В столовой стоял дым. Окно было разбито взрывной волной, и даже ворвавшийся морозный ветер не смог рассеять этот густой дым и вонючий запах серы. Горела только одна люстра, и у стола навытяжку стояли еле видные в дыму лакеи, покрытые густым слоем известки… Парадный сервиз был укрыт известью, из извести торчали канделябры. Пальмы, украшавшие стол, стояли белые от известки. Все это поседевшее пространство с недвижными, призрачными лакеями и с дьявольским запахом серы было, как видение из Апокалипсиса.

Ад

Из дневника наследника:

«На большом дворе совершенная темнота, и оттуда раздавались страшные крики и суматоха. Немедленно мы с Владимиром побежали на главный караул (в кордегардию. – Э.Р.), что было нелегко, так как все потухло и везде дым был так густ, что трудно было дышать…» В темноте сновали испуганные слуги со свечами. Дворец охватила паника. Нигде не могли найти коменданта. В это время комендант… висел между этажами! Дворцовый комендант Дельсаль из-за изувеченной ноги обыкновенно пользовался лифтом. В тот день он вошел в лифт и начал подниматься, когда произошел взрыв. Погас свет, и лифт остановился на половине дороги.

«Несчастный, не понимая причины остановки, провисел в воздухе 20 минут, которые, должно быть, показались ему вечностью. Глубокая темнота окружала его со всех сторон», – вспоминала фрейлина А. Толстая.

На площади зазвонил пожарный колокол. Ко дворцу мчались пожарные машины.

По мраморным лестницам дворца пожарные вбежали в кордегардию.

«Там был ад!.. Гарь, сплошной дым… дышать невозможно… В дыму тускло светили факелы… сверкали каски пожарных… Принесли еще факелов. Теперь место катастрофы было освещено. Гранитный пол, построенный из многопудовых плит, как жалкий мячик, подбросило вверх ужасающей силой взрыва. Груда разбитых плит, камней, извести… Под обломками слышались стоны… Между глыбами в дыму лежали фигуры в амуниции. Ходить было нельзя: всюду разбросаны части человеческого тела… И в свете факелов – темные пятна на стенах… Несчастный караул буквально разметало. Раненые, умирающие, стоны, мольбы о помощи, которую не могли оказать обезумевшие от ужаса и темноты пожарные. Единственный лейб-медик, дежуривший в этот вечер во дворце, и сестра милосердия метались между ранеными» (из петербургской газеты).

В это время в кордегардию вбежали наследник и Владимир.

«Прибежав, мы нашли страшную сцену: вся большая караульня, где помещались люди, была взорвана и все провалилось более чем на сажень глубины, и в этой груде кирпичей, известки, плит и громадных глыб сводов и стен лежали вповалку более 50 солдат, покрытых слоем пыли и кровью. Картина раздирающая, и в жизнь мою не забуду я этого ужаса!» – записал в дневнике наследник.

Если бы не эти гранитные перекрытия, от столовой ничего не осталось бы, от них – тоже. Царскую семью спасла уничтоженная кордегардия!

Пока его сыновья побежали вниз в кордегардию и появившийся из темноты лакей уводил перепуганного принца Гессенского, император бросился наверх.

Все газовые фонари, освещавшие коридоры, погасли, и все коридоры погрузились во тьму… А если они уже во дворце? Он бежал в полнейшей тьме и тяжелом дыму… Из тьмы выдвинулось освещенное лицо – лакей с канделябром. Выхватил канделябр, взбежал по лестнице во тьму третьего этажа. Вдали у камер-юнкерских комнат увидел слабую полоску света.

Она стояла со свечой в дверях. Она ждала его…

Только императрица – единственная во всем Петербурге – так ничего и не узнала. Она спала. Она теперь почти все время спала.

И государь запретил сообщать ей.

Вечером привычно звонили в церквях по случаю очередного чудесного спасения.

И это покушение было пятым по счету. Если и вправду существовало предсказание цыганки, он должен был считать.

Ужас 5 февраля

Итак, свершилось: сначала они запретили ему гулять в его столице, потом ездить по железной дороге в его стране, теперь они запретили ему спокойно жить в собственном доме!

На следующий день, как всегда, он принял военного министра Д. Милютина.

Он постарался быть спокоен. Опять же – привычно.

Из дневника Д.А. Милютина: «Государь вызвал меня в кабинет. Как и в других, прежде бывавших подобных случаях, он сохранил полное присутствие духа, видя в настоящем случае новое проявление Перста Божьего, спасающего его в пятый уже раз от злодейских покушений».

Это было прекрасное объяснение. Однако министр, как и вся Россия, не мог избавиться от иной мысли:

«Настоящий случай как-то особенно поразителен. Всякому приходит на мысль – где же можно искать спокойствия и безопасности, если в самом дворце царском злоумышленники могут подкладывать мины?!»

И Милютин был прав – «где же можно искать спокойствия и безопасности?»

В Петербурге царила невиданная паника.

Вот они – голоса современников:

«Динамит в Зимнем дворце! Покушение на жизнь русского царя в самом его жилище! Это скорее похоже на страшный сон. Где же предел и когда же конец этому изуверству?» (петербургская газета «Голос»).

И великий князь Александр Михайлович впоследствии напишет: «Было бы слишком слабым сравнением, если бы я сказал, что мы все жили в осажденной крепости. На войне друзья и враги известны. Здесь мы их не знали. …Камер-лакей, подававший утренний кофе, мог быть на службе у нигилистов… каждый истопник, входящий к нам, чтобы вычистить камин, казался нам теперь носителем адской машины».

Видимо, это было общим рассуждением – и в большой романовской семье, и в Петербурге.

«Берегитесь ваших трубочистов, им велено в важных домах сыпать порох в трубы. Избегайте театров, маскарадов, ибо на днях будут взрывы в театрах, в Зимнем дворце, в казармах» (из письма в Третье отделение).

«Говорили, что под Малою церковью Зимнего дворца найдено несколько пудов динамита…». «Теперь в Исаакиевском соборе ежедневно осматривают подвалы – неровен час, может, и туда подсыплют динамита, благо, что так легко теперь делают…». «…Угрожают 19-го февраля взорвать весь Петербург…». «…Одни рассказывают, что будет испорчена водопроводная труба в Петербурге… останемся без воды, другие, что были получены печатные листки в казармах Преображенских, Конногвардейских и 8-м флотском экипаже, что они будут взорваны; говорят, что вторично во дворце было какое-то несчастье, что продолжают находить динамит» (из дневника генеральши Богданович).

«Пережившие эти дни могут засвидетельствовать, что нет слов для описания ужаса и растерянности всех слоев общества. Говорили, что 19 февраля, в годовщину отмены крепостного права, будут совершены взрывы в разных частях города. Указывали, где эти взрывы произойдут. Многие семьи меняли квартиры, другие уезжали из города. Полиция, сознавая свою беспомощность, теряла голову. Государственный аппарат действовал лишь рефлекторно. Общество чувствовало это, жаждало новой организации власти, ожидало спасителя» (Эжен-Мельхиор де Вогюэ, дипломат).

Эхо 5 февраля – взрыва во дворце царей – покатилось по всей России.

На нелегальной квартире обсуждали случившееся и народовольцы. Халтурин был в ужасающей депрессии. Нет, не потому что убил и искалечил больше полусотни человек… Он не мог себе простить, что царь остался жив.

«Известие о том, что царь спасся, подействовало на Халтурина самым угнетающим образом. Он свалился совсем больной, и только рассказы о громадном впечатлении, произведенном 5 февраля на всю Россию, могли его несколько утешить, хотя никогда он не мог примириться со своей неудачей» (Л. Тихомиров).

Сожаление о погибших гвардейцах Великий И.К., конечно же, выразил.

Прокламация Исполнительного Комитета «Народной воли» от 7 февраля 1880 года:

«С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг – стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны».

Так что сами виноваты.

И в заключение – новая угроза: «Объявляем еще раз Александру II, что эту борьбу мы будем вести до тех пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа, пока он не предоставит общественное переустройство всенародному Учредительному собранию».

В тот же день 7 февраля хоронили погибших гвардейцев. Царь был в церкви во время отпевания и погребения. На катафалке стояло 10 гробов. Глядя на эти выстроившиеся гробы, Александр сказал: «Кажется, что мы еще на войне, там, в окопах под Плевной!»

Пророчество Достоевского

Вернувшись в Россию и издав роман «Бесы», заклейменный передовой русской критикой, Достоевский на некоторое время отдается публицистике.

Он начинает печатать «Дневник писателя». И не обманывает в названии – это дневник. С исступленной откровенностью он беседует с читателем обо всем, что его захватило в эти дни, – о событиях в политике, о своих воспоминаниях, сражается с либеральной критикой и письмами несогласных с ним читателей. Он жаждет быть искренним, он не признает никакой политической корректности, его «кусательные мысли» – постоянно против течения. «Дневник» жадно читали даже несогласные с ним. Ибо это было приглашение в мир Достоевского.

Работа над «Братьями Карамазовыми» прервала «Дневник».

В эти годы самые близкие вечно одинокому писателю люди – Константин Победоносцев, журналист Алексей Суворин и прочие вожди ретроградной партии. Это его круг. Но и они должны опасаться Достоевского. Как бы ни был он консервативен в своих убеждениях, он никогда не сможет стать официозным. И если он славит союз «народа-богоносца» с самодержцем, то в интересах народа, и если выступает против нигилистов, то отрицает расправы и казни. «Сжигающего еретиков я не могу признать нравственным человеком… Нравственный образец и идеал есть у меня один – Христос. Спрашиваю: сжег ли бы он еретиков? – нет. Ну так значит, сжигание еретиков есть поступок безнравственный» (письмо К. Кавелину).

Эти знаменитые строчки – ключ к Достоевскому…

Верность Христу важнее для него верности убеждениям. Она и есть его убеждение… И если сегодня он ретрограднее всех ретроградов, то завтра он вдруг – либеральнее всех либералов. Он напишет в «Записной книжке»: «Hашa консервативная часть общества не менее говенна, чем всякая другая. Сколько подлецов к ней примкнули…». И будет называть себя… «русским социалистом!»

Он в постоянном диспуте… с самим собой. Это битва «нет» и «да», которые подчас мучительно одновременно звучат в его душе.

И последний его роман-завещание «Братья Карамазовы» – гигантская фреска, изображающая битву Бога и дьявола в человеческом сердце, полный предчувствий апокалипсической катастрофы, которая грозит России.

«Братья Карамазовы» печатаются сейчас – в 1879–1880 годах – под грохот взрывов террористов. И роман имеет небывалый читательский успех.

И конечно же, самый злободневный из русских писателей, был потрясен случившимся 5 февраля. Вскоре после взрыва в Зимнем дворце в квартире Достоевского состоялся прелюбопытнейший разговор.

20 февраля его навестил Алексей Сергеевич Суворин – человек, которого знала вся читающая Россия. Алексей Суворин – владелец и редактор «Нового времени» – влиятельнейшей официозной газеты.

Суворин явился с морозца – высокий, худой, как всегда, в распахнутой бобровой шубе с тростью. В лице этого человек было что-то лисье, бесовское. Суворин вполне мог стать героем романа Достоевского.

Он выбился из жесточайшей бедности, стал известным журналистом, его фельетоны читала вся Россия. Ему пришлось пережить трагедию, после которой он едва не помешался, – его жену застрелил в гостиничных номерах любовник. Суворина привезли в гостиницу, и она умирала на его руках. И все это обсуждалось в газетах… Но он не сломался. Весь ушел в дело – купил захудалую газету «Новое время» и в короткий срок сделал ее знаменитой. Причем основной линией газеты вчерашнего бедняка стал патриотизм националистической партии, ненависть к либералам и антисемитизм. «Девиз суворинского “Нового времени”, – зло писал Салтыков-Щедрин, – идти неуклонно вперед, но через задний проход».

И тем не менее этот блестящий и страшный человек был другом двух величайших писателей – Достоевского и впоследствии Чехова. Суворин подробно описал в дневнике свой разговор с Достоевским. И этот удивительный разговор совершенно необходим для понимания того, что происходило тогда в России.

«…Достоевский занимал бедную квартирку. Я застал его за круглым столиком в гостиной, набивающим папиросы».

У Достоевского только что закончился припадок эпилепсии, и «красное лицо его походило на лицо человека вышедшего из бани, где он парился».

И они заговорили, естественно, о том, о чем говорили тогда все и всюду, – о 5 февраля, о взрыве в Зимнем дворце. И Федор Михайлович, набивая папиросы, предложил Суворину разыграть весьма страшноватую коллизию.

– Представьте себе, Алексей Сергеевич, что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро (магазин на Невском, где продавались картины. – Э.Р.) и смотрим на картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину». Мы это слышим. Как бы мы с вами поступили? Пошли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

Иными словами, Достоевский спрашивает Суворина: если бы мы с вами узнали, что произойдет тот взрыв 5 февраля в Зимнем дворце, мы бы пошли об этом сообщить?

Ответ, кажется, совершенно ясен – побежали бы!

Ничего подобного! Следует совсем иной страшный ответ Суворина.

Редактор официознейшей газеты отвечает: «Нет! Не пошел бы!»

И Достоевский, автор «Бесов» говорит… то же!

– И я бы не пошел! Почему? Ведь это ужас! Это – преступление. (Ну, еще бы искалеченные и убитые! И возможное убийство государя! – Э.Р.).

Мы, может быть, могли бы предупредить!

Итак, автор «Бесов» отказывается идти предупредить страшное преступление – вероятное убийство царя! И далее он объясняет – почему.

«Вот набивал папиросы и думал, перебирал причины, по которым нужно было это сделать: причины серьезные, важнейшие, государственной значимости и христианского долга. И другие причины, которые не позволяли бы это сделать, прямо ничтожные. Просто – боязнь прослыть доносчиком. Представлялось, как приду, как на меня посмотрят, станут расспрашивать, делать очные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают: Достоевский указал на преступников. Разве это мое дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это деньги получает. Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаянья. Разве это нормально? У нас все ненормально».

«Достоевский… долго говорил на эту тему, – пишет в дневнике Суворин, – и говорил одушевленно».

Да, произошло самое ужасное. Либеральная, прогрессивная часть русского общества сочувствует… террористам! Они стали героями, «священными коровами», которых нельзя трогать. Убийцы людей в глазах либеральной интеллигенции – главные борцы со слякотной властью. Властью, когда-то соблазнившей страну реформами и нынче от реформ отказавшейся и занимающейся вместо реформ беспощадными репрессиями. И неслучайно с террористами приятельствуют известные литераторы, журналисты, адвокаты… Наш знаменитый писатель Глеб Успенский – хороший знакомый члена И.К. «Народной воли» террористки Веры Фигнер, а другой террорист, член И.К. Николай Морозов в 1879 году прятался на квартире литератора Владимира Зотова и т. д.

И Вера Фигнер скажет в это время: «Мы окружены сочувствием большей части общества».

И будто подтверждая это, Достоевский в заключение сообщает Суворину невероятное. Достоевский говорит, что «напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов…». «Он хотел провести его через монастырь. И сделать революционером. Он совершил бы преступление политическое. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером», – записал Суворин в дневнике.

«Преступление политическое», за которое казнили, был террор.

Итак, Достоевский, заклеймивший «русский нигилизм» в «Бесах», объявляет, что сделает революционером-террористом (то есть «бесом») любимейшего своего героя – святого Алешу Карамазова! Невероятно!

Великий князь Александр Михайлович впоследствии напишет в своих мемуарах, будто Достоевский прямо говорил об этом с «необычайной искренностью»: «Подождите продолжения («Братьев Карамазовых». – Э.Р.). В нем Алеша уйдет из монастыря и сделается анархистом. И мой чистый Алеша – убьет Царя».

Такова теперь правда жизни, мимо которой не может пройти Достоевский: в террористы, в «бесы» идут лучшие молодые люди, думающие о счастье народа. («Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революционером!») В этом трагический результат последнего десятилетия правления Александра II! Месть соблазненного его же реформами общества… Так что и наш герой – государь всея Руси тоже в какой-то мере… отец русского террора!

Но как опасны слова писателя-пророка! Они способны сделать фантазию страшноватой реальностью.

Пройдет несколько месяцев и в ноябре того же 1880 года напротив квартиры Достоевского, на той же лестничной клетке поселится удивительный молодой человек. Он будет ходить по той же узкой лестнице, что и Федор Михайлович, подниматься на тот же этаж. Квартира Достоевского – «10», его квартира – «11». Он будет жить за стеной квартиры Достоевского. Причем не заметить его Достоевскому будет никак нельзя. Это – молодой красавец, с великолепной выправкой гвардейца, смуглым лицом без тени румянца и иссиня черными волосами. Да, это уже знакомый нам Александр Баранников – вчерашний соучастник убийства шефа жандармов Мезенцова, член Исполнительного Комитета «Народной воли», участвовавший во взрыве царского поезда и прозванный «Ангелом мести».

И здесь, за стеной квартиры Достоевского, будут собираться эти правдолюбцы – алеши карамазовы, ставшие террористами. Те, кого искали по всей России – члены Великого И.К… Собираться – чтобы готовить последнее решительное покушение на Александра II… И все с ними случится, как задумал Достоевский в своем ненаписанном романе: большинство их, захваченных идеей цареубийства, погибнут – на эшафоте или в тюремной камере.

Но все это произойдет потом. А сейчас мы вновь вернемся в квартиру Достоевского – к его интереснейшему разговору с Сувориным.

Итак, Достоевский не пойдет сообщать о взрыве во дворце, потому что – «либералы измучили бы». Но почему ретроград Суворин не пойдет спасать царя? Он ведь не боится, что его измучают либералы! Он сам этих либералов мучает!

Оказывается, его тоже измучают… но консерваторы!

В 1880 году в Москву из Петербурга посылались интереснейшие письма.

Письма эти получала бывшая фрейлина императрицы Екатерина Федоровна Тютчева (родная сестра знакомой нам и к этому времени тоже бывшей фрейлины Анны Тютчевой).

Вот что писал Екатерине Тютчевой в этих письмах их автор:

«Судьбы Божии послали нам его на беду России. Даже здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности»…

«Жалкий и несчастный человек!..»

«Мне больно и стыдно, мне претит смотреть на него…»

«Явно, что воля в нем исчезла: он не хочет слышать, не хочет видеть, не хочет действовать. Он хочет жить только бессмысленною волею чрева»…

Кто этот он, которого поносят в письмах такими словами?

Это – Александр II, Император Всероссийский!

Но кто его так проклинает?

Его клеймит не революционер и не либерал! Это антилиберал и антиреволюционер. Все эти антицарские цитаты написал один из самых влиятельных русских сановников – Константин Победоносцев. Воспитатель наследника престола, который вскоре станет главой Святейшего синода.

И который нынче являлся истинным главой ретроградной партии.

Человек-мороз

В кабинете Победоносцева стоит чрезвычайных размеров стол с бронзовыми львами. Стол, всегда заваленный горами бумаг, окружен огромными шкафами с книгами. И над столом на фоне книг возвышается его длинное узкое лицо, так напоминающее иссушенное молитвами и постами лицо Великого инквизитора. Высоченный лоб заканчивается голым черепом, оттопыренные уши, нос-клюв. И постоянный, беспощадно насмешливый взгляд, который так озадачивал его собеседников.

Здесь, в этом кабинете, рождались идеи и страхи, которыми кормились все ретрограды в России – тогда и до сих пор.

Сначала о страхах.

Есть народная легенда о духе разбойника Степана Разина, который заключен в скале. Только самодержавие и суровые законы сдерживают в скале бунтарский дух русского народа. Хотите реформы? Конституцию? И тотчас раскроется скала и «дикий человек» выйдет с кистенем в бескрайнее русское поле. В свободе наш не ведавший доселе свободы дикий человек – страшен… он весь мир вокруг себя разрушит… и потом сам себя погубит… У европейца все на лице, европеец – прост… Ненавидит – видишь, любит – тоже. А наш мужик поприветствует, а потом… с тем же добрым лицом за горло ухватит и задушит, после чего не забудет перекреститься!

И Победоносцев мечтает заморозить Россию, чтобы ее спасти. Но для этого нужен вождь. И он его находит – будущего спасителя России.

Когда государь после смерти Никса назначил его воспитателем нового наследника Александра, Победоносцев сказал: «Я приведу его к другому полюсу». И привел.

Наследник

Наследник живет в Аничковом дворце. Здесь ничего не менялось со времен прабабушки Екатерины Великой. Зимний сад во дворце освещен холодным зимним низким солнцем… Мрамор античных статуй, итальянский фонтанчик со струями воды, вечнозеленые деревья на фоне снега за окном… Здесь жили дед и отец Саши, когда они были наследниками. Дворец этот должен был занимать его брат Никс. Но Никс занимает сейчас могилу в Петропавловском соборе, и воды Невы наверняка уже проникли в гроб… А вместо красавца Никса теперь в Аничковом живет он – Его Императорское Высочество цесаревич Александр Александрович…

Ему 36 – совсем приблизился к возрасту, когда отец его сел на трон.

После взрыва в Зимнем дворце к нему в Аничков дворец почти ежедневно является Победоносцев. И министр Д. Милютин насмешливо называет теперь Победоносцева «нимфой Эгерией Аничкова дворца» (нимфой вдохновительницей, руководительницей).

Победоносцев и наследник… Необычайно худой Победоносцев – высокий скелет с голым черепом. И рядом толстый гигант наследник – огромный живот закрывает от него собственные сапоги.

Интеллектуальный портрет будущего правителя России оставил его будущий министр – граф Витте:

«Совершенно обыденного ума, пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования». Так что пронзительно умному Победоносцеву не составило большого труда «привести к другому полюсу» наследника – создать из цесаревича этакого колосса незыблемого самодержавия.

И наследник как никто годился для этой роли. Этот прямой потомок урожденного голштинского принца (императора Петра III) и ангальтцербской принцессы (Екатерины Великой), в котором, благодаря трудам немецких принцесс в постелях русских царей, было 99 процентов немецкой крови, имел удивительно русский облик. «По наружности – походил на большого русского мужика… к нему больше всего подошел бы полушубок, поддевка и лапти; по манерам был, скорее, более или менее медвежатый» (похож на медведя) (граф Витте).

Цесаревич знал это и обожал все русское. И все его привычки – привычки средней руки русского помещика. Он любит выпить и умеет выпить, он – убежденный антисемит, как многие русские помещики. Будучи посредственностью, он трезво относится к своим способностям и уважает умных людей – беспрекословно слушает Победоносцева. Но истинный его товарищ – генерал-адъютант Петр Черевин, занимавший тогда место товарища министра внутренних дел. Этот невысокий, без шеи генерал был в душе генерал-слуга, генерал-денщик. Он обожает Александра, будущего истинного царя. И хотя карьерой был обязан его отцу, считал Александра II царем неистинным, царем западным. Да и вообще весь мир для Черевина был разделен на две части: на одной – наследник и служивший ему Черевин, на другой – «прочая сволочь».

И Черевин с восторгом делит с наследником нехитрые забавы русского помещика – рыбную ловлю, охоту и выпивку. Последнее развлечение цесаревна весьма не одобряла и не уставала с ним бороться. И Черевин придумал – пошил им обоим сапоги с очень широкими голенищами. В эти восхитительные сапоги входила плоская фляжка коньяка, вместимостью с бутылку.

Черевин вспоминал впоследствии (когда цесаревич уже стал государем Александром III):

«Мария Александровна – подле нас, и мы сидим смирнехонько, этакие паиньки. Отошла она подальше – мы переглянемся – раз, два, три! – вытащим фляжки, пососем и опять, как ни в чем не бывало. И называлось это у нас: голь на выдумки хитра».

В семейной обстановке цесаревич мил и прост, добр и «уютен». Он очень нравствен и религиозен. У него «прекрасное сердце, благодушие, справедливость» (граф Витте). Будучи отличным семьянином и однолюбом, он ненавидит распутство и с ним страстно борется, подчас ребячливо. Он не упускает случая дернуть за фалды полумужского костюма, который любит носить его тетка Маша, княгиня Лейхтенбергская, живущая в тайном браке со Строгановым. И радостно, как ни в чем не бывало извиняется.

История связи отца с Долгорукой была для него нестерпима.

Вождь ретроградов

Самой опасной чертой наследника была привязчивость. Сначала он обожал брата Никса и был под его влиянием, потом под влиянием жены. Теперь он был под влиянием Победоносцева. И цесаревна поддерживала эту привязанность. Присутствие в Зимнем дворце фаворитки, ее незаконные дети, умирающая императрица, опасность брака царя с Долгорукой после смерти императрицы – все это нависло над наследником и цесаревной. И цесаревна была счастлива, когда Победоносцев начал собирать вокруг наследника ту самую партию, которую великий князь Константин называл «ретроградной».

Вот цитаты из произведений Победоносцева, которые он внушал наследнику и которые исповедовала эта оппозиция. И они же востребованы у нас до сих пор:

«Конституция и парламент – великая ложь нашего времени». «Великая правда – самодержавие царей».

«Старые учреждения, старые предания, старые обычаи – великое дело… народ дорожит ими, как Ковчегом завета предков».

«Выборы – всего лишь дело искусства, имеющего свою стратегию и тактику, подобно военному искусству. Толпа слушает того, кто громче кричит и искуснее подделывается пошлостью и лестью под ходячие в массе понятия и наклонности. Выбранный, как правило, – излюбленник хорошо организованного меньшинства. В то время как большинство бессильно перед кружком или партией… По теории избиратель отдает свой голос за кандидата, потому что знает его и доверяет ему. На практике… он его совсем не знает, но избирателю натвержено о нем речами и криками заинтересованной партии…»

Партия Аничкова дворца

Так возникла эта партия. Она должна была защитить права цесаревича Александра Александровича.

В нее входят все противники реформаторского курса. В конце 1870-х годов участники этой вельможной оппозиции генерал Р.А. Фадеев и генерал-адъютант И.И. Воронцов-Дашков написали некий манифест контрреформаторов. Это была книга «Письма о современном состоянии России». В «Письмах» западным конституциям противопоставлялось «живое народное самодержавие»:

«Царь должен быть самодержцем царем, а не главой исполнительной власти». Критиковался «непомерно громадный бюрократический механизм, зараженный нигилизмом» и содержался призыв к… «восстановлению допетровских государственных форм».

Наследник преподнес рукопись отцу. И император разрешил издать ее… но только – за границей.

Между тем оппозиция растет. В постоянных совещаниях в Аничковом дворце принимают участие люди страстной убежденности – идеологи национализма, публицисты – князь Мещерский и поборник идеи великой славянской империи Катков.

Вот так оформился этот союз самых консервативных элементов. И во главе его – наследник престола. Но дирижирует происходящим нимфа Эгерия – Константин Победоносцев.

Они объявят себя партией – охранительницей устоев, порядка.

Так начинаются сражения Аничкова дворца с Зимним дворцом, о котором уже знает весь чиновный Петербург.

Вот почему не побежал бы доносить о взрыве в Зимнем дворце Суворин, чья газета была рупором ретроградов, голосом камарильи.

Он не стал бы спасать царя, про которого вождь ретроградов так ясно сформулировал: «Судьбы Божьи послали нам его, на беду России».

«Колеблясь над бездною»

Итак, либералы против императора, потому что реформы остановились, ретрограды – потому что были реформы. Но это все – политики, вожди общественности. Но с кем обычные люди, что говорит «народ»? Оказывается, и народ – недоволен.

«Истинная подкладка этого недовольства очевидна: общий упадок благосостояния при частных искусственных исключениях», – писал все тот же современник событий, знаменитый историк Ключевский.

Половинчатые реформы и прежде всего не доведенная до конца аграрная реформа плюс воровской русский капитализм сделали свое дело. Наступило «обнищание масс и общее недовольство», которое всегда сопровождает русские реформы. И на фоне этого обнищания, как писал тот же Ключевский, «шла упорная работа старины». Ретроградная партия внушала обществу, что все беды оттого, что были реформы. И настоящий путь – назад, в московскую Русь, в николаевское царствование, в самодержавие.

Обществу с успехом объясняли любимое российское: что вперед – это значит назад.

«В результате апатия времен Николая I уступила место общему ропоту», «вялая покорность судьбе сменилась злоязычным отрицанием существующего порядка» (Ключевский).

И военный министр Милютин записал в дневнике: «Правительство сейчас не поддерживает никто».

«Колеблясь над бездною» – так определил тогдашнее состояние России Федор Достоевский.

Лисий хвост и волчья пасть

И тотчас после взрыва император созывает руководителей силовых ведомств. Но они сидят в полной растерянности и молчат.

«Видел генералов Дрентельна и Гурко. Оба будто зрители того, что происходит. А один – шеф жандармов, другой – полномочный генерал-губернатор и командующий войсками. Полуголовые!» (П.А. Валуев, из дневника, 6 февраля).

Во дворце частым гостем становится великий князь Константин Николаевич. Камарилья знает, как опасно его влияние… И тотчас среди придворных начинает распространяется слух, что за спинами террористов стоит… великий князь Константин Николаевич! Недаром он отсутствовал в Петербурге во время взрыва в Зимнем дворце. И уже генеральша Богданович записывает: «Какая-то судьба всегда удаляет из Петербурга Константина Николаевича, когда что-либо такое случается».

Из доноса в Третье отделение: «Оберегайте царя от происков Константина, бунтари в его руках – ширма и орудие для своих целей».

И все это передают царю.

А к Аничкову дворцу каждый день подъезжает карета и высокий костлявый, иссохший человек-скелет Победоносцев поднимается по мраморной лестнице и запирается в кабинете с наследником. После чего цесаревич отправляется в Зимний дворец.

«Я каждый вечер вижусь с папа́», – записывает наследник в дневнике.

Аничков дворец начинает действовать.

8 февраля царь устраивает большое совещание.

Опять молча сидят растерянные «полуголовые» министры… Но зато громко говорит наследник. Говорит, как власть имеющий, и Александр отчетливо слышит в его речи голос Победоносцева.

Наследник высмеивает идеи Конституции, «которые кто-то (Костя) может сейчас предлагать».

«И в западных государствах от Конституции беда. Я расспрашивал в Дании тамошних министров, и они все жалуются на то, что благодаря парламентским болтунам нельзя осуществить ни одной действительно полезной меры. По моему мнению, нам нужно теперь заниматься не конституционными помыслами, а чем-нибудь совершенно иным».

И наследник предлагает: «Мысль моя очень проста. Я нахожу, что мы находимся теперь в положении почти невозможном. В управлении нет никакого единства… Все идут вразброд, не думая об общей связи».

Цесаревич говорит и о том, что сейчас идет война. Война – с «варварами нынешнего века». И «на войне, как на войне». Нужен верховный главнокомандующий, который объединит власть в одних руках. Нужен диктатор, который сумеет расправиться с врагами отечества.

И наследник вспоминает, как после первого покушения в 1866 году, наделенный чрезвычайными полномочиями любимый им генерал Муравьев (Муравьев-Вешатель), беспощадно расправлялся с нигилистами.

Фактически цесаревич поставил вопрос о передаче власти постаревшим царем, неспособным прекратить хаос. И о новых беспощадных расправах, как о единственно возможном выходе из тупика.

Молчат министры. Но говорит царь. Он не согласен с предложением. Нужно продолжать думать. Все расходятся в прежней растерянности.

«Сегодня утром продолжительное, но почти безрезультатное совещание у Государя… Цесаревич, министры – военный, двора, внутренних дел, шеф жандармов и я» (П.А. Валуев. Из дневника, 8 февраля).

Но вечером в Зимний дворец принесли письмо от наследника. Рассыпаясь в сыновьих благодарностях за то, что отец его выслушал, Саша упрямо предлагал образовать карательную комиссию. Было нетрудно догадаться, кто продиктовал Саше это письмо.

И наступила решительная ночь. Вряд ли спал в эту ночь император. Это была нечастая ночь в жизни правителей – когда приходится сказать себе то, что больше всего сказать не хочется. Расправы не оправдали себя. 14 казней, процессы, ссылки – ничего не дали. Не вышло: свобода внизу и самодержавие наверху – не получилось. Это оказался путь в бездну. Оставался только один выход – создать гармонию. Нужна реформа наверху – реформа власти. Но это поворот к… Конституции! Но иначе сегодня не выходит. Прав Костя, повторивший слова графа Гейдена. Этот либеральный бюрократ писал: «Самодержавие – нынче есть путь к революции. Единственная возможность сохранить монархию – это ее ограничить».

И царь обязан принять решение… Трудно предавать заветы отца. Но нужно отвергнуть сжатый кулак, держащий Россию. При этом придется победить могучую оппозицию «полуголовых», которая соединила двор, министров, сына – всех ждущих продолжения расправ – отцовского кулака. Но это обычная участь великого царя в России. Наш публицист Посошков замечательно сказал: «У нас царь сам десять на гору – наверх тянет. А под гору, вниз – миллионы».

И он придумал путь… Извилистый восточный путь. Но нужен был исполнитель. Коварный, хитрый, не связанный с двором. А вокруг одни растерянные – «полуголовые». Но сила истории! Когда правитель слышит ее голос, исполнитель тотчас появляется. Нужный человек на нужном месте… И он о нем вспомнил в ту ночь.

Утром внезапно всех министров вновь вызвали в Зимний дворец. И опять началось обсуждение – что делать? И опять – прежние невнятные выступления, которые царь внимательно выслушал. После чего, к изумлению собравшихся, император объявил то, от чего вчера отказался: учреждается Верховная распорядительная комиссия для борьбы с крамолой. Ей даются чрезвычайные полномочия. Председатель комиссии наделялся властью, которой обладают в России только самодержцы. Ему будут подчинены все высшие учреждения в государстве, в том числе Третье отделение Собственной Его Величества канцелярии и корпус жандармов.

Итак, назначался диктатор. И все поняли: Александр сдался и предложение наследника принимается!

И все замерли, ожидая услышать имя этого диктатора.

После чего, к полнейшему изумлению присутствующих царь объявил его имя – генерал граф Лорис-Меликов.

Это был один из блестящих генералов Балканской войны. Но совершал он свои подвиги на периферийном Кавказском фронте и, вообще, был совершенно неизвестен в Петербурге.

Из дневника Валуева: «9 февраля. Утром опять приказание быть во дворце. Перемена во взглядах Государя (как догадывается граф Адлерберг, вследствие письма, вчера полученного от цесаревича); учреждается здесь Верховная комиссия, и во главе ее граф Лорис-Меликов. Воля государя объявлена внезапно для всех… Неожиданность впечатления выразилась на всех лицах».

В состав Верховной распорядительной комиссии вошли сенаторы, генералы и чиновники высших рангов по службе, ответственные за сохранение порядка. Среди них – два ближайших к наследнику человека – член Государственного Совета сенатор К.П. Победоносцев и товарищ управляющего Третьим отделением генерал-майор П.А. Черевин.

И все собравшиеся решили, что на деле неизвестный в Петербурге генерал Лорис-Меликов – лишь псевдоним. Всем будет управлять наследник.

Так, видимо, думал и сам простодушный наследник. 14 февраля он радостно писал в дневнике: «Сегодня вступил в новую должность гр[аф] Лорис-Меликов; дай, Боже, ему успеха, укрепи и наставь его!»

Цесаревич торжествовал!

Теперь все в Петербурге интересовались этим малоизвестным армянином, который не имел даже дома в столице. Пришлось ему по приезде снять квартиру на аристократической Большой Морской улице.

Граф Михаил Тариелович Лорис-Меликов, 56 лет, по происхождению армянин, из высшего армянского дворянства (то есть никоим образом не принадлежал к петербургской элите – человек со стороны).

Тридцать лет отслужил Лорис-Меликов на Кавказе, участвовал в 180 сражениях с горцами и турками. Как положено восточному воину, отважный и коварный, умевший обращаться с солдатами – и ласково, и жестко. Его называли «Лисий хвост и Волчья пасть»… Но у Лорис-Меликова была черта, отличавшая его от других героев-генералов: он – блестящий администратор. Граф умел управлять не только солдатами, но и мирным населением.

Царь запомнил, как во время войны Лорис-Меликов не только взял штурмом неприступные крепости Ардаган и Карс, но сумел сотворить невозможное. Во время военных действий убедил местное население принимать русские кредитные билеты – вместо золотых рублей. На них Лорис-Меликов и вел войну, сэкономив много золота. По заключении мира получил титул графа и продолжал опасные подвиги. Он блестяще справился с эпидемией чумы в Астраханской губернии. И что было совсем поразительно – вернул в казну неистраченные деньги. Жест совершенно невозможный!

Во время войны с террором Лорис-Меликов был назначен харьковским генерал-губернатором. Он управлял губернией жестко, но без изуверства. И действовал не только репрессиями, но и уступками общественному мнению. В результате он стал единственным военным генерал-губернатором, прекратившим террор в своей губернии.

Часть четвертая

Возвращение царя-освободителя

Глава шестнадцатая

Человек со стороны

Слепая охрана

Двуликий Янус теперь смотрит только вперед. Император Александр II вновь велик, он прежний. Как в те времена, когда отменил крепостное право. Только теперь придется куда больше маневрировать. Успокаивать наследника и обманывать стоящую за ним оппозицию и двор, которые ждут беспощадной расправы.

И за всеми действиями Лорис-Меликова теперь будет стоять сам царь.

Все первое время Лорис-Меликов усердно «машет лисьим хвостом». В эти сладкие дни наследник, ненавидевший петербургскую либеральную бюрократию, в восторге от провинциального боевого генерала, готового выполнять все его (точнее, Победоносцева) предписания.

И Лорис-Меликов не устает его в этом заверять: «С первого дня назначения моего на должность главного начальника Верховной распорядительной комиссии, – льстиво пишет граф цесаревичу, – я дал себе обет действовать не иначе, как в одинаковом с Вашим Высочеством направлении, находя, что от этого зависит успех порученного мне дела и успокоения Отечества».

Но вместе с наследником поверили в подчинение Лорис-Меликова и молодые нигилисты. И один из них поспешил действовать.

Это случилось вскоре после назначения Лорис-Меликова – 20 февраля, в тот самый день, когда Достоевский вел свою беседу с Сувориным.

Был третий час пополудни. У подъезда дома Лорис-Меликова стояли городовые.

На улице было довольно пустынно. Но тем не менее, несмотря на недавние террористические акты, никто из городовых не обращал внимания на подозрительного «оборванного, грязно одетого молодого человека» (так описывала его газета «Новое время»), слонявшегося в переулке.

Подъехала карета Лорис-Меликова. Граф вышел из экипажа и поднялся на крыльцо. И тогда молодой человек рванулся к графу. Выхватил из-под пальто пистолет, выстрелил в упор и… уронил пистолет.

Пуля скользнула по шинели графа.

Он лихо сбросил с себя шинель и кинулся на молодого человека. Опомнившиеся городовые бросились на подмогу, схватили стрелявшего.

А удалой граф, сохранивший присутствие духа, сумел пошутить:

– Пули меня не берут.

Петербург впервые за долгое время рукоплескал представителю власти. Смелость генерала понравилась обществу.

Но сам боевой генерал, конечно, должен был отметить странную слепоту охраны, не заметившей разгуливавшего террориста.

«Они брали под козырек, в то время как надо было схватить злодея и обратить внимание на близстоящих», – писала газета «Новое время» 22 февраля.

Стрелявший оказался евреем, мещанином Ипполитом Млодецким из маленького городка Слуцка Минской губернии. Впоследствии выяснится: Млодецкий действовал на свой страх и риск, без участия «Народной воли». Но тогда, конечно же, все приписали могущественному И.К. – продолжению «5 февраля». И в заграничных газетах уже писали о скором падении династии.

Лорис (так, сокращая длинную фамилию, часто звали его в Петербурге) приказал сей же час без всякого суда, как это принято на войне, повесить Млодецкого. Но император велел действовать по закону. По новому, «весьма военному» законодательству все делалось в 24 часа. Следствие закончили вечером, утром был суд, днем Млодецкого повезли на виселицу.

Тотчас после покушения к Лорису обратился с письмом известный писатель Всеволод Гаршин, сражавшийся добровольцем на той же балканской войне. К изумлению генерала, Гаршин умолял его… простить Млодецкого. Но этого генерал понять не мог.

Млодецкого казнили на Семеновском плацу. Стояло слякотное, мокрое февральское петербургское утро. На эту казнь пришел смотреть Федор Достоевский. Задумавший роман о молодом террористе, гибнущем на эшафоте, писатель не мог ее пропустить.

И, глядя на ожидавшего смерти Млодецкого, Достоевский вспоминал другого молодого человека, стоявшего на эшафоте на той же площади. И так любившего тогда жизнь. И утешавшего других приговоренных – «Мы будем вместе с Христом»…

Второй сын Кости, великий князь Константин Константинович (писавший стихи под псевдонимом К.Р.), беседовал потом с Достоевским и записал в дневнике: «Достоевский ходил смотреть казнь Млодецкого… Млодецкий озирался по сторонам и казался равнодушным. Федор Михайлович объясняет это тем, что в такую минуту человек старается отогнать мысль о смерти, ему припоминаются большею частью отрадные картины, его переносит в какой-то жизненный сад, полный весны и солнца. Но чем ближе к концу, тем неотвязнее и мучительнее становится представление неминуемой смерти. Предстоящая боль, предсмертные страдания не страшны: ужасен переход в другой, неизвестный образ».

Но молодой Достоевский дождался тогда помилования.

В этот раз было иначе: ударил барабан, надели балахон на Млодецкого, и палач, как-то дружески обняв его за плечи, повел к петле, качавшейся на петербургском февральском ветру…

Император записал: «Млодецкий повешен в 11 ч. на Семеновском плацу. Все в порядке».

«Порядком» стала называться петля. Это и был результат войны с террором.

Диктатура совести

И в это же время произошло небывалое. Правительство вступило в печатную полемику с революционерами и попросило общество о помощи. Лорис-Меликов обратился с воззванием к жителям столицы:

«Проповедуя свободу, они угрозами и подметными письмами вознамерились угнетать свободу тех, которые исполняют свои обязанности… Ратуя за принципы своей личной неприкосновенности, они не гнушаются прибегать к убийствам из-за угла». И правительство призывает против них «к себе на помощь силы всех сословий русского народа для единодушного содействия ему в усилиях вырвать с корнем зло…»

Власть впервые обратилась за поддержкой к обществу, о котором самодержцы никогда не вспоминали. И граф теперь не уставал объяснять: Верховная комиссия – это диктатура, но диктатура добра, разума и закона.

«Диктатура сердца» – так не без иронии назвали скептики идеи графа.

В первые два месяца существования Верховной распорядительной комиссии Лорис встречается с наследником по несколько раз на неделе. Отношения самые сердечные, они переписываются постоянно.

21 февраля 1880 года наследник пишет графу: «Любезный граф, если Вы не слишком заняты и если Вам будет возможно, прошу Вас очень заехать ко мне сегодня в 8 1/2 часов вечера, – мне бы хотелось поговорить с Вами».

Встреча состоялась, и самая удачная.

И тогда же, 21 февраля, цесаревич в дневнике радостно отмечает, что они с Лорисом «толковали более часу о теперешнем положении и что предпринять».

В архиве Лорис-Меликова остались записки цесаревича все с той же просьбой – зайти к нему. Их становилось теперь все больше, ибо Лорис начинает приходить все реже, и наследнику все чаще приходиться писать ему, напоминая о себе.

27 февраля. Наследник – Лорису: «Давно с Вами не виделся и не говорил. Если же Вы заняты и Вам нет времени, пожалуйста, не стесняйтесь: я могу назначить другой день»…

А видеться нужно срочно, ибо Лорис составляет «Всеподданнейший доклад» государю с программой грядущих действий.

В апреле 1880 года этот доклад – «План правительственных мероприятий, долженствующих положить конец смуте и содействовать наведению порядка в Российском государстве» – был готов.

К радости наследника, касаясь «предложений об образовании народного представительства в формах, заимствованных с Запада» (то есть Конституции), Лорис назвал их «несвоевременными» и «вредными».

И наследник писал Лорис-Меликову 12 апреля 1880 года: «Теперь смело можно идти вперед и спокойно… проводить Вашу программу на счастье дорогой Родины и на несчастье г.г. министров, которых наверно сильно покоробит эта программа… да, Бог с ними!»

Но программа покоробила не только министров. Очень не понравилась она, к изумлению наследника и… Победоносцеву! Нимфа Эгерия-Победоносцев с печалью отметил множество опаснейших пунктов, которые Лорис предлагал в докладе.

Например, граф предлагал вскоре ликвидировать Третье отделение Собственной Его Величества Канцелярии, так преданное наследнику. Его дела передавались Министерству внутренних дел – в особый Департамент полиции.

Победоносцев знал: Третье отделение – не просто учреждение, это символ эпохи Николая I – времени истинного самодержавия, народного страха… Не понял этого простодушный наследник, упоенный лестью графа. Лисий хвост делал свое дело.

Ну и дальше шло много планов, настороживших Победоносцева.

Например, говорилось о неком… «новом руководстве периодической печатью, имеющей у нас особое влияние, не сопоставимое с Западной Европой, где пресса является лишь выразительницею общественного мнения, в то время как у нас пресса его формирует».

В Докладе предлагалось дарование прав раскольникам, пересмотр паспортной системы, облегчение крестьянских переселений и так далее.

Победоносцев чувствовал: это только опаснейшее начало.

Усмирение России

И политика Лориса сразу принесла добрые плоды.

Окончились спокойные февраль и март, наступил апрель. И в апреле – никаких нападений народовольцев… Но главное – либеральная интеллигенция явно начала менять свое отношение – и к террористам, и к власти… Успех!

Но чем успешнее становился Лорис, тем больше он забывал первоначальные намерения, так радовавшие цесаревича.

Перед закрытием Третьего отделения Лорис-Меликов предпринял ревизию ненавистного либералам учреждения. В результате был освобожден из-под надзора, возвращен из ссылок и даже из эмиграции ряд жертв тайной полиции.

Но за всеми действиями Лориса по-прежнему стоит царь.

Александр не забывал о необходимых реверансах ретроградам. Он повелевает назначить Победоносцева обер-прокурором Святейшего синода.

В последнее время царь ощутимо чувствовал ослабление влияния православной церкви. Недавний приезд в Петербург протестантского проповедника лорда Редстока был тому доказательством. Немолодой высокий англичанин с торчащими вокруг лысины пучками светлых волос, короткими рыжими бакенбардами и в скучном сером сюртуке произвел фурор в православной столице. Он заражал своей верой. Его звали наперебой выступать в самых влиятельных салонах. Четыре десятка аристократических домов открыли ему двери. После его проповедей богачи раздавали имения и жертвовали тысячи на благотворительность. Граф Алексей Бобринский, министр путей сообщения, человек из ближайшего окружения государя, и князь Василий Пашков, знаменитый богач, стали протестантами.

– Я нашел! – сказал тогда Бобринский государю.

И Александр оценил этот опасный симптом. Царь, веривший, что православие – главный оплот русских царей, решил укрепить церковь Победоносцевым, умнейшим казуистом и консерватором. Кроме того, хлопотливые церковные дела должны были отвлечь Победоносцева от оппозиционного рвения.

Сделав реверанс в сторону ретроградов, государь нанес им ощутимый удар.

В конце того же апреля 1880 года Лорис-Меликов отправил в отставку символ ретроградного направления – деятельнейшего члена кружка в Аничковом дворце министра народного просвещения графа Дмитрия Толстого.

Это был типичный характер сановника-раба. Ненавидя реформы царя, он единственный из министров целовал царю руку. Яростный противник отмены крепостного права, сам творивший расправу розгами в своих имениях, отправлявший крепостных девиц замуж, а порой – в барскую постель, Дмитрий Толстой в присутствии царя высказывал самые либеральные идеи. Назначенный после первого покушения на Александра руководить просвещением, он придумал систему, которая должна была увести молодежь от опасных современных идей. Это было абсолютное преобладание классического образования – гимназисты прилежно учили мертвые языки (латынь и древнегреческий), зубрили отрывки из античных авторов…

И вот кругленький человечек на коротких ножках, алчный и беспощадный, наконец-то пал. Небывалый восторг либералов! Это было названо третьей отменой рабства: сначала царь освободил крестьян от помещиков, затем болгар от турок и теперь просвещение – от Толстого.

И совсем невероятное – об удалении Дмитрия Толстого отозвался одобрительно… подпольный «Листок “Народной воли”»!

Лорис умело работал и с печатью.

Была образована специальная комиссия – решить вопрос об отмене цензуры!

Но печать по-прежнему занималась самым популярным делом в России – ругала власть. Лориса щедро обвиняли в неисполненных и лживых обещаниях, в лицемерии. Когда нападки стали нестерпимы, он доказал знание русского характера. Нет, он не закрывал газеты, не налагал штрафы, как его предшественники…

Вместо этого он позвал к себе всех редакторов больших газет. И махая лисьим хвостом, произнес речь о значении и могуществе русской печати – этой властительницы дум. И о том, как он мечтает работать в союзе с русской прессой. После чего просил не торопить власть и не будоражить без того взбудораженное общество… Он изложил журналистам долгосрочные планы, выслушал их мнения. Впервые власть советовалась с прессой, вместо того чтобы преследовать. Всесильный министр самодержца и здесь попросил помощи и был предельно откровенен. Он даже сказал редакторам самое горькое: в настоящее время в России не может быть создано ничего наподобие европейского парламента. Несмотря на это редакторы его… полюбили. Потому что он сделал самое главное для нашего человека – «оказал уважение».

И тон беспощадной вчера либеральной печати изменился. Газеты стали сдержанее… А оппозиция успокоилась – Конституции не будет.

Но к ужасу Аничкова дворца, Лорис начинает флирт с самой опасной частью общества – с молодежью. Все, что требовали студенты во время студенческих волнений, они получают – право создавать кассы взаимопомощи, литературные и научные кружки, читальни, участвовать в сходках и т. п.

Но студентам хочется бунтовать. Без бунта скучно – привыкли. И когда проводник все этих реформ, новый министр просвещения Александр Сабуров появился в Петербургском университете, он услышал в актовом зале страстную антиправительственную речь, где министра клеймили «лживым и подлым».

После чего сверху, с хоров, на голову Сабурова посыпались листовки. И в этот миг общей суматохи какой-то студент подскочил к бедному министру и отвесил ему пощечину.

Но уже на другой день студенты опомнились, засовестились. Была устроена шумная сходка, где студенты выбирали гостей на университетский бал. Список выбранных возглавили: министр Сабуров, граф Лорис-Меликов, каковые соседствовали… с террористами – Верой Засулич и покушавшимися на царя народовольцем Гартманом и поляком Березовским, ссыльным Чернышевским… и т. д.

И никто их за это не преследовал… Террорист Рысаков в письме, найденном потом полицией, писал: «Граф Лорис-Меликов нам дарует все виды свобод; это не жизнь, а масленица».

Вот так Александр и Лорис-Меликов смиряли Россию. И покушения прекратились. Впервые – затихло.

О, горе наше!

И выражая настроения оппозиции, Победоносцев писал в Москву все той же Екатерине Тютчевой:

«…При нем (Лорис-Меликове) затихло – но увидим, надолго ли… Он поднимает и распускает силы, с которыми трудно будет справиться. Рецепт его легкий… поднялись студенты – дадим им свободу и самоуправление. Безумствует печать… Освободить ее!»

И предрекал – «дорого будут стоить эти фокусы России… О, горе наше!»

И угрожал – наступает уже время, когда «поборники крепких и здравых начал правды и жизни народной» оказываются противниками правительства. «Боюсь, что таковым вскоре окажусь и я. Жду себе больших от того испытаний. Не могу я молчать».

Молчать он не мог. Он мог только проклинать.

Но только ли проклинать? Не начал ли он действовать?

Секрет Полишинеля

Роман государя, точнее, вторая семейная жизнь – по-прежнему тайна… правда, известная всем! Но секрет Полишинеля продолжается, и все очень романтично. Где бы он ни жил, Катя с детьми поселяется рядом…

Вот он приезжает в очередной загородный дворец – в Петергоф или в Царское Село. И днем отправляется на прогулку в экипаже с детьми – дочерью и сыновьями. Но экипаж останавливается в парке. Он прощается с семьей и выходит – «прогуляться».

В парке, в условленном месте его ждет флигель-адъютант с лошадью.

«И Император едет в направлении, хорошо известном публике… Вторая половина прогулки заканчивается в обществе тайной подруги. Этот маневр повторялся ежедневно» (фрейлина А. Толстая).

Это был очень опасный «маневр» после стольких покушений, но – любовь!

Или в назначенный час в дворцовом парке появляется забавная процессия – дама с детьми в сопровождении лакея. Их проводят через потайную дверь во дворец.

Он не может без нее и детей.

Так что понятна мольба очередной фрейлины императрицы: «Храни Господь нашу государыню, потому что, как только ей закроют глаза, государь женится на одалиске!»

Императрица умирала

«Прозрачная, воздушная – в ней, казалось, не осталось ничего земного. Никто не мог без слез взглянуть на нее» (фрейлина А. Толстая).

И ему было больно видеть Машу – «всепрощающие» (обвиняющие) глаза. «Ради Бога, не упоминай при мне про императрицу, мне больно», – просит император брата Константина.

Она уже давно не встает с постели, не покидает своих апартаментов – своей золотой клетки. Лежа в постели, императрица подводит итог земным делам, диктует фрейлинам последние письма и завещание.

Незадолго до кончины она вспомнила об одной бедной англичанке, которой помогала много лет, и «послала ей деньги в конверте, с трудом надписав сама дрожащей рукой: «Мисс Лонди от одной больной» (фрейлина А. Толстая).

В завещании она просила похоронить ее в простом белом платье, не возлагать на голову царскую корону. «Желаю также, если это возможно, не производить вскрытия».

Но большую часть времени она пребывала в полусне. К этому в последнее время добавились галлюцинации. Она видела вокруг себя воображаемые лица и разговаривала с ними. Но обыкновенно быстро спохватывалась.

И наступила ночь на 22 мая. Вечером государь хотел уехать в Царское Село, там жила Катя с детьми. Но состояние императрицы, которую он навестил днем, его встревожило. И он посоветовался с доктором Боткиным, не следует ли ему эту ночь провести в городе… «Почтенный Боткин с самоуверенностью, свойственной докторам, заявил, что этой ночью он ручается за жизнь государыни. …Однако именно по истечении этой ночи ангел смерти совсем тихо прилетел за нею, пока весь дворец спал. Одинокая смерть стала… заключительным аккордом жизни, такой чуждой шуму и земной славе» (фрейлина А. Толстая).

Никто не был при ней в самый момент смерти. Ее неотлучная камер-фрау Макушина, войдя в спальню в девятом часу утра, нашла императрицу бездыханной. Императору сообщили, что императрица кончила жизнь спокойно, без агонии – как бы заснула.

Утром военный министр Д. Милютин, как обычно, приехал на ежедневный доклад к Александру в Царское Село. И узнал: царь только что получил известие о кончине императрицы и выехал в Петербург на экстренном поезде.

«Немедленно я возвратился в город, где получил приказание приехать в Зимний дворец. Был уже 12-й час, когда я вошел с докладом к государю. Он был печален, в нервном состоянии, но имел терпение выслушать мой обычный доклад…»

Во время доклада пришла Макушина, принесла показать государю разные перстни и ожерелья, которые государыня обыкновенно носила на себе. «Государь сам разобрал эти вещи и распорядился, которые надеть на покойницу и которые пожелал сохранить у себя на память».

После ее смерти, помимо завещания, нашли лишь единственное письмо – к государю, написанное когда-то давно. И которое она хранила.

В этом письме она трогательно благодарила Александра за счастливо прожитую жизнь рядом с ним.

Теперь все ждали – что же будет.

Загадка великой речи Достоевского

Пока в Петербурге был объявлен траур и члены романовской семьи с замиранием сердца ожидали дальнейших шагов государя, в Москве в эти дни тоже весьма беспокоились.

В древней столице должны было состояться торжества по случаю долгожданного открытия памятника Пушкину. И устроители с тревогой ожидали: не отменят ли торжества по случаю траура? Впрочем, траур оказался не строгим (на это, как выяснится позже, были свои причины), и государь разрешил московские торжества.

Политическая весна, начавшаяся после назначения Лорис-Меликова, вновь оживила общество. И эти пушкинские торжества были неким знаком этого пробуждения. Помимо литераторов, профессоров и представителей печати, в Москву съехались посланцы едва ли не всех существующих в стране общественных организаций вплоть до хорового общества. Приехало множество разных депутаций с хоругвями и венками, толпы поклонников знаменитых литераторов, участвовавших в торжествах, заполняли залы.

Три дня продолжались празднества. И на третий, заключительный день с речью о Пушкине выступил Федор Михайлович Достоевский.

Если вы сегодня прочтете его речь, ничего подобного тому, что случилось в зале, вы не почувствуете. А случилось вот что:

«Когда Федор Михайлович окончил свою речь, то наступила минута молчания, а затем, как бурный поток, прорвался неслыханный и невиданный… восторг. Рукоплескания, крики, стук стульями – все сливались воедино… Многие плакали, обращались к незнакомым соседям с возгласами и приветствиями; многие бросились к эстраде, и у ее подножия какой-то молодой человек лишился чувств от охватившего его волнения. Почти все были в таком состоянии, что, казалось, пошли бы за оратором по первому его призыву куда угодно. Так, вероятно, в далекое время умел подействовать на собравшуюся толпу Савонарола».

Воспоминания всех очевидцев одинаковы:

«Когда он закончил, началось что-то невероятное… не было человека, который не хлопал бы, не стучал, не кричал “браво” в исступлении… женщины махали платками в каком-то истерическом состоянии… люди прыгали, вскакивали на стулья, чтобы оттуда кричать, махать платками… в воздух летели шапокляки и цилиндры… Обнимались, братание какое-то всеобщее. Какой-то юноша в экстазе ринулся к Достоевскому на эстраду и упал в нервный обморок… Потом на эстраду выбежали несколько очаровательных курсисток с огромным лавровым венком… Бог знает, где они его добыли…»

После Достоевского должен был говорить вождь московских славянофилов Иван Сергеевич Аксаков. Но он заявил, что «не в состоянии говорить после Федора Михайловича…»

В чем же была причина легендарного триумфа?

Первое – это сам оратор Федор Михайлович – «гипнотический человек».

Он вышел – сутуловатый, небольшого роста, с усталыми глазами, с какими-то нерешительными жестами и тихим голосом. Некрасивое, болезненно-бледное лицо (кожа будто восковая) с русой редкой бородкой. Светло-каштановые, слегка рыжеватые волосы, мягкие, тонкие, напомажены, тщательно прилизаны.

Начал он сухо, никаких движений, ни одного жеста – только тонкие, бескровные губы нервно подергивались, когда он говорил. И постепенно совершенно преобразился… Маленькие светло-карие глаза странно расширились, они светились. И повелительно задвигалась рука. И зал, завороженный гипнотической силой его веры, уже не мог оторваться – от этих глаз, от этой указующей руки пророка…

Но исчез в Лету не только великий миг чтения. Исчезла и другая составляющая фантастического успеха – жгучая злободневность речи. Это была столь необходимая тогда расколотому враждой обществу, столь редко популярная в России объединительная речь. И, говоря о Пушкине, Достоевский, конечно же, говорил о сегодняшнем дне. Он обращался к обезумевшей России, колебавшейся над бездной. Он заговорил о трагедии Алеко – герое пушкинской поэмы «Цыганы», гордом убийце, мечтавшем о свободе, которому (как писал Достоевский в «Дневнике писателя») «необходимо… всемирное счастье… дешевле он не примирится». И зал, конечно же, понимал, что обращается он к другим убийцам, также верящим, что они убивают ради свободы и так же мечтавшим о всемирном счастье.

И это их он молил: «Смирись, гордый человек, и только тогда ты станешь свободен!» «Потрудись, праздный человек!» – обращался он к этим несчастным, забывшим, что такое полезный труд, посвятившим свои таланты, свою молодость мести и убийствам.

«Эти молодые бездельники, которые каждый день кушают созданный чьим-то трудом хлеб, имеют ли они право на какую-нибудь гордость? Ведь если взять любого из этих бесноватых и спросить, какие же, наконец, у него заслуги пред обществом, какие ощутимые труды позволяют ему так жить, ведь не окажется совершенно никаких. Они в подавляющем большинстве паразиты или полупаразиты», – зло писал современник о молодых террористах.

Но в том-то и дело, что в речи Достоевского не было злобы. Никакой укоризны не было. Одна любовь к заблудшим, одна исступленная мольба к ним – покаяться, соединиться и любить друг друга.

С этой любовью он обратился и к двум нашим постоянно враждующим лагерям – к западникам и славянофилам, называвшим «святыми» свои войны. Он говорил, что воевать им друг с другом не из-за чего, ибо никакого противоречия в их взглядах нет. «Нам надо быть русскими и гордиться этим, – как призывают славянофилы. – Но чтобы стать настоящим русским, надо стать братом всех людей… Ибо назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское, всемирное – как мечтают западники…». «О, народы Европы, они и не знают, как они нам дороги!»

Объединение всех в Любви, Прощении и Смирении перед Богом – вот о чем молил Россию писатель… И это потрясло аудиторию, уже привыкшую к бесконечным спорам, диспутам и главное – к злобе.

«Пушкинская речь» была коронацией Достоевского. Именно после этой речи он стал в глазах русского общества писателем-пророком.

И не случайно в конце года Победоносцев пытается соединить Достоевского с партией Аничкова дворца. Он устраивает встречу писателя с наследником и цесаревной.

В конце 1880 года (16 декабря) Достоевский приехал в Аничков дворец.

Визит был долог. Но во время визита Достоевский последовательно нарушал все правила этикета. Он вставал, когда хотел, говорил первым и по окончании визита ушел, преспокойно повернувшись к цесаревичу спиной, а не пятясь лицом, как требовал тот же этикет. «Наверное, это был единственный случай в жизни будущего Александра III, когда с ним обращались, как с простым смертным», – записала дочь Достоевского.

Вряд ли подобная «внутренняя свобода» порадовала наследника. И вряд ли Достоевский этого не понимал. Но писатель помнил слова любимого поэта: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Нельзя вольному коню жить в любом политическом загоне. Невозможно это для свободной мысли…

«Нет воли, кроме царской»

Между тем в Петербурге развязка наступила быстрее, чем ожидали. Царь подождал, пока прошли «сороковины», и вызвал к себе Адлерберга. Министр двора услышал то, что он так боялся услышать. Государь объявил, что решил обвенчаться с княгиней Юрьевской. Игры между царем и министром (секрет Полишинеля) были закончены.

Адлерберг пытался уговаривать императора. Ведь официальный годовой траур только начинался, это был вызов романовской семье, религии, обычаям.

В ответ получил:

– Я государь – единственный судья своим поступкам.

После чего произошло самое неприятное для Адлерберга: Александр велел ему все организовать и пригласил его участвовать в церемонии.

Он спешил жениться. Ведь теперь приходилось ценить каждый день, прожитый без покушения. А если убьют или сам умрет? Катя и дети оставались без средств к существованию.

Но объявлять о венчании он запретил, пока не кончится траур.

Так что романтика продолжается – свадьба была тайной.

6 июля 1880 года в три часа дня в Царском Селе состоялась эта тайная свадьба.

В одной из комнат дворца поставлен походный алтарь. …Он сам привел невесту. Обряд бракосочетания совершает протоиерей церкви Зимнего дворца Ксенофонт Яковлевич Никольский.

На венчании присутствуют лишь несколько человек, ближайшее окружение царя – министр двора, граф Александр Владимирович Адлерберг и два генерал-адъютанта – Э. Баранов и А. Рылеев. Они – шаферы, держат венцы.

Присутствующим явно неловко. Но царь чувствует себя отлично: весел, шутит и явно счастлив. Он – в голубом гусарском мундире, невеста – в великолепном подвенечном платье.

По окончании все свидетели подписали «Акт»:

«Тысяча восемьсот восьмидесятого года шестого июля в три часа пополудни, в походной церкви Царскосельского дворца Его величество Император Всероссийский Александр Николаевич соизволил вторично вступить в законный брак с фрейлиной, княжной Екатериной Михайловной Долгорукой.

Мы, нижеподписавшиеся, бывшие свидетелями бракосочетания, составили настоящий акт и подтверждаем его нашими подписями, 6-го июля 1880 года».

Далее подписи: генерал-адъютант граф Александр Владимирович Адлерберг, генерал-адъютант Эдуард Трофимович Баранов, генерал-адъютант Александр Михайлович Рылеев.

Когда все было закончено, царь предложил жене покататься в коляске. Погода была прекрасная. Ему было очень хорошо: он впервые спокоен за будущее.

Как уже не раз цитировалось, «В России все секрет, но ничего не тайна!» Так что на следующее утро двор знал все. Фрейлины покойной императрицы были потрясены и негодовали. Свидетелям венчания пришлось оправдываться государевой волею. Весть из Царского Села тотчас перелетела в Петербург. И уже генеральша Богданович записывает в дневнике о своем «глубоком негодовании»… Это «глубокое негодование» становится модным. «Старик, тотчас забывший несчастную жену и женившийся на молодой развратнице» – таков был отзвук в обществе.

Наш двуликий Янус опять не понял. Деспот Петр Великий мог жениться на кухарке и сделать ее императрицей – на то он и был деспот. Император, решивший править по-европейски, должен был (увы!) все время думать об обществе. Но он, воспитанный отцом, так и не смог к этому привыкнуть.

Вечером она спала во дворце в его постели, а он сидел за столом – улаживал формальности: подписывал необходимый Указ Правительствующему сенату:

«Вторично вступив в законный брак с княжной Екатериной Михайловной Долгорукой, мы приказываем присвоить ей имя княгини Юрьевской с титулом Светлейшей. Мы приказываем присвоить то же имя с тем же титулом нашим детям: сыну нашему Георгию, дочерям Ольге и Екатерине, а также тем, которые могут родиться впоследствии, мы жалуем их всеми правами, принадлежащими законным детям сообразно ст. 14 основных законов империи и ст. 147 учреждения императорской фамилии.

Александр.

Царское Село.

6 июля 1880 г.»

Итак, их дети – Георгий, Ольга и младшая Екатерина (родилась в 1878 году) становились светлейшими князьями. Но, согласно Положению об императорской фамилии, «дети, происшедшие от брачного союза лица императорской фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному дому, права на престол не имеют».

Это должно было успокоить двор и наследника.

Но они знали, что государство – самодержавное и законы меняют сами государи. «Нет воли, кроме царской», – как любил повторять друг наследника генерал П. Черевин.

На следующий день Лорис-Меликова вызвали в Царское Село. Александр сообщил ему о новом своем браке и о том, что все пока должно остаться тайной. К этому прибавил: «Я знаю, как ты мне предан. Впредь ты должен быть так же предан моей жене и моим детям». После этих слов Александр перевел разговор на текущие дела.

Но с этой минуты при свиданиях с Лорисом, при обсуждении дел весьма часто присутствовала светлейшая княгиня Юрьевская. И граф понял: государь показывает – здесь присутствует будущая императрица. «Светлейшая» – только первая ступенька. И умный Лорис перед обсуждением дел с государем все чаще начинает советоваться… с нею! Он знает: это очень нравится царю.

В это время наследник, лечившийся на курорте в Гапсале, возвращается в Петербург.

И немедленно узнает «тайну»… Он потрясен. Однолюб, глубоко религиозный, он и прежде не мог понять греховную жизнь отца. И вот теперь, не дождавшись конца траура, отец торопливо женится!

Только через три дня император позвал сына в Царское Село. Он сообщил ему о своем браке. После чего пришлось объяснить сыну самое постыдное – причины брака. Самодержец Всероссийский опасался быть убитым кучкой злодеев, с которыми он не в силах справиться. И они заставили помазанника Божьего нарушать церковные правила, они уже управляли его поступками!

Наследнику было сказано, что женитьба должна сохраняться в тайне до истечения года траура. И что княгиня Юрьевская и ее дети, конечно же, никаких прав на престол не имеют, и она никогда не выйдет из своей скромной роли.

И при первой же встрече с цесаревной жена императора светлейшая княгиня Юрьевская поцеловала ей руку. Как и положено по этикету морганатической супруге.

Первый «Распутин»

Все лето 1880 года прошло спокойно. Наступил август. По-прежнему полное спокойствие – никаких покушений.

Но теперь потрясения разыгрались в романовской семье и при дворе…

Великие княгини – жены его братьев, ставшие старухами, не уставали негодовать по поводу брака – явно боялись дурного примера. Их фрейлины и фрейлины покойной императрицы придумывали самые стыдные сплетни об «одалиске». Они даже сумели разглядеть, что эта красавица… очень некрасива! Не говоря уже о том, что плохо воспитана.

Но дальше – больше. Министр двора Адлерберг рассказывает, что она смеет обсуждать с Лорис-Меликовым государственные дела. Именно в это время рождается слух, который останется в воспоминаниях фрейлин: император стал жалким стариком, которым управляют молодая жена и хитрющий армянский генерал.

И слух этот усиливался по мере того, как камарилье становилось ясным, куда ведет страну император.

Так княгиня Юрьевская становится… предтечей Распутина! Как и Распутин, она расколола романовскую семью, и оппозиция так же умело использовала ее образ, уничтожая престиж царя.

Но Александр семейный мятеж игнорировал. Ибо главное – свершилось. Он удержал страну у края бездны. Ставка на возвращение к реформам себя оправдала. Почти полгода не было покушений. И Лорис-Меликов доложил ему радостный итог: настала пора упразднить Верховную распорядительную комиссию.

6 августа было обнародовано это важнейшее достижение: Россия возвращается к нормальной жизни, граф Лорис-Меликов складывает с себя диктаторские полномочия. Одновременно уничтожался главный символ подавления общественной жизни – Третье отделение Собственной Его Величества Канцелярии…

Вместо него создавалось могущественнейшее Министерство внутренних дел, и внутри него – Департамент полиции. В Департамент полиции передавались функции и кадры Третьего отделения. Министром внутренних дел, конечно же, становился граф Лорис-Меликов. Он становился и шефом корпуса жандармов.

Накануне главного деяния

Наступила вторая половина августа. Царь готовился покинуть Петербург – его ждала традиционная бархатная осень в Крыму – в Ливадийском дворце.

Перед тем как оставить Петербург, он осуществил важнейшее – отнял у оппозиции сына.

За день до отъезда в Ливадию император и Лорис-Меликов встретились с наследником. Царь знал, что при большом упрямстве сын… бесхарактерен.

И он умел его ломать.

Лорис держал речь. Граф доказывал цесаревичу, что расправы приводили только к усилению влияния революционеров, в то время как новая политика сумела сделать главное. Впервые за долгие годы общество поворачивается лицом к власти… Лисий хвост умел формулировать предельно просто, в отличие от мудреных, трудно понимаемых речей Победоносцева.

Сам император грозно и многозначительно молчал. И уже вечером Лорис написал главной приятельнице Долгорукой, госпоже Шебеко: «Насколько я могу судить по внешним признакам, сообщение, сделанное мною сегодня наследнику, не произвело на него плохого впечатления. И слава Богy!»

Лорис был слишком скромен. Наследник вновь становился таким же покорным, какими были его отец, дед и прадед. Исполнителем воли отца.

Теперь Александр мог оставить Петербург на цесаревича.

Лориса император берет с собой. Там, в Ливадии, он будет готовить с ним то, главное, опаснейшее преобразование, ради чего все и было задумано. В благословенном Крыму, далеко от опасной столицы он хочет хорошенько все продумать… Фраза графа Гейдена: «Чтобы сохранить Самодержавие, надо его ограничить» – должна стать реальностью.

Утром 17 августа император вернулся из Царского Села в Петербург, чтобы вечером уехать в Ливадию. В Петербурге у Царскосельского вокзала его ждал экипаж. Окруженный казачьим эскортом царь отправился в Зимний дворец.

Как всегда, по пути в Зимний дворец императорский кортеж должен был проехать через Каменный мост.

А если говорить точнее – именно в этот день Александр должен был погибнуть на Каменном мосту.

Сюрприз под мостом

В эти дни под Каменным мостом по реке часто катались на лодке знакомые нам молодые люди. Это были они — Александр Михайлов (после ареста Квятковского ставший единоличным руководителем «Народной воли»), высокий красавец-бородач – глава боевиков Желябов и приятный интеллигент в пенсне – главный динамитчик Кибальчич.

Операцию задумал Александр Михайлов. Хитрец Лорис явно уводил общество под крыло власти. Террор терял популярность. Надо было спешить.

Кибальчич рассчитал на этот раз сам и точно – 7 пудов динамита, уложенные под опоры моста, должны поднять экипаж царя на воздух вместе с самим мостом.

В непромокаемых гутаперчивых подушках весь динамит был удачно спущен на дно реки. Провода вывели на стоявший у берега дощатый плот, где прачки стирали белье в реке. На этом плоту народовольцы и должны были соединить провода нового динамитного «подарочка» царю.

17 августа рано утром к мосту приближалась царская коляска, плотно окруженная казачьим эскортом. Резво мчались лошади. Экипаж и казаки буквально пролетели по Каменному мосту, и… никакого взрыва не последовало!

Все объяснялось в этот раз совсем прозаично: проспал один из главных участников покушения – народоволец Тетерка. У него не было часов. Он прибежал к мосту, когда карета уже пронеслась.

Так что Господь еще раз спас государя, и покушение не состоялось. И если верить цыганке, по-прежнему два покушения отделяли государя от смерти.

Сюрприз в Крыму

Поздним вечером того же 17 августа императорский поезд отправился в Ливадию.

На вокзал привезли княгиню Юрьевскую с детьми. Теперь, после женитьбы, она всюду ездила вместе с ним – и в Царское Село, и в Петергоф. Она объявила ему, что после того случая на железной дороге больше не отпустит его одного. Если погибнуть, то вместе. Но прежде княгиня ездила в другом вагоне, и сопровождавшие царя сановники привычно делали вид, будто не знают, кто эта дама.

И вот теперь случилась маленькая революция – княгиню с детьми проводят в царский вагон. И она занимает купе покойной императрицы. Свита изумлена. Ведь решено было считать брак тайным в течение всего траурного года.

Но главная неожиданность ждала свиту в Ливадии.

По приезде в Крым княгиня Юрьевская не отправилась, как обычно, на маленькую виллу в Бьюк-Сарай. Вместе с императором она приехала в Ливадийский дворец. Во дворце император распорядился поселить княгиню в апартаментах покойной императрицы.

И вслед за Лорисом поняла и свита: тайный брак кончается. Грядет новая императрица.

В Ливадии они все время вместе. Они выезжают вместе в его коляске. Или вместе скачут верхом, вместе играют с детьми в парке и вечером вместе сидят на верхней веранде. И, обнявшись, молча смотрят в море.

Они вместе и когда приходит Лорис обсуждать грядущее великое потрясение – начало Конституции!

30 августа главный проводник будущей реформы – ее лицо – генерал от кавалерии, генерал-адъютант, министр внутренних дел граф Лорис-Меликов получает высший орден империи – Андрея Первозванного.

Так император укрепляет верного сподвижника. Перед тем как на него обрушится все негодование двора и могущественных ретроградов.

Великий проект

Работа идет каждый день. В Ливадию вызываются министры.

Это был план участия выборных представителей от земств и городов в законодательной деятельности Государственного Совета. То, что когда-то он поручал разрабатывать министру Валуеву, то, о чем говорил перед взрывом Зимнего дворца с великим князем Константином Николаевичем и не решился сделать тогда…

И вот – решился теперь.

Эта скромная для Европы реформа была подлинной революцией для России.

Впервые выборные представители могли участвовать в принятии законов.

Святая святых – самодержавие – нарушалось, точнее, разрушалось этими выборами. Преобразованный Государственный Совет, конечно, не мог считаться парламентом, но мог стать его зародышем и предшественником. В русской истории реформу назовут «Конституцией Лориса-Меликова».

Это не была еще конституция. Но, как вскоре скажет император наследнику: «Мы идем к Конституции».

Так готовился следующий, после отмены крепостного права, удар по азиатскому прошлому.

Но решившись на этот проект, государь начинает любимую игру – он сомневается. Привычно плачет. Мучается и сам мучает. Но Лорис успел его изучить. Все как всегда: государь хочет, чтобы все вокруг настаивали… а он продолжал бы сомневаться. И они вовсю усердствуют: вместе с Лорисом настаивает Катя.

В это время наследник вместе с семьей приезжает к государю в Ливадию.

И во дворце он увидел новый порядок: в комнатах матери обитала она.

И это теперь, когда не кончился траур по матери!

Наследник был оскорблен, а умная цесаревна поняла, что затевается нечто очень серьезное. И это – первые шаги ненавистной княгини к престолу.

И наследник взбунтовался. Он объявил отцу: ситуация стала для них невыносимой и они решили уехать – отправятся в Данию, к родителям цесаревны. На это последовал истинный ответ самодержца: «Тогда ты тотчас перестанешь быть наследником престола».

Бунт сына был подавлен. Более того, цесаревичу пришлось, сжав зубы, выказывать расположение княгине!

Но отец щадил его чувства.

Каждое воскресенье император приглашал вызванных в Ливадию министров на обед. Теперь в одно воскресенье за обеденным столом рядом с царем сидели сын и цесаревна. Но уже в следующее воскресенье наследника с цесаревной отправляли на долгую прогулку – в гости к великим князьям (их дворцы были здесь же – в благословенном Крыму). И тогда за столом рядом с царем сидела княгиня Юрьевская. Государь познакомил ее с министрами. Она все больше становилась государыней.

Наследник с семьей вернулись в Петербург.

Завещание

Все шло великолепно. Но предчувствия беспокоят царя. Несмотря на все успехи Лориса, в этом затишье было что-то грозное. И чем ближе возвращение в опасную столицу, тем отчетливее его мысли о смерти.

11 сентября из Ливадии последовало распоряжение императора о переводе в Государственный банк 3 302 900 рублей на имя Екатерины Михайловны Долгорукой. Он написал: «Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти». И в начале ноября он пишет из Ливадии вслед уехавшему сыну:

«Дорогой Саша! В случае моей смерти поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого же дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком… При жизни моей жены наши дети должны оставаться лишь под ее опекой. Но если Всемогущий Бог призовет ее к себе до совершеннолетия детей, то я желаю, чтоб их опекуном был назначен генерал Рылеев или другое лицо, по его выбору и с твоего согласия. Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь, движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей. Пока наш брак не будет объявлен, капитал, внесенный мною в Государственный банк, принадлежит моей жене в силу документа, выданного ей мною.

Это моя последняя воля, и я уверен, что ты тщательно ее выполнишь. Да благословит тебя Бог! Не забывай меня и молись за так нежно любящего тебя. Па».

Он знал: сын добр, и он позаботится о ней и детях.

19 ноября император решает вернуться в Петербург.

Ведомство Лориса было на страже – в районе станции Лозовая полиция обнаружила адскую машину, уложенную под полотно железной дороги.

Так народовольцы напомнили о себе. И так Лорис продемонстрировал свою силу.

Последний раз царь уезжал из Ливадии.

Как всегда, Александр остановился в Москве. И она вместе с ним жила в Николаевском дворце, где он родился.

21 ноября около 12 часов дня императорский поезд прибыл из Москвы в Санкт-Петербург. Обычно по возвращении из Ливадии на Николаевском вокзале его встречала большая романовская семья. Но, согласно церемониалу, в случае подобной официальной встречи его жена (как морганатическая супруга) должна была следовать в процессии вслед за всеми великими княгинями. Он не допустил ее унижения. Торжественная встреча на Николаевском вокзале была отменена. Он приказал остановить поезд на маленькой станции под Петербургом. И здесь, в поезде, состоялась его встреча с романовской семьей.

Приехав в столицу, император, княгиня и дети вышли из поезда, сели в экипаж, окруженный казаками, и отправились в Зимний дворец.

В Зимнем дворце княгиню Юрьевскую ждал его новый подарок. Вместо прежних жалких комнат для нее были приготовлены великолепные апартаменты – истинное жилище императрицы.

Напряжение нарастает

Работа над проектом шла стремительно. В самом начале 1881 года государь получил «Всеподданнейший доклад». Проект, вошедший в историю России под названием «Конституции Лорис-Меликова», был готов. Ознакомившись с «Всеподданнейшим докладом», государь никаких возражений не высказал. Это означало, что дело практически решено.

Для окончательной шлифовки текста он повелел собрать секретную комиссию – «Особое совещание».

«Милая моя Екатерина Федоровна, – с безнадежностью писал Победоносцев Тютчевой, – вот и год прошел, тяжелый, ужасный – опять оставил кучу обломков… Лорис… мастер заговаривать, очаровывать… Он удивительно быстро создал себе две опоры – и в Зимнем дворце, и в Аничковом. Для государя он стал необходимостью, ширмою безопасности; Наследнику облегчил подступы к государю и представил готовые ответы на всякое его недоумение, ариаднину нить изо всякого лабиринта. По кончине императрицы он укрепился еще более, потому что явился развязывателем еще более трудного узла в запутавшейся семье и добыл еще, в силу обстоятельств, третью опору – в известной женщине… Как тянет это роковое царствование – тянет роковым падением в какую-то бездну. Прости, Боже, этому человеку – он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего и не отличишь в нем, кроме Сарданапала. …Мне больно и стыдно, мне претит смотреть на него, и я чувствую, что он меня не любит и не доверяет мне. Спешу кончить, чтобы отправить письмо с оказией… Да хранит вас Господь!»

Теперь доверять такие письма почте было опасно. Лорис умело наладил тотальную слежку. И полиция усердно перлюстрирует письма – даже шахматный матч по переписке между Москвой и Петербургом был сорван. Полиция перехватывала письма с ходами участников, думая, что это шифр.

Так что подобные письма лучше посылать с верным человеком. И такие люди были вокруг Победоносцева – много людей.

В это время государь продолжает знакомить с женою высших сановников.

Как и положено влюбленному, он уверен, что и все вокруг разделяют его восторг.

И он зовет… Победоносцева. И конечно же, описание княгини тотчас отправилось в Москву – все к той же к Екатерине Тютчевой:

«Она была в черном шелковом платье, чуть-чуть открытом – на шее висела на бархотке бриллиантовая звездочка. В костюме не видно было прибранности – рукава не сплошные, но раскрытые, руки без перчаток и руки не показались мне красивы… Государь имел довольный и веселый вид и был разговорчив. Она села по правую руку государя, я – по левую. Возле нее Лорис-Меликов, с которым она все время вполголоса переговаривалась. …Я нашел ее неприятною и очень вульгарною женщиной. Красоты в ней не нахожу… Правда, цвет лица у нее очень хорош. Глаза, взятые отдельно, были бы, пожалуй, хороши, только взгляд без малейшей глубины – того типа, на котором прозрачность и наивность сходятся с безжизненностью и глупостью… Каково же видеть такую фигуру на месте нашей милой, умной и изящной императрицы!»

Он сумел увидеть красавицу вульгарной и некрасивой, как и все престарелые фрейлины покойной императрицы… «Каково же видеть такую фигуру на месте нашей милой, умной и изящной императрицы!» Теперь это главный рефрен постаревшего двора Александра II.

Но влюбленный император продолжал «радовать» романовское семейство встречами с княгиней.

«Держал себя, как восемнадцатилетний мальчик»

На очередной семейный прием был приглашен брат царя, наместник на Кавказе, великий князь Михаил Николаевич. И впоследствии его сын великий князь Александр Михайлович вспоминал:

«В воскресенье вечером члены императорской семьи (на приеме присутствовала вся большая романовская семья. – Э.Р.) собрались в Зимнем дворце у обеденного стола, чтобы встретиться с княгиней Юрьевской. Голос церемониймейстера, когда он постучал три раза об пол жезлом с ручкой из слоновой кости, звучал неуверенно:

– Его Величество и светлейшая княгиня Юрьевская!»

Великие княгини встретили влюбленных соответственно.

«Мать моя смотрела в сторону, цесаревна Мария Федоровна потупилась.

Император быстро вошел, ведя под руку молодую красивую женщину. Он весело кивнул моему отцу и окинул испытующим взглядом могучую фигуру наследника.

Вполне рассчитывая на полную лояльность своего брата (нашего отца), он не имел никаких иллюзий относительно взгляда наследника на этот второй его брак.

Княгиня Юрьевская любезно отвечала на вежливые поклоны великих княгинь и князей и села рядом с императором в кресло покойной императрицы.

Долгая совместная жизнь нисколько не уменьшила их взаимного обожания. В шестьдесят три года император Александр II держал себя с нею, как восемнадцатилетний мальчик. Он нашептывал слова одобрения в ее маленькое ушко. Он интересовался, нравятся ли ей вина. Он соглашался со всем, что она говорила. Он смотрел на всех нас с дружеской улыбкой, как бы приглашая радоваться его счастью, шутил со мною и моими братьями…

Полный любопытства, я не спускал с княгини Юрьевской глаз.

Мне понравилось выражение ее грустного лица и лучистое сияние, идущее от светлых волос. Было ясно, что она волновалась. Она часто обращалась к императору, и он успокаивающе поглаживал ее руку. Ей, конечно, удалось бы покорить сердца всех мужчин, но за ними следили женщины, и всякая ее попытка принять участие в общем разговоре встречалась вежливым, холодным молчанием. Я жалел ее и не мог понять, почему к ней относились с презрением за то, что она полюбила красивого, веселого, доброго человека, который, к ее несчастью, был Императором Всероссийским?..

К концу обеда гувернантка ввела в столовую их троих детей.

– А вот и мой Гога! – воскликнул гордо император, поднимая в воздух веселого мальчугана и сажая его на плечо. Скажи-ка нам, Гога, как тебя зовут?

– Меня зовут князь Георгий Александрович Юрьевский, – ответил Гога и начал возиться с бакенбардами императора, теребя ручонками.

– Очень приятно познакомиться, князь Юрьевский! – шутил государь. – А не хочется ли, молодой человек, вам сделаться великим князем?

– Саша, ради Бога, оставь! – нервно сказала княгиня».

Этой шуткой Александр II довольно грубо прозондировал своих родственников – как они отнесутся к дальнейшему восхождению детей княгини.

«Княгиня Юрьевская пришла в величайшее смущение, и в первый раз забыла она об этикете Двора: назвала государя – своего супруга во всеуслышание уменьшительным именем…

На обратном пути из Зимнего дворца мы были свидетелями новой ссоры между родителями:

– Что бы ты ни говорил, – заявила моя мать, – я никогда не признаю эту авантюристку. Я ее ненавижу! Она – достойна презрения. Как смеет она в присутствии всей императорской семьи называть «Сашей» твоего брата!

Отец вздохнул и в отчаянии покачал головой.

– Ты не хочешь понять до сих пор, моя дорогая, – ответил он кротко, – хороша ли она или плоха, но она замужем за государем. С каких пор запрещено женам называть уменьшительным именем своего законного мужа в присутствии других? Разве ты называешь меня «Ваше Императорское Высочество»?

– Как можно делать такие глупые сравнения! – сказала моя мать со слезами на глазах. – Я не разбила ничьей семьи. Я вышла за тебя замуж с согласия твоих и моих родителей. Я не замышляю гибели Империи!»

Положение казалось безысходным

Романовское семейство оценило его фразу: «А не хочется ли, молодой человек, вам сделаться великим князем?»

Они окончательно поняли: Александр решил изменить нынешнее положение и своих детей, и своей жены. Он более не хочет терпеть положения, когда супруга императора должна уступать место великим князьям и княгиням. И на воскресных семейных обедах сиротливо сидеть в конце стола между принцем Ольденбургским и герцогом Николаем Лейхтенбергским.

Но для этого ему придется короновать ее императрицей. Ибо только тогда… его сын станет великим князем! Но если это случится, не последует ли вскоре следующий шаг? Не захочет ли он вместо нелюбимого наследника подарить России другого цесаревича?

И опасения вскоре подтверждаются. Дочь его покойной сподвижницы – «Семейного ученого» великой княгини Елены Павловны, великая княгиня Екатерина Михайловна (тезка Юрьевской), вскоре рассказала, что государь, лаская маленького Гогу, сказал: «Этот – настоящий русский. Хоть в нем, по крайней мере, течет только русская кровь».

А потом последовали известия еще опаснее. Будто Александр сказал: «Наконец-то на русском троне будет государь с русской кровью». Передавали угодливые слова Лорис-Меликова: «Когда русский народ познакомится с сыном Вашего Величества, он весь, как один человек, скажет: “Вот этот – наш”».

Романовская семья, двор и оппозиция окончательно поняли – грозит не только коронация княгини Юрьевской. Грозит появление нового наследника!

И понимая опасность, цесаревич становится все более покладист. Во время обсуждения утвержденного отцом лорис-меликовского проекта цесаревич выразил свое полное согласие с волей отца.

И 17 января, вернувшись из Аничкова дворца после беседы с наследником, Лорис-Меликов сказал княгине Юрьевской с торжеством: «Теперь наследник всецело с нами».

Государь с легким сердцем назначает наследника главой секретного Особого совещания, которое должно до конца разработать проект.

Как и в дни отмены крепостного права, самое деятельное участие вновь принимает великий князь Константин Николаевич, ставший председателем Государственного Совета, где и должна произойти реформа.

Но государя, как всегда, пугает Костин энтузиазм, да еще в сочетании с энергией Лориса. Их опасное нетерпение. И Александр готовится внимательно следить за выборами представителей земств и городов в Государственный Совет. Он говорит: «Ведь все несчастья Людовика XVI начались с того дня, когда он созвал нотаблей. Нотабли оказались бунтовщиками».

Но несмотря на сомнения, 17 февраля Александр II утвердил журнал Особого совещания, наложил резолюцию: «Исполнить». Новая реформа начинала жить.

Это символично произошло накануне юбилея его величайшей реформы.

19 февраля состоялось празднование этого юбилея – 20-летия со дня отмены крепостного права.

Опять были слухи о готовящихся выступлениях террористов. И опять накануне многие состоятельные люди покинули Петербург. Но торжество прошло совершенно спокойно. Государь появился с детьми на балконе. Оркестр играл «Боже, царя храни». Потом был положенный грохот артиллерийского салюта, торжественный Большой выход государя. Полутысячная свита ждала Александра…

И он мог воочию увидеть, как постарел за четверть века его двор. Эти обсыпанные пудрой плечи старых фрейлин, увешенных бриллиантами и жемчугами… трясущиеся толстые щеки вельмож, лежащие на золотых эполетах. Причем дамы были сухи и комично высоки, кавалеры, напротив, согнулись под бременем лет… И они, конечно же, не могли простить ей — молодости, ему – молодого счастья.

А потом в Гербовом зале был парад когда-то мятежной гвардии, навсегда укрощенной его отцом. И великолепный ночной фейерверк – гордость царских торжеств закончил празднество.

Воспоминание о кухарке-императрице

Подготовка к династическому перевороту шла стремительно. Но дело было непростое. У всех императриц коронация совпадала с коронацией их супругов. Было лишь одно исключение – коронация второй жены Петра Великого Екатерины – той самой кухарки пастора Глюка. После коронации ее дети, рожденные до брака, были «привенчены» и обрели права законных детей Петра Великого. И привенченная дочь Екатерины Первой – Елизавета – смогла потом стать императрицей.

Вот этот прецедент и всю церемонию приказал изучить император.

В Москву был отправлен известный знаток церковного права Тертий Филиппов. По заданию императора Филиппов начинает разыскивать в московских архивах материалы о коронации второй жены Петра I Екатерины I – тезки Екатерины Долгорукой. Он должен торопиться. Коронация княгини Юрьевской, как утверждал придворный слух, была назначена на август того же 1881 года.

Все это вызывало панику и единодушное осуждение при дворе.

Как писала фрейлина Александра Толстая: «Александр II прожил последние четырнадцать лет своей жизни вне Божеских и нравственных законов… Было твердо известно, что государь помышлял о коронации княгини Юрьевской, образцом и прецедентом предстоящего события послужила коронация Екатерины! Перерыты архивы в поисках обнадеживающих документов… Каждый хранил молчание, но в душе все рассуждали примерно одинаково: что бы стало с четой наследников, положение которых теперь уже было невыносимым? Могли ли они смириться с отведенной им унизительной ролью, когда даже мы, и я в том числе, стремились избежать ее, не зная, куда податься, но полные решимости не терпеть оскорбительного нового порядка. Положение было более чем трагическим. Оно казалось безысходным — впереди никакого выхода и спасения».

В это время Победоносцев и брошенная наследником ретроградная партия в отчаянии следили за событиями. Пусть наследник сломлен сегодня, но завтра он мог бы к ним вернуться. Душой он с ними.

Но теперь они понимали и другое: скоро наследник может перестать быть наследником.

Но еще ужаснее был тот удар по самодержавию – по Ковчегу Завета предков, который приготовил вместе с армянским графом безумный царь. «Лорис-меликовская Конституция»!.. Великое византийское самодержавие готовилось уйти в прошлое.

Они должны были поспешить действовать.

Загадочное предсказание

В это время начался демонстративный уход в отставку старых фрейлин. Они не хотели служить «одалиске».

Уходит в отставку третья дочь поэта Тютчева, фрейлина Дарья Тютчева.

Покидая дворец, она беседует с фрейлиной Александрой Толстой, «страдающей от безысходности». Она говорит ей, что уходит, «чтоб не плюнуть в лицо княгине Юрьевской», смевшей разгуливать в покоях «святой» – умершей императрицы.

В заключение Дарья Тютчева, родная сестра корреспондентки Победоносцева Екатерины Тютчевой, говорит Александре удивительнейшие слова:

«Запомните, Александрин, что я вам сейчас скажу: у меня верное предчувствие, что все переменится. Не знаю, что произойдет, но вы увидите, что через три-четыре месяца вся гадость будет выметена из Зимнего дворца».

И все так и произойдет – с пугающей точностью. Оставим вопрос, что это было – озарение или точное знание? Знание родной сестры главной корреспондентки Победоносцева, которой тот писал столь доверительные письма?!

В это время в обществе и в петербургских салонах все громче начинают звучать голоса из дворца: княгиня губит империю! Через нее армянский граф (Лорис-Меликов) и внушил государю разрушительные проекты… в обмен на поддержку ужасной идеи – короновать ее императрицей…

Все это подкрепляется обязательным рассказом – как немощен государь, как он старчески плаксив, как дрожат у него руки, как он постоянно печален.

Да нет, наш реформатор вновь был мощен. И если война его состарила, любовь вернула молодость!

Именно таким увидел его великий князь Александр Михайлович:

«Александр II держал себя с нею, как восемнадцатилетний мальчик»… «Она полюбила красивого, веселого, доброго человека, который, к ее несчастью, был Императором Всероссийским».

«Государь имел довольный и веселый вид и был разговорчив» (К. Победоносцев).

Но слух опасен. Ибо из него следовал только один вывод – правителя надо менять. И поскорее.

Опять загадка: смерть Достоевского

Достоевский радостно встретил 1881 год. Всю первую половину января Достоевский чувствовал себя превосходно, припадков не было, и жена его, Анна Григорьевна, была счастлива.

Анна Григорьевна – «славнейшая и редчайшая из писательских жен», как назвал ее современник. Эта молодая женщина выдержала все – смерть двоих первенцев, отчаянное материальное положение, в котором постоянно оказывался Достоевский, соединивший непрактичность писателя с безумной страстью игрока. Она была его секретарем и стенографом, вела дела с кредиторами. «Она за ним, как нянюшка, как самая заботливая мать, ходила… И это было взаимное обожание». И вот наконец-то наступил просвет. После опубликования «Братьев Карамазовых» пришла к нему поздняя всероссийская слава. После «Пушкинской речи» эта слава достигла апогея. Теперь каждое его появление на эстраде, в благотворительных концертах и чтениях сопровождалось бесконечными овациями.

И вдруг…

В ночь с 25 на 26 января, как вспоминала потом Анна Григорьевна, с Достоевским случилось происшествие: его вставка с пером упала на пол и закатилась под этажерку. «Эта вставка была ему очень дорога, потому что он не только писал этим пером, но и при помощи этой вставки набивал папиросы… Чтобы ее достать, Федор Михайлович отодвинул этажерку. …Вещь была тяжелая, Федору Михайловичу пришлось сделать усилие, от которого внезапно порвалась легочная артерия и пошла горлом кровь…»

И далее все свершится в течение трех дней.

На следующий день, 26 января, вызывали доктора. После его ухода наступило улучшение. Но вдруг в 4 часа дня следует сильное кровотечение, и Достоевский впервые теряет сознание. Придя в себя, говорит жене: «Аня, прошу тебя, пригласи немедленно священника, я хочу исповедоваться и причаститься».

После причастия состояние его улучшается, он шепотом разговаривает с детьми и просит жену почитать ему газеты. Ночь проходит спокойно…

И 27 января кровотечение не возобновлялось.

Но 28 января на рассвете он разбудил жену и сказал ей: «Знаешь, Аня, я уже три часа как не сплю и все думаю, и только теперь осознал ясно, что я сегодня умру».

Бедная Анна Григорьевна пытается его успокаивать, но он решительно прерывает ее: «Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие».

Это было Евангелие, которое когда-то подарили ему жены сосланных декабристов. И открывая его наугад, он часто гадал на нем о своей жизни.

В темном рассветном зимнем утре она зажигает свечу, и он открывает Евангелие. Святая книга открылась на третьей главе Евангелия от Матфея. «Иоанн же удерживал Его и говорил: “Мне надобно креститься от Тебя и Ты ли приходишь ко мне”. Но Иисус сказал ему в ответ: “Не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду”».

И Достоевский очень спокойно сказал жене: «Ты слышишь – “не удерживай”. Значит – я умру».

Она, конечно же, пытается успокоить его, но… В одиннадцать часов утра кровотечение возобновилось – он начинает умирать.

В шесть часов вечера, как рассказывала дочь писателя, он позвал к себе ее и сына Федю. Он протянул им Евангелие и попросил вслух прочесть притчу о Блудном сыне. После чего сказал: «Дети, не забывайте никогда того, что только что слышали здесь. Храните беззаветную веру в Господа и никогда не отчаивайтесь в Его прощении. Я очень люблю вас, но моя любовь – ничто в сравнении с бесконечной любовью Господа ко всем людям, созданным Им. …И помните: если бы даже вам случилось в течение вашей жизни совершить преступление, то все-таки не теряйте надежды на Господа. Вы – Его дети, смиряйтесь перед Ним, как перед вашим отцом, молите Его о прощении, и Он будет радоваться вашему раскаянью, как Он радовался возвращению Блудного сына».

В девятом часу началось агония.

Он лежал на диване в своем кабинете – мрачноватой неказистой комнатке. В окно кабинета была видна Владимирская церковь, прихожанином которой он был. Писатель Болеслав Маркевич, заставший его последние минуты, писал:

«Он лежал одетый, с закинутой на подушку головой. Свет лампы… стоявшей подле дивана на столике, падал плашмя на белые, как лист бумаги, лоб, щеки и несмытое темно-красное пятно крови на его подбородке… Дыхание каким-то слабым свистом прорывалось из его горла сквозь судорожно раскрывшиеся губы. Веки были прижмурены… Он был в полном забытьи. Доктор… нагнулся к нему, прислушался, отстегнул сорочку, пропустил под нее руку и качнул мне головой. Все было кончено… Я вынул часы: они показывали 8 часов 36 минут».

Весть о его смерти быстро облетела весь Петербург, и на его квартиру началось настоящее паломничество.

Знаменитый А.Ф. Кони (председательствовавший в процессе Веры Засулич) приехал поклониться его праху: «На полутемной, неприветливой лестнице дома на углу Ямской и Кузнечного переулка, где в третьем этаже проживал покойный, было уже довольно много направлявшихся к двери, обитой обтрепанной клеенкой.

Федор Михайлович лежал на невысоком катафалке, так что лицо его было всем видно. Какое лицо! Его нельзя забыть. …Не печать смерти виднелась на нем, а заря иной, лучшей жизни… Я долго не мог оторваться от созерцания этого лица, которое всем своим выражением, казалось, говорило: “Ну да! Это так – я всегда говорил, что это должно быть так, а теперь я знаю”».

Его похороны превратились в невиданное в русской истории событие. Людское море – тридцать тысяч человек – шли за гробом писателя, 70 депутаций торжественно несли надгробные венки, 15 хоров участвовало в процессии.

Обо все этом подробно рассказали жена и свидетели его смерти.

Между тем самые загадочные обстоятельства смерти писателя остались ими нерассказанными.

Если бы мы вслед за Кони поднялись по полутемной, неприветливой лестнице дома Достоевского на его третий этаж и вошли бы не в квартиру писателя, а в квартиру напротив, под номером «11», мы узнали бы об удивительных событиях, происходивших здесь именно в те дни, когда умирал Достоевский.

За кулисами смерти автора «бесов»: нехорошая квартирка

В самом начале ноября 1880 года, когда Достоевский обдумывал продолжение «Братьев Карамазовых», где Алеша Карамазов должен был стать террористом, в квартире «11» появился новый жилец – молодой черноволосый красавец с оливковым лицом.

В этой большой квартире из семи комнат он занял комнату, как раз за стеной квартиры Достоевского. Так фантазия писателя обернулась реальностью. За его стеной теперь жил один из самых опасных русских террористов. Тот самый Александр Баранников, по прозвищу «Ангел мести», член Великого И.К. «Народной воли», участник убийства шефа жандармов Мезенцова, принимавший участие во всех последних покушениях на царя.

Народовольцы выбрали эту квартиру неслучайно. К Достоевскому все время ходил народ – приносили гранки, носили в типографию рукописи статей. И поднимавшиеся к Баранникову народовольцы легко терялись среди снующих по лестнице людей, направлявшихся в квартиру писателя.

Автор «Бесов» служил прикрытием новым «бесам»… точнее – героям своей будущей книги. И гости квартиры Баранникова были бы необычайно интересны писателю для его книги…

Это прежде всего самый частый гость квартирки – Александр Михайлов – руководитель «Народной воли». На его счету – организация всех ее террористических актов.

Сюда же приходит одна из признанных красавиц «Народной воли» – высокая брюнетка в дорогой, подбитой лисой ротонде и в белом пуховом платке, Александра Корба. Та самая, которая, отправляясь на Балканскую войну, написала письмо Достоевскому. Несмотря на общий зарок (никаких любовных увлечений до победы революции), вслед за бурным романом Перовской и Желябова начался роман Александра Михайлова и красотки Александры Корбы.

И, наконец, по той же узкой лестнице в гости к «Ангелу мести» приходит еще один человек – «Ангел-Хранитель», как его называют народовольцы. Самый таинственный человек в «Народной воле».

Ангел-хранитель, но точнее – «крот»

Его звали Николай Клеточников.

Худенький, со втянутыми щеками, невысокий человечек с носиком уточкой, зализанными редкими волосиками, глухим тихим голосом… Короче, говоря языком того времени, Клеточников был – «типичная канцелярская крыса».

«В Петербург Клеточников приехал в конце 1878 года из Симферополя, где занимал второстепенную должность в окружном суде. Перед отъездом в Петербург Клеточников пережил какую-то личную драму. В чем она заключалась, он не говорил никому. Но страдания были так сильны, что он решился на самоубийство. Однако политические события в Петербурге 1878 года: выстрел В.И. Засулич и ее оправдание судом присяжных, убийство жандармского генерала Мезенцова – все это взволновало Клеточникова до такой степени, что вместо самоубийства он решил предложить революционерам свои услуги для совершения террористического акта», – вспоминала Александра Корба.

Так что вслед за неудачливым Мирским славой террористов соблазнен был и Клеточников. Вчерашний канцелярист решил кардинально поменять жизнь. Вместо «глухой провинции и жизни среди чиновников, занимавшихся дрязгами, попойками…» он захотел опасной «интересной жизни».

А что может быть интереснее охоты за людьми, да еще во имя высоких целей народного счастья!

С этой целью он приехал в Петербург, где у него были две знакомые землячки, учившиеся на Высших женских курсах. Через них Клеточников знакомится с членами И.К. «Народной воли» Александром Михайловым и Баранниковым.

«В его глазах они стояли на недосягаемой высоте, и он восхищался ими, в душе желая, чтобы они служили образцами жизни и поведения для остальной части человечества… Он смотрел на А. Михайлова и Баранникова, как на гигантов, которым можно только поклоняться, и безусловно подчинялся их влиянию» (Александра Корба).

В это время случай определил судьбу Клеточникова. У его квартирной хозяйки близкий родственник служил в Третьем отделении.

У «гиганта» Михайлова тотчас созрел план. Вместо боевых подвигов, к ужасу Клеточникова, Михайлов предложил ему (точнее, приказал) попытаться устроиться на ненавистную канцелярскую службу в ненавистное Третье отделение…

Так впервые в тайную царскую полицию был внедрен агент революционеров.

Целых два года (1879 и 1880) Клеточников работает в канцелярии Третьего отделения – причем в важнейшей Третьей экспедиции, ведавшей политическим сыском.

После того как функции Третьего отделения перешли к Департаменту полиции, Клеточников с декабря 1880 года становится младшим делопроизводителем всего Департамента полиции.

У него – каллиграфический почерк, ему доверяют переписку секретных бумаг, и в его ведении находятся шкафы, где хранятся сверхсекретные документы. Его сослуживцы подтрунивают над его исполнительностью – готовностью засиживаться после службы, выполняя работу за товарищей. И долгими вечерами, оставшись один в опустевшем здании, Клеточников знакомится с делами на столах сослуживцев и в шкафах. В результате тихий канцелярист «посвящен во все политические розыски, производившиеся в Петербурге и по всей России».

Его рабочее усердие было отмечено. 20 апреля 1880 года он получает орден Святого Станислава. И все это время кавалер ордена Святого Станислава сообщает народовольцам о засылаемых провокаторах. Благодаря Клеточникову Пресняков зарезал ножом завербованного Третьим отделением Александра Жаркова. Клеточников успевает предупредить народовольцев о грандиозном предательстве несчастного Григория Гольденберга. И они успевают принять меры, что полиция не смогла воспользоваться «списком Гольденберга».

Клеточников никогда ничего не записывает в Департаменте. Ему это не нужно. Он ежедневно уносит домой в феноменальной памяти десятки имен, цифр, адресов. Все это сообщается во время свиданий с народовольцами за стеной Достоевского – в квартире Баранникова, где Клеточников «отдыхает душой» от своей службы.

Во время таких свиданий Клеточников записывает показания, они немедленно переписываются Александром Михайловым, оригиналы тут же уничтожаются.

Вот такие интересные люди распивали чаи за стеной писателя Достоевского.

И в декабре месяце герои его ненаписанного романа начинают готовить последний акт этой русской драмы – убийство государя Александра II.

Весь декабрь сосед Достоевского Баранников с утра покидает свое жилище. Этаким фланирующим денди Баранников бродит по центру Петербурга. Он ищет.

Наконец, на улице Малой Садовой Баранников обнаруживает то, что им нужно: в доме графини Мегден сдается в аренду помещение с подвалом.

Именно через эту улицу – Малую Садовую – каждое воскресенье государь возвращается в Зимний дворец из Михайловского манежа, где проходит воскресный развод гвардии.

«Окончательное убийство»

С осени в обществе начинают гулять слухи о готовящейся Конституции. Впоследствии живший за границей убийца Мезенцова С. Степняк-Кравчинский писал, что народовольцы не знали о готовящейся реформе. Так он пытался оправдать будущее убийство…

О реформе не знал, возможно, он, живший за границей. Народовольцы, жившие в Петербурге, все отлично знали. И не только знали, но очень боялись грядущей реформы. Случился великий парадокс – две противоположные силы одинаково боялись реформы. Ретрограды-националисты боятся реформы, которая покончит с самодержавием. Боятся и революционеры: реформа Лорис-Меликова может окончательно увести общество от революции.

Интересы двух ненавидящих друг друга партий совпали.

И сейчас обеим партиям нужно было спешить…

В октябре 1880 года состоялся «Процесс 16-ти» арестованных народовольцев. Пятерых приговорили к смерти. В это время взрывы прекратились, наступило умиротворение в обществе. И царю, конечно же, следовало помиловать всех пятерых. Но Александр простил лишь троих. Двое были приговорены к виселице. Это молодой А. Пресняков, уличенный в убийстве агента Жаркова. Кроме того, при аресте, отстреливаясь, Пресняков убил ни в чем неповинного швейцара. И Квятковский, замешанный во взрыве в Зимнем дворце, унесшим столько жизней.

Это была первая казнь после повешенного Млодецкого. Но тогда казнили террориста, прилюдно напавшего с пистолетом, казнили тотчас после чудовищного взрыва во дворце. А сейчас, когда покушения прекратились, ярость поутихла даже у тех, кто прежде требовал крови. Общество отвыкало от покушений и казней. И вот – напомнили.

Вешали Квятковского и Преснякова опять публично – все на том же Семеновском плацу.

Несколько лет назад Квятковский участвовал в освобождении Преснякова из тюрьмы. После чего долго его не видел. Теперь они встретились на эшафоте.

«Оба причастились, оба обнялись – сперва со священником, потом (с уже завязанными руками) поцеловались друг с другом, поклонились войскам… Когда повешен был Квятковский, Пресняков прослезился. Через минуту его ожидала та же участь… Ужасное впечатление! Я смотрю очень несочувственно на нигилистов, но такое наказание страшно» (из дневника генеральши Александры Богданович).

И ей вторит хозяйка еще одного петербургского салона (на этот раз – литературного, где частым гостем был Достоевский) Елена Штакеншнейдер:

«Тяжелое и нехорошее впечатление производит эта казнь даже на нелибералов».

Эта публичная казнь была желанным сигналом для народовольцев. Царь не хочет играть по новым правилам, и теперь они получили моральное право действовать! Кровь за кровь!

«Теперь мы, кажется, с ним покончим», – заявил Александр Михайлов.

И Великий И.К. начинает действовать.

После неудачи на Каменном мосту Михайлов решает сохранить тот же принцип – взорвать царя на одном из его постоянных маршрутов.

Действуют по опробованной схеме: в ноябре создают наблюдательный отряд, который устанавливает непрерывную слежку за выездами царя.

Среди членов этого отряда была Софья Перовская и два совсем молодых человека – студенты Игнатий Гриневицкий и Николай Рысаков.

«Наш отряд должен был определить, в какое время, по каким улицам… царь совершает свои выезды и поездки по городу» (С. Перовская).

Выяснили: царь ездил в карете, постоянно окруженный шестью всадниками из казачьего конвоя Его Величества. Карета и всадники на великолепных лошадях мчались очень быстро. Что касается маршрутов царских поездок, то дневные маршруты царя часто менялись. Зато воскресный маршрут был неизменен. По воскресеньям в полдень царь ездил в Михайловский манеж на развод караулов гвардии. Время выездов соблюдалось с пунктуальной точностью. После чего возвращается в Зимний дворец… При этом были только два пути его возвращения во дворец. Один путь – через Малую Садовую улицу. И второй путь – через Екатерининский канал.

В конце ноября на совещании наблюдателей подвели итоги. Софья Перовская заметила, что на повороте на Екатерининский канал кучер вынужден придерживать мчащихся лошадей, и карета едет почти шагом. И она сказала:

«Вот оно – удобное место. Именно в этот момент можно прицельно бросить бомбу… Что же касается пути царя через Малую Садовую (который был самым частым), там – самый центр города и много агентов полиции. Поэтому лучше всего было заминировать подвал одного из зданий на этой улице. И оттуда взорвать карету».

Вот для чего Баранников искал и нашел квартиру на Малой Садовой. В снятой квартире решено было устроить магазин сыров. И под вывеской сырной лавки начать рыть подкоп. Роль супружеской четы – хозяев этой сырной лавки – исполняли народоволец, вчерашний псковский помещик, дворянин Юрий Богданович (однофамилец генеральши) и народоволка Анна Якимова.

Псковский помещик Юрий Богданович имел типичную наружность русского купца – рыжая борода лопатой, широкое красное лицо. Под именем воронежского купца Евдокима Кобозева они с «супругой» въезжают в подвал и открывают здесь торговлю сырами.

Воскресший «бес»

В конце января, устроившись в магазине, народовольцы решают начать рыть подкоп… И в том же январе месяце произошло событие, о котором Достоевский никогда не узнает, но которое наверняка очень взволновало бы автора «Бесов».

Герои его неосуществленного романа получили письмо от героя романа осуществленного: «бес» Нечаев написал письмо народовольцам!.. И это письмо потрясло их и горячо обсуждалось народовольцами.

Он воскрес из небытия – герой романа, восемь лет назад похороненный в каземате, в одиночной камере.

Сей фантастический человек сумел превратить своих тюремщиков в своих… курьеров! Причем тюремщиков главной тюремной цитадели России – секретного дома Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Через окошечко в двери камеры Нечаев начал вести разговоры со скучающими охранниками. Бывший учитель Закона Божьего умел говорить с простыми людьми. Он объяснил им, что сам он – мученик, пострадавший за народ, исполнявший заветы Христа – служить бедным. При этом он внушал им веру в свое тайное могущество. И однажды его продемонстрировал. Это была та пощечина самому шефу жандармов генерал-адъютанту свиты Александру Потапову, вставшему после этого на колени! С того момента Нечаев мог преспокойно рассказывать охранникам о высоких покровителях, о том, что за него горой стоит сам наследник. И Нечаев принадлежит к его партии, потому и пострадал. И партия истинного христианина цесаревича вскоре победит Антихриста Александра II. «Наш орел» – так стали называть охранники могущественного заключенного.

И Нечаев отправляет охранников со своим письмом к народовольцам. Они свято верят, что несут его письмо сторонникам могущественной партии наследника престола… Так они доставили письмо Нечаева народовольцам.

Это случилось в последний месяц жизни Достоевского.

«В один из трескучих морозных вечеров», как вспоминала Вера Фигнер, на одной из нелегальных квартир народовольцы читали первое письмо Нечаева.

Нечаев обращался к ним «как революционер, выбывший из строя, – к товарищам, находившимся на свободе». «Письмо Нечаева носило строго деловой характер – просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении» (Вера Фигнер).

«Освобождать!» – единодушно кричат все собравшиеся с «необыкновенным душевным подъемом».

Обсуждаются фантастические варианты побега Нечаева. Через канализацию во время прогулки заключенных или захватив царскую семью во время богослужения в Петропавловском соборе с помощью верных Нечаеву охранников, и так далее.

И народовольцы пишут ответ Нечаеву с предложениями плана побега. Так начинается эта переписка – наших алёш карамазовых с «бесом».

Но когда Нечаев узнает, что народовольцы готовят цареубийство, он пишет: «Обо мне забудьте на время и занимайтесь своим делом, за которым я буду следить издали с величайшим интересом». Как и народовольцы, он тоже верит, что после убийства царя начнется восстание народа.

Вера Фигнер вспоминала: «Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева… вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева»… («Ложь» – это пролитая кровь студента Иванова, провокация с прокламациями, отправившая в тюрьму множество молодых людей, добывание компрометирующих документов с целью шантажа и так далее.) «Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни».

И Фигнер была права… Когда-то они были невозможно далеки от Нечаева, но теперь они к нему столь же невозможно приблизились. Они ведь уже выполняли программу «Катехизиса». Как он мечтал, они создали организацию террора, основанную на тотальном подчинении. Как он и призывал, научились беспощадно убивать невинных вместе с виновными – убеждать динамитом врагов революции, как он учил – проникали «во все учреждения и даже в Зимний дворец».

И впоследствии, после убийства царя, на процессе народовольцев, когда прокурор заговорил о царской крови, о невинных людях, ставших жертвой взрыва, раздался оглушительный нарочитый хохот Желябова.

И прокурор сказал фразу, которую будет повторять вся Россия:

«Когда люди плачут, Желябовы смеются».

Нечаевская мораль: «Чем хуже жизнь народная, тем лучше для дела революции» – уже давно стала их моралью. Недаром их сейчас так пугали преобразования Лорис-Меликова, и они так спешили убить царя.

Вот так в январе – месяце смерти автора – победил герой его романа. И эпиграф к роману «Бесы» – о бесах, переселившихся в свиней и сгинувших в пучине, – читался теперь как насмешка.

Все вышло наоборот. «Бесы» завладели молодыми людьми. И впереди маячила большевистская революция.

«Бесы» дирижируют смертью своего создателя

Утром 25 января в окне сырной лавки на Малой Садовой стояла икона с изображением Георгия Победоносца и лампадкой. Но окно рядом, где находилось жилое помещение хозяев лавки, было прочно занавешено.

Это было торжественное утро. Народовольцы начинали подкоп под улицу, чтобы взорвать царя. Рыть решили из жилого помещения новых хозяев лавки.

Сняли деревянную обшивку со стены. Открылась кирпичная цементированная стена, которую надлежало пробивать. Взяли ломы. Первые удары нанесли признанные силачи: Андрей Желябов, Юрий Богданович и пришедший на подмогу Александр Баранников.

Поработав ломом в магазине, Баранников отправился в гости к другому народовольцу, Фриденсону. Тут его и ждала погибель. Фриденсон накануне был арестован, и в его квартире была устроена засада.

Войдя в квартиру Фриденсона, Баранников попался в эту засаду.

Установив личность Баранникова, полиция после полуночи устроила обыск в его комнате – за стеной квартиры Достоевского. После чего и в комнате Баранникова была устроена полицейская засада.

Достоевский обычно не спал после полуночи – он был ночной человек. Слышимость в дешевом жилье была большая, так что шум за стеной писатель не мог не слышать.

Именно во время этого обыска за стеной у Достоевского и случился разрыв легочной артерии – у писателя пошла кровь.

На следующее утро, 26-го, у Достоевского было улучшение.

Но в полицейскую западню, устроенную за стеной Достоевского, попадается жертва – это пришедший к Баранникову народоволец Колодкевич. Остался протокол о его шумном задержании, и там проставлен час задержания – 4 часа по полудни.

Именно в это время – в 4 часа – у Достоевского начинается второе сильное кровотечение, которое станет началом конца писателя.

В своей книге «Последний год Достоевского» И. Волгин доказал «два странных, озадачивающих совпадения»: первые признаки предсмертной болезни появляются у Достоевского в часы обыска в квартире Баранникова и решительный приступ болезни настигает его буквально тотчас после задержания народовольца Николая Колодкевича…

Возможно, эти обыски и арест молодого народовольца напомнили Достоевскому его молодость. И у впечатлительнейшего, больного писателя началось это кровотечение.

Но есть и другая версия.

Сюжет для повести

Задумавший роман о террористе, Достоевский отлично знал о своем соседе.

И познакомился он с народовольцами до появления у него за стеной Баранникова…

В архиве «Народной воли» остался вид на жительство, выданный полицией другому члену Великого И.К. – Александре Павловне Корба. И там указано, что в ноябре 1879 года Корба была прописана… в доме 5/2 по Кузнечному переулку. Красавица народоволка оказалась прописанной… в доме Достоевского! Террористка поселилась в доме Достоевского за год до Баранникова.

Возможно, именно через нее – Корбу, которая когда-то писала ему письмо, Достоевский знакомится уже тогда – в 1879 году – с народовольцами.

В этом не было ничего необычного. Как мы уже писали, народовольцы поддерживали дружеские отношения с некоторыми либеральными литераторами.

Но могли ли поддерживать отношения молодые радикалы с автором «Бесов»?

Ненавидя его роман «Бесы», революционная молодежь, тем не менее, всегда с огромным доверием относилась к Достоевскому.

Именно поэтому к нему писала народница и будущая террористка Корба.

Несмотря на «Бесов», радикальная молодежь воспринимала Достоевского как бывшего революционера и каторжника, защитника униженных и оскорбленных.

И неслучайно во время похорон Достоевского они попытались нести за его гробом кандалы, тотчас отобранные полицией.

Но мог ли общаться с молодыми безумцами сам автор «Бесов»?

Достоевский, едва не заплативший жизнью за свои убеждения, понимал всю трагичность этих молодых людей: «Жертвовать собою и всем для правды – вот национальная черта поколения. Благослови его Бог и пошли ему понимание ПРАВДЫ. Ибо весь вопрос в том и состоит, что считать за правду», – писал он. И боролся с ними за них самих – «за верное понимание правды». Именно поэтому он написал роман «Бесы», который они возненавидели. Именно поэтому он решился сейчас писать продолжение романа «Братья Карамазовы», где судьба Алеши Карамазова – героя, которого они полюбили, должна была открыть им, «что считать за правду».

И как нужно ему было теперь личное знакомство с героями будущей книги!

Так что знакомство молодых радикалов с писателем, решившим писать о них, вполне вероятно.

Возможно, именно поэтому Баранников снял квартиру в доме Достоевского…

Красавец Баранников, идеалист, ставший террористом, участвовавший добровольцем в борьбе Черногории против турок (борьбе, которую Достоевский считал святой), – как он должен был быть интересен писателю…

И, познакомившись с народовольцами, возможно, Достоевский случайно и узнает о готовящемся взрыве в Зимнем дворце…

Если так, то перестает быть загадочным разговор с Сувориным. Процитируем его вновь:

«Представьте себе, что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро… Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит… Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: «Сейчас Зимний дворец будет взорван. Я завел машину». Как бы мы с вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить?.. – И сам отвечает: – Я не пошел бы».

И объясняет: «Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаянья».

Как жалка, надуманна эта причина для бунтаря Достоевского, всю жизнь плывшего против течения, не устававшего воевать с либералами, «служившего только Христу». Конечно же, причина совсем иная, которую он высказать не смеет: он, переживший ожидание смерти на эшафоте, не может отправить на этот эшафот доверившихся ему молодых людей…

Об этом он мучительно думает, разговаривая с Сувориным, и потому тотчас сообщает, что решил написать роман об Алеше Карамазове – террористе.

И возможно, Достоевский хранил в кабинете какую-то литературу народовольцев, готовясь использовать ее для романа.

Ночной обыск за стеной в квартире Баранникова заставил его поспешно все уничтожить. Оттого ему пришлось отодвигать нечто тяжелое, и оттого разорвалась артерия. И последующий арест Колодкевича окончательно потряс вчерашнего арестанта-петрашевца (с которого, кстати, формально не был снят надзор полиции). Возможность разоблачения связи с террористами означало новое и окончательное крушение. Опасность, многократно усиленная его вечно воспаленным, безумным воображением… И началось «решительное кровотечение»…

Страх! Достоевский, прячущий подпольную литературу! Сегодняшнему читателю это может показатся почти смешным. …Но читателю завтрашнему, возможно, это покажется уже весьма серьезным.

Но все это – игра воображения. Впрочем, известные нам события и так достаточно мистичны: «Бесы» за стеной дирижировали смертью своего создателя… И смерть Достоевского была прологом к роковому повороту русской Истории.

Тайна народовольцев – тайна полиции?

Во время пугающе успешной деятельности Исполнительного Комитета современники постоянно задавали себе один вопрос – почему их до сих пор не поймали? Как вспоминала Вера Фигнер, реально Исполнительный Комитет располагал 24 членами плюс 500 постоянно действующими членами партии.

(На самом деле И.К. располагал 28 членами.)

А против них были: знаменитое Третье отделение с многочисленными агентами, армия, тюрьмы.

Самый популярный ответ на этот вопрос: царская полиция до этого имела дело с жалкими студентами. Здесь же впервые собрались профессионалы. И эти профессиональные революционеры и доказали впервые силу и неуязвимость террора.

Западня Лориса

Но боевой генерал Лорис-Меликов, видимо, видел совсем иную причину успеха тогдашних террористов. И проанализировав оба сенсационных деяния таинственного Исполнительного Комитета – взрыв на железной дороге и взрыв в Зимнем дворце, верно оценил подозрительную беспечность Третьего отделения.

Именно поэтому с самого начала Лорис-Меликов перестает доверять Третьему отделению и оттого торопится его реформировать. И создает структуру, дублирующую Третье отделение.

С весны 1880 года право обыскивать и арестовывать людей по политическим преступлениям в Петербурге наравне с Третьим отделением получило столичное градоначальство. Теперь в Третьем отделении (а после его упразднения и в Департаменте полиции, куда перешел штат Третьего отделения) узнавали о некоторых обысках и арестах уже post factum.

Именно в это время начинаются поразительные провалы вчерашних великих конспираторов.

24 июля 1880 года попадается неуловимый до того А. Пресняков, участник взрыва царского поезда, убийца агента Третьего отделения. Далее попадается сам величайший конспиратор, «поэт конспирации», как его называли народовольцы, глава партии – Александр Михайлов. И попадается, мягко говоря, очень неконспиративно.

Являясь руководителем «Народной воли», Александр Михайлов был, как мы уже упоминали, ее летописцем. Вот как описала провал «генерала конспирации» его возлюбленная, Александра Корба.

«Он тщательно разыскивал портреты погибших за свободу и счастье народа… Собирал о них сведения, не хотел, чтобы они остались неизвестными в истории революционного движения в России… Он был арестован в тот момент, когда зашел в фотографию за заказанными им ранее карточками арестованных народовольцев Квятковского и Преснякова. Фотография эта находилась на Невском проспекте. Ее хозяин оказался агентом тайной полиции. Когда Александр Михайлов накануне заходил справиться о карточках, жена шпиона-фотографа, стоя за стулом мужа и с тревогой глядя на Михайлова, провела рукой по своей шее, давая этим понять, что ему грозит быть повешенным… В тот же день заседала Распорядительная комиссия, и члены комиссии возмутились и взяли с него слово, что он больше не пойдет в сомнительную фотографию. Он дал слово, и…»

И пошел! «…Вероятно подумал, что не зайти за карточками будет актом малодушия», – написала хорошо знавшая его Александра Корба. Там его и арестовали!

Поразительная детская беспечность «гения конспирации». Так рисковать в период главнейшего дела – подготовки убийства императора!..

Но эта странная беспечность оказывается свойственной и другим «профессионалам». Вот как ведет себя другой конспиратор – главный динамитчик «Народной воли» Кибальчич…

«Во время организации взрыва царского поезда он вез взрывные устройства в потрепанном чемодане. Но ему захотелось спать. И в ожидании поезда он преспокойно уснул на одной из скамеек зала ожидания… В те дни было введено военное положение и в ожидании возвращения царя из Ялты на вокзалах особенно много толпилось всякого начальства; шпионы рыскали… заглядывая каждому в лицо. Кибальчич был тогда нелегален, и его, уже сидевшего в тюрьмах, узнать было легко – по фотографической карточке.

Он же, как ни в чем не бывало, лежал вверх лицом, бросаясь в глаза своей позой и чемоданом в изголовье… В тот раз, к счастью, обошлось…», – рассказывал народоволец Дейч.

Какие-то удивительно непрофессиональные – эти выдающиеся профессионалы тайной организации… И только стоило Лорис-Меликову начать дублировать действия Третьего отделения, их «счастье» тотчас прошло. И как непрофессионально начинают они попадаться – один за другим!

В квартире арестованного народовольца Фриденсона полиция устроила засаду. Но у наших великих конспираторов, оказывается, не существует никакого знака оповещения об опасности — банального предупредительного знака на случай провала квартиры! И в квартиру Фриденсона преспокойно является прежде неуловимый член Великого И.К.

Баранников, и его арестовывают. И тотчас делают засаду на квартире Баранникова. Там тоже нет никаких предупредительных знаков… И туда является еще один террорист – тоже член Великого И.К. Колодкевич… Его арестовывают.

Причем, оказывается, сей «профессионал» беспечно носил с собой… множество секретных документов «Народной воли»! У него отобрали секретнейший устав организации, программу Исполнительного Комитета и главное – записную книжку с адресами и заметками (сведениями об изготовлении взрывчатых веществ).

Теперь засада устроена на квартире Колодкевича… Но там тоже нет предупредительных знаков!

Как справедливо напишет А. Корба, «наши товарищи стали забывать обязательство пользоваться знаками безопасности… Знаки не находились в порядке ни у Баранникова, ни у Колодкевича, и последнее обстоятельство привело к гибели и Клеточникова».

Да, угроза нависла над легендарным Клеточниковым – над самим Ангелом-хранителем «Народной воли».

Ведь арестованный народоволец Колодкевич был связным Клеточникова. Но Колодкевич арестован ведомством градоначальника. И в Департаменте полиции, где работает Клеточников, теперь о подобных арестах узнают уже post factum. Народовольцы понимают – Клеточников, как обычно, пойдет на квартиру своего связного Колодкевича и там попадется. Естественно, Клеточникова надо было срочно предупредить! Надо бежать к Департаменту полиции – ждать его там. Поспешить к нему самому на квартиру. Караулить его на пути к Колодкевичу! На всех возможных путях бесценного Ангела-хранителя следовало расставить людей… Ничего подобного сделано не было. Поручили Александре Корбе сходить к нему домой. Она пошла.

Но «прислуга сказала мне, что он еще не приходил…» Корба зашла еще разок. Опять не застала, потом опять пришла – оставила ему записочку, отправила по почте предупредительную открытку, которую захватит полиция… И – все!

(Возможно, Корбе было не до Клеточникова. Наша красавица была в расстроенных чувствах, ведь арестовали ее возлюбленного Михайлова. Но почему не действовали другие члены Великого И.К.?)

А в это время Клеточников уже шел к квартире Колодкевича, где его и арестовали!

27 февраля попадется на квартире народовольца Михаила Тригони глава боевиков – Андрей Желябов.

Так они проваливались – один за другим. Но ведь это какие-то дети, а не опытные террористы! Что же это такое было? Соревнования в беспомощности – беспомощной полиции с беспомощными террористами?..

Или одна сила, ненавидевшая царя, решила расправиться с царем руками другой силы, так же его ненавидящей?

Как мы уже много раз говорили, в странах, имеющих давнюю традицию автократии, как только над автократическим режимом нависает угроза, образуется этот союз – самых консервативных сил с тайной полицией. И идея «Народной воли» – сосредоточить все силы на убийстве царя – очень им подходила. Уничтожить неугодного монарха руками террористов. И может быть, оттого полиция была столь беспомощна? И оттого террористы жили так вольготно?

Вот почему после создания Лорис-Меликовым параллельной полицейской структуры, «беспомощность» полиции мгновенно закончилась. Осталась беспомощность террористов.

Так ли это было? Ответим самым честным ответом историка: «Я не знаю».

Одно знаю: странное поведение полиции будет продолжаться и дальше.

Итак, к марту месяцу Лорис-Меликов арестовывает всю верхушку «Народной воли» – одного за другим.

Граф добрался и до главного пункта террористов – до квартиры на Малой Садовой.

И в магазин сыров на Садовой пришла целая делегация.

Шествие возглавлял господин в генеральской фуражке. Это был инспектор Департамента полиции, то есть специалист по сыску. За ним следовали пристав и дворник. Состав пришедших дает возможность предположить, что, видимо, был донос, и оттого прислали столь важную личность – инспектора в чине генерала.

И народоволец Богданович (изображавший купца – хозяина лавки) понял – это конец! В магазине стояла бочка, наполненная землей, вынутой из подкопа, только сверху прикрытой сырами.

Инспектор подошел к этой бочке, спросил, что в ней.

Получив успокоительный ответ, что в ней сыр, он на этом и закончил осмотр гибельной бочки!

Ну а дальше инспектор пошел в жилую комнату, откуда и велся подкоп.

Когда лезли работать в подкоп, то деревянную обшивку стены от пола до окна снимали, потом ее ставили обратно. Инспектор подошел к обшивке. Достаточно стукнуть по ней – и все будет ясно. И опытный инспектор стучит по обшивке… но так неумело (или умело?), что никакого опасного звука пустоты он не услышал… И тут генерал-инспектор сумел ничего не заметить!

История с царским поездом, взрывом в Зимнем дворце повторялась… Третье отделение, ставшее Департаментом полиции, видимо, за себя постояло.

Камарилья оказалась сильнее Лорис-Меликова. Царь был обречен.

Так что Дарья Тютчева, видимо, имела основания прогнозировать: «Через три-четыре месяца вся гадость будет выметена из Зимнего дворца».

И ближайший друг цесаревича, тогдашний товарищ министра Внутренних дел генерал-адъютант П.А. Черевин впоследствии скажет: «Я всей своей карьерой обязан Александру II и все-таки скажу: хорошо, что его убрали, иначе со своим либерализмом до чего бы он довел Россию!»

«Убрать неугодного царя». Это было в традиции, идущей со времен походов гвардии на дворец. И обычно в заговорах участвовали самые близкие к самодержцам люди.

«Мой верный Яго»?

Министр двора Александр Адлерберг был наследственным министром двора.

Его отец Владимир Адлерберг был министром двора при Николае I и остался им и после вступления на престол Александра II. И свою должность уступил по старости сыну Александру, с детства дружившему с царем.

Как приятно было обоим Александрам вспоминать нежное детство, уроки Жуковского. Александр Адлерберг – единственный из придворных, кто входил к царю без доклада и, как в детстве, называл его по имени.

Разделила их политика и любовь государя.

Адлерберг вместе с Петром Шуваловым горячо участвовал во всех контрреформах, и неумение Александра твердой рукой подавить крамолу его раздражало.

Появление Лорис-Меликова, грядущая реформа и княгиня Долгорукая закончили дружбу. Адлерберг соединился с дворцовой камарильей и открыто выступил против брака царя. И государь не простил ему этого.

Карьера Адлерберга заканчивалась…

И как впоследствии запишет в дневнике военный министр Милютин:

«Граф Адлерберг рассказал мне… “Если б не было даже катастрофы 1-го марта, то я все-таки не был бы теперь министром двора”… Покойный государь был совершенно в руках княгини Юрьевской, которая довела бы государя до самых крайних безрассудств, до позора».

И с некоторых пор действия графа становятся весьма странными.

После покушения Соловьева генеральша Богданович, со слов все того же историка Василия Бильбасова, записывает в дневнике: «За 5 дней до покушения германское агентство прислало шифрованные телеграммы (о покушении. – Э.Р.)… они оказались на столе у Адлерберга, который никогда не брал на себя труд что-нибудь распечатать». И выстрелы состоялись.

Перед взрывом в Зимнем дворце генерал-губернатор Гурко, знавший о вольных нравах, царивших там, решил отобрать у Адлерберга надзор за дворцом.

Но Адлерберг сообщил царю, что Гурко хочет установить военный порядок во дворце. Отлично понимая, что царь тотчас подумает о «деликатном обстоятельстве» (о присутствии во дворце княгини Долгорукой) и не допустит генерала во дворец.

Так оно и было: дворец остался в ведении Адлерберга. И, несмотря на задержание террориста Квятковского с планом Зимнего дворца, никаких решительных мер не было предпринято. И взрыв состоялся.

А накануне действия министра двора были вовсе удивительными. Дмитриев-Мамонов (впоследствии Омский генерал-губернатор) возглавлял тогда охрану царя и его семьи, подчинявшуюся не Министерству внутренних дел, но лично министру двора графу Адлербергу. Только ему и Дмитриеву-Мамонову были известны маршруты поездок царя.

И Дмитриев-Мамонов рассказывал впоследствии своему родственнику Спасскому-Одинцу:

«В сообщениях о готовящемся покушении не было недостатка, но все они были анонимны. Однако утром рокового 1 марта было получено подписанное сообщение, в котором место и обстоятельства покушения были названы, как потом оказалось, совершенно правильно». Дмитриев-Мамонов, по его словам, отнес письмо Адлербергу и доложил о необходимости отменить обычный в этот день маршрут. Адлерберг на это ответил: «Не далее как вчера, после ужина и в присутствии наследника государь строгим голосом почти крикнул мне: “Слушай, Адлерберг! Я тебе уже не раз говорил и еще раз приказываю: не смей мне ничего докладывать о готовящихся на меня покушениях. Оставьте меня в покое. Принимайте меры, ты и Дворжицкий, какие признаете необходимыми, но я хочу остаток жизни по воле Божьей прожить в покое!”

Как я мог после такого, к тому же в такой резкой форме данного приказания докладывать Его Величеству и настаивать еще на отмене выезда».

Этот рассказ дошел до нас в записи Спасского-Одинца.

И потому можно отнестись к нему со скептицизмом. Но довести его до читателя мы обязаны.

Таинственная лига

Не вся камарилья была уверена в необходимости «убрать императора», и внутри ее, очевидно, шла борьба.

В ГАРФе (Государственном архиве Российской Федерации) хранятся загадочные письма, которые в мае 1880 года начала получать княгиня Юрьевская.

В первом письме автор сообщает княгине о том, что в Петербурге возникла некая тайная организация защитников монархии, решившая бороться с тайными организациями революционеров. Организация именует себя «Тайная Антисоциалистическая Лига» (ТАСЛ). Во главе ее стоит сам автор письма – Великий Лигер. Своего истинного имени и имен участников Лиги автор не сообщает: «Мы поклялись, что никто не узнает наших имен». Вместо этого Великий Лигер подробно описывает церемонии ТАСЛы, забавно похожие на масонские. После молебна члены Лиги собираются в зале, одетые в черные одежды, на груди серебряные знаки Лиги, лица у всех закрыты капюшонами…

Все это было бы похоже на мистификацию, если бы не поражающая осведомленность автора о деятельности «Народной воли».

Один из главных пунктов Устава «Народной воли» гласил: «Комитет должен быть невидим и недосягаем»… Соблюдение этого пункта было главным залогом ее успешной деятельности. Между тем Великий Лигер сообщает о структуре партии «Народной воли», приводит довольно точно численность ее сверхсекретного Исполнительного Комитета и количество боевиков…

Данные, известные только членам Распорядительной комиссии «Народной воли»!

И далее совсем удивительное. Уже в мае 1880 года Великий Лигер просит княгиню Юрьевскую уговорить царя НЕ ездить в воскресенье на развод караулов в Михайловский манеж. И сообщает, что «вероятно, по пути царя будет брошена бомба или путь будет заминирован»…

Но именно тогда в мае Исполнительный Комитет «Народной воли», как пишет Вера Фигнер, «придумал проект – снять магазин или лавку в той части Петербурга, по которым наиболее часто совершает поездки царь и заложить там мину для взрыва».

Кто писал эти письма? И что эта была за организация, так таинственно появившаяся, чтобы впоследствии так же таинственно исчезнуть? (В декабре месяце княгиня Юрьевская получила последнее письмо.)

Скорее всего, никакой ТАСЛ не существовало – это была выдумка, всего лишь псевдоним пишущего. Писал скорее всего кто-то из Третьего отделения.

Он был из тех, кто, по нашей версии, был вовлечен в этот заговор – убрать царя руками «Народной воли». Отсюда столь поражающее знание подпольной России.

Но почему-то он решил изменить заговорщикам и спасти царя… Что с ним случилось потом? Почему он замолчал? Мы, к сожалению, можем только фантазировать…

Но сохранилась тетрадь начальника царского конвоя, капитана К.Ф. Коха, где зафиксированы все маршруты Александра II. И путь царя не изменился после майского предупреждения Великого Лигера.

Видно, Александр II не поверил в серьезность этих писем.

Глава семнадцатая

Гибель императора

Накануне месяца гибели цезарей

Закачивался февраль месяц.

По традиции, установленной еще убиенным его дедом Павлом I, каждое воскресенье император присутствовал на разводе караулов гвардии – в огромном Михайловском манеже, где могло разместиться несколько конных эскадронов. На разводе были также великие князья, генерал-адъютанты свиты и послы (если они имели воинское звание).

И в дни развода по всему маршруту движения императорской кареты теперь стояли полицейские, охранявшие его проезд, и… наблюдатели «Народной воли»!

Почти все участники грядущего убийства императора будут арестованы и дадут показания.

Так что они сами расскажут об этом убийстве, которое до сих пор остается загадочным. И мы увидим убийство глазами убийц.

Хроника убийства

К концу февраля подкоп в сырной лавке на Малой Садовой улице был уже закончен, оставалось заложить в подкоп мину.

Определились и четыре добровольца, вызвавшиеся на роль метальщиков бомб, если царь поедет другой дорогой.

Это были студент Горного института мещанин Николай Рысаков (ему девятнадцатый год, по царским законам, несовершеннолетний), студент Технологического института 24-летний поляк дворянин Игнатий Гриневицкий и молодые рабочие – Тимофей Михайлов и Иван Емельянов.

…И вот уже вся четверка метальщиков собирается на нелегальной квартире.

Главный техник Кибальчич объясняет им устройства метательных снарядов… «Уходя, Кибальчич просил нас… не ходить в такие места, где можно быть арестованным… – “Обыкновенно в такие минуты аресты как-то возможнее”, – пояснил он» (Н. Рысаков).

В конце января за решетку уже отправились Михайлов, Баранников, Колодкевич.

В это время «делом» руководил Андрей Желябов, возглавивший после ареста Михайлова «Народную волю». И он понимал – арестовать могут в любой день.

«…Я заметил в действиях своих товарищей некоторую лихорадочность, что объяснялось тем, что начались частые и усиленные аресты и Желябов сказал нам: “Нужно спешить”» (Рысаков).

В конце февраля Желябов объявляет метальщикам: «Вы должны придти на конспиративную квартиру в воскресенье, 1 марта, чтобы получить снаряды и необходимые указания».

И метальщики понимают – убийство государя назначено на 1 марта. И скорее всего для них этот день будет последним днем свободы, возможно, даже – жизни.

Однако больше Желябова они не увидели. На следующий день – 27 февраля вечером, к народовольцу Тригони, занимавшему комнату на Невском проспекте, явилась полиция и арестовала его и сидевшего у него Андрея Желябова.

Богатырь не успел даже воспользоваться револьвером.

В тюрьме Желябов произнес насмешливую фразу: «Убьют нас, другие будут… Народу нынче рождается много».

До покушения оставалось 2 дня.

Зимний дворец. 28 февраля, утро.

Государь принял утром Лорис-Меликова, военного министра Милютина (их он принимал каждый день) и управляющего Азиатским департаментом Николая Гирса (его прочили на место министра иностранных дел вместо старика Горчакова).

Лорис-Меликов с торжеством докладывает царю об аресте Желябова и Тригони.

И позже государь говорит министру Д. Милютину: «Поздравьте меня вдвойне: Лорис мне возвестил, что последний заговорщик схвачен, и что травить меня уже не будут!»

Вечером царь записал:

«28 февраля. В 11 часов доклады Милютина, Гирса, Лориса. Три важных ареста: в том числе и Желябов».

Таковы были радостные итоги предпоследнего дня его жизни.

И тогда же, 28 февраля, на нелегальной квартире у Вознесенского моста собрались оставшиеся на свободе члены Исполнительного Комитета.

В это время не было уже никого из прежнего руководства «Народной воли». Все главные герои сидели в Петропавловской крепости. В организации царила полная растерянность. «И в довершение всего мы с ужасом узнали, что ни один из четырех метательных снарядов не готов. А завтра – 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой, где мина в подкоп до сих пор не заложена» (Вера Фигнер).

Вела заседание Софья Перовская. И маленькая молодая женщина берет на себя руководство растерянными мужчинами, членами столь могучего вчера Исполнительного Комитета. Соня верит: стоит убить царя и начнется народный бунт. И тогда свершится: сидящий в тюрьме Желябов будет спасен. Да, она хочет спасти любовника. Но прежде всего она хочет осуществить главную цель партии. Их маниакальную мечту – убить царя, чтобы началась революция.

Неукротимой верой, бешеной энергией Перовская заряжает поникших мужчин. Парадокс, улыбка истории! Воодушевленный любовью царь, готовящий великий поворот России, и против него – маленькая девушка, также воодушевленная любовью и тоже приготовившая исторический поворот…

И вообще на этом заседании (как не раз бывало в истории) самыми мужественными оказались женщины – Александра Корба, которая жаждет освободить Александра Михайлова, и Вера Фигнер, жаждавшая освободить Россию…

После вдохновенной речи Перовской мужчины воспряли духом. «Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением.

…И все присутствовавшие заявили единогласно: “Действовать. Завтра во что бы то ни стало действовать!” Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы» (Фигнер).

Была суббота, около трех часов дня.

До покушения у них оставалось меньше суток.

С пяти часов вечера в квартире остались только снаряжавшие бомбы. Это были три народовольца-динамитчика, возглавляемые Кибальчичем, и Вера Фигнер.

До самого утра они трудились. Опаснейшая работа, особенно в такой спешке. Повторимся: очень часто чувствительные бомбы самовзрывались.

В.Н. Фигнер: «Уговорив измученную Софью Львовну (Перовскую) прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя бы и неопытная: …обрезывала купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги более не были нужны».

Той же исторической ночью метальщик студент Игнатий Гриневицкий (по прозвищу «Котик») писал свое завещание потомкам:

«Александр II должен умереть. Дни его сочтены… Он умрет, а вместе с ним умрем и мы, его враги, его убийцы… История показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв… Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества… Но считаю, что своей смертью сделаю все, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может».

В восемь часов утра Перовская и Фигнер встали. Мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы. Их и унесла Перовская на другую конспиративную квартиру, куда должны были придти метальщики.

Вера Фигнер помогала наполнить гремучим студнем две остальные бомбы, и их туда же унес Кибальчич.

Так они встретили утро 1 марта.

1 марта. Квартира метальщика, студента Рысакова. Раннее утро. Утром Рысаков встал в восьмом часу. Рысаков был маленький, трогательный, сутулый, у него едва пробивался светлый пушок над губой. По виду – мальчик-гимназист.

Он пришел на кухню и сказал хозяйке квартиры: «Как я рано нынче встал! Мне бы научиться так вставать всегда».

Около 9 часов утра Рысаков пришел на конспиративную квартиру получить снаряды. Тогда же пришли остальные метальщики – «Котик» (И. Гриневицкий), Иван Емельянов и Тимофей Михайлов.

В десятом часу пришла и Софья Перовская, принесшая большой узел… Это были снаряды. Она раздала снаряды и начала объяснять план действий. Начертив на конверте план местности, она показала, кто и где должен стоять.

Окончательный план действия имел два варианта.

Вариант первый – если царь будет возвращаться из Манежа через Малую Садовую улицу.

Тогда при проезде царского экипажа по Малой Садовой должен будет взорваться мощный заряд, заложенный в минной галерее в сырной лавке. Эта часть операции получила название «Центральный удар».

В это время все четыре метальщика должны стоять на обоих концах Малой Садовой улицы… И если бы взрыв мины произошел неудачно (раньше или позже проезда царского экипажа), они должны были бросить в экипаж свои бомбы.

Пока был на свободе Желябов, он не только руководил покушением, но и сам должен был помочь в решающий миг. Если бы и бомбы почему-то не достигли цели, то силач Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к карете государя и зарезать царя. Теперь Желябова не было, руководила покушением Софья Перовская, и от страховки кинжалом пришлось отказаться.

Был и второй вариант: если царь будет возвращаться во дворец по второму маршруту – через Екатерининский канал. Тогда покушение должно осуществиться силами одних метальщиков. И тогда вся четверка метальщиков должна тотчас покинуть Малую Садовую. Они отправляются на канал – встретить там бомбами государя… Это должно было произойти по условному сигналу, который подаст Софья Перовская. «Таким сигналом должен был стать легкий взмах кружевным дамским платком», – поэтически напишет через много лет Вера Фигнер.

Этот легкий взмах кружевным дамским платком останется в многочисленных работах историков и в стихах.

На самом деле, как показал на следствии метальщик Рысаков, исторический знак был куда прозаичней:

«“Блондинка” (Перовская) вынет носовой платок и высморкается, и тем покажет нам, что нужно нам идти на канал».

1 марта. Канцелярия градоначальника. Раннее утро.

Из показаний А.И. Дворжицкого, полицмейстера, сопровождавшего царя в Михайловский манеж:

«В девять часов утра ужасного дня, 1 марта 1881 года, градоначальник генерал Федоров собрал к себе в квартиру всех полицмейстеров, участковых приставов и объявил нам, что все идет хорошо, что главные деятели анархистов Тригони и Желябов арестованы и только остается захватить еще двух-трех человек, чтобы окончить дело борьбы с крамолою, и что государь император и министр внутренних дел совершенно довольны деятельностью полиции. Несмотря на такую веру градоначальника в успешность подавления анархии, многие из нас остались в большом недоумении. Я лично, нисколько не разделяя высказанного нам градоначальником убеждения, на основании тех обстоятельств, которые ему постоянно докладывались, счел обязанностью тотчас после речи генерала Федорова поехать к знакомому мне камергеру графу Перовскому, как человеку, близко стоящему к Их Императорским Высочествам великим князьям – Владимиру и Александру Александровичам».

Итак, Дворжицкий – в большом недоумении от благодушия градоначальника Федорова. Дворжицкий, как и многие, очевидно, знает о тревожных сведениях, которые постоянно докладывались градоначальнику. Но тот почему-то их игнорирует… (Значит, градоначальник – вчерашняя опора Лориса – уже не с царем?)

Между тем сведения эти настолько страшны, что полицмейстер решается рискнуть карьерой, и, минуя начальство, обращается выше:

«Сообщив графу о кажущемся мне тревожном положении в столице, я просил графа Перовского доложить великому князю Владимиру Александровичу (отметим, не наследнику), что при настоящем кажущемся мне положении дела нельзя ручаться за безопасность государя. Граф дал мне слово исполнить все в тот же день…»

Итак, граф Перовский обещает доложить сыну царя Владимиру. В то время как его племянница Софья Перовская… уже передала бомбы метальщикам.

А пока Дворжицкий отправляется в Зимний дворец – сопровождать царя в Михайловский манеж.

Прощание

Зимний дворец, 1 марта, утро.

Царь теперь больше не прогуливается по утрам – покушения отменили его прогулки. После службы в Малой церкви государь выпил кофе в Салатной столовой с княгиней Юрьевской. И отправился в кабинет. В кабинете принял Лориса-Меликова. Лорис приготовил правительственное сообщение о новой реформе. Царь поручил собрать 4 марта совет министров, ибо проект должен был быть опубликован от имени правительства. Его немного раздражала мысль, что там опять будет «говорить оппозиция от имени Победоносцева».

Но главное было сделано – Александр утвердил проект. Теперь все было закончено. Начинался путь к Конституции. Этот день должен был стать историческим. Он и станет, но совсем по иному поводу.

Государь был в мундире Саперного батальона – того самого батальона, который спас его отца и дворец во время восстания декабристов. К этому Саперному батальону вынес его тогда отец в детском мундирчике.

Теперь он ехал в мундире этого батальона в Михайловский манеж – в последний путь.

Он пошел проститься с женой. Княгиня умоляла его не ехать. Но он победил ее нервность.

Как запишет в своем дневнике всезнающий А. Суворин со слов царского лейб-медика Боткина: «Отправляясь на смотр 1 марта… повалил княгиню на стол и употребил ее. Она это Боткину сама рассказывала».

Так положено успокаивать женщину пылкому и мощному мужчине из дома Романовых…

Но ни он, ни она не знали: это было прощание.

В ее мемуарах осталась его последняя фраза:

«Я чувствую себя сегодня таким счастливым, что мое счастье пугает меня».

Хроника убийства

(продолжение)

Дворец великого князя Михаила Николаевича. 12.30.

Но мольбы в то утро звучали не только в царском дворце. Подобное происходило и во дворце великого князя Михаила Николаевича. Его теперь провожали в Михайловский манеж, как на войну.

«То, что мой отец должен был неизменно сопровождать государя во время этих воскресных парадов, приводило мою матушку в невероятный ужас.

– Я не боюсь ни офицеров, ни солдат, – говорила мать, – но я не верю полиции… Путь к Марсову полю достаточно длинен, и все местные нигилисты могут видеть ваш проезд по улицам» (Из воспоминаний Александра Михайловича).

Но великий князь отправился в Манеж.

Зимний дворец. 12.45.

В это время полицмейстер Дворжицкий на санях подъехал к Зимнему дворцу – сопровождать государя в Манеж.

Из показаний полицмейстера Дворжицкого:

«Без четверти час я был уже у Зимнего дворца, когда граф Лорис-Меликов уезжал из дворца. Войдя вовнутрь подъезда, я встретил министра графа Адлерберга, который в разговоре со мною с грустью отозвался о тяжелом времени вследствие деятельности анархистов. Во время этого разговора мы услышали радостное “Здравие желаем!” караула в ответ на приветствие Его Величества; вслед за сим государь вышел в закрытый подъезд, поздоровался, по обыкновению, со всеми тут находившимися лицами, сел в экипаж и сказал лейб-кучеру Фролу Сергееву: “В манеж – через Певческий мост”».

Это означало: государь отправился в Манеж через Екатерининский канал.

Александр II ехал в закрытой карете. Его сопровождали шестеро терских казаков, седьмой поместился на козлах слева от кучера. За царской каретой в двух санях ехали полицмейстер полковник Адриан Иванович Дворжицкий, а за ним сани начальника охранной стражи царя капитана Коха с полицейскими.

Подъехали к Манежу. И здесь царя приветствовало «ура!» охраны.

Государь вошел в Манеж. Для развода были построены батальон лейбгвардии резервного пехотного полка и лейб-гвардии саперный батальон. На разводе присутствовали наследник и брат государя, великий князь Михаил Николаевич.

13.00. Сырная лавка на Малой Садовой.

Согласно плану, разработанному Исполнительным Комитетом, Богданович и его «жена» народоволка Якимова должны покинуть лавку. В лавке их должен сменить опытный динамитчик, уже знакомый нам – народоволец Фроленко. Он вызвался соединить провода… Фроленко скорее всего придется погибнуть под развалинами дома от взрыва, произведенного его рукою. «Когда он пришел в лавку, – вспоминала Якимова, – я с удивлением увидела, как из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина, ставит на стол, приготовляясь закусывать… “Что это?” – почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного на верную смерть под развалинами от взрыва.

– Я должен быть сильным. – И Фроленко невозмутимо принялся за еду».

И он, и метальщики уже попрощались с жизнью.

В окно Фроленко уже видит, как на обоих концах Малой Садовой появлялись конные жандармы – готовятся к возвращению царя. И на обоих концах улицы, смешавшись с прохожими, стоят четыре метальщика «Народной воли».

Наступило время отъезда царя из Манежа.

Якимова покидает сырную лавку, в ней остается один Фроленко. Последнее, что она видит: Фроленко сидит у окна за столом. Перед ним на столе стоит сосуд с раствором, дающим ток. Теперь достаточно опустить в раствор другой полюс, и…

В это время в Михайловском манеже заканчивался развод.

«Развод прошел очень удачно. Государь император был доволен всем происходящим и находился, по-видимому, в хорошем расположении духа, шутил… Окончился развод, и, поговорив немного с окружающими приближенными лицами, государь вышел из манежа» (Д. Милютин).

Александр сел в карету, окруженную конвоем, и скомандовал:

– В Зимний, той же дорогой!

То есть через Екатерининский канал.

В сырной лавке Фроленко видит в окно, как уезжают жандармы. Фроленко понимает: царь поехал другой дорогой – через Екатерининский канал. Напряжение спадает – он остался жить. И Фроленко быстро уходит из лавки.

В это время метальщики покидают свои посты у Малой Садовой. И вслед за царской каретой идут по Михайловской улице в сторону Екатерининского канала.

Софья Перовская уже ждала их на Михайловской улице. И подала знак, означавший, что «метальщики должны направиться на Екатерининский канал, как было заранее условлено».

По дороге во дворец император, как обычно в последнее время, остановился в Михайловском дворце. Здесь живет его кузина великая княгиня Екатерина Михайловна (тезка его жены). Дочь великой княгини Елены Павловны, сподвижницы царя в реформах, и солдафона, великого князя Михаила Павловича пошла в отца – не одобряет реформы, и особенно – брак государя.

Вслед за каретой государя к Михайловскому дворцу подъезжает карета брата царя – великого князя Михаила Николаевича.

Государь и его брат в который раз пытаются (безуспешно) примирить великую княгиню с тезкой Екатериной Михайловной.

В парадной гостиной сервирован чай. Последний чай в жизни государя.

14.00. Екатерининский канал.

Метальщики заняли свои места на Екатерининском канале.

И Перовская рассказывала потом, как метальщик, студент Гриневицкий, «проходя мимо нее, уже направляясь к роковому месту, тихонько улыбнулся ей чуть заметной улыбкой… Он не проявил ни тени страха или волнения и шел на смерть с совершенно спокойной душой».

Как и Фроленко. Радостная смерть, завораживающие объятия террора.

«И жертву жертвой не считать, и лишь для жертвы жить», – писал декабрист Александр Якубович, собиравшийся убить отца Александра II.

Но свои места на канале заняли только три метальщика.

Исчез тот, кто должен был встретить карету первым – рабочий Тимофей Михайлов. Он «почувствовал, что не сможет бросить бомбу, и вернулся домой, даже не дойдя до места». Теперь первым номером оказался Рысаков.

Н. Рысаков: «Около двух часов я был на углу Невского и канала».

Пока метальщики занимали свои места, Перовская через Казанский мост перешла на противоположную сторону Екатерининского канала, «где и была во время обоих взрывов».

С той стороны узкого канала она ждала развязки. Зритель грядущей крови.

14.10. Михайловский дворец.

Государь прощается с великой княгиней Екатериной Михайловной. Видимо, разговор опять не получился. Великий князь Михаил Николаевич остается.

14.15. Александр II вышел на пандус к карете. Садясь в карету, приказал кучеру: «Той же дорогою – домой».

Карета повернула на Екатерининский канал. За ней повернула пара саней с Дворжицким, капитаном Кохом и полицейскими.

Кучер хлестнул лошадей, и вновь понеслась карета по мостовой – слева канал, решетка вдоль канала и узкий тротуар, прилегающий к каналу. Справа – стена сада Михайловского дворца и тротуар вдоль стены сада.

Людей мало… Мальчик несет большую корзину с мясом, два молоденьких подмастерья тащат диванчик; за ними идет какая-то молодая женщина…

В это время от Конюшенного моста навстречу карете по тротуару быстро шел совсем молоденький, белобрысый, маленький, в черном пальто человек. В руке у него – белый узелок с коробку конфет ландрин. Это – бомба, завернутая в белый носовой платок. Он размахнулся…

Н. Рысаков: «Я после минутного колебания бросил снаряд. Направлял его под копыта лошадей в том предположении, что его разорвет под самой каретой… и взрывом меня отбросило к решетке».

Оглушительный взрыв… карету закрыло облако белого дыма… Дым рассеялся. Царская карета успела проскочить. Бомба разорвалась сзади. Взрыв разбил только заднюю стенку экипажа. Императорский поезд – карета и сани – остановился… Один из терских казаков лежал мертвый позади кареты. Другой казак, сидевший на козлах возле кучера, контуженный, склонился, судорожно хватаясь за воздух. На тротуаре бился на земле и стонал умирающий мальчик, рядом валялась его большая корзина с мясом. В нескольких шагах от него стоял, привалившись к решетке, изнемогая от боли, раненный прохожий, и на земле корчился и пытался встать раненный городовой.

Уличная картина, доселе неизвестная в Петербурге.

И в следующее мгновение Рысаков бросился бежать прочь, громко крича:

– Держи! Держи! – будто ловил преступника. Так Рысаков придумал скрыться. Но за ним уже гнались. Какой-то рабочий на его пути ловко швырнул свой лом ему под ноги. Рысаков споткнулся, упал, на него набросились.

Его держали крепко, пригнули голову – он сидел на карточках, прижатый к земле.

Но Рысаков, видно, увидев в собравшейся толпе сообщника, крикнул громко: «Скажи отцу, что меня схватили!»

У него вынули из-под пальто пистолет и кинжал.

Как только карета остановилась, император отворил дверцу и с помощью казака вышел из кареты. Полковник Дворжицкий уже выскочил из саней, бросился к царю.

«Государь перекрестился; он немного шатался – в понятном волнении. На мой вопрос государю о состоянии его здоровья, он ответил: “Слава Богу, я не ранен”. Видя, что карета государя повреждена, я решился предложить Его Величеству поехать в моих санях во дворец» (Дворжицкий).

Дворжицкий слышал крик Рысакова, обращенный к толпе, и понимает, что здесь рядом есть еще кто-то и, конечно же, с бомбой.

Он просит царя немедля уехать с канала. Понимает это и кучер – просит о том же.

Дворжицкий: «Кучер Фрол тоже просил государя снова сесть в карету и ехать дальше». (Поврежден лишь задок кареты, и оказалось, карета может ехать! – Э.Р.)

Понимает, конечно, все это и государь, но…

Дворжицкий: «Но Его Величество, не сказав ничего на просьбу кучера, повернулся и направился к тротуару, прилегавшему к Екатерининскому каналу… Государь следовал по тротуару; влево от него – я, позади – казак, бывший на козлах экипажа, и четыре спешившихся конвойных казака с лошадьми в поводу. Они окружали государя. Пройдя несколько шагов, царь поскользнулся на булыжнике, но я успел его поддержать».

Царь направлялся к Рысакову.

Рысаков находился метрах в десяти от места взрыва; его держали четыре солдата и начальник царской охраны капитан Кох.

Стоявший на тротуаре жандармский подпоручик, не сразу узнав царя, спросил: «Что с государем?», на что император, подходя к Рысакову, сказал: «Слава Богу, я уцелел, но вот…» И показал на убитого казака и умиравшего мальчика.

И Рысаков сказал: «Еще слава ли Богу?»

Царь подошел к Рысакову.

Узнав от него, что тот мещанин (наконец-то не дворянин!), государь сказал с облегчением: – Хогош! (Он грассировал.)

И погрозив Рысакову пальцем, пошел к своей карете по панели.

Полковник Дворжицкий снова стал просить царя:

«Тут я вторично позволил себе обратиться к государю с просьбою сесть в сани и уехать, но он остановился, несколько задумался и затем ответил: “Хорошо, только прежде покажи мне место взрыва”».

В это время подошел возвращавшийся с развода взвод 8-го флотского экипажа.

И царь, плотно окруженный этим взводом и конвойными казаками, направился наискосок – к образовавшейся на мостовой яме.

Дворжицкий: «Исполняя волю государя, я повернулся наискось к месту взрыва, но не успел сделать и трех шагов…».

Молодой человек, стоявший боком у решетки канала, выждал приближение царя. И вдруг повернулся, поднял руки вверх и бросил что-то к ногам государя…

Это и был Игнатий Гриневицкий.

Раздался оглушительный взрыв… И государь, и окружавшие его офицеры, казаки, и сам молодой человек, бросивший бомбу, и народ поблизости – все сразу упали, точно всех подкосило. На высоте выше человеческого роста образовался большой шар беловатого дыма, который, кружась, стал расходиться, опустился книзу…

«И я видел, как государь упал наперед, склонясь на правый бок, а за ним и правее его… упал офицер с белыми погонами. Этот офицер спешил встать, но, еще чуть приподнявшись, потянулся через спину государя и стал засматривать ему в лицо» (из показаний очевидца).

Офицер с белыми погонами и был Дворжицкий.

Дворжицкий: «Я был оглушен новым взрывом, обожжен, ранен и свален на землю. Вдруг среди дыма и снежного тумана я услышал слабый голос Его Величества: “Помоги!”. Собрав оставшиеся у меня силы, я вскочил на ноги и бросился к государю. Его Величество полусидел-полулежал, облокотившись на правую руку. Предполагая, что государь только тяжко ранен, я приподнял его, но у государя были сильно раздроблены ноги, и кровь из них сильно струилась».

Два десятка убитых и раненых лежали на тротуаре и на мостовой. Некоторым раненым удалось подняться, другие ползли, третьи пытались освободиться из-под упавших на них. Среди снега, мусора и крови виднелись остатки изорванных мундиров, эполет, сабель и куски человеческого мяса. С головы царя упала фуражка; разорванная в клочья шинель свалилась с плеч; из размозженных голых ног лилась струями кровь. Царь слабым голосом повторял и повторял: «Холодно… холодно… холодно…». Бесчисленные раны покрывали его лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой смотрел перед собой без всякого выражения.

Взрыв был так силен, что на газовом фонаре все стекла были выбиты и самый остов фонаря искривило.

Вокруг Самодержца Всероссийского, умиравшего на окровавленной мостовой среди грязного снега, обрывков одежды, выросла толпа: только что подошедшие юнкера Павловского училища, прохожие, полицейские, уцелевшие казаки. Шатаясь, стоял над ним полковник Дворжицкий…

Недалеко от царя в луже крови умирал бросивший бомбу Гриневицкий.

В это время примчался в карете великий князь Михаил Николаевич. В Михайловском дворце он услышал взрыв и тотчас погнал карету к месту происшествия. Великий князь встал на колени на мостовой.

Услышал голос брата: «Скорее… домой!»

И сознание покинуло царя вместе с хлеставшей из ног кровью.

Если бы государя повезли в Военный госпиталь, находившийся рядом, то успели бы остановить кровотечение и он, возможно, остался бы жив.

Но его повезли во дворец.

Внести кровоточащее тело в карету было невозможно. И десятки рук понесли окровавленного императора к открытым саням Дворжицкого.

Среди тех, кто помогал нести истекавшего кровью царя, был третий метальщик, Иван Емельянов. В портфеле у Емельянова лежала бомба, которой он должен был убить царя в случае неудачи первых метальщиков…

Мистический конь

И сани двинулись во дворец. В эти сани был запряжен знаменитый конь Варвар. Тот самый, который долго служил народовольцам… Теперь его захватила полиция, и он служил ей. Когда-то Варвар умчал от полиции Степняка-Кравчинского и Баранникова после убийства шефа жандармов Мезенцова. Теперь он вез во дворец умиравшего царя.

Казаки, стоя в санях, придерживали бесчувственное тело Александра – их шинели намокли от царской крови.

Его привезли в Зимний дворец к Салтыковскому подъезду. Но двери оказались слишком узкие, чтобы толпой внести его на руках. Носилок в Зимнем дворце… не оказалось! И они выломали двери, и все вместе на руках несли Александра II по ступеням мраморной лестницы в его кабинет, где 20 лет назад он подписал Манифест об освобождении крестьян и где сегодня утром проложил путь к русской Конституции. Мраморные ступени и путь по коридору до царского кабинета были покрыты его кровью.

Вот так окончилось седьмое покушение на царя.

Лейб-медик Ф.Ф. Маркус:

«Вбежав в кабинет, я нашел царя в полулежачем положении на кровати, которая была выдвинута из алькова и помещена почти рядом с письменным столом, так что лицо императора было обращено к окну. Государь был в рубашке без галстука, на шее у него был прусский орден… на правой руке была надета белая замшевая перчатка, местами перепачканная кровью. У изголовья стоял в полном парадном мундире великий князь Михаил Николаевич со слезами… Когда я подбежал к кровати, первое, что мне бросилось в глаза, это страшно обезображенные нижние конечности, в особенности левая, которая, начиная от колена, представляла раздробленную кровяную массу; правая конечность была тоже повреждена, но менее левой. Обе раздробленные конечности были на ощупь холодные. …Я стал придавливать как можно сильнее обе бедренные артерии, биение которых уже было едва ощутимо, думая этим самым сберечь хотя остаток крови… Государь находился в полном бессознательном состоянии… Все старания врачей, прибывших после меня, оставались тщетными – жизнь государя угасала…»

Тайна

И царь умрет, оставив нам эту тайну – почему же он, отлично осознававший всю опасность, немедля не уехал с канала после взрыва первой бомбы? Почему так долго и странно разгуливал вдоль смертельно опасного канала – будто чего-то ждал? Что было за этим ожиданием? Усталость от борьбы с камарильей, сыном, с этими молодыми безумцами, охотившимися на него, как на дикого зверя – и оттого нежелание жить? «Давно, усталый раб, замыслил я побег…» Или абсолютная вера, что Бог охранит его и он неуязвим? И он решил еще раз доказать это себе и окружающим? Он не хотел позволить им запугать себя?

Александр III

Звук первого взрыва на канале разлетелся далеко вокруг и был очень похож на полдневный выстрел пушки Петропавловской крепости. Но на часах был третий час. И после второго взрыва «необычайное возбуждение охватило город». И уже вскоре на Дворцовой площади, на Екатерининском канале собрались толпы взволнованных людей. На Екатерининском канале, теснимая гвардейцами с ружьями, громадная толпа совершенно запрудила узкое пространство набережной канала, образовав пробку. Мостовая набережной представляла из себя кучки грязного снега, смешанного с мусором и кровью.

В это время по Невскому к Аничкову дворцу, где жил наследник, мчался в открытых санях офицер, посланный великим князем Михаилом Николаевичем.

Наследник, присутствовавший в Михайловском манеже, после развода отправился к себе, в Аничков дворец. Наследник и цесаревна только что кончили завтрак: он сидел в своем кабинете за письменным столом, она стояла у окна и глядела на Невский, когда до Аничкова дворца докатились отдаленные удары…

Они испуганно гадали, что это может быть, когда она в окно увидела несшиеся по Невскому сани и стоящего в них офицера. И наследник тотчас бросился вниз по лестнице. За ним поспешила и Мария Федоровна.

Посланный мог вымолвить только: «Государь страшно ранен!»

Огромный наследник в генеральской шинели и рядом маленькая цесаревна помчались в двухместных санях в Зимний дворец.

Но мчаться им удалось недолго. Весь Невский у Дворцовой площади и Дворцовая площадь оказались запруженными толпами народа. И уже вскоре их сани с трудом продвигались в толпе.

В это время во дворце великого князя Михаила Николаевича его младшие сыновья решили отправиться кататься на коньках вместе с 13-летним внуком Александра II Ники. (Так звали будущего царя Николая II в романовской семье.)

Из воспоминаний великого князя Александра Михайловича:

«Мы должны были зайти за ним в Зимний Дворец… когда раздался звук сильнейшего взрыва… затем и второй. И вскоре в комнату вбежал запыхавшийся лакей.

– Государь убит! – крикнул он. – И великий князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний дворец.

На его крик мать выбежала из своей комнаты… Мы все бросились к выходу, сели в карету, стоявшую у подъезда, и помчались в Зимний дворец… По дороге нас обогнал батальон лейб-гвардии Преображенского полка, который с ружьями наперевес бежал в том же направлении.

…Большие пятна черной крови – по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору – указывали нам путь… в кабинет государя.

Отец стоял в дверях кабинета, отдавая приказания служащим, …матушка, потрясенная тем, что он был невредим, упала в обморок…

Император Александр II лежал на диване у стола. Он был в бессознательном состоянии… Вид его был ужасен. Один глаз был закрыт, другой смотрел перед собой без всякого выражения…

Каждую минуту входили один за другим члены императорской фамилии. Комната была переполнена…

Вошедший наследник заплакал и сказал: “Вот до чего мы дожили”, и обнял великих князей: брата Владимира Александровича и дядю Михаила Николаевича.

Вбежала полуодетая княгиня Юрьевская… Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе… Она упала навзничь на тело царя, покрывая его руки поцелуями и крича: “Саша! Саша!” Это было невыносимо. Великие княгини разразились рыданиями. Лейб-медик С.П. Боткин осматривал умиравшего… На вопрос цесаревича: “Долго ли проживет государь?” – ответил: “До 15 минут”».

В это время по окровавленным мраморным ступеням вели мальчика в матросском костюмчике. Это был новый наследник – 13-летний Ники. Он шел, стараясь не наступать на кровь деда. Но это было трудно… Вся лестница и весь коридор были закапаны кровью.

В крови мальчик Ники становился наследником. В крови перестанет быть царем…

Духовник Их Величеств протопресвитер Бажанов… причастил государя и читал отходную. Началась агония. И вскоре лейб-медик Боткин, слушавший пульс царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку:

– Государь император скончался!

«Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная, на пол. Ее розовый с белым рисунком пеньюар был весь пропитан кровью» (Великий князь Александр Михайлович).

В половине четвертого штандарт Александра II на Зимнем дворце был опущен.

Вся романовская семья опустилась на колени вокруг умершего императора.

«Слева от меня, – вспоминал великий князь Александр Михайлович, – встал новый император. Странная перемена произошла в нем в этот миг. Это не был тот самый цесаревич Александр Александрович, который любил забавлять маленьких друзей своего сына Ники, разрывая руками колоду карт или же завязывая узлом железный прут. В пять минут он совершенно преобразился. Что-то несоизмеримо большее, чем простое сознание обязанностей монарха, осветило его тяжелую фигуру. Какой-то огонь… загорелся в его спокойных глазах».

Да, это был тот самый царственный взгляд – тяжелый беспощадный взгляд Николая I. Как они все ждали этого беспощадного взгляда! Как верили, что он вернет стране покой и прежнее – великое, сильное – самодержавие.

«Он дал рукой знак Марии Федоровне, и они вышли вместе. Ее миниатюрная фигура подчеркивала могучее телосложение нового императора».

С какой надеждой смотрела тогда в окно кабинета Александра II вся романовская семья…

Как шел, разрезая толпу, к своим саням гигант – царь Александр III! Шел большими шагами, и его маленькая жена еле поспевала за ним. Ни один из Романовых не подходил так близко к народным представлениям о царе, как этот богатырь с русой бородой.

Толпа кричала «ура!». Но новый царь хмуро отвечал на приветствия толпы, он был грозен…

Окруженные уже сотнею донских казаков, двинулись его сани. И красный отблеск заходящего солнца грозно горел на казачьих пиках.

Из комнаты умершего императора унесли бесчувственную княгиню Юрьевскую в ее покои. И доктора занялись телом покойного императора.

Когда, наконец, все разошлись, во дворец привезли живописца Константина Маковского. Это был любимый художник Александра II.

В догорающем мартовском дне он начал работать. Он вглядывался в лицо императора – все в мелких ранках. Писать ему было трудно.

«Сквозь слезы рисовал я его последний портрет» (К. Маковский).

«Божья рука»

Двор громко печалился… и тихо вспоминал. Вспоминали множество дурных предзнаменований, сопровождавших царствование. И выпавшую из рук Горчакова державу во время коронации, и корону, тогда же упавшую с головы императрицы. Вспомнили, как недели за две до своей гибели Александр каждое утро находил на подоконнике спальни растерзанных голубей. Хищником оказался коршун, поселившийся на крыше дворца. Подстреленный, он оказался таких исполинских размеров, что его чучело поместили в Кунсткамеру.

Вспомнили мистические совпадения последнего дня. После развода в Михайловском манеже государь пил чай у великой княгини Екатерины Михайловны и погиб на Екатерининском канале, женившись на Екатерине Михайловне. Начало связи с ней случилось в 1866 году и стало началом эры покушений.

«Преступная связь императора, казалось, открыла эпоху покушений на его жизнь. Здесь широкое поле для размышлений несколько мистического толка, но они невольно закрадываются в душу» (фрейлина А. Толстая).

Венчание государя с княжой Долгорукой происходило в 3 ч 30 мин пополудни; последний вздох погибшего государя произошел в 3 ч 33 мин.

Так что двору стало ясно: его смерть – это возмездие за грех и за безумные реформы. «И все спасла “Божья рука, вовремя разрубившая гордиев узел”» (фрейлина А. Толстая).

Но, может быть, это была совсем другая рука, которую так странно и так точно предсказала сестра подруги Победоносцева, фрейлина Дарья Тютчева.

Послесловие

«Народ проявил полное равнодушие к факту цареубийства. Ничего не случилось: ни баррикад, ни революции. И глухая тоска о несбывшемся черной тучей вползала в сердце», – писала в отчаянии народоволка Дмитриева.

После гибели Александра II тайная полиция вмиг стала вновь и умной, и могущественной. История Великого И.К. была стремительно закончена.

Софья Перовская и почти все члены Исполнительного Комитета один за другим были арестованы.

Пятеро народовольцев были приговорены к виселице. Пока шло следствие, один из приговоренных, Николай Кибальчич, наконец-то закончил свою любимую работу (к которой не мог по-настоящему приступить на воле – был весьма занят взрывами, охотой за царем).

«Когда я явился к Кибальчичу, – писал его адвокат, – меня прежде всего поразило, что он был занят совершенно иным делом, ничуть не касающимся настоящего процесса. Он был погружен в изыскание, которое он делал о каком-то воздухоплавательном снаряде; он жаждал, чтобы ему дали возможность написать свои математические изыскания об этом изобретении. Он их написал и представил по начальству».

«Какой-то воздухоплавательный аппарат» – был великим изобретением.

Николай Кибальчич перед смертью разработал проект реактивного летательного аппарата.

Но начальник Департамента полиции написал резолюцию: «Давать это на рассмотрение ученых теперь едва ли будет своевременно и может вызвать только неуместные толки».

И проект Кибальчича, одна из самых смелых технических идей века, долго лежал безвестный для мира в архивной пыли. Знаменитый ученый Константин Циолковский, разработавший ту же идею, но после Кибальчича, был потрясен, когда ему показали найденный в архиве проект террориста…

Накануне петли Кибальчич открыл путь в космическую эру.

Перед казнью, как вспоминал его адвокат, Кибальчич сказал ему: «Я все время ломаю голову, как бы мне найти философскую формулу, которая убедила бы меня, что жить не стоит. И как ни ломаю голову, никак не могу убедить себя! Жить так хочется! Жизнь так хороша! И все-таки надо умирать! А что мой воздушный корабль?! В сохранности?».

Такие силы погубил террор!..

3 апреля 1881 года на Семеновском плацу повесили Андрея Желябова, Николая Кибальчича, Софью Перовскую, Тимофея Михайлова и Николая Рысакова.

Когда их вешали, повторилась история с повешенными декабристами…

Огромный, грузный Тимофей Михайлов сорвался из петли… И во весь рост распластался на помосте. Его подняли. «Михайлов оказался еще живым и даже в сознании, так как сам начал переставлять ноги и пошел по помосту», – вспоминал очевидец. Его вновь повесили и еще раз не выдержала отечественная петля и он рухнул на землю… Три раза вешали несчастного! И когда вешали в третий раз, веревка опять начала перетираться и уже знакомый нам палач Фролов набросил на него вторую петлю. И потом для верности повис на ногах несчастного.

После казни целых 20 минут они висели на переполненной войсками и народом площади – в белых саванах, в башлыках, закрывавших лица, страшными бесформенными мешками…

Александр Михайлов, Александр Баранников, Николай Клеточников, приговоренные к бессрочному одиночному заключению, недолго прожили в камерах Петропавловской крепости. Содержание заключенных в крепости при Александре III сильно изменилось…

Умрет в 1882 году в крепости опухший от водянки Нечаев, совсем немного переживший ненавистного императора.

Недолго гулял на свободе и Степан Халтурин. В том же 1882 году его повесили – за участие в убийстве одесского военного прокурора. Повесили под чужим именем, так и не узнав, что на виселице качался автор взрыва в Зимнем дворце.

Писатель-террорист Степняк-Кравчинский даже в благополучной Англии не сумел избежать насильственной смерти. Нашел ужасную гибель – под колесами поезда.

Из знаменитостей выживут в одиночке только приговоренные к вечной каторге: Вера Фигнер (просидела в Петропавловской крепости 20 лет) и Николай Морозов – просидел 23 года. У них будет другое наказание. Они доживут до сороковых годов XX века. Так что увидят и «роскошное дерево свободы», и «светлое время» победы революции в России, о котором писал, идя на смерть, убийца царя Гриневицкий. Увидят, как под «роскошным деревом» погибнет в сталинских лагерях вся партия социалистов-революционеров – любимых наследников «Народной воли». И как в «светлом времени» пойдут к расстрельной стенке знаменитые революционеры. И как будет погибать в сталинской коллективизации русское крестьянство.

Но «сладкую парочку» Сталин не тронет. Они будут выполнять обязанности живых музейных экспонатов.

На пороге 40-х годов умрет и Александра Корба. Она скончалась в возрасте 90 лет в 1939 году, также приговоренная наблюдать все «прелести» сталинского террора.

Новое царствование

Вступивший на престол новый император Александр III не обманул надежд партии Аничкова дворца. На первом же обсуждении проекта реформы, подписанного 1 марта его отцом, состоялся триумф ретроградной партии.

С громовой речью выступил Константин Победоносцев.

«Нимфа Эгерия» сказал: «Ваше Величество, по долгу присяги и совести я обязан высказать вам все, что у меня на душе. Я нахожусь не только в смущении, но и в отчаянии. Как в прежние времена перед гибелью Польши говорили: «Finis Poloniae», так теперь едва ли не приходится сказать: «Finis Russiae»… При соображении проекта, предлагаемого на утверждение Ваше, сжимается сердце. В этом проекте слышится фальшь, скажу более: он дышит фальшью… В России хотят ввести Конституцию, и если не сразу, то по крайней мере сделать к ней первый шаг. (Верно оценил реформу покойного императора! – Э.Р.) А что такое Конституция? Ответ на этот вопрос дает нам Западная Европа. Конституции, там существующие, – орудие всякой неправды, орудие всяких интриг».

Когда-то маленькому Александру II Жуковский внушал: «Революция есть губительное усилие перескочить из понедельника прямо в среду. Но и усилие перескочить из понедельника в воскресенье столь же губительно».

Но Александр III перескочит назад – в воскресенье.

«Я не успокоюсь, – писал Победоносцев Александру III, – покуда здесь еще остаются и граф Лорис-Меликов, и великий князь Константин Николаевич. Дай Бог, чтоб все они ушли…»

И государь, говоря его же словами, «покончил с паршивыми либералами». Граф Лорис-Меликов вместе с другими «паршивыми либеральными бюрократами» был отправлен в отставку. Лишился всех своих постов и великий князь Константин Николаевич.

Всех их ушли.

С великой реформой отца, с путем к Конституции, было покончено.

– Конституция? …Они хотят, чтоб император Всероссийский присягал каким-то скотам (Александр III).

И «Человек-мороз», Константин Победоносцев, начал править Россией за широкой спиной императора.

19 февраля 1886 г. был юбилей великого события – 25-летие отмены крепостного права. Естественно было ожидать, что сын Александра II подобающим образом почтит годовщину величайшего события. Но уже за несколько месяцев последовало высочайшее повеление не чествовать этот день.

На историческом повороте (не в первый раз!) Россия избрала неверный путь.

На десятилетия заморозят страну… Глухие годы! Триумф националистический партии со всеми ее прелестями – от беспощадной цензуры до государственного антисемитизма. Апофеоз величавого самодержавия!

Когда Александра III, занимавшегося любимым занятием – рыбной ловлей, попросили срочно подписать бумагу, касавшуюся важных европейских дел, царь гордо ответил: «Европа может подождать, пока русский царь удит рыбу». Афоризм, обошедший газеты мира.

Европа ждать могла.

История, увы, – нет.

Но «управлять – это значит предвидеть». И в конце царствования Александр III почувствовал результат непредвидения – этого успешного возвращения к «заветам предков». Незадолго до смерти император имел разговор с одним из самых доверенных людей – генерал-адъютантом Отто Рихтером.

– Я чувствую, что дела в России идут не так, как следует, – сказал царь и попросил Рихтера высказаться.

– Я много думал над этим, – ответил Рихтер, – и представляю страну в виде колоссального котла, в котором происходит брожение, а кругом котла ходят с молотками. И когда в его стенах образуется малейшее отверстие, они тотчас его заклепывают. Но когда-нибудь газы пробьют такой кусок, что заклепать его будет невозможно и мы все задохнемся! «И государь застонал, как от страдания», – вспоминал Рихтер.

Мальчик Ники, бежавший по кровавым ступеням, став императором Николаем II, увидит это время. И сам он, и его семья, и большинство великих князей, с такой надеждой глядевшие на Александра III, погибнут в этом времени. И великий князь Александр Михайлович уже в эмиграции напишет горькую фразу:

«Из всех нас, собравшихся у постели государя, в живых остался только я один».

Кровавое колесо

Был ли выход? Незадолго перед смертью, наблюдая события, Достоевский написал: «Крепко-то оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь прольют. Вот он – закон крови на земле»… Щедро проливали кровь и власть, и террористы. Так что «крепко» не было ни у кого.

Но уже первый покушавшийся на царя Каракозов, осужденный на смерть, написал письмо Александру II. Сидя в крепости, Каракозов беспрестанно молился и, видно, многое понял. И в письме он просил царя простить его, «как человек человека и христианин христианина». Каракозова казнили.

После неудачного покушения Млодецкого на графа Лорис-Меликова Гаршин умолял графа казнить Млодецкого… прощением!!!

Казнили на эшафоте.

И Александр II записал: «Млодецкий повешен… Все в порядке».

Потом убили самого Александра II. И наш великий философ Владимир Соловьев сказал: «Как представитель православного народа, не приемлющего казни, царь должен помиловать убийц отца». И написал об этом письмо новому государю.

Александр III откликнулся: «Психопат!»

А ведь цареубийце Рысакову было девятнадцать лет. Там, на канале, видно, с ним случилось: он увидел собственными глазами, как его бомба убила невинных людей. И как следующая бомба Гриневицкого покрыла снег кровавыми человеческими останками. Он увидел мучительную смерть самого Гриневицкого, своего друга, смешливого «Котика», как его называли… И произошло преображение: он захотел, как сам написал, «сделать все против террора». И обратился к царю.

«Умоляя о пощаде, я ссылаюсь на Бога, в которого я всегда веровал и ныне верую… Я вовсе не помышляю о мимолетном страдании, сопряженном со смертной казнью; с этой мыслью я свыкся в течение месяца моего заключения, но боюсь лишь немедленно предстать на Страшный суд Божий, не очистив моей души долгим покаянием.

Поэтому и прошу не о даровании мне жизни, но об отсрочке моей смерти…»

Казнили.

В 1905 году Иван Каляев убил одного из сыновей Александра II – великого князя Сергея Александровича. И умнейшая в романовской семье сестра последней русской царицы, жена убитого великая княгиня Елизавета Федоровна пришла к Николаю II и молила… простить Каляева!

Казнили.

Этот «Закон крови» в России был подобен бесовскому заколдованному кругу.

И никто не захотел этот круг разорвать. И щедро смазанное кровью колесо русской истории стремительно катилось к 1917 году.

И я часто думаю: «если бы»… Если бы (которому нет места в Истории, но есть место в человеческом сердце), если бы хоть раз простили раскаявшегося убийцу! Если бы помнили сердцем евангельскую притчу о возвращении Блудного сына, которую завещал помнить своим детям на смертном одре Достоевский…

Кто знает, может быть, и переменилась бы наша История…

Краткая библиография

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (ГАРФ)[1]:

Император Александр II. Ф. 678.

Император Александр III. Ф. 677.

Императрица Мария Александровна. Ф. 641.

Императрица Мария Федоровна. Ф. 642.

Великий князь Константин Николаевич. Ф. 722.

Великий князь Константин Константинович. Ф. 722.

Следственная Комиссия и Верховный уголовный суд по делу о покушении на Александра II. 1866 г. Ф. 272.

«Народная воля». Ф. 112.

Верховная распорядительная комиссия по охранению Государственного порядка и общественного спокойствия. 1880 г. Ф. 94.

Департамент полиции Министерства внутренних дел. 1880–1917 гг. Ф. 109.

Лорис-Меликов М.Т. Ф. 569.

Секретный архив III Отделения. Ф. 109.

Штаб отдельного корпуса жандармов. Ф. 110.

Управление Кавказского жандармского округа. Ф. 1173. (Телеграммы и циркуляры о покушении на жизнь Александра II в Санкт-Петербурге (1866 г.) и Париже (1867 г.))

Александр II. Воспоминания, дневники. СПб., 1995.

Александр III. Воспоминания, дневники, письма. СПб., 2001.

Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932.

Бакунин М.А. Народное дело. Романов, Пугачев или Пестель? Лондон, 1917.

Бисмарк О. Воспоминания. Т. 1–2. М., 2002.

Богданович А.А. Три последних самодержца. М., 1990.

Валк С.Н. Из показаний Н.И. Рысакова. «Красный архив», 1926. Т. 6.

Валуев П.А. Дневник. Т. 1–2. М., 1961.

Венчание с Россией. Переписка Великого князя Александра Николаевича с Николаем I. М., 1999.

Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Т. 1–2. М., 1983.

Герцен А.И. Былое и Думы. М., 1969.

Данилов В.А. Из пережитого. «Былое», 1907, № 10.

Дворжицкий А. 1 марта 1881 г. «Исторический вестник», 1913, № 1.

Дневники Императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 гг.). М., 2005.

Дознание о тайной типографии «Народной воли». «Былое», 1907, № 3.

1 марта 1881 года. По неизданным материалам. Пг., 1918.

Дело 1 марта. Процесс Желябова, Перовской и др. Правительственный отчет. СПб., 1906.

Дело 1-го марта 1881 г. Со статьей и примечаниями Льва Дейча. СПб., 1906.

Де Волан Г.А. Очерки прошлого. «Голос минувшего», 1914.

Достоевская А.Г. Воспоминания. М., 1971.

Достоевская Л.Ф. Достоевский в изображении его дочери. М.-Пг., 1922.

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30-ти томах. М., 1983.

Достоевский Ф.М. Письма. Т. 4. М., 1959.

Неизданный Достоевский. «Литературное Наследство», т. 86. М., 1978.

Достоевский Ф.М. Материалы и исследования. Л., 1980.

Жуковский В.А. Проза поэта. М., 2001.

3алкинд Л.С. Воспоминания народовольца. «Каторга и ссылка», 1926, № 3.

Из архива Тихомирова. «Каторга и ссылка», 1924, № 6.

Кропоткин П.А. Записки революционеpа. М., 1988.

Ковальская Е.Н. Мои встречи с С.Л. Перовской. «Былое», 1921, № 16.

Козлинина Е.И. За полвека. М., 1913.

Кони А.Ф. Воспоминания о деле Веры Засулич. М.-Л., Academia, 1933.

Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1988.

Кюстин А. Николаевская Россия. М., 1990.

Лир Ф. Глава «Августейшего» романа. «Аргус», 1917, № 8.

Масон М. «Ташкентский» великий князь. Из воспоминаний старого туркестанца. «Звезда Востока», 1991, № 12.

Мердер К.К. Записки 1826–1832 гг. «Новый журнал», 1995, № 3.

Милютин Д.А. Дневник. Т. 1–4 М., 1947–1950.

Морозов Н.А. Повести моей жизни. М., 1947.

«Народная воля» и «Черный передел». Воспоминания участников революционного движения в Петербурге в 1879–1882 гг. Л., 1989.

«Народная воля» перед царским судом. Саратов, 2-е изд., 1983.

Народоволец Баранников в его письмах. М., 1935.

Народовольцы после 1 марта 1881 г. М., 1928.

Неизвестные заметки Софьи Перовской. «Советские архивы», 1983, № 3.

Неизданные записки Л. Тихомирова. «Красный архив», 1928. Т. 4.

Палеолог М. Александр II и княгиня Юрьевская. М.-Пг., 1924.

Перовский В.Л. Воспоминания о сестре. М.-Л., 1927.

Победоносцев К.П. Великая ложь нашего времени. М., 1993.

Победоносцев К.П. Сочинения. СПб., 1996.

1 марта 1881 г. Статьи и воспоминания участников и современников. М., 1931.

1 марта 1881 г. Казнь императора Александра II. Документы и воспоминания. Л., 1991.

1 марта. Прокламации и воззвания, изданные после цареубийства. М., 1920.

Переписка Императора Александра II с великим князем Константином Николаевичем. Дневник Великого князя Константина Николаевича. М., 1993.

Попов М.Р. Записки землевольца. М., 1933.

Прибылев А.В. Записки народовольца. М., 1925.

Прибылева-Корба А.П. «Народная воля». Воспоминания. Архив «Земли и воли» и «Народной воли». М., 1932.

Процесс шестнадцати террористов (1880 г.). СПб., 1906.

Серпокрыл С.М. Подвиг перед казнью. Лениздат, 1971.

Сидоренко Е. 1 марта 1881 г. (Воспоминания участника). «Пути революции», 1926, № 2–3.

Степняк-Кравчинский С.М. «Подпольная Россия». М., 1960.

Суворин А.С. Дневник А.С. Суворина. М., 2000.

Тайны царского двора. (Из записок фрейлин). М., 1997.

Тихомиров Л.А. Заговорщики и полиция. М., 1930.

Тихомиров Л.А. Почему перестал я быть революционером. Париж, 1888.

Тихомиров Л.А. Воспоминания. М.-Л., 1927.

Тихомиров Л.А. Тени прошлого. СПб., 1995.

Ткачев П.Н. Сочинения. Т. 1–2. М., 1975.

Толстая А.А. Записки фрейлины. М., 1996.

Торгашов А. Записки народовольца. 1878–1883 гг. «Голос минувшего», 1914, № 2.

Тютчева Анна. Воспоминания. М., 2000.

Фигнер В.Н. Запечатленный труд. М., 1964.

Фигнер В.Н. Шлиссельбургские узники. 1884–1905 гг. М., 1920.

Чичерин Б.И. Московский университет. М., 1929.

Штакеншнейдер Е.А. Дневник и записки. М.-Л., 1934.

Якимова А.В. Группа «Свобода или смерть». «Каторга и ссылка», 1926, № 3.

Ашешов Н.П. Н.И. Рысаков. Материалы для биографии и характеристики. Пг., 1920.

Ашешов Н.П. Софья Перовская. Материалы для биографии и характеристики. Пг., 1920.

Белякова Е. Детство и юность императора Александра II. Очерк. СПб., 1911.

Бирюков Е. Константин Победоносцев – государственный деятель, юрист. «Законность», 1994, № 12.

Боханов А. Явление Екатерины III. Династический скандал 1880 года. «Родина», 1998, № 2.

Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология. М., 2000.

Валк С.Н. Вокруг 1 марта 1881 г. «Красный архив», 1930. Т. 3.

Валк С.Н. Из народовольческих автобиографических документов. «Красный архив», 1927. Т. 1.

Вилков А.И. Фельдмаршальские жезлы на погонах российского императора Александра II. «Военно-исторический журнал», 2005, № 8.

Васильева Л. Терпеливая императрица, или Корона на двоих. «Наука и религия», 1999, № 3–6.

Венедиктов Д.Г. Палач Иван Фролов и его жертвы. М., 1931.

Виктор Гюго и революционная Россия 1870–1880-х годов. «Известия АН», 1986, № 1.

Волгин И.Л. Последний год Достоевского. М., 1990.

Гроссман Л. Жизнь и труды Достоевского. Биография в датах и документах. М.-Л., 1935.

Давыдов Ю. «Никто и никогда не узнает наших имен». «Прометей», № 11, М., 1977.

Ерошкин Н.П. Выстрел у Летнего сада. «Вопросы истории», 1993, № 7.

Жуковский-Жук И.О. Александр Иванович Баранников. М., 1930.

Завещание Марии Ошаниной. «Советские архивы», 1968, № 3.

Захарова Л.Г. Александр II. «Вопросы истории», 1992, № 6–7.

Иллюстрированная история царствования императора Александра II. М., 1904.

Итенберг B.C., Черняк А.Я. Жизнь Александра Ульянова. М., 1966.

Итенберг Б.С. Александр II и граф М.Т. Лорис-Меликов. М., 1996.

К истории народовольческого движения среди военных в начале 80-х годов. «Былое», 1906, № 8.

К истории побега С.Л. Перовской. «Исторический архив», 1961, № 3.

Победоносцев К.П.: pro et contra. Личность, общественно-политическая деятельность и мировоззрение К.П.Победоносцева в оценке русских мыслителей и исследователей. М., 1996.

Кантор Р.М. «Исповедь» Григория Гольденберга. «Красный архив», 1928, т. 5.

Кибальчич Ф.А. Николай Кибальчич. М., 1986.

Ключевский В.О. Сочинения. Курс русской истории в 9-ти томах. М., 1987.

Ковалев В.А. Заложники заблуждения. История покушений на Александра II. М., 1995.

Кункль А.А. Покушение Соловьева. М., 1929.

Литература партии «Народная воля». М., 1930.

Лурье Ф.М. Нечаев. М., 2001.

Ляшенко Л.М. Царь-освободитель. Жизнь и деяния Александра II. М., 1994.

Могильнер М. Радикальная интеллигенция перед лицом смерти. «Общественные науки и современность», 1994, № 5.

Нагаев Г.Д. «Казнен неопознанным…». Повесть о Степане Халтурине. М., 1970.

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917 гг.). М., 2000.

«Петрашевцы». Сборник материалов. Т. 3. М.-Л., 1928.

Преображенский И.В. К.П. Победоносцев, его личность и деятельность в представлении современников. СПб., 1914.

Персианов И.А. «Спаситель» Императора: О.И. Комиссаров-Костромской. «Из глубины времен», 1997, вып. 8. СПб., 1997.

Пирумова Н.М. Бакунин. М., 1970.

Подвиг Николая Клеточникова. «Прометей». Т. 9. М., 1972.

Полевой Ю.З. Степан Халтурин. М., 1979.

Поповский М.А. Побежденное время. Повесть о Николае Морозове. М., 1975.

Проблемы терроризма. Сборник статей. М., 1997.

Савин А.Н. Сватовство цесаревича Александра Николаевича. «Институт истории».

Сборник статей. Выпуск 1. М., 1926.

Садиков П.А. Общество «Священной дружины». «Красный архив», 1927. Т. 2.

Саламанов Н.П. Циолковский и Кибальчич. «Огонек», № 8, 1961.

Сахаров А.Н. «Красный террор» народовольцев. (О покушениях на Александра II). «Вопросы истории», 1966, № 5.

Сегал Е.А. Софья Перовская. М., 1962.

Седов М.Г. Героический период революционного народничества. М., 1966.

Твардовская В.А. Воронежский съезд землевольцев. Научные доклады высшей школы. «Исторические науки», 1959, № 2.

Троицкий Н.А. Царские суды против революционной России. Саратов, 1976.

Ушерович С.С. Смертные казни в России. Харьков, 1933.

Хейфец М. Выстрел из «Ада». «Знание – сила», 1966, № 6, 7.

Черняк А. Николай Кибальчич – революционер и ученый. М., 1960.

Шкловский В.Б. Лев Толстой. М., 1963.

Щеголев П.Е. Алексеевский равелин. М., 1989.

Эвенчик С. Л. Народовольческая пропаганда среди крестьян. «Общественное движение в пореформенной России». М., 1965.

Николай II

«И тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга; и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется».

(Матфей. 24:10–13)

Пролог

Век доживал тогда последние годы. Как и сейчас – пожилые люди жили тогда с печальным ощущением, что никакого отношения к тому грядущему, которое обещало человечеству расцвет науки и безмятежное процветание, они уже не имеют. Но молодые люди жили предощущением наступающего. Приходил век с особым, мистически кратным числом – «Двадцатый».

И двое счастливейших молодых людей – Ники и Аликс – влюбленные, которым довелось соединиться в браке, и повелители одной шестой части мира – также жили этим счастливым грядущим. И день их коронации обещал стать прологом к еще более счастливой жизни, которая непременно ждала их в новом веке.

14 мая 1896 года, Москва… Звенели колоколами кремлевские соборы. Молодой Николай и белокурая красавица царица вошли в Успенский собор. И стих колокольный звон, и замолчала запруженная людьми древняя площадь.

Успенский собор. Церемония священного коронования. И наступил великий миг: Государь принял корону из рук митрополита и возложил ее на свою голову…

Из речи митрополита: «Благочестивый Самодержавнейший Великий Государь император Всероссийский! Видимое и вещественное главы твоей украшение – явный образ есть – яко тебя, главу всероссийского народа, венчает невидимо Царь славы Христос благословением своим благостным, утверждая тебе владычественную и верховную власть над людьми своими»[2].

18 июля 1918 года. Екатеринбург.

«Трупы сложили в яму и облили лица и все тела серной кислотой как для неузнаваемости, так и для того, чтобы предотвратить смрад от разложения… Забросав землей и хворостом, сверху наложили шпалы и несколько раз проехали – следов ямы не осталось». (Из «Записки» Я. Юровского, руководившего расстрелом Царской Семьи в ночь на 17 июля 1918 г.)

«Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь». (Слова из Библии, которые прочла дочери своей царица 16 июля 1918 года – в последний день их жизни.)

До конца своих дней царь Николай II сохранял некую тетрадь. Это конспект по истории России, который вел один из его великих предков – царь-реформатор Александр II, будучи наследником престола.

«Романовы…» – гордо озаглавлена тетрадь.

«Романовы» – так можно озаглавить целых три столетия истории России.

Родоначальниками боярского рода Романовых были знатный выходец из Прусской земли Андрей Иванович Кобыла с братом своим Федором, пришедшие на Русь в XIV веке. Они дали начало многочисленному потомству и многим знатнейшим русским родам.

Праправнучка Андрея Кобылы Анастасия стала царицей – женой царя Ивана Грозного. Так потомки Андрея породнились с древней династией московских царей. Брат царицы Никита Романович был особо приближен к жестокому царю. Но умирает Иван Грозный. По его завещанию Никита Романович назначается одним из опекунов – советников своего племянника – нового царя Федора. Начинается борьба за власть.

По навету всесильного Бориса Годунова – тестя царя Федора – старший из сыновей Никиты Романовича пострижен в монахи под именем Филарета.

Умирает царь Федор, и прекращается древняя династия Рюриковичей. И тогда наступают невиданные, темные времена на Руси – времена Смуты. Избрание на царство Бориса Годунова, подозреваемого в убийстве наследника престола малолетнего Дмитрия; невиданный голод и мор; смерть Годунова; нашествие поляков на Русь и самозванец Лжедмитрий, посаженный поляками на русский престол; всеобщее обнищание, людоедство и разбои…

Тогда, в дни Смутного времени, Филарет Романов был возвращен из ссылки и стал митрополитом Ростовским.

Но изгнаны поляки из Москвы, погиб лжецарь, и в 1613 году Великий Земский Собор прекращает наконец страшную эпоху междуцарствия и Смуты.

Сын митрополита Филарета Михаил Романов, находившийся в это время в Костромском Ипатьевском монастыре, был единогласно избран на царство. 21 февраля 1613 года началась трехсотлетняя история Дома Романовых.

Под диктовку учителя записал дед Николая благостный рассказ об основании своей династии:

«Мать, обливаясь слезами умиления, сама благословила его на царство. Согласие Михаила стать царем было встречено радостью всеми жителями, которые ликовали. Михаил, недолго остававшийся в Ипатьевском монастыре, двинулся в Москву…»

Мистика истории: Ипатьевским назывался монастырь, откуда первый Романов был призван на царство. И дом, где расстался с жизнью последний царствовавший Романов – Николай II, – назывался Ипатьевским по имени владельца дома инженера Ипатьева.

Михаил – имя первого царя из Дома Романовых и имя того последнего, в чью пользу безуспешно отрекся от престола Николай II.

Часть первая. Перелистывая царские дневники

Глава 1. «Фонд крови»

Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь.

(Авдий. 1:4)

В шестидесятых годах уже нашего века в Москве жила странная старуха: морщинистое лицо покрывал чудовищный слой театрального грима, согнутая фигура качалась на высоких каблуках… Она двигалась почти ощупью, но ни за что не надевала очков. Она не желала выглядеть старухой! По Театральной энциклопедии ей шел тогда девятый десяток.

Это была Вера Леонидовна Ю. – театральная звезда начала века. После ее спектаклей поклонники-студенты впрягались вместо лошадей в экипаж и везли ее домой. Когда-то… Но теперь бывшая роковая красавица доживала в коммунальной квартире на нищенскую пенсию. И сдавала одну из двух своих комнат мне, жалкому студенту Историко-архивного института.

По вечерам, возвращаясь домой, я часто беседовал с ней на коммунальной кухне… Кабинеты петербургских ресторанов, таинственный Яхт-клуб с великими князьями, дворцы в белой ночи… Этот затонувший мир Вера Леонидовна насмешливо называла «Атлантидой»… Она сыпала именами: «Аня» – просто Аня – оказывалась Анной Вырубовой – роковой подругой императрицы… И – «Сана»… Впрочем, для остальной России «Сана» тогда была императрицей Александрой Федоровной…

Так начались наши ежевечерние беседы на московской кухне – путешествие в затонувшую «Атлантиду»… Я жадно записывал ее рассказы… И сейчас, когда я прочел множество воспоминаний участников тех бурных событий, ее суждения сохраняют для меня особое очарование. Именно потому, что она не была участником…

Уж очень они пристрастны. Я понимаю формулу: «Врет, как участник». Вера Леонидовна – всего лишь современник, любопытствующий человек со стороны.

И был один из рассказов Веры Леонидовны о конце «Атлантиды»:

«Уже после революции моим мужем стал Михаил К. „Еще одна победа большевиков“, – написала эмигрантская газета о нашем союзе. (К. был знаменитым журналистом в 20-30-х годах, расстрелян в годы террора. – Э.Р.)

В гостинице «Метрополь» жили тогда видные большевики. Для развлечения они часто приглашали туда писателей, журналистов, служивших новой власти. К. часто бывал в «Метрополе». Однажды он встретил там двоих…

Один был главой большевиков в Екатеринбурге, когда там расстреляли царскую семью, другой – руководил расстрелом.

И они вспоминали, как все было… Пили чай вприкуску, хрустели сахаром и рассказывали, как пули отскакивали от девочек и летали по комнате… Их охватил страх, и они никак не могли добить мальчика… он все ползал по полу, закрываясь рукой от выстрелов. Они только потом узнали: на великих княжнах были пояса, в них были зашиты бриллианты… Бриллианты их защитили… К. потом говорил, что наверняка должна была быть фотография этого ужаса: «Уж очень они гордились – последнего царя ликвидировали, – не могли они потом не сняться с убитыми. Тем более что этот главный убийца был в прошлом фотограф». И К. все искал эту фотографию».

Цареубийцы за чаем… и пули, которые отскакивают от девушек, и мальчик на полу, и фотография… этого я уже не мог забыть.

А потом в моем Историко-архивном институте я услышал о секретной «Записке», которую написал тот самый бывший фотограф, руководивший расстрелом Царской Семьи. Его звали Яков Юровский. В этой «Записке» он все будто бы изложил.

Уже проходя архивную практику, я оказался в Центральном архиве Октябрьской революции. И тотчас наивно спросил о «Записке» Юровского.

– Не существует никакой записки Юровского, – жестко ответила сотрудница, как бы подчеркивая бестактность вопроса.

Но фонд Романовых мне показали. К моему изумлению, во времена, когда все было засекречено, эти документы выдавались.

Сначала я увидел альбомы с романовскими фотографиями – все та же сотрудница с бескровным лицом вносила и уносила один за другим гигантские альбомы – сафьяновые, кожаные, с царскими гербами и без… Ни на секунду не оставляла она меня наедине с этими фотографиями. Сначала холодно-равнодушно, а потом, забывшись, увлекшись, объясняла мне каждую из них, будто хвастаясь этой диковинной, исчезнувшей жизнью… Тусклые картинки царских фотографий были окном, куда она заглядывала из нищей, скучной жизни.

– Они все снимали, – с какой-то гордостью объясняла она. – У всей семьи были фотоаппараты: снимали дочки, сам царь и царица.

Фотографии, фотографии… Высокая тонкая красавица и милый молодой человек – время их помолвки.

Первый ребенок – девочка на слабых ножках.

А вот уже четыре дочери сидят на кожаном диване… А вот появился мальчик – долгожданный наследник престола. Вот он – с собакой, вот – на велосипеде с огромным колесом – забавном велосипеде того века. Но куда чаще он в постели – и рядом императрица. Как она постарела… глядит в фотоаппарат, глядит на нас… Горькая складка вокруг рта, тонкий нос стал крючковатым – печальная, немолодая женщина.

А вот Николай и будущий английский король Георг, они смотрят друг на друга – поразительно, до смешного похожие (их матери были сестрами). Фотография царской охоты: огромный олень с гигантскими рогами лежит на снегу… А вот отдых: Николай купается – он нырнул и плывет совершенно голый, – и со спины его обнаженное сильное тело.

Я часто вспоминал потом эти фотографии: мертвый олень и голый царь… Когда думал, как он, мертвый и голый, лежал на теплой июльской земле у той ямы, куда бросили потом его тело.

А потом я начал читать его дневник.

Июль 1918 года. Чехословацкий корпус и казачьи части подошли к Екатеринбургу. Большевики должны сдать город… Последним поездом выехал из Екатеринбурга Яков Юровский. В царских кожаных чемоданах «секретный курьер» (так он официально назывался в документах) вывез свой груз – семейный архив только что расстрелянных Романовых.

Как он ехал в поезде… Просматривал альбомы с фотографиями… Бывшему фотографу это так интересно. Но главное, конечно же, он прочел дневник царя. Дневник того, с кем отныне и навсегда будет связано его имя. С каким чувством он листал его в долгой дороге, пытаясь представить эту жизнь, протекавшую на глазах целого мира…

Так собирался в Центральном архиве Октябрьской революции «Романовский фонд»… Я называю его – «Фонд крови».

36 лет непрерывно вел Николай свой дневник. Он начал его в 14 лет в 1882 году в Гатчинском дворце и закончил пятидесятилетним арестантом в Екатеринбурге.

50 тетрадей исписаны от начала до конца его аккуратным почерком. Но последняя, 51-я тетрадь заполнена лишь до половины: оборвалась жизнь – и остались пустые, зияющие страницы, заботливо пронумерованные впрок автором. В этом дневнике нет размышлений и редки оценки. Дневник – запись основных событий дня, не более. Но там остался его голос. Мистическое могущество подлинной речи…

Этот молчаливый, замкнутый человек будет рассказывать. Он сам поведет через свою жизнь. Он – автор.

Я листаю его дневник… Это вечное и такое банальное ощущение в архиве: ты чувствуешь другие руки – соприкосновение рук через столетие.

Глава 2. Дневник начинается

Автор родился 6 мая 1868 года.

Старинная фотография: ангелоподобный младенец с длинными кудрями в кружевной рубашечке пытается заглянуть в книгу, которую держит мать. Здесь Николаю год.

И другая фотография: модно опроборенный юноша.

В 1882 году Николай получает в подарок от матери «Памятную книжку»: с золотым обрезом, в переплете драгоценного дерева с инкрустацией.

Эта роскошная книжка и стала первой тетрадью его дневника. Причина, по которой с 1882 года Николай начинает непрерывно заполнять свой дневник, – роковой день русской истории – 1 марта 1881 года.

В промозглую ночь на 1 марта 1881 года в одной из петербургских квартир долго не гасили свет. Накануне с раннего утра в квартиру беспрестанно забегали некие молодые люди. С восьми вечера в квартире остались шестеро: четверо мужчин и две женщины. Одной была Вера Фигнер, знаменитая руководительница террористической организации «Народная воля». Впоследствии в своей автобиографии она опишет этот день.

Другая – Софья Перовская. Перовской предстояло утром непосредственно участвовать в деле, и ее уговорили заснуть.

Вера Фигнер и четверо мужчин работали всю ночь. К утру они наполнили «гремучим студнем» жестянки из-под керосина. Получились четыре самодельные бомбы.

Делом было убийство царя Александра II, одного из величайших реформаторов в истории России. В те весенние дни он готовился дать России желанную конституцию, которая должна была ввести феодальную деспотию в круг цивилизованных европейских государств. Но молодые люди боялись, что конституция создаст ложное удовлетворение в обществе, уведет Россию от грядущей революции. Царские реформы казались им слишком постепенными. Молодые люди спешили.

К тому времени террористы-революционеры уже совершили семь неудачных покушений на царя. Двадцать одна смертная казнь была ценой. И вот опять они вышли на Петербургскую улицу – убить царя.

В тот день в казармах Павловского полка, выходивших на Мойку и Марсово поле, стоял в карауле молодой солдат Александр Волков. Со стороны Екатерининского канала он услышал два мощных взрыва, увидел, как медленно расходился дым. А потом мимо Волкова промчались полицмейстерские сани.

Три казака из царского конвоя поддерживали умиравшего царя: двое стояли на полозьях по бокам, один впереди. Его черкеска почернела от крови Александра. Оборванные мускулы на ногах царя кровоточили. Сани направлялись в Зимний. «Там умереть хочу», – повторял царь. Александр II был смертельно ранен бомбой, сделанной в той самой петербургской квартире. Бомба, убившая православного царя, была загримирована под пасхальный кулич. Хорош был пасхальный подарочек – не забыли молодые люди про иронию.

А потом мимо Волкова в Зимний промчалась карета в сопровождении конвоя. Огромный, тяжелый лысый человек и тринадцатилетний мальчик сидели в карете – новый царь Александр III и его сын – Николай, ставший в тот день наследником русского престола.

Вся жизнь стоявшего в тот день в карауле солдата Александра Волкова будет связана с этим мальчиком, сидевшим в карете. Между двумя цареубийствами пронесется его жизнь.

Между тем Вера Фигнер уже узнала о смертельных ранах Александра II. Это вызвало странный восторг у молодой женщины. «От волнения я едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала: тяжелый кошмар, давивший в течение десятков лет молодую Россию, был прерван. Все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь». И они обнимались от счастья – молодые люди, убившие царя-реформатора.

«Революционер, есть человек обреченный…» – это цитата из знаменитого «Катехизиса революционера» Бакунина. Согласно этому «Катехизису», революционер должен: порвать с законами и условностями цивилизованного мира, отречься от всякой личной жизни и кровных связей во имя революции. Презирать общество, быть к нему беспощадным, самому не ждать пощады от общества и быть готовым к смерти. И усугублять всеми средствами беды народа, толкая его к революции. Знать: все средства оправдываются одной целью – Революцией…

Неподвижную российскую телегу они решили смазать кровью. И вперед – туда, к 1917 году, к екатеринбургскому подвалу, к великому «красному террору», – покатиться, покатиться…

Царь Александр II в муках скончался во дворце.

Это видение: истекавший кровью дед – не покинет Николая всю его жизнь.

В крови он стал наследником престола.

«Пролитая царская кровь» породила его дневник. Николай – Наследник. Теперь его жизнь принадлежала истории – с Нового года он должен фиксировать свою жизнь.

Семья автора

Историки отмечали: в результате бесконечных династических браков в жилах русских царей Романовых к XX веку почти не осталось русской крови…

Но «русский царь» – уже национальность. И немецкая принцесса, прославившаяся в русской истории под именем императрицы Екатерины Великой, чувствовала себя истинно русской. Настолько русской, что, когда ее родной брат собрался посетить Россию, она с негодованием сказала: «Зачем? В России и без него немцев предостаточно». И отец Николая – Александр III – и по внешности, и по привычкам – типичный русский помещик, обожающий все русское. И гордая формула – «Самодержавие, православие и народность» – в немецкой крови русских царей.

Мать Николая – датская принцесса Дагмара, его бабка – датская королева. Бабку прозвали «тещей всей Европы»: ее бесчисленные дочери, сыновья и внуки породнили между собой почти все королевские дома, объединив таким забавным образом материк от Англии до Греции.

Ее дочь принцесса Дагмара сначала была помолвлена со старшим сыном Александра II – Николаем. Но Николай умирает от чахотки в Ницце, наследником престола становится Александр. Вместе с титулом новый наследник взял в жены невесту покойного брата: на смертном одре умирающий Николай сам соединил их руки. Датская принцесса Дагмара стала Ее Императорским Высочеством Марией Федоровной.

Брак оказался счастливым. У них много детей. Александр был замечательным семьянином: хранить устои в семье и государстве – его главная заповедь.

Постоянство – главный девиз отца Николая – будущего императора Александра III.

Реформы, изменения и поиск – главный девиз его деда-императора Александра II.

И эти частые увлечения новыми идеями находили своеобразное продолжение в бесконечных любовных увлечениях деда. Романы Александра II следовали один за другим. Пока не появилась она – красавица княгиня Долгорукая. К изумлению всех, Александр II верен новой любовнице. Рождаются дети. Возникает официальная вторая императорская семья, там Александр II проводит теперь почти все время, туда едут с докладами его министры. И когда началась охота революционеров за царем, дед Николая сделал экстравагантный шаг: для безопасности он поселил обе свои семьи в Зимнем дворце.

В 1880 году умирает бабка Николая – Мария Александровна, официальная жена Александра II.

Его дед женится на любовнице. Хотя умная и щепетильная княгиня спешит отказаться от прав на престол для сына, все понимают: невозможное сегодня уже завтра… Александру II – 62 года, но он в расцвете сил и здоровья. Отец Николая отчетливо отодвигается на второй план. И вдруг через несколько месяцев после «постыдного» брака – взрыв бомбы на Екатерининском канале. И, конечно же, Николай слышал то, что говорилось вокруг: «Божья кара грешному царю».

Обложка дневника

Осенью 1882 года он пел песню.

Песня эта так поразила его, что он записал ее на обороте обложки своего самого первого дневника.

«Песня, которую мы пели, пока один из нас прятался:

«Вниз да по речке,

Вниз да по Казанке,

Серый селезень плывет.

Вдоль да по бережку,

Вдоль да по крутому

Добрый молодец идет.

Он со кудрями,

Он с русыми Разговаривает…

Кому ж мои кудри,

Кому ж мои русые

Достанется расчесать?

Досталися кудри,

Досталися русы

Старой бабушке чесать.

Сколь она ни чешет,

Сколь она ни гладит,

Только волосы дерет».

Эта народная песня о старухе-смерти, расчесывающей кудри погибшего молодца, открывает его дневник.

Дневник отрока

«Мой дневник начал писать с первого января 1882 года… Утром пил шоколад, одевал лейб-гв[ардии] резервный мундир… Ходили в сад с папа. Рубили, пилили и разводили большой костер. Легли спать около половины десятого.

Папа, мама, и я принимали две депутации. Мне преподнесли превосходно сделанную деревянную тарелку с надписью: «Воронежские крестьяне цесаревичу. С хлебом-солью и русским полотенцем».

Игры в Гатчине, визиты сверстников – двоюродных братьев великих князей… Большая Романовская Семья.

«Утром переселяли канареек в маленькие деревянные клеточки…

Сандро, Сергей… катались на коньках, играли в мяч. Когда папа ушли, мы начали драться в снежки…»

Играют мальчики… Жизнь – праздник. Сергей и Сандро (Александр) – сыновья великого князя Михаила, родного брата его деда.

Николай (или Ники, как все его называют) в особенной дружбе с Михайловичами. Сергей, Сандро и Георгий Михайловичи – любимые персонажи дневника, товарищи его детских игр, его юности.

Старший из Михайловичей, его тезка Николай, знаменитый либеральный историк, насмешливо наблюдает их игры: он всегда будет относиться с легкой иронией к императору Ники.

И вся эта веселая, хохочущая компания потом…

«Потом» – это когда во дворе Петропавловской крепости будут расстреляны Николай и Георгий Михайловичи. И на дне шахты с простреленной головой ляжет еще один участник этих веселых игр – Сергей Михайлович.

«Работали в саду. Очищали три дерева, которые упали одно на другое. Затем разводили огромный костер. Мама пришла посмотреть на наш костер, до того он был привлекателен…»

Горит, горит огромный костер в темноте ночи… Через много лет этот сероглазый отрок разожжет другой костер, в котором погибнет империя.

Обстоятельства его жизни

Все это происходит в Гатчине. Здесь после убийства отца затворяется Александр III со своей семьей. В Петербурге царь появляется только с Нового года до Великого поста. И тогда устраиваются царские балы, потрясающие азиатской роскошью иностранных послов. Но это витрина. Истинная жизнь семьи – в Гатчине. Семья живет в великолепном дворце, но пусты его парадные залы. Александр с семьей занимают антресоли, бывшие помещения для слуг. В узких маленьких комнатах, куда с трудом поместился рояль, живет его многочисленная семья…

Тень убитого отца преследует Александра III. Цепь часовых вдоль ограды, караулы вокруг дворца, караулы внутри парка… С этим тюремным акцентом начинается жизнь юного Николая.

Между тем наш знакомец Александр Волков начинает делать карьеру: он введен во внутреннюю охрану дворца. На озере после полуночи он наблюдает, как император удит рыбу.

Лунная ночь над гатчинским парком. Волков одиноко стоит на берегу, демонстрируя немногочисленность охраны. Подлинная охрана – 30 человек – прячется в кустах вокруг озера. За лодкой царя – другая, с конвоем.

В царской лодке егерь светит фонарем, рыба плывет на свет, и огромный, тяжелый царь с размаху бьет острогой всплывающую рыбу.

Удить рыбу и охотиться – эти занятия отодвигают порой даже государственные дела. «Европа может подождать, пока русский царь удит рыбу» – этот афоризм могущественного монарха, хозяина шестой части земли, обошел газеты мира.

Николая берут на охоту и рыбную ловлю, но чаще берут Михаила, младшего брата. Здоровяк и шалун Михаил – любимец и отца, и матери.

Царь с гостями пьет чай на балконе, а внизу играет Миша. Богатырская забава: отец берет лейку и сверху обливает мальчика водой. Миша доволен. Миша хохочет, смеется царь, смеются гости.

Но вдруг следует неожиданная реплика: «А теперь, папа, ваша очередь». Император послушно подставляет свою лысину, и Миша обливает его из лейки с ног до головы…

Но железная воля отца сломит детскую самостоятельность Михаила – оба брата вырастут добрыми, мягкими и стеснительными. Такими часто бывают дети у сильных отцов.

Именно тогда Николай постиг горчайшее для отрока: любят не тебя – любят брата! Нет, нет, это не сделало его злым, угрюмым, менее послушным. Просто он стал скрытен.

Как он стремился к любви! И та, которая стала его женой, женским инстинктом это почувствовала. «Каждая женщина имеет в себе также материнское чувство к человеку, которого она любит, это ее природа, которая сказывается, если она в самом деле любит». (Из письма императрицы Александры Федоровны.)

Его воспитателем отец сделал знаменитого К.П. Победоносцева, обер-прокурора Синода.

Александр III взошел на престол с понятной логикой: были реформы при отце, – чем кончилось? Убийством. И к власти был призван Победоносцев. Иссохший старик с оттопыренными ушами, с сухим дыханием измученного постами великого инквизитора.

В своей программной речи Победоносцев объяснял: Россия – это особая страна: реформы, свободная печать непременно кончаются в ней развратом и смутой.

«Он, как мороз, препятствует дальнейшему гниению, но расти при нем ничего не будет», – писал о Победоносцеве русский публицист. Но «человек-мороз» уже тогда ощущал ярость жаркого светила, надвигавшегося на империю: революция. Кто ей противостоит? Этот ласковый мальчик, совсем не обладающий характером царя? И Победоносцев почитал Николая, будущего монарха, но не смог его полюбить.

И в своем воспитателе Николай не нашел любви. Вместо любви он получил… армию!

Александр III имел прозвище «Миротворец». Он избегал войн, но над обществом прежней громадой высилась армия. Армия, которой всегда была сильна Россия. «Не законами, не цивилизацией, но армией» – так писал граф Витте. «Россия – государство не торговое и не земледельческое, а военное, и призвание его – быть грозою света», – написано было в учебнике для кадетских корпусов. Армия – это прежде всего послушание и исполнительность. И оба эти качества, уже бывшие в робком юноше, губительно разовьет армия…

Наследник престола проходит службу в гвардии. Еще с XVIII века самые знатные, самые богатые семьи России отправляли своих детей в гвардию, в Петербург. Пьянство, кутежи, цыгане, дуэли – джентльменский набор гвардейца. Все дворцовые перевороты в России совершает гвардия. Гвардейцы возвели на престол Елизавету и Екатерину II, убили императоров Петра III и Павла I. Но гвардия не только совершала походы на императорский дворец, во всех великих битвах России – впереди была гвардия.

В сводной роте гвардейского батальона начал служить Николай. Наследник командовал первой полуротой, а второй… Все тот же Александр Волков! Теперь он унтер-офицер. На царской даче «Александрия» Волков учит наследника искусству маршировки.

Николай обожает физические упражнения, он неутомим. Эти «истязания в шагистике» наблюдает из кустов средний брат Георгий. Георгий вечно болен. И, мучительно стыдясь своей постоянной слабости, он прячется и восторженно следит из кустов за старшим братом.

«Мне 20 лет, совсем стариком делаюсь…»

6 мая 1888 года. «Мне 20 лет, совсем стариком делаюсь…»

7 мая. «Этот костюмированный бал мне очень понравился. Все дамы были в белых платьях, а мужчины в красном… Танцевал мазурку и котильон».

Балы, полк… Жизнь – праздник, но…

17 октября 1888 года он первый раз чудом избежит смерти. Страшное крушение царского поезда произошло недалеко от Харькова (и впервые в его жизни эта цифра – 17 – является вместе с бедой).

«Роковой для всех день. Все мы могли быть убиты, но по воле Божьей этого не случилось. Во время завтрака наш поезд сошел с рельсов. Столовая и вагон разбиты, и мы вышли из всего невредимыми. Однако убитых было 20 человек и раненых 16… На станции Лозовая был молебен и панихида».

И опять праздник продолжается: 1889 год.

«Вернулся с бала в половине второго. Проспал первый урок…»

«Очень весело засматривался на ту же цыганку. Вернулся домой в два часа…»

«Удивление проснуться в Гатчине. Вид моей комнаты, освещенной солнцем. После чая у мама фехтовал…»

«Не выдержал и начал курить, уверив себя, что это позволительно…»

«В полночь отправился с папа на тетеревей. Сидел в шалаше, ток был замечательный. Проспал до десяти…»

«6 мая… Сделался членом Государственного совета и Комитета министров…»

Поразительна радость, с которой застенчивый, нежный Николай бросается в разнузданный гвардейский мир. Полковой начальник Николая – брат отца – великий князь Сергей Александрович.

До самой своей гибели дядя оставался начальником в сознании Николая, несмотря на все пороки. Могучий гигант, непререкаемый суровый командир, Сергей Александрович был несчастнейшим человеком. (Глубоко религиозный, он бесконечно страдал от своих наклонностей. Гвардия, замкнутое мужское братство, порождала педерастию и пьянство.)

Традиции русского гвардейского пьянства! Стихи знаменитого героя и кутилы – гусара Дениса Давыдова! Переложенные на музыку, они распевались в гвардейских казармах:

Деды! Помню вас и я,

Испивающих ковшами

И сидящих вкруг огня

С красно-сизыми носами.

Ни полслова, дым столбом.

Ни полслова! Все – мертвецки

Пьют. И, прислонясь челом,

Засыпают молодецки.

Но едва проглянет день,

Сабля свищет, враг валится.

Бой умолк, и вечерком

Снова ковшик шевелится…

Из дневника Николая (во время учений в Красном Селе): «Вчера выпили 125 бутылок Шамп[анского]. Был Деж[урным] по дивизии. В час выступил с эскадроном на военном поле. В пять был смотр военным училищам под проливным дождем…»

Но к ночи – «Снова ковшик шевелится»…

«Проснулся – во рту будто эскадрон ночевал».

Все, как завещал Денис Давыдов: пили «локтями» (ставили рюмки на длину локтя и враз опорожняли), пили «лестницей» (по всей лестнице расставляли рюмки и поднимались наверх, осушая, но часто падали замертво, не дойдя до верха) или допивались «до волков» (раздевшись догола, выскакивали на лютый мороз, куда услужливый буфетчик выносил господам гвардейцам лохань с шампанским, хлебали из одной лохани и выли при сем по-волчьи). Говорили, что эту странную забаву придумал лично великий князь Сергей Александрович, который был славен своим знаменитым, воистину гвардейским пьянством.

Из дневника Николая:

«Такой массы цыган никогда не видел. Четыре хора участвовали. Ужинали, как тот раз, с дамами. Я пребывал в винных парах до шести утра…»

И среди этих жутковатых, шумных забав Николай умудрялся оставаться нежным, целомудренным и… одиноким.

Ожидание любви, идеальной любви…

«Не знаю, чем объяснить, но на меня нашло какое-то настроение: не то грустно, не то весело. Почти таяло, пил чай и читал». Нарушить это одиночество могла только она.

Невысокий молодой офицер быстрым шагом шел в толпе по Невскому проспекту.

А в это время карета градоначальника Петербурга медленно катила по Невскому, и градоначальник внимательно всматривался в лица идущих. Наконец он заметил в толпе молодого офицера: экипаж остановился, и градоначальник, почтительно и твердо, передал приказание отца возвращаться во дворец.

Рассказывает Вера Леонидовна:

«Он обожал прогулки… Ходила сплетня: он встретил на прогулке красавицу еврейку… И завязался роман. Об этом много болтали в Петербурге. Но отец поступил как всегда решительно – еврейку выслали вместе со всеми домочадцами. Когда все это происходило, Николай был в ее доме. „Только через мой труп“, – заявил он градоначальнику. Однако до трупа не дошло: он был послушный сын – и его в конце концов уломали и увезли к отцу в Аничков дворец, а еврейка исчезла из столицы».

«Аликс Г.»

(Дневник молодого человека)

«Аликс Г.» – так он называл ее тогда в своем дневнике.

Я сижу в архиве… Передо мною груда бумаг – все, что осталось от жизни Аликс Г. И они проделали то же путешествие, и на них – пыль страшного Ипатьевского дома.

Бесконечные письма от Николая, сотни писем… Ее дневники – точнее, то, что осталось. Свои дневники она сожгла в начале марта 1917 года, когда погибла империя. Остались лишь краткие записи за 1917 и 1918 годы – последние два года ее жизни… Тетради с выписками из сочинений богословов и философов, строки любимых стихов, переписанные ею: Майков, Фет, Лермонтов, Пушкин, великий князь Константин Романов (знаменитый поэт начала века, писавший под псевдонимом «К.Р.»), Браницкая и опять Пушкин, и опять Фет, и опять К.Р. – круг ее поэтов.

Но вот еще одна особая тетрадь – тоже сборник изречений, но неожиданного философа, властвовавшего над умом и душой блестяще образованной Аликс Г. Это полуграмотный русский мужик Григорий Распутин.

Дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Эрнеста Людвига IV и Алисы Английской – она родилась в Дармштадте в 1872 году.

Холмы, поросшие лесом, спускаются в туманную долину Рейна – места, любимые Гёте. Здесь лежит Дармштадт – крохотная столица крохотного немецкого государства – великого герцогства Гессенского. Тогда, в 1872 году, город утопал в цветах – и во дворцовом музее хранилась нежная «Мадонна» Ганса Гольбейна.

Отец Аликс Людвиг IV, гессенский государь, был женат на Алисе, дочери английской королевы Виктории. Экзальтированная Алиса Английская прославилась своей фанатичной (впрочем, вполне платонической) страстью к знаменитому немецкому философу и богослову Давиду Штраусу. Это было обожествление, столь напоминавшее… обожествление ее дочерью Григория Распутина! И нервность, и ужасающие головные боли – все, что так рано свело в могилу Алису Английскую, – унаследовала ее дочь Алиса Гессенская. Мать передала ей не только свое имя.

К этой семейной экзальтации примешивалась память столетий. В жилах Аликс Г. – кровь королевы Марии Стюарт.

Мать Аликс умерла в 35 лет. Осталась большая семья. Аликс – младшая. Старшая сестра Виктория, названная в честь бабки – английской королевы, вышла замуж за принца Баттенбергского, главнокомандующего английским флотом, вторая сестра Элла готовилась стать женой великого князя Сергея Александровича. И наконец, Ирен, третья сестра, стала женой принца Генриха, родного брата германского императора Вильгельма. Так эти гессенские принцессы соединят родственными узами русский, английский и немецкий императорские дома.

После смерти матери Аликс забирает бабка.

Ее бабка – знаменитая английская королева Виктория… Викторианская эпоха – нравы, стиль мебели и стиль жизни. Королева Виктория безукоризненно соблюдает конституцию: власть принадлежит парламенту, мудрые советы – королеве.

Аликс Г. – любимая внучка либеральной королевы. Белокурая красавица девочка… За светлый характер английский двор зовет ее «Солнечный Лучик», впрочем, немецкий двор за озорство и непокорность звал ее «Шпицбубе» (озорница, забияка). Была ли она – сирота, увезенная от сестер, брата и отца, действительно столь легкой и веселой, или?… Или такой ее хотела видеть бабушка Виктория? И Аликс с хитростью ребенка пошла навстречу ее желаниям?

Но «Шпицбубе» – она была.

Королева Виктория не жалует немецких принцев, и особенно императора Вильгельма. И Аликс, говорившая и думавшая по-английски, должна с улыбкой выслушивать язвительные шутки старой королевы… Но разве может она не тосковать: отец, ее семья. Та большая семья, которая рухнула, когда ей было шесть лет.

Выйдя замуж, она будет стремиться создать такую же большую семью.

Одинокая девочка путешествует по королевским дворцам своих многочисленных родственников. В 1884 году двенадцатилетнюю Аликс привозят в Россию.

Ее сестра Элла выходит замуж за великого князя Сергея Александровича. Внимательно следит император Вильгельм за появлением маленькой белокурой красавицы Аликс при русском дворе. Свадьба Сергея Александровича, брата русского царя, с немецкой принцессой может иметь и продолжение. Наследнику русского престола уже 16 лет. И гессенский род – особый в истории Романовского Семейства. Первая жена императора Павла, умершая при родах, и императрица Мария Александровна, бабка Николая, – тоже гессенские принцессы.

Так они впервые встретились: Аликс и Ники.

Идиллия: он влюбился в нее с первого взгляда. И был день, когда они оказались в Петергофе – на маленькой императорской даче «Александрия».

Уже потом, через год после женитьбы, Николай и Аликс приедут в ту же «Александрию». И Николай запишет в дневнике: «Дождь лил целый день, после кофе пошли наверх… видели окно, на котором мы оба вырезали свои имена в 1884 году». (Она любила чертить кольцом с драгоценным камнем на стекле. В Зимнем дворце на великолепных его окнах можно встретить ее автографы.)

И впоследствии они будут любить старую «Александрию», хранившую дорогие воспоминания.

Окно, и двое глядят в тот день 1884 года. Они стоят у окна и у начала своей судьбы.

Именно после этого Николай поговорил со своей сестрой Ксенией, единственной, с кем подружилась не очень общительная англо-гессенская принцесса. И Ксения дала брату совет.

Он попросил у матери брошь с бриллиантами и подарил Аликс Г. Она приняла. Николай был счастлив, но он плохо знал Аликс. Ее сознание формировалось при пуританском английском дворе: неуступчивость, воинственная суровость, надменность – таковы должны быть качества английской принцессы. Аликс решает, что вела себя неподобающе. На следующий день на детском балу в Аничковом дворце, танцуя, она больно всунула ему в руку брошь. Молча, не сказав ни слова.

И так же молча Николай отдал эту брошь сестре Ксении.

Чтобы забрать назад через 10 лет. У этой броши будет страшная судьба.

Только через пять лет семнадцатилетняя Аликс вновь появляется при русском дворе. Она приедет к сестре Элле. На самом деле – это смотрины. Все эти годы Николай сохранял воспоминание о юной красавице. И добился своего.

«Необаятельная, деревянная, холодные глаза, держится, будто аршин проглотила», – таков услужливый приговор двора. Было объявлено: принцесса не понравилась императрице. Голос императрицы-матери всегда громко звучал, когда император-отец не желал, чтобы слышали его голос.

Все было просто: политика. Политика Александра – союз России и Франции. И принцесса из Орлеанского дома, дочь графа Парижского, – вот желанная партия для цесаревича.

Никто в стране и в семье не смеет перечить властному императору. Тем более мягкий Ники, который ненавидит вступать в конфликты. В Петергофе состоялось решительное объяснение между отцом и сыном. И Ники покорно соглашается не настаивать на браке с Аликс, но… от орлеанской принцессы решительно отказывается. Он выбирает третий путь: ждать – молча, безропотно и безнадежно. Ждать, когда Бог соединит его с Аликс. Это был единственно возможный для него стиль поведения: тишайший, покорный – но бунт.

Его дневник 1889 года открывается фотографией юной Аликс: он вклеил ее уже после ее отъезда. Он начинает ждать.

Сестра Элла (после перехода в православие – великая княгиня Елизавета Федоровна) помогла выйти отвергнутой Аликс из неприятной ситуации. Объявлено: ни о каком предполагаемом браке речь не шла и идти не могла: Аликс не намерена менять свою религию.

Аликс возвращается в Англию. Но самое удивительное – с каким-то странным облегчением. Она объясняет себе: сестра права, она не может так просто сменить религию. Слишком большое место вера занимает в ее жизни.

В следующий приезд белокурой принцессы – через год – несчастному Николаю не разрешают с ней увидеться.

Аликс остановилась у сестры Эллы в подмосковном имении Ильинское…

«20 августа 1890 года. Боже! Как мне хочется поехать в Ильинское… Иначе, если я не увижу ее теперь, то еще придется ждать целый год, а это тяжело!!!» (В отчаянии он ставит три восклицательных знака!)

Ильинское и сейчас существует под Москвой. Несколько недель живет Аликс в имении и с изумлением наблюдает… Слишком тесны связи между Дармштадтом, Лондоном и Петербургом, чтобы не знать подробностей друг о друге. Брак Эллы фиктивен из-за наклонностей мужа, и никогда сестре не суждено иметь ребенка. Но при этом Сергей Александрович изводит ее кутежами и беспричинной ревностью.

Но Аликс с изумлением видит: сестра счастлива, светятся ее глаза. Элла любит мужа, потому что так велит Бог. В любви к несчастному мужу – исполнение заповедей Господних. Преходящие радости жизни и вечная радость служения Богу…

До сих пор стоит Ильинская церковь. Тогда там горели свечи, звучали голоса певчих и две сестры стояли в храме.

Николай продолжает свой «покорный бунт». Итак, он исполнил приказание отца, но… Можно запретить ему с ней видеться, но нельзя запретить ему ждать ее. Из дневника:

«21 декабря 1890 года. Вечером у мама рассуждали о семейной жизни теперешней молодежи из общества. Невольно этот разговор затронул самую живую струну моей души. Затронул ту мечту и ту надежду, которыми я живу изо дня в день. Уже полтора года пролетело с тех пор, как я говорил об этом с папа в Петергофе, и ничего не изменилось ни в дурном, ни в хорошем смысле. Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 г., когда она зимой провела 6 недель в Петербурге. Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты… Единственное препятствие или пропасть между ею и мною – это вопрос религии. Кроме этой преграды нет другой, я почти убежден, что наши чувства взаимны. Все в воле Божьей, уповая на его милосердие, я спокойно и покорно смотрю в будущее».

Его отправляют развеяться в путешествие. Средиземное море, Адриатика, Венеция… Жизнь – праздник! Бал! Бал!

«В гондоле съехали на берег, осмотрели дворец, собор Святого Марка, Академию и прокатились по каналу. Странное впечатление от этого города. Сидели и пили кофе на площади».

Когда он вернулся в Петербург, отец понял, что ничего не изменилось. Значит, пора действовать.

И вскоре в дневнике Николая появляется еще один важный персонаж – «Маленькая К.».

«Я страстно полюбил… Маленькую К.»

Тот канувший в Лету петербургский мартовский вечер, рысаки, подъезжавшие к знаменитому Яхт-клубу. (Блестящие офицеры гвардии, императорская свита и члены императорской фамилии состояли в клубе.) Тогда в марте 1890 года здесь впервые зазвучало имя Маленькой К.

Все члены клуба – балетоманы. Улица, где помещалось Петербургское балетное училище, в течение всего столетия была любимым местом прогулок столичных франтов. Старая традиция петербургской знати: любовница – балерина.

Так же, как гвардия, балет связан с дворцом. Великий князь… (здесь можно подставить разнообразные имена) влюбился в балерину… открыто жил с нею, купил ей дом и прижил от нее детей. Список этих скандальных историй длинный. Директор императорских театров должен быть дипломатом и стратегом – и все время находиться в курсе сложной диспозиции взаимоотношений своих подчиненных с членами императорской фамилии. Придя на балет, публика первым делом интересуется «высочайшим присутствием»: кто сидит в императорской ложе – часто это определяет положение балерины.

Из рассказов Веры Леонидовны:

«Она не была красивой, у нее были короткие ноги. Но глаза! Огромные глаза – две бездны… она манила, эта маленькая очаровательница. Она училась у итальянцев и была великолепна технически. Она протанцевала однажды 32 фуэте и, когда раздалась буря аплодисментов, мило повторила это еще раз. Кто-то сказал о ней: „Она любила балет вообще, а жизнь особенно“. Наоборот: она любила балет особенно, а жизнь вообще. Всю жизнь она стремилась стать великой балериной. Но ее так и не признали великой… Она была щедра во всем, что могло принести ей успех на сцене (и очень скупа в частной жизни). Она всем в театре угождала, делала подарки, была ласкова с рабочими сцены, с гримершами, но… ее не любили. Кроме того, в обществе стало модно фрондировать: когда ее полюбил будущий царь, она была обречена на нелюбовь зала… Моя подруга-балерина пыталась ее ошикать. Это было замечено. И на своем спектакле моя подруга получила огромную корзину цветов. И записку: „Матильда Кшесинская Вас благодарит“. Она умела быть великолепной.

За глаза ее звали «Фея Оленьего парка»: в Оленьем парке французский король Людовик XV содержал свой гарем».

Это была – балетная семья. Ее отец – поляк Феликс Кшесинский. Весь Петербург учился у него танцевать мазурку. Он ставил балеты и танцевал сам со всеми знаменитыми балеринами того времени. К концу века на императорской сцене уже танцевали его дети – Иосиф и Юлия Кшесинские (или «Кшесинская-первая», как будут называть ее, когда стремительно взойдет звезда ее младшей сестры). Из дневника:

«23 марта 1890 г. Поехал в коляске на Елагин остров в конюшню молодых лошадей. Вернулся на новой тройке. Закусывал в восемь часов. Поехали на спектакль в театральное училище. Были небольшие пьесы и балет. Очень хорошо ужинал с воспитанницами».

За этой нескладной фразой – начало романа.

Матильда Кшесинская родилась в 1872 году. Она умрет в Париже в 1971-м, не дожив года до своего столетия. В Париже она напишет мемуары – трогательную историю о любви юной балерины к наследнику престола. Напишет она и о том вечере 23 марта 1890 года – о вечере в исчезнувшей «Атлантиде».

После выпускного бала, где присутствовали император и наследник, были накрыты столы. Неожиданно они остались на ужин. Их усадили за отдельный столик, и вдруг царь спросил: «А где же Кшесинская-вторая?»

Юную балерину подвели к царскому столу, Государь сказал ей несколько комплиментов и добавил, что знаком с ее отцом. Император-отец сам усадил балерину рядом с наследником и шутливо добавил: «Только, пожалуйста, не слишком флиртуйте». К изумлению юной балерины, Николай молча просидел около нее весь вечер.

Романтический рассказ Кшесинской сменим прозаическим повествованием. Итак, царь сам усаживает девушку рядом с сыном и даже напутствует: «Только не флиртуйте…» Яснее не скажешь.

Вера Леонидовна: «Это было обычно. Когда в зажиточных семьях подрастали юноши, в дом брали красивую и, что еще важнее, – чистую служанку… это был опасный век».

Сифилис уносил тысячи молодых жизней, пьянство и бордели были частью гвардейского быта. Здоровье наследника касалось судьбы целой страны. История с еврейкой была грозным сигналом, и отец семьи и страны решил «позаботиться» о сыне. Кшесинская – блестящая кандидатура: роман с будущей звездой балета мог только украсить биографию молодого человека. Но главным было – заставить его забыть гессенскую принцессу. Потому и был задуман этот приход в училище.

Поняла ли юная балерина условия игры? Или все было для нее действительно в романтическом ореоле: наследник, цесаревич! И тогда эту игру вели взрослые. Но при всех вариантах это была игра.

Только летом маленькой большеглазой девушке удалось продолжить роман. В июле 1890 года Матильда Кшесинская была принята в труппу Мариинского императорского театра. В Красном Селе шли учения гвардии, в которых принимал участие Николай. Там императорский балет танцевал летний сезон.

Она знала – это случится во время антракта: великие князья любили приходить за кулисы. И с ними наверняка придет он. Знала – он хочет прийти.

И он пришел. Так они встретились за кулисами. Он говорил какие-то незначащие слова, а она все ждала… И опять на следующий день он был за кулисами, и опять – ничего. Однажды в антракте ее задержали. И когда она вбежала на сцену, разгоряченная, с пылающими глазами… как она боялась упустить своего робкого обожателя… Николай уже уходил. Когда он увидел ее, у него вырвалось ревнивое, беспомощное: «Я уверен, вы только что флиртовали!» И, смешавшись, выбежал… Так он объяснился.

Дирекцию императорских театров возглавлял тогда И.А. Всеволожский. Жил он богатым русским барином, но, ко всеобщему изумлению, за артистками не волочился. У него были другие страсти: он обожал хороший стол, держал повара-француза, любил французскую комедию и итальянскую оперу. Но Александр III был патриотом, и потому на императорской сцене теперь владычествовало национальное искусство. И несчастный Всеволожский должен был полюбить русскую оперу, которую он прозвал «щимоль», и русского драматурга Островского. И он полюбил – с готовностью, потому что всегда желал угодить царю.

И оттого он сразу отметил новую балерину.

Царская Семья занимала первую левую ложу. Ложа была почти что на сцене. И, танцуя рядом, новая балерина Кшесинская-вторая пожирала своими огромными глазами наследника, сидевшего в ложе вместе с отцом. И самое удивительное, это не вызвало никакого неудовольствия у грозного императора. Всеволожский все понял – и с этого мгновения он заботился, чтобы партии в балетах доставались этой балерине. В кратчайший срок она завоюет положение примадонны императорского балета.

«17 июня… Происходили отрядные маневры… Кшесинская-вторая мне положительно очень нравится».

«30 июня. Красное Село. Дело на горке сильно разгорелось… Был в театре, разговаривал с Маленькой К. перед окном [ложи]».

В Париже она вспоминала, как он стоял в окне ложи, а она на сцене перед ним. И опять разговор кончился прелестным ничем. А потом он пришел проститься: он уезжал в кругосветное путешествие.

«1 июля… В последний раз поехал в милый Красносельский театр проститься с К. Ужинал у мама до часу».

Она его не понимала. А все было так просто: ожидание Аликс Г. Он сохранял верность.

Теперь Маленькая К. ежедневно читает газеты – она следит за его путешествием. И вот приходит весть, повергнувшая в изумление Петербург: на улице маленького японского городка на наследника напал полицейский и рассек ему голову мечом. Николай чудом остался жив.

Столица полна слухов. Фантастические версии о некоей любовной истории, недопустимом ухаживании чрезмерно предприимчивого Николая (она, уже понявшая характер своего робкого воздыхателя, не поверила). Наконец, нападавший был объявлен сумасшедшим фанатиком.

«27 апреля 1891 года. Прибыли в Киото: глаза просто разбегаются, такие чудеса видели мы. Видели стрельбу из лука и скачки в старинных костюмах… В девять отправились с Джорджи (греческим принцем Георгием, сопровождавшим его в путешествии. – Э.Р.) в чайный домик. Джорджи танцевал, вызывая визги смеха у гейш».

«Но и во сне воды Джиона текут под моей подушкой». Джион – квартал чайных домиков в Киото, сотни гейш заполняли его улочки. Обитательницы чайных домиков – парчовые куклы в затканных золотом кимоно. Японская эротика – утонченнее и чувственнее грубых предложений любви на европейских улицах… Заканчивается чайная церемония… Все дальнейшее остается тайной…

«29 апреля. Проснулся чудесным днем, конец которого мне не видать, если бы не спасло меня от смерти великое милосердие Господа Бога.

Из Киото отправились в джен-рикшах в небольшой город Отсу…

В Отсу поехали в дом маленького, кругленького губернатора. У него в доме, совершенно европейском, был устроен базар, где каждый из нас разорился на какую-нибудь мелочь. Тут Джорджи и купил свою бамбуковую палку, сослужившую через час мне такую великую службу. После завтрака собрались в обратный путь, Джорджи и я радовались, что удастся отдохнуть в Киото до вечера. Выехали в джен-рикшах и повернули налево в узкую улицу с толпами по обеим сторонам. В это время я получил сильный удар по правой стороне головы, над ухом. Повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблей в обеих руках. Я только крикнул: «Что, что тебе?»… И выпрыгнул через джен-рикшу на мостовую. Увидев, что урод направляется ко мне и что никто не останавливает его, я бросился бежать по улице, придерживая рукой кровь, брызнувшую из раны. Я хотел скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны… Обернувшись на ходу еще раз, я заметил Джорджи, бежавшим за преследовавшим меня полицейским… Наконец, пробежав всего шагов 60, я остановился за углом переулка и оглянулся назад. Тогда, слава Богу, все было окончено. Джорджи – мой спаситель, одним ударом своей палки повалил мерзавца, и, когда я подходил к нему, наши джен-рикши и несколько полицейских тащили того за ноги. Один из них хватил его его же саблей по шее. Чего я не мог понять – каким путем Джорджи, я и тот фанатик остались одни, посреди улицы, как никто из толпы не бросился помогать мне… Из свиты, очевидно, никто не мог помочь, так как они ехали длинной вереницей, даже принц Ари Сугава, ехавший третьим, ничего не видел. Мне пришлось всех успокаивать и подольше оставаться на ногах. Рамбах (доктор) сделал первую перевязку и, главное, – остановил кровь. Народ на улицах меня тронул: большинство становилось на колени и поднимало руки в знак сожаления. Более всего меня мучила мысль о беспокойстве дорогих папа и мама, и как написать им об этом случае».

Поразителен возглас Николая в эту гибельную минуту, записанный им самим: «Что, что?…»

Через 27 лет тот же возглас Николая и тоже в гибельную минуту – когда он стоял в том полуподвале в Екатеринбурге – запишет его убийца Юровский…

Итак, в 1891 году, уже во второй раз в жизни, он избежал смерти. Николай начинает ощущать себя под защитой Его. Он не дает ему погибнуть. Значит, у него иное предназначение?

«1 мая. Токио. Я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика. Мне также, как прежде, люб их образцовый порядок и чистота, и, должен сознаться, продолжаю засматриваться на…, которых издали вижу на улице. Принят микадо в одиннадцать часов…»

Отец велит ему возвращаться в Петербург. И опять все радостно, жизнь – бал. Во Владивостоке он участвует в закладке Великого железнодорожного пути через всю Сибирь. И веселое путешествие по сибирским рекам, с картежной игрой, попойками – праздник вторично избежавшего смерти.

На обратном пути он посетит Тобольск.

«10 июля 1891 года. В семь часов пришли в Тобольск при тусклом, сером освещении; на пристани, как всегда, встретил городской голова с хлебом-солью, граждане города Тюмени, ремесленное общество с блюдами и почетный караул… Сел в коляску, поехал на гору в собор, – по оригинальным дощатым улицам города. Из собора пошли осматривать ризницы, где хранится большинство предметов, относящихся ко времени покорения Сибири. Поехал в музей, здесь меня более всего интересовал колокол, сосланный из Углича за то, что он бил в набат в день смерти царевича Дмитрия…»

Впоследствии и он сам, как этот колокол, будет сослан в Тобольск. В том грядущем, пока еще далеком 1918 году нового XX века, арестованный, он будет пытаться увидеть из-за забора краешек улицы и город, которым любовался в дни юности.

Он вернулся. Не останавливаясь в Петербурге, он приезжает к родителям в Красное Село.

«7 августа 1891 года. Странно было, что не надо никуда ехать, и не будет больше ночлегов с поздними приездами и ранними отъездами».

Прежняя размеренная жизнь вступает в свои права.

«7 декабря. Великолепно выспавшись… после кофе отправились в санках… Наслаждался в своей сибирской дохе…»

«15 декабря. Утром принимал целый воз бумаг из Государственного совета и Комитета министров. Просто не понимаю, как можно поспеть в одну неделю прочесть такую массу бумаг. Я постоянно ограничиваюсь одним-двумя делами, самыми интересными, остальные идут прямо в огонь».

«31 декабря. Не могу сказать, чтоб сожалел, что 1891 год закончился. Он был, положительно, роковым для всего нашего семейства: смерть тети Ольги (матери его друзей, Михайловичей. – Э.Р.)… болезнь и долгая разлука с Георгием (братом. – Э.Р.), и, наконец, мой случай в Отсу – все следовало быстро, одно за другим. И голод присоединился к этим тяжелым несчастьям. Молю Бога, чтобы будущий год не был похож на прежний…»

И опять наступил март.

«5 марта 1892 года. Мама говорит, что меня почти не видит, так много я шатаюсь, но, то не мое мнение, мне кажется, в мои годы так и следует».

«8 марта. Проснулся в обрез к обедне, я так крепко сплю, что меня даже в отчаяние приводит».

Так идет эта рассеянная жизнь. Аликс далеко, миф, мечта, – а рядом эта влюбленная девочка, которая так нравится ему, Сергею, всей его милой компании…

«25 марта. Вернулся в Аничков при снеге, валившемся хлопьями. И это называется весна? Обедал с Сергеем у себя, а потом поехал навестить Кшесинских, где провел полтора приятных часа…»

В тот день Николай отважился на поступок, удивительный для нерешительного молодого человека.

Должно быть, смелое решение было принято во время обеда, о котором он пишет. Вино и эта беседа с другом детства великим князем Сергеем Михайловичем, который не скрывал восторга перед чарами юной балерины… Можно даже представить, о чем они говорили, – ведь в том марте минуло ровно два года, как он впервые увидел Матильду. И можно легко вообразить, что насмешливо посоветовал ему ловелас, блестящий петербургский денди великий князь Сергей…

И Николай решился.

Кшесинская вспоминала тот мартовский петербургский день… Она сидела дома больная, с перевязанным глазом. Романтическую К. мучил в эти дни прозаический фурункул. Служанка доложила, что ее хочет видеть некий гвардейский офицер, господин Волков. Удивленная балерина, не знавшая господина Волкова, все-таки велела провести его в гостиную. И не поверила своим глазам (вернее, одному, здоровому) – в гостиной стоял Николай.

Видимо, цесаревич воспользовался фамилией своего наставника в военном ремесле – все того же Александра Волкова.

Впервые они были одни. Они объяснились, и… более ничего! Через «приятных полтора часа» он, к изумлению Маленькой К., удалился!

На следующий день она получает записку: «С тех пор, как я вас встретил, я прямо как в тумане. Я надеюсь, скоро смогу прийти еще. Ники».

Теперь для нее он – Ники. Начинается прелестная и, что поразительно для нравов, невинная любовная игра. Его товарищи по корпусу приносят цветы от влюбленного. И сам влюбленный теперь частый гость в квартире Феликса Кшесинского. Но каждый раз, когда он приходит, это странно совпадает с отсутствием остальной семьи.

Записки (когда он не приходит) следуют непрерывно. Теперь он называет ее «панночкой».

«Думай о том, что сделал Андрий, обожая молодую панночку».

Он зря тревожит гоголевские персонажи – история казака Андрия, предавшего заветы отца, старого Тараса Бульбы, ради любви к панночке – здесь совершенно неуместна.

Потому что за кулисами его любовной истории все время стоит сам грозный Бульба – отец-император. Хотя, впрочем… Во время встреч с Матильдой он постоянно продолжал мечтать о другой. Против которой был отец, союз с которой был бы предательством «старого Бульбы». Кшесинская была всего лишь лжепанночка. В тайниках его души – истинная панночка по-прежнему – Аликс Г.

И он странно соединил их обеих.

«31 марта. Заехали на короткое время к дяде Мише… Он повел по комнатам своей покойной жены – ничего не тронуто». Здесь он думает об Аликс… Трогательная любовь родителей его друзей Михайловичей, любовь супружеская – это Аликс Г.

«Вернулся в Гатчину. У меня самое непостное настроение (в это время был Великий пост. – Э.Р.). Хорошо еще в этом случае, что живу в Гатчине и в 49 верстах от столицы».

Это – уже Матильда…

«1 апреля… Весьма странное явление, которое я в себе замечаю: я никогда не думал, что два одинаковых чувства, две любви одновременно совместились в душе. Теперь уже пошел четвертый год, что я люблю Аликс Г. и постоянно лелею мысль, если Бог даст на ней когда-нибудь жениться… А с лагеря 1890 года по сие время я страстно полюбил (платонически) Маленькую К. Удивительная вещь, наше сердце. Вместе с этим я не перестаю думать об Аликс, право, можно было заключить после этого, что я очень влюбчив. До известной степени да! Но я должен прибавить, что внутри я строгий судья и до крайности разборчив, – вот это и есть то настроение, которое я вчера назвал непостным».

А пока – веселое общество почти ежедневно собирается по вечерам в комнате Маленькой К. Николай приходит с друзьями Михайловичами: Сергей, Сандро и Георгий. Три великих князя и наследник – в скромной квартире модного учителя балетных танцев… И Ники смешно показывает, как она танцует танец маленьких лебедей.

Вместе с императором Ники уезжает в Данию, и оттуда Матильда получает страстные письма. Но, одновременно с этими письмами, Николай осторожно продолжает разговор с отцом об Аликс.

Император обеспокоен – его игра пока безрезультатна. Не оттого ли начался решительный натиск «панночки»?

«В это время я все больше думала о близости, – будет вспоминать она в Париже. – Я обожала царевича и хотела только одного – моего счастья, каким бы коротким оно ни было».

Да, она сумела наконец заставить Николая принять решение. На Английской набережной был снят «восхитительный отель», где должна была, наконец, закончиться платоническая любовь. Этот отель принадлежал когда-то великому князю Константину Николаевичу и был куплен для танцовщицы Кузнецовой (все, все повторялось)… Маленькая К. уезжала из дома и открыто становилась любовницей цесаревича.

«Отец был убит. Он спросил: отдаю ли я себе отчет, что никогда не смогу выйти за него замуж? И что наша идиллия будет очень короткой? Я ответила: понимаю, но мне все равно. Я хочу испытать все счастье, которое мне отпущено».

Вот так уже в старости описала сцену Кшесинская. Но можно и прозаичнее. Ее отец попросту сообщил ей условия, на которых другой отец, вершивший страной и семьей, разрешил существование связи. И условие это: брак цесаревича должен будет немедленно прекратить все их отношения.

И в этой игре император остался хорошим семьянином.

Итак, она победила. Но победа была началом конца. «Мы устроили праздник-новоселье… И царевич подарил мне водочный сервиз – 8 золотых рюмок, инкрустированных драгоценными камнями…»

«Очень часто он приносил мне подарки. Я отказывалась брать, но он так грустил, что мне… приходилось брать».

Она перестала быть мечтой. И он все больше тосковал о далекой красавице. Жизнь и греза: маленькая доступная Матильда – и высокая царственная принцесса. Маленькая К. исчезает из дневников.

Закончился еще один год его жизни.

«31 декабря. Милый Аничков сиял электричеством. В 7 с половиной пошли к молебну. В 12 часов втроем – я с папа и мама встретили Новый год. Дай Бог, чтобы он был такой же, как этот».

В это время Маленькая К. танцевала партию за партией. Но так и должно было быть – первый юноша России должен был иметь любовницей первую балерину.

Когда великий балетмейстер Мариус Петипа назначил ее танцевать Эсмеральду, он спросил: «Ты влюблена?» – «Да». – «Ты страдаешь?» – «Конечно же, нет!» – радостно ответила Маленькая К. Петипа объяснил ей, что только артистка, которая умеет страдать, может танцевать Эсмеральду.

«Я поняла это позже, – печально вспоминала Матильда, – и тогда Эсмеральда стала моей лучшей ролью».

Да, ей пришлось это понять… Теперь она видела Николая все реже. Но она еще цеплялась за старые связи – в ее доме состоялась веселая помолвка любимого друга Ники – Сандро с сестрой Ники Ксенией…

Они пили шампанское в спальне прямо на полу. Но все это было в последний раз…

Николай уехал в Кобург на свадьбу брата Аликс Эрни. И уже вскоре газеты написали о помолвке цесаревича и Алисы Гессен-Дармштадтской. После возвращения из Кобурга он больше никогда не приходил к Маленькой К.

Они обменялись письмами. Она попросила у него разрешения обращаться к нему, если это будет необходимо. Она осталась предусмотрительной. Он ответил: дни, проведенные рядом с нею, останутся навсегда прекраснейшими воспоминаниями его молодости – она всегда сможет к нему обратиться.

Он попросил Матильду назначить место последнего свидания. Они встретились на дороге из Петербурга в Красное Село. Она приехала в карете из города, а он верхом, из лагеря. «Как всегда в таких случаях, трудно сказать что-нибудь – душили рыдания и не найти нужных слов». Она смотрела ему вслед, а он удалялся, удалялся, все время оборачиваясь в седле.

Так она описала конец.

Послесловие к игре

Но на самом деле отважная Маленькая К. попыталась продолжать: «В своей печали я не была одна. Великий князь Сергей Михайлович оставался рядом со мной, чтобы покровительствовать и помогать. Никогда я не испытывала к нему тех чувств, как к царевичу, но его привязанность, его манеры покорили мое сердце».

Можно изложить трогательное воспоминание опять прозаически: она перешла к тому, кто мог обеспечить ее прежнее положение в балете. Ибо всегда была верна только одному – Балету.

Великий князь Сергей Михайлович руководил Театральным обществом и русским балетом. (К сожалению, одновременно с балетом Сергей Михайлович управлял всей русской артиллерией. «В результате, – желчно острили тогда, – мы имели очень хороший балет, но, к сожалению, не имели артиллерии».)

И вновь ее тень – на пороге дворца. Каждый раз, когда Ники видит своего старого друга Сергея, он должен вспоминать… Впрочем, и сама она часто пользовалась его: «Вы всегда сможете ко мне обращаться».

В мае 1896 года в Москве состоялась коронация и блестящий гала-концерт. На сцене – все лучшее в русском искусстве. Балетный акт должна была танцевать первая балерина России.

Всем было ясно, что Матильда танцевать не будет. Таково было пожелание вдовствующей императрицы – всесильной матери нового царя. Министр двора и директор императорских театров вычеркнули скандальное имя из списка исполнительниц.

Коронационный спектакль был назначен в Большом театре – танцевали акт балета «Жемчужина» в постановке Петипа. И, когда изумленная публика увидела программу, – там стояло имя… Матильды Кшесинской! Она танцевала главную партию! Да, они все сделали – и мать, и министр двора, – чтобы убедить Ники не допустить скандальной ситуации, но… Она слишком хорошо знала своего прежнего любовника.

Она поехала к любимому брату покойного Александра III – великому князю Владимиру. Можно только догадываться, какое оружие она применила, но стареющий донжуан отправился сам упрашивать Николая. С другой стороны выступил любимый друг детства Сергей… И Николай распорядился вписать ее имя.

Так Маленькая К. показала всем прежнюю силу. Да, она умела ладить с Романовыми! И великий князь Владимир Александрович всегда будет служить ей, как, впрочем, и Николай, и Сергей… Он не посмеет противиться даже ее роману с собственным сыном Андреем и согласится крестить их ребенка, которого назовут в его честь Владимиром.

И после этого она не давала забыть о себе. В Михайловском театре, когда ожидали царя, она часто занимала ложу бельэтажа напротив его ложи.

И он ее никогда не забывал. Все-таки она была единственной любовницей во всей его жизни.

13 февраля 1911 года, когда был объявлен ее бенефис – прощание со сценой, он решился сам прийти на этот спектакль и вручить ей традиционный подарок. Накануне бенефиса театр напоминал осажденный город. Было объявлено, что мать Государя приедет на спектакль вместе с ним. Все поняли – вдовствующая императрица решила не дать Николаю встретиться наедине с «этой женщиной». Так ее боялись.

Министр двора вызвал директора императорских театров:

– Государь не должен вызвать к себе в ложу «эту женщину». Если это произойдет, вдовствующая императрица вам не простит.

В день бенефиса прислали подарок от царя – кулон в виде бриллиантового орла. «Этот подарок Государь собирается вручить Кшесинской сам», – так объяснили директору, к его ужасу. Но, когда Николай прибыл вместе с матерью, хитроумный директор вдруг громко спросил:

– Подарок госпоже Кшесинской, Ваше Величество, прикажете передать сейчас? Или во время публичного чествования?

О, как посмотрела мать на несчастного Николая!

– Конечно… Конечно… Можно и сейчас, – беспомощно пробормотал царь.

И торжествующий директор отправился к Матильде и сам вручил этот подарок…

Прощальный бенефис. Сколько раз она будет прощаться со сценой – но до 1917 года престарелая балерина будет продолжать танцевать, несмотря на эти многочисленные прощания. И все это время любыми средствами удерживать около себя Романовскую Семью.

«О ее доме в Стрельне, – рассказывала Вера Леонидовна, – ходили легенды. Сколько юных танцовщиц, начинающих дебютанток прошли через этот дворец! Балерин собирали в огромном зале… Гасли свечи, в темноте открывались двери, и толпа молодых великих князей радостными жеребцами врывалась в комнату – это называлось „Похищение Сабинянок“. „Живые картины“ продолжались до утра в бесконечных комнатах, где уединялись похитители и похищенные».

В Первую мировую войну Сергея Михайловича и Кшесинскую обвиняли в громадных взятках, которые они получали за выгодное размещение заказов на снаряды и пушки. В Стрельне шла большая карточная игра, и там раздавались концессии, ворочали миллионами.

«Скоро ли Сергей будет смещен со своего поста, так все против него… К. опять в этом замешана», – грозно писала Николаю Аликс. Но Николай не выдал Маленькую К. даже ей.

Все эти годы Сергей Михайлович – рядом с Маленькой К. Но на пороге XX века, когда у ветреного великого князя начался серьезный роман, Маленькая К. тотчас позаботилась о новом Романове. В «восхитительном отеле» появился еще один обитатель. Он был также голубоглаз и стеснителен… При первом знакомстве он пролил вино на ее платье, и ей окончательно показалось, что в этом юноше к ней вернулся Ники. Так вошел в ее жизнь великий князь Андрей Владимирович… Они уехали в Венецию, потом в Прованс, и там он купил ей дом на берегу моря – это был третий дом, купленный ей очередным Романовым. Когда они вернулись в Петербург, Сергей Михайлович снова был рядом с нею. А потом у нее родился сын Владимир. Знала ли она точно, чей это был сын? Знала – сын Романова!

В феврале 1917 года состоялся последний прием в ее доме. На следующее утро, когда ее эконом проверял сервиз и серебро, она увидела из окна, как бесконечная толпа загибала на мост – туда, к его дворцу. Потом ей позвонил глава Петроградской полиции, сказал кратко: «Ситуация критическая, спасайте все, что можете».

Вера Леонидовна:

«В дни февраля 1917 года я была на квартире моего знакомца, знаменитого артиста Юрьева… И там несколько дней спасалась Матильда. Она пришла туда переодетая, в жалком пальто, в каком-то платке, с маленьким сыном, собачкой и крохотным ридикюлем. Там лежало все, что осталось у нее от дворцов и несметных богатств…»

И она показала дрожащими, в темных старческих пятнах руками, как Кшесинская держала свой ридикюль.

«Дворец Кшесинской» после Февральской революции заняли большевики. В верхних комнатах было накурено махоркой, по затоптанным лестницам ходили бесконечные посетители, матросы несли охрану. В ее любимой зале, той, где высокое зеркало над каминной доской и зимний сад, в апреле 1917 года была конференция большевиков. И здесь, на ее стульях, сидел Филипп Голощекин, получивший назначение руководить большевиками Урала. Он и будет тем человеком, который решит судьбу двух близких ей людей – Николая и Сергея.

Она не верила в стабильность ситуации, во Временное правительство. Она уезжает из Петрограда вместе с сыном.

На вокзале их провожал Сергей Михайлович. Поезд отходил. Он стоял, в длинном пальто, в шляпе, как видение из того, навсегда исчезнувшего мира.

В Кисловодске ее встречал Андрей. Там же она получила последнее письмо от Сергея Михайловича. Письмо шло очень долго. И в то время, когда она читала, его автор, блестящий петербургский щеголь, в грязных опорках, в кровоподтеках от ударов, с простреленной головой лежал на дне шахты; а другой царственный любовник, обезображенный серной кислотой, нашел пристанище на дне ямы в лесу под Екатеринбургом.

Уже в Париже мечта Маленькой К. наконец сбылась: великий князь Андрей Владимирович женился на ней. Его брат, Кирилл, стал русским императором в изгнании, а она – его законной родственницей…

«Там, у окна, в Кобургском замке»

(Продолжение дневника молодого человека)

В начале 1894 года стало ясно: жить Александру III оставалось недолго. Видимо, это было следствием того ужасного крушения поезда в Борках – он получил тогда ушиб, который развился в смертельную болезнь почек. Надо было срочно готовить брак наследника.

Внезапная смертельная болезнь императора закончила игру с участием Маленькой К.

Заработали дипломаты, – пошла непрерывная переписка между Петербургом и Дармштадтом.

В апреле в Кобурге была назначена свадьба брата Аликс – Эрни с Саксен-Кобургской принцессой Викторией-Мелиттой (в семье ее звали Даки). Император Вильгельм II, английская королева, бесчисленные принцы съезжались в Кобург. На пороге грозного нового века состоялся один из последних блестящих балов королевской Европы.

Россию представлял мощный десант великих князей. Приехал и священник, отец Иоанн Янышев – духовник Царской Семьи. Его присутствие ясно говорило о самых серьезных намерениях прибывших. Прибыла в Кобург и Екатерина Адольфовна Шнейдер – она учила русскому языку Эллу, родную сестру Аликс. В случае успеха дела она должна была обучать русскому языку гессенскую принцессу. И, конечно же, приехала любимая сестра Элла.

Итак, на свадьбе Эрни должна была произойти помолвка Аликс. Это знали все. Из дневника Николая:

«5 апреля… Она замечательно похорошела, но выглядела чрезвычайно грустной. Нас оставили вдвоем, и тогда начался меж нами тот разговор, которого я давно очень желал и… очень боялся. Говорили до 12 часов, но безуспешно: она все противилась перемене религии, она, бедная, много плакала, расстались более спокойно…»

Все утопало в сирени. Холодная прекрасная весна. Так начались эти дни. Несмотря на ее отказ, он был радостно спокоен, он знал, что все их родные за этот брак, и главное – он знал, что она его любит. Было правило, которое он открыл для себя, дважды оказавшись на краю гибели: во всем полагаться на Бога. Этим он будет руководствоваться всю дальнейшую жизнь. Но в те кобургские дни, нарушая это правило, он очень настойчив. Девушка, которую он хотел в жены, была глубоко религиозна. И он щемяще жалел ее, понимая, что значила для нее перемена религии. И, любя ее за это отчаяние и слезы, он своей ласковой настойчивостью помогал переложить на него ответственность за решение.

А она… она много плакала в эти дни.

Впоследствии она много раз будет писать, как трудно ей было принять это решение – поменять религию. Конечно, религия играла огромную роль в ее жизни. Но ведь и ее прабабушки, гессенские принцессы, отправлявшиеся в далекую Россию, меняли религию. И ее сестра Элла, принявшая православие, была счастлива в новой религии. Нет-нет, было еще что-то, отчего она плакала все эти дни. И это «что-то» она не могла выразить словами: натурам экзальтированным, нервным в решающие минуты судьбы дано предчувствовать будущее. Не оттого ли она почти с ужасом, из последних сил, пыталась говорить ему «нет»?

«7 апреля. День свадьбы Даки и Эрни. Началось с того, что я опоздал на завтрак, и мне пришлось идти петухом перед толпой на площади. В 12 часов все собрались наверху, и после подписания акта гражданского брака пошли в церковь. Эрни и Даки – хорошая пара. Пастор сказал хорошую проповедь, содержание которой удивительно подходило к существу переживаемого мной вопроса. Мне в эту минуту страшно захотелось посмотреть в душу Аликс. После свадьбы был фамильный обед… Молодые уехали в Дармштадт. Пошли гулять с дядей Владимиром, доползли, наконец, до замка… Подробно осмотрели музей оружия. Обедали у тети Мари, в мундирах, из-за императора, который штатского не одевает. И затем пошли, скорее перебежали, под ливнем в театр. Давали первый акт „Паяцев“.

Как весело ему было карабкаться на гору в этот замок, а потом вечером перебегать улицу и в мокром мундире сидеть в театре! Ему все было тогда весело, потому что он знал: все должно случиться и уже завтра обязательно случится! И он любил их всех: милый Эрни, милая Даки, милый Вилли, так смешно обожавший мундиры, и милый дядя Владимир…

«8 апреля (число трижды подчеркнуто им в дневнике – Э.Р.). Чудный, незабвенный день в моей жизни! День моей помолвки с дорогой, ненаглядной моей Аликс. После разговора с ней мы объяснились между собой… Какой радостью удалось обрадовать дорогих папа и мама. Я целый день ходил как в дурмане, не сознавая, что, собственно, со мной приключилось… Потом был устроен бал. Мне было не до танцев, ходил и сидел в саду с моей невестой. Даже не верится, что у меня – невеста».

В письме к матери он описал подробнее странное отчаяние и слезы Аликс:

«Она плакала все время, и только от времени до времени произносила шепотом: „Нет, я не могу…“ Я, однако, продолжал настаивать и повторять свои доводы, и хотя этот разговор длился 2 часа, он не привел ни к чему… Я передал ей ваше письмо (письмо датской принцессы, счастливо сменившей свою религию. – Э.Р.), и после того она не могла уже спорить… Она вышла к нам в гостиную, где мы сидели с Эллой и Вильгельмом (ах, как ждал император этого брака! – Э.Р.), и тут, с первого слова, она согласилась. Одному Богу известно, что произошло со мной. Я плакал, как ребенок, и она тоже. Нет, дорогая мама, я не могу выразить, как я счастлив. Весь мир сразу изменился для меня: природа, люди – все мне кажутся добрыми, милыми и счастливыми. Я не могу даже писать, до того дрожат мои руки… Она совершенно переменилась, стала веселой, забавной, разговорчивой».

Он подарил ей кольцо с рубином и вернул ту самую брошь – когда-то подаренную на балу. Она носила его кольцо на шее, вместе с крестом, и брошь всегда была с ней.

Из ее письма в 21-ю годовщину помолвки:

«8 апреля 1915 года. Мои молитвы витают вокруг тебя в нашу годовщину. Ты знаешь, я сохранила… платье принцессы, которое я носила в то утро. И я буду носить твою дорогую брошку».

В 22-ю годовщину: «8 апреля 1916 года. Я хотела бы крепко обнять тебя и вновь пережить наши чудные дни жениховства. Сегодня я буду носить твою дорогую брошку… Я все еще чувствую твою серую одежду… ее запах – там, у окна, в кобургском замке…»

В грязном кострище, где сожгли их одежду утром 17 июля 1918 года, будет найден бриллиант в 12 карат. То, что осталось от броши. Она была с ней до конца.

Но тогда… как он был счастлив тогда! И она тоже старалась быть счастливой. Но все-таки продолжала плакать и в эти дни. Окружающие ничего не понимали. Наблюдая ее слезы, простодушная фрейлина записала в дневник то, что должна была записать: Аликс не любит своего будущего супруга. Да она и сама не понимала своих слез…

«Те сладкие поцелуи, о которых я грезила и тосковала столько лет и которые уже не надеялась получить… Если на что-то я решусь – то уже навсегда. То же самое в моей любви и привязанности – слишком большое сердце, оно пожирает меня…» (Письмо от 8 апреля 1916 года.)

А он – он был безоглядно счастлив. Всю жизнь он весело будет вспоминать, как играл оркестр в кобургском замке и как во время брачной церемонии, утомленный обедом, засыпал дядя Альфред (герцог Эдинбургский) и с грохотом ронял свою палку… Как он верил тогда в будущее! И все эти дяди и тети (королева, император, герцоги, принцы, князья), еще решавшие тогда судьбы народов, толпились в залах кобургского замка и тоже – верили в будущее. Если бы они смогли тогда увидеть будущее!

Молодожены Эрни и Даки, «хорошая пара», уже вскоре разойдутся, сестра Элла погибнет на дне шахты. Дядя Вилли, столь любящий военные мундиры и ожидающий военного союза с Россией, начнет войну с Россией. И дядя Павел, танцующий сейчас мазурку, будет лежать с простреленным сердцем, и сам Ники…

«Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь».

9 апреля Александр Волков был отправлен своим хозяином, великим князем Павлом, передать подарок по случаю помолвки. Он застал Николая и Александру в гостиной: они сидели на диване, держась за руки. Они были поглощены друг другом, и Николай не сразу заметил Волкова: – А, это ты, милый друг Волков!

И Волков был тоже – милый. Все были «милые» (любимое слово Николая).

В это время Екатерина Адольфовна Шнейдер уже занималась с Аликс русским языком. Они спрягали глаголы, и Аликс аккуратно записывала их в тетрадь. Она любила учиться.

Я листаю ее учебные тетради: Аликс училась языку, спрягая три глагола – «забыть», «петь» и «верить».

Забыть! Забыть – все, что она необъяснимо предчувствует. И верить! И петь!

Ее учительница, Екатерина Шнейдер, станет гофлектрисой при императорском дворе и в 1917 году добровольно отправится в ссылку со своей ученицей. В 1918 году за тысячу километров от Петербурга, на дороге к ассенизационным ямам, расстреляют старую гофлектрису.

Счастливейшие дни после помолвки. Поэтическая любовь в стиле Гёте: они ездят с Аликс в шарабане, собирают цветы по окрестностям…

Наступает Пасха… В Страстную субботу приехавшие из Петербурга певчие открывают принцессе торжественную благодать православного богослужения. С певчими приехал фельдъегерь из Петербурга – он привез подарки, письма царя и царицы и орден – ей, Аликс…

12 дней прошли. «20 апреля… Поехал с Аликс на станцию и там простился с нею. Как пусто мне показалось, когда я вернулся домой… Итак, придется провести полтора месяца в разлуке. Я бродил один по знакомым и дорогим мне теперь местам и собирал ее любимые цветы, которые отправил ей в письме вечером…»

«21 апреля. Завтракали… у моего прибора стояла прежняя карточка Аликс, окруженная знакомыми розовыми цветами…»

Аликс уехала в Англию, в Виндзор, к королеве Виктории. Но уже через полтора месяца яхта «Полярная Звезда» подошла к английскому берегу. Это была любимая яхта Николая, и она станет любимой яхтой Аликс и их детей. Яхта вошла в Темзу.

«Проводили целые дни вместе, катались на лодке, устраивая на берегу пикники, – настоящая идиллия… Но затем мы должны были отправиться в Виндзор. Впрочем, не могу жаловаться – бабушка (королева Виктория. – Э.Р.) была очень любезна и разрешила нам выезжать без всяких компаньонов… Признаюсь, я никак не ожидала от нее этого…» Даже пуританский этикет двора королевы Виктории уступил этой любви!

Все это время она вписывает ему в дневник свои любимые изречения: «Счастье и нужду переживают они вместе – и от первого поцелуя до последнего вздоха они о любви лишь поют друг другу». «Всегда верная и любящая, преданная и чистая, и сильная, как смерть».

Так слово «смерть», записанное ее рукою, появилось в его дневнике.

«11 июля. Грустный день расставанья, разлуки после более месяца райского блаженного житья. На „Полярной Звезде“ получил письмо от Аликс. Совсем устал и грустен».

Расставаясь, они договорились писать друг другу. Сказка братьев Гримм: уходящая яхта, башни королевского замка, принцесса и цесаревич…

Отголосок этой сказки сохранился в загаженной охраной, испещренной похабными изображениями уборной в их последнем доме в Екатеринбурге… В 1918 году, после их гибели, в этой уборной за трубами была найдена маленькая книжечка с шифром и надписью:

«Для моего… любимого Ники полезно употреблять, когда он вдали от своего „спицбуп“. От любящей Алисы. Осборн, июль 1894».

Это была книжечка шифров для их будущей переписки (она обожала таинственность), которую дала ему «любящая Алиса» тогда – в счастливые июльские дни в Осборне.

Ники и Аликс – «хорошая пара». Расставшись, они почти ежедневно пишут друг другу письма.

Тонкие листочки с маленькими коронами – их письма. Он пишет ей из замка в Спале, где он охотится, из императорского поезда, который везет его в Ливадию к умирающему отцу… Сотни его писем. И сотни ее ответов… Бесконечные заклинания любви.

В начале октября в Дармштадте Аликс получила телеграмму, срочно вызывавшую ее в Крым: Александр умирал. В Берлине на вокзале ее провожал император Вильгельм (какие у него были надежды!). Он знает твердый, неумолимый характер прелестной Аликс и мягкость милого Ники. Он не сомневается, кто будет руководить в этом союзе. И верит: она не забудет свою родину.

Но он плохо знает гессенскую принцессу.

«Мой народ стал твоим народом, и мой Бог стал твоим Богом». Так ее учило прошлое гессенских принцесс, уезжавших в далекие земли.

Император умирал. В спальню к умирающему медленно идет знаменитый доктор Захарьин. Доктор страдает одышкой, он не может пройти и нескольких шагов, чтобы не присесть, поэтому вся зала по пути в спальню уставлена креслами.

В спальне императора – священник Иоанн Кронштадтский и духовник царя отец Иоанн Янышев. И доктора. Они встретились около умирающего: бессильная медицина и всесильная молитва, облегчившая ему последние страдания.

Все кончено. Двери спальни отворились. В огромном вольтеровском кресле тонет тело мертвого императора. Императрица обнимает его. Чуть поодаль стоит бледный Ники. Император скончался, сидя в кресле.

Глава 3. «Голова кругом, верить не хочется…»

(Дневник молодого царя)

«20 октября 1894 года. Боже мой! Боже мой! Что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого папа. Голова кругом, верить не хочется, кажется до того неправдоподобно, ужасная действительность! Все утро мы провели около него. Около половины третьего он причастился Святых Тайн. О, Господь! Больше часа стоял у его изголовья и держал за голову. Это была смерть святого…»

«21 октября. И в глубокой печали Господь дает нам радость тихую и светлую. В десять часов моя Аликс была миропомазана. Была отслужена панихида, потом другая… Выражение лица у дорогого папа чудное, будто хочет засмеяться. Было холодно, и ревело море.

Было брожение: где устроить мою свадьбу, – мама и я, что все-таки лучше это сделать здесь, пока дорогой папа под крышей дома, а все дяди против, говорят, что мне надо сделать это в Питере».

И дяди победили. Как только умер Александр – сразу становится слышен их голос.

Как всегда, восшествию на престол сопутствовали слухи. По одной версии, вдовствующая императрица хотела заменить Николая своим любимым сыном Михаилом и пыталась заставить Николая отречься.

Но это лишь слухи. Знаменитый министр ее мужа и сына – С.Ю. Витте в своих «Воспоминаниях» привел свою беседу с императрицей о Николае:

«– Вы хотите сказать, что Государь не имеет характера императора?

– Это верно, – отвечает Мария Федоровна, – но ведь в случае чего его должен заменить Миша, а он имеет еще меньше воли и характера».

Так что скорее справедлив другой слух, также вышедший из стен дворца. Александру не было и 50 лет, когда он умер. Этот гигант казался вечен, и когда Николай вдруг узнал о смертельной болезни отца, им овладел страх. Панические его восклицания приводит в своих мемуарах и его друг Сандро… Николай умолял позволить ему отречься от престола. Но Александр был непреклонен: закон о престолонаследии обязан соблюдаться – Николай должен принять трон. И в ответ на покорное согласие Николая ему и разрешили взять в жены гессенскую принцессу.

А потом был Петербург, хмурый осенний день. На перрон Николаевского вокзала прибыл траурный поезд. Среди встречавших гроб Александра – все тот же Витте.

«Новый император прибыл в Петербург со своей невестой, будущей императрицей, в которую, как говорят, он влюблен», – записал Витте.

Предчувствия Аликс начали сбываться: она въехала в Петербург вслед за гробом.

Похороны продолжались долго. Когда митрополит говорил свою очередную длинную речь, вдовствующая императрица не выдержала: с ней начался истерический припадок, и она все кричала: «Довольно! Довольно! Довольно!»

Императора похоронили в Петропавловском соборе. В стране был объявлен годичный траур. Но их свадьба должна была состояться через неделю – в день рождения его матери. До свадьбы они жили раздельно: она у сестры Эллы, во дворце великого князя Сергея Александровича, а он – «в милом Аничковом» вместе с матерью.

«Моя свадьба была продолжением похорон, только меня одели в белое», – скажет потом Аликс своей подруге Вырубовой.

«13 ноября 1894 года. Аничков. В одиннадцать пошли к обедне в нашу милую церковь. Грустно и больно было стоять… зная, что одно место останется навсегда пустое. Словами не выразить, как тяжело, как жаль дорогую мама!.. Виделся с милой Аликс за чаем. Затем простился с ней в восемь часов, больше нельзя видеться! До свадьбы! Мне все кажется, что дело идет к чужой свадьбе, странно при таких обстоятельствах думать о своей собственной женитьбе…»

Но почему так торопились со свадьбой? Почему не подождали положенных сорока дней после смерти отца?

14 ноября был последний день перед началом поста. Пост должен продлиться до начала января. Так что надолго пришлось бы отложить эту свадьбу…

«14 ноября. День моей свадьбы. После общего кофе пошел одеваться. Я надел гусарскую форму и в одиннадцать с половиной поехал с Мишей в Зимний. По всему Невскому войска. Мама с Аликс. Пока совершали туалет в Малахитовой зале, мы все ждали…»

И, наконец, она появилась: серебряное платье с бриллиантовым ожерельем, сверху наброшена золотая парчовая мантия, подбитая горностаем, с длинным шлейфом. И на голове – в огне бриллиантов сквозная корона. Новая императрица.

«В десять минут первого начался выход в Большую церковь, откуда я вернулся женатым человеком… Нам поднесли громадного серебряного лебедя от семейства. Переодевшись, Аликс села со мной в карету с русской упряжью, и мы поехали в Казанский собор. Народу на улицах было пропасть… По приезде в Аничков во дворе почетный караул от лейб-гвардии уланского полка. Мама ждала нас хлебом-солью… Весь вечер отвечали на телеграммы… Завалились спать рано, так как у нее разболелась голова».

Это грубоватое гвардейское «завалились спать» скрывало его смущение, страх перед таинством девства. А она? Он не зря отмечает ее головную боль. Ее фрейлина скажет: «Она бледна и грустна…» В брачную ночь Аликс решает написать в его дневник о своем счастье. Но появляются странные слова: «…когда эта жизнь закончится, мы встретимся вновь в другом мире и останемся вместе навечно…» Ее мучила та же тоска и странный ужас.

«Все полно мира и отрады»

(Дневник молодого мужа)

Вдовствующая императрица постаралась подольше держать их у себя: первое время они жили в Аничковом дворце.

«15 ноября. Итак, я женатый человек…»

«16 ноября. Виделся с милой Аликс за все утро только час. Поехали покататься… Странно сидеть с ней рядом в Питере».

«17 ноября. Невообразимо счастлив с Аликс. Жаль, что занятия отнимают столько времени, которое так хотелось проводить исключительно с нею…»

Она стесняется своего плохого русского языка. Происходит мучительное для деятельной натуры – она должна наблюдать, как вдовствующая императрица и министры руководят ее Ники. Но в его дневнике все чаще слышится ее голос. Она вписывает туда наставления: «Сперва твой долг, потом – покой и отдых…» «Не бойся опасности, Господь близ тебя и охраняет». Гармония их союза – его мягкость и ее твердость.

Годичный траур: нет балов, увеселений, и они предоставлены самим себе. Он – после занятий, «которые отнимают так много времени», а она – весь день. В 3 часа, освободившись от докладов министров и прочих государственных дел (здесь следует вписать «наконец-то»), они выезжают из Аничкова дворца и едут кататься на Невский, потом уже в Зимний дворец, где устраивается их квартира, а потом возвращаются в Аничков. Вечерами он читает ей вслух, как прежде читал ему отец. Когда выпал первый снег, они уехали в Царское Село и там впервые жили одни целую неделю.

В последний день года они сделали запись в его дневнике.

Он: «Вместе с таким непоправимым горем Господь наградил меня счастьем, о котором я не мог даже мечтать, дав мне Аликс».

Она: «Последний день старого года. Какое счастье провести его вместе. Моя любовь выросла такой глубокой, сильной и чистой – она не знает предела. Да благословит и хранит тебя Господь». И стихи Лермонтова: «Прозрачный сумрак, луч лампады, кивот и крест – символ святой. Все полно мира и отрады…»

Любовь заполняет их.

Когда он вступил на престол, от него столько ожидали… Вечное российское ожидание нового хорошего царя! Уже был создан его образ: наследником он пытался ускользнуть из дворца, чтобы спокойно погулять (жаждет свободы!). Еврейка, в которую он был влюблен (не будет угнетать инородцев). Обер-полицмейстера он посадил на гауптвахту на сутки (конец своевольству полиции)… Эти надежды родили бесконечные прошения земств – о всяческих реформах.

И Победоносцев решил: пора осадить! Должно произнести соответствующую речь. Речь, естественно, написал царю сам Победоносцев.

17 января (17!) 1895 года молодой император и новая императрица (крестившаяся в Феодоровском соборе и именовавшаяся теперь Александрой Федоровной) впервые показались стране.

«В милом Аничковом дворце» сошлись представители земств, городов, казачества. Вид множества людей, которые, по утверждению Победоносцева, таили крамолу и которых он должен был осадить, поверг застенчивого Николая в смятение. В барашковой шапке императора лежал текст.

Он начал читать слишком громко, срывающимся фальцетом: «В последнее время в некоторых земских собраниях послышались голоса людей, увлеченных бессмысленными мечтаниями…»

От смущения последнюю фразу речи он вдруг прокричал, глядя в упор на старика, представителя тверского дворянства. При царственном окрике у старика от ужаса вылетело из рук золотое блюдо с хлебом-солью, которые, по древнему обычаю, земцы готовились преподнести новому Государю.

Золотое блюдо, звеня, покатилось по полу, хлеб развалился, и врезанная в него золотая солонка катилась вслед за блюдом. Безукоризненно воспитанный царь сделал то, что надлежало сделать молодому человеку, когда что-то падает из рук старика: Николай попытался поднять блюдо, чем окончательно всех смутил. Министр двора, старый Воронцов-Дашков, поспешно бросился вслед за блюдом. Блюдо поймали.

Знатоки примет горестно вздохнули, ожидая печалей в будущем царствовании.

Граф Ламздорф, будущий министр иностранных дел, запишет в свой дневник:

«19 января 1895 года. В городе начинают сильно нападать на позавчерашнюю речь императора, которая произвела самое тягостное впечатление… И молодую императрицу также упрекают, что она держалась, будто аршин проглотила, и не кланялась депутациям».

Аликс была столь же застенчива, как и ее супруг. Но защищалась от смущения – царственностью.

«Богом посланную дочку…»

(Дневник молодого отца)

Летом они поехали на юг, в Крым, в тот самый Ливадийский дворец, где так недавно умер в кресле отец-император. Мать, брат Миша, Сандро, товарищ его детских игр, и жена Сандро – сестра Ники Ксения. Ксения ждала ребенка.

«31 июля 1895 года. После чая занимался, когда вдруг узнал, что у дорогой Ксении родилась дочь Ирина. Немедленно Аликс и я полетели на ферму. Видели Ксению и маленькую племянницу. Слава Богу, все окончилось благополучно…»

Эта кричащая в колыбели Ирина станет женой Феликса Юсупова, главного убийцы Распутина.

Ждала ребенка и Аликс.

Осенью они вернулись в Петербург, в Царское Село. С этого года и до конца царствования Царское Село – главный дом его семьи. «Милое, родное, дорогое место». В парке, среди маленьких искусственных озер, неподалеку от роскошного Екатерининского дворца, стоял полускрытый деревьями небольшой белый Александровский дворец. В нем они жили. В ночь на 3 ноября из Гатчины туда была вызвана вдовствующая императрица.

«3 ноября, пятница. Вечно памятный для меня день, в течение которого я много выстрадал! Еще в час ночи у милой Аликс начались боли, которые не давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в сильных мучениях, бедная. Я не мог равнодушно смотреть на нее. Около 2 часов ночи дорогая мама приехала из Гатчины. Втроем с ней и Эллой находились неотступно при Аликс. В 9 часов ровно услышали детский писк, и все мы вздохнули свободно! Богом посланную дочку при молитве мы назвали Ольгой».

«6 ноября. Утром любовался нашей прелестной дочкой. Она кажется вовсе не новорожденной, потому что такой большой ребенок, с покрытой волосами головкой».

Русская няня (помощница старшей няни-англичанки) сказала, что «покрытая волосами головка» – непременная примета будущего счастья девочки.

В 1918-м ей «повезет» – она будет стоять рядом с матерью в той полуподвальной комнате. «Царица и Ольга попытались осенить себя крестным знамением, но не успели. Раздались выстрелы». (Из показаний стрелка охраны А. Стрекотина.)

Дочка растет. Фотография, сделанная им: Аликс и рядом с матерью, на слабых ножках, крошечная Ольга. И он по-детски все сравнивает ее с дочерью своей сестры: «21 марта 1896 года. За обедней привели своих дочек к Святому Причастию. Наша была совершенно спокойна, а Ирина немного покричала».

«1 апреля. Ксения принесла Ирину к ванне нашей маленькой. Они весят то же самое, 20 фунтов, но наша дочка толще».

Рождение совпало с концом траура. Блестящий бал состоялся в Зимнем дворце: тысячи приглашенных, оркестр играет полонез, церемониймейстер трижды ударяет в пол своим жезлом, арапы в белых чалмах распахивают двери. Все склоняются в поклоне: появляются он и она.

Аликс по-прежнему плохо говорит по-русски, и пребывание на людях – труд для нее. Она царит дома, в Царском Селе.

Страной правит мать и ее люди. Есть версия: зажатая железной волей мужа, властолюбивая мать наконец-то распрямилась. На самом деле все трагичнее и проще. Вдовствующая императрица (тетя Минни – так звали ее в Романовской Семье) слишком хорошо знала своего сына. И боялась, что кто-то непременно станет влиять на доброго Ники (Аликс она тогда в расчет не принимала). Им мог быть великий князь Сергей Александрович – прямолинейный ретроград – или другой брат покойного царя – Владимир, столь же очаровательный, сколь неумный. Или милый, но легкомысленный третий брат Александра, Павел. Влияние любого из них могло стать роковым для империи. В себя эта деятельная женщина верила, она многому научилась у Александра III.

В дневниках Витте есть красочное описание: «Спросите матушку» – так отвечает Николай Витте по поводу назначения очередного министра.

И в другом месте, и опять в трудную минуту: «Я спрошу мою матушку».

Мария Федоровна проявляет прозорливость: ее протеже при Ники становится Сергей Юльевич Витте, министр финансов ее мужа. Витте – это целая эпоха: сторонник реформ, либерал, точнее – умеренный либерал, каким и должно было быть после мороза, который свирепствовал при Александре III. Витте знал: в России нельзя слишком быстро менять температуру. Но главным советчиком оставалась мать.

На первых порах императрица-мать старается всюду появляться рядом с сыном. Вера Леонидовна:

«В то время вдовствующая императрица вдруг удивительно помолодела. Весь Петербург занимала тогда эта загадка. Говорили, что эта потрясающая женщина решилась на операцию, которую сделали ей в Париже. Она услышала об этой операции от будущей английской королевы – принцессы Александры, точнее сказать, увидела ее плоды. Несмотря на возраст, принцесса буквально потрясала всех своим молодым лицом. Это чудовищная операция: сначала острой ложечкой снимают с лица эпидермис, и лицо превращается в сплошную рану. Рану примачивают, подлечивают, и на лицо наносят прозрачный лак. С этим новым, нежным и чистым лицом приходится обращаться очень бережно – чтоб не попортить лак. А дальше еще мучительней: расширяя волосяной канал, вставляют длинные ресницы. Вся операция требует героизма».

Бедной женщине пришлось решиться на эту боль – рядом с молодым императором должна была быть молодая мать.

Она стоит рядом с сыном в начале его царствования, умная и властная, а потом… потом ей выпадет все страшное, что может выпасть на долю матери: смерть всех сыновей, внука и внучек и гибель империи, которую всю жизнь создавал ее муж. Она будет жить в Копенгагене, последняя оставшаяся в живых русская императрица, обломок великого кораблекрушения.

«Все, что произошло… кажется сном»

В древнем Успенском соборе в Москве венчаются на царство русские государи.

6 мая со всей большой Романовской Семьей императорский поезд отбыл в Москву.

«6 мая 1896 года. В первый раз после свадьбы нам пришлось спать раздельно. Очень скучно… Встал в 9. После кофе отвечал на телеграммы. Даже на железных дорогах они не оставляют в покое. В Клину дядя Сергей (его бывший командир великий князь Сергей Александрович, ставший московским генерал-губернатором. – Э.Р.) встретил нас. Приехали в Москву в 5 часов, при ужасной погоде: дождь, ветер и холод…»

По обычаю перед торжественным въездом в Москву для коронования Государь и Государыня должны жить в старом Петровском дворце, находившемся за Тверской заставой, в версте от тогдашней Москвы. Здесь, во дворце-замке, построенном Екатериной Великой в память победы над турками, – с готическими окнами, романтическими башнями, они жили три дня.

«7 мая. Проснулись той же безотрадною погодой… Принимали громадную свиту Генриха (брата императора Вильгельма. – Э.Р.), принцев – Баденского, Вюртембергского и Японского…»

Королевская Европа и весь остальной мир съезжались на коронацию русского самодержца.

И вот наступил день торжественного въезда в Москву. Впервые вышло солнце: вспыхнули бесчисленные золотые купола московских церквей.

Раннее утро. Молодая императрица – золотые волосы до пояса – стоит у готического окна, глядит на башни Петровского замка. Продолжение все той же сказки! Но пора садиться в карету.

Теперь из окна Петровского дворца наблюдает слуга великого князя Павла, Александр Волков. Впоследствии он все это опишет: конвой в черкесках, царь на коне, и в каретах – две женщины: мать и жена. И вокруг – мундиры империи. Вся эта сверкающая процессия двинулась в Кремль.

«9 мая. Первый тяжелый день для нас – день въезда в Москву. К 12 часам собралась вся ватага принцев, с которыми мы сели завтракать. В 2 с половиной – тронулось шествие. Я ехал на Норме, мама сидела в первой золотой карете, Аликс – во второй – тоже одна».

В эти дни произошло странное событие. Они посетили величайшую святыню России – Троице-Сергиеву лавру. Но в Лавре их… никто не встретил. Спохватились, когда царь уже вошел на территорию Лавры. Все это случилось из-за несогласованности устроителей коронационных торжеств, но… Но знатоки примет опять отметили: Сергий Радонежский не встретил нового царя.

«13 мая. Поселились в Кремле… Пришлось принять целую армию свит понаехавших принцев. Да поможет нам милосердный Бог, да подкрепит он нас завтра и да благословит на мирную трудовую жизнь».

После записи он поставил три восклицательных знака и крест. Венчание на царство, венчание с Россией для религиозного Николая – один из величайших дней жизни.

14 мая 1896 года. Шествие из Кремля к Успенскому собору. В малой бриллиантовой короне – императрица-мать, и четыре генерала несут ее порфиру. А потом под крики «ура» в собор вошли они – Николай и Александра.

«Великий, торжественный, но тяжелый в нравственном смысле для Аликс, мама и меня день.

С 8 часов утра были на ногах. Погода стояла, к счастью, дивная. Красное крыльцо представляло сияющий вид. Все, что произошло в Успенском соборе, хотя и кажется сном, но не забывается во всю жизнь».

Горели свечи… херувимское пение… Из рук митрополита он принял большую корону и надел ее на голову. Она опустилась перед ним на колени. Он снял корону – и дотронулся ею до ее головы. И вновь корона на его голове. А на ее золотистых волосах уже сверкает маленькая бриллиантовая корона. Четыре фрейлины укрепляют ее золотыми шпильками. Они сели на троны в древнем соборе, и императрица-мать поцеловала Ники. Потом поцелуй прежней императрицы коснулся щеки Аликс…

Как молоды, как счастливы они были…

С Красного крыльца трижды, в пояс, они поклонились народу.

«В 3 часа пошли в Грановитую палату к трапезе… Обедали у мама, которая отлично выдержала все это длинное испытание. В 9 часов пошли на верхний балкон, откуда Аликс зажгла иллюминацию на Иване Великом. Затем последовательно осветились башни и стены Кремля».

Гессенская принцесса смотрела на золотой купол великого собора: сверкала в огнях столица полумира – древняя столица Европы и Азии.

Императрица-мать действительно отлично выдержала все это длинное испытание. Ее выдержка понадобилась ей и на следующий день.

«17 мая… Час с четвертью шли поздравления дам. Началось с великих княгинь, потом фрейлины, городские дамы… Ноги немного побаливали…

Поехали в Большой [театр] на торжественный спектакль. Давали по обыкновению первый и последний акт «Жизнь за царя» и новый красивый балет «Жемчужина»…

Этот «новый красивый балет» – и был тот самый, в котором, к изумлению публики, на сцену вышла Кшесинская.

В тот вечер мать еще раз поняла, как мягок ее Ники.

Но следующее утро, 18 мая, стерло из ее памяти и злополучный балет, и торжествующую Матильду. 18 мая стал одним из страшных дней царствования ее сына.

По ритуалу после коронации происходит народное гулянье с раздачей бесплатной еды, сладостей, пряников… Место для гулянья было выбрано за чертой города, на Ходынском поле.

Древнее: «хлеба и зрелищ» – Цезарь и народ.

На Ходынском поле стояли палатки, цветастые, со сладостями. И кружки должны были давать – коронационные, с гербами, и все бесплатно. Но между палатками и собравшейся в ночь с 17-го (17!) толпой находились забытые рвы. Забытые благодаря разгильдяйству властей. Много пришло людей на даровое угощение… Сошлось, сгрудилось не менее полумиллиона, так спрессовались – ядром не пробить. Все ждали, когда начнется раздача подарков. И тут раздались крики – задыхались люди в толпе. Кто-то решил – лакомства дают! И поднаперли. Сдвинулась груда тел, и попадали люди в ямы, а по головам, по раздавленным грудным клеткам – толпа…

На рассвете вывозили на телегах трупы раздавленных.

Через 22 года, также на рассвете и также на телегах, повезут их трупы…

Когда днем министр Сергей Юльевич Витте садился в экипаж – ехать на продолжение празднеств, – ему уже сообщили о двух тысячах погибших на Ходынском поле. Но когда блестящие экипажи подъехали к Ходынке, все уже было тщательно убрано, никаких следов катастрофы. Сверкало солнце, в павильоне – вся знать Европы, и гигантский оркестр исполнял кантату в честь коронации. На поле толпилась разодетая публика, присутствовал и Государь. Около него неотступно был генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, устроитель торжеств коронации.

Николай был смущен и подавлен – это отметили все.

«18 мая 1896 года. До сих пор все шло как по маслу, а сегодня случился великий грех: толпа, ночевавшая на Ходынском поле в ожидании начала раздачи обеда и кружек, наперла на постройки, и тут произошла страшная давка, причем ужасно прибавить – потоптано около 1300 человек. Я об этом узнал в десять с половиной… Отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12 с половиной завтракали, а затем отправились на Ходынку, на присутствование на этом „печальном народном празднике“…

Смотрели на павильоны, на толпу, окружавшую эстраду, музыка все время играла гимн и «Славься».

Переехали к Петровскому [замку], где у ворот принял несколько депутаций… Пришлось сказать речь. Обедали у мама. Поехали на бал к Монтебелло (французскому послу. – Э.Р.)».

Сколько мистики в его судьбе! Хотя бы это зловещее для него число – 17!

17 октября – крушение поезда в Борках, когда он чудом остался жив. 17 января он столь неудачно первый раз показался русскому обществу. 17 октября 1905 года – конец самодержавия, в этот день он подпишет Манифест о первой русской конституции. 17 декабря – гибель Распутина. И 1917 год – конец его империи. В ночь на 17 июля – гибель его самого и семьи. И эта страшная кровь во время коронации – в ночь с 17 мая.

Впрочем, императрица-мать весьма рационально поняла причину ходынской катастрофы. Она хорошо усвоила принципы правления мужа. Командная система (самодержавие) действует только тогда, когда вершину пирамиды венчает Страх. Со смертью императора ушел Страх. И как организм высокой температурой сообщает о своей болезни, так грозной катастрофой объявила система о самом для нее убийственном: уходит Страх. Слабый царь.

И мать решила: Страх должен вернуться. Должно быть жестоким наказание. Виноват великий князь Сергей Александрович, родной брат ее мужа? Тем лучше. Именно он должен быть примерно наказан. И тогда вернется Страх.

Она потребовала немедленного создания следственной комиссии и наказания виновных. Николай согласился. И еще она потребовала отмены всех увеселений и вечернего бала у французского посла Монтебелло.

Вот какой разговор скрыт за его записью – «Обедали у мама».

«Ушли от мама…»

И тогда впервые против вдовствующей императрицы выступила Аликс. Она не позволит отдать на растерзание мужа любимой сестры. Она не позволит отменить увеселения. Прав Сергей Александрович: все должно происходить, будто ничего не случилось. Коронация случается раз в жизни, бал должен состояться (в глубине души она гнала это новое кровавое предзнаменование: сначала свадьба после похорон, а теперь трупы на Ходынском поле… она надеялась, что бал и музыка, и эти торжества прогонят воспоминания…). И Николай опять согласился. «Поехали на бал к Монтебелло»…

Да, к ужасу друзей нового императора… Николай и Аликс танцевали на этом балу.

И по-прежнему неотступно рядом с Николаем – великий князь Сергей Александрович: Москва уже прозвала его «князь Ходынский».

Зато в следующие дни…

«19 мая в 2 часа поехали с Аликс в Старо-екатерининскую больницу, где обошли все бараки и палатки, где лежали несчастные, пострадавшие вчера…»

«20 мая… В 3 поехал с Аликс в Мариинскую больницу, где осмотрели вторую по многочисленности группу раненых…»

Он щедро жертвует на пострадавших. Но страна отметила только одно: «Поехали на бал к Монтебелло». Мать была права.

Существует такое понятие: царский характер. Это сумма качеств, которая должна производить впечатление мощной воли. У Николая этого не было. «Рыхлая жалость», «паралич воли» – так говорили о нем одни. Другие возражали – коварен. На самом деле он был упрям… Его трагедия: будучи упрямым, он не умел сказать четкое «нет» в лицо просителю. Он был слишком деликатен и хорошо воспитан для грубой определенности. Вместо отказа он предпочитал промолчать. И, как правило, проситель принимал молчание за согласие. Николай же лишь выжидал следующего, который разделил бы его точку зрения.

И тогда тотчас принимал решение. В результате первый проситель, принявший молчание за согласие, клял коварство Государя. Именно так было в истории с Кшесинской. Когда мать и министр вычеркнули имя балерины из коронационных торжеств, он промолчал – не мог обидеть мать. Но он ждал. И когда его дядя Владимир пришел просить за Матильду, Николай тотчас же согласился. Такая же история была с Ходынкой. Это он сам, понимая состояние Аликс, решил продолжить праздник, но не посмел возразить своей матери. А потом как бы уступил требованиям Сергея Александровича. Но легенда о его безволии была создана, и она пройдет через всю его жизнь. «Нецарский характер» с самого начала слился с его образом.

Он назначил следственную комиссию и во главе ее поставил графа Палена, протеже вдовствующей императрицы.

Но тут же последовал контрудар. Владимир и Павел, дяди царя, сообщили, что немедленно покидают двор, если Сергей Александрович пострадает в результате следствия.

Безопасный ультиматум: они знали – им не придется подавать в отставку. За спиной была Аликс.

В это время деликатный Ники без устали раскланивался в противоположные стороны, пытаясь всех примирить: доклад Палена исчез в недрах архивов. Но зато обер-полицмейстер Москвы, человек великого князя Сергея Александровича, был уволен. Но зато сразу после Ходынки, к ужасу матери, он отправляется в имение «князя Ходынского» – в Ильинское.

Он не хотел быть царем, он не хотел огорчать мать, он не хотел, чтобы были убитые, он не хотел, чтобы Аликс печалилась… И все это случилось.

Праздник убиенных

(Продолжение дневника молодого царя)

И сейчас под Москвой осталась эта широкая аллея с вековыми деревьями, ведущая в усадьбу, в знаменитое Ильинское. Остались столетние липы в парке и старинная церковь.

«3 июня. День свадьбы дяди Сергея и Эллы».

Шумно отмечали этот день в Ильинском… Дети бегали по усадьбе. Это было новое поколение Романовской Семьи.

Заканчивался XIX век, и уже незримо возводились декорации нового страшного века, и на сцену выходили его действующие лица…

Один из Романовых ХХ века: пятилетний мальчик в бархатных штанишках. Это Дмитрий, сын младшего брата Александра III – великого князя Павла. Он был рожден здесь, в Ильинском, и стал причиной гибели своей матери.

Это случилось еще до брака Николая с Аликс.

И ныне с вершины холма к Москве-реке спускается эта тропинка. На реке можно найти полуразвалившиеся мостки. Вот сюда, к мосткам, жарким летом 1891 года, радуясь солнцу и утру, сбежала молодая женщина – греческая королевна Александра, жена великого князя Павла.

Когда она садилась в лодку, начались преждевременные роды. Вскоре в усадьбе лежало обряженное тело мертвой Александры. Но мальчик появился на свет. И остался жить. Его нарекли Дмитрием.

Как удивительно сложатся судьбы у всех, кто сейчас собрался на праздник в Ильинском. И страшно.

Отец Дмитрия, великий князь Павел, будет вскоре выслан из России. После смерти Александры у него – скандальный роман с женой адъютанта великого князя Владимира. Павел решит на ней жениться. Но вдовствующая императрица будет неумолима. К ней придется присоединиться братьям Павла – Сергею и Владимиру. Это первый скандал в Романовском Семействе, который придется судить бедному Ники. Николай вынужден будет выслать из России «милого дядю Павла».

Но сын Павла Дмитрий останется в России и вместе с сестрой будет воспитываться в семье Сергея Александровича и Эллы.

У этой пары не могло быть своих детей, и всю свою нежность Элла и Сергей Александрович обратили на Дмитрия и его сестренку.

В дни революции 1905 года у Большого театра встанет с бомбой эсер Каляев. Все рассчитано: вот засветились в метели яркие фонарики кареты великого князя, и Каляев с бомбой бросился наперерез карете и… увидел в карете вместе с Сергеем Александровичем Эллу и детей! Каляев не посмел бросить бомбу. Идиллический террорист идиллического XIX века! Но в другой раз, когда Сергей Александрович поедет один, Каляев не промахнется…

После убийства мужа Элла посвятит себя созданию монастырской обители, и Дмитрий будет жить у другого родственника – у царя Николая II. «Папа и мама» – так он будет называть Ники и Аликс. Дмитрий даже станет женихом старшей дочери Николая Ольги, которую сейчас вынесла кормилица, и она таращит глазенки на мальчика.

И Николай всегда будет любить этого красавца и франта. В нем будет все, чего никогда не было в самом Ники: Дмитрий – истинный гвардеец, дуэлянт, сердцеед, кутила.

Николай не отдаст ему Ольгу, но сердце отдаст. И в тобольское заключение Николай возьмет с собой письма любимца – насмешливые письма юного повесы: «Дорогой дядя. Я страшно, страшно благодарен тебе за твое милое письмо. Я был так доволен получить его, что почтил его вставанием. И во все время его чтения почтительно стоял, согнувшись пополам. Ужасно рад, что вы приезжаете сюда – уж очень хочется вас видеть… Воображаю шляпу, которую моя сестра (Ольга. – Э.Р.) напялила себе на свою породистую голову… Еще раз благодарю за письмо. Над твоим я много посмеялся, но все-таки из почтения пустил свой смех на букву «э»: «хэ-хэ-хэ», а не «ха-ха-ха»… Ну а засим крепко обнимаю тебя, ручки тети покрываю сладострастными поцелуями и прошу ее не забывать своего «сына»…»

Через 6 лет после этого письма «сын» Дмитрий будет участвовать в убийстве самого дорогого человека для «мамы Аликс» – Григория Распутина. «Он еще раз убил свою мать», – скажет о нем Аликс.

Но сейчас 1896 год – мальчик возится на лугу, и с ним играют еще двое мальчиков. Их привез в усадьбу князь Константин Константинович.

Вся читающая Россия знает этого человека под псевдонимом «К.Р.». Его романтические стихи – в девичьих дневниках и альбомах. Сама императрица старательно переписывает их в свои тетради. Романсы Чайковского, Алябьева написаны на его слова…

В Мраморном дворце – любимом доме К.Р. – не раз бывал его знакомец, писатель Федор Достоевский. И вот что записал К.Р. однажды в своем дневнике: «В нем (Достоевском. – Э.Р.) есть что-то таинственное, он постиг что-то, что мы все не знаем.

Он был осужден на казнь, такие минуты не многие пережили. Он уже распростился с жизнью – и вдруг, неожиданно для него, она опять ему улыбнулась… Достоевский ходил смотреть казнь Млодецкого (И. Млодецкий был казнен в 1880 году за покушение на М.Т. Лорис-Меликова – одного из самых блестящих сановников Александра III. – Э.Р.)… Мне было бы отвратительно сделаться свидетелем такого бесчеловечного дела… может быть, ему хотелось мысленно пережить собственные впечатления? Млодецкий озирался по сторонам и казался равнодушным, Федор Михайлович объясняет это тем, что в такие минуты человек старается отогнать мысль о смерти, ему припоминаются большей частью отрадные картины, его переносит в какой-то жизненный сад, полный весны и солнца. Но чем ближе к концу, тем неотвязнее, мучительнее становится представление неминуемой смерти… ужасен переход в иной неизвестный образ… Мне как-то грустно стало от слов Федора Михайловича и возобновилось прежнее желание испытать самому последние минуты перед казнью, и быть помилованным… мне бы хотелось пережить все эти страдания, они должны возвышать душу, смирять рассудок…»

«Испытать самому последние минуты перед казнью» К.Р. не удастся. Но вот детям его, резвящимся сейчас на лугу…

Старшему сыну Иоанну поэт К.Р. посвятил «Колыбельную»:

Спи в колыбели нарядный,

Весь в кружевах и шелку,

Спи, мой сынок ненаглядный,

В теплом своем уголку…

В этой длинной «Колыбельной» были странные строки:

В тихом безмолвии ночи

С образа, в грусти святой,

Божией матери очи

Кротко следят за тобой…

Сколько участья во взоре

Этих печальных очей,

Словно им ведомо горе

Будущей жизни твоей

(курсив мой. – Э.Р.).

И еще:

Спи же, еще не настали

Годы смятений и бурь!..

(курсив мой. – Э.Р.).

К.Р. умрет в 1915 году – Бог его миловал, и он так и не узнает, что будут означать его пророчества.

Тот, кто «лежал в колыбели нарядной» – Иоанн (Иоанчик – как нежно звали его в семье), его братья Константин и Игорь – в «годы смятений и бурь!» – погибнут на дне грязной шахты. После жестоких побоев их сбросят туда еще живыми.

И рядом с ними на дне этой шахты будет умирать хозяйка усадьбы, тетя Элла.

Элла! Одна из пленительнейших женщин того, ушедшего времени. Французский посол в России Морис Палеолог влюбленно писал:

«Мне вспоминается, как я обедал вместе с ней в Париже… около 1891 года. Я так и вижу ее, какой она тогда была: высокой, строгой, со светлыми, глубокими и наивными глазами, с нежным ртом, мягкими чертами лица, прямым носом… с чарующим ритмом походки и движений. В ее разговоре угадывался прелестный женский ум – естественный, серьезный и полный скрытой доброты».

По легенде, на дне шахты Элла перевяжет платком разбитую головку Иоанчика – того, кто когда-то лежал «весь в кружевах и шелку» в Мраморном дворце – любимом доме поэта К.Р.

Весело в Ильинском. Иоанчик и Константин бегают по лугу с Дмитрием.

А на коленях у великого князя Павла таращит глазенки еще один будущий убиенный – младенец Игорь, младший сын К.Р. Впрочем, расстреляют и дядю Павла.

На резвящихся детей смотрят: благостно – Ники и жадно – Аликс. Как мечтает она о сыне!

Праздник жизни продолжается. Они путешествуют. Австрия – визит к престарелому императору Францу-Иосифу; потом навестили бабушку и дедушку Ники (то есть датского короля и королеву) и оттуда в Англию к другой бабушке – королеве Виктории. Объезд королевских фамилий закончился визитом в республику – Францию.

Ходынка, которую потом столько раз припомнят ему в России, – на Европу не произвела впечатления. Во Франции их принимали восторженно – в открытой коляске красавица императрица, молодой Государь и очаровательная девочка… Это был первый визит в Париж русского царя после злополучного визита его деда – Александра II, когда в него стрелял поляк Березовский, – мстил за угнетенную Польшу.

Теперь никто не стрелял, напротив: толпы восторженного народа, овации… Только свободная республика может так восторгаться монархом. Даже заложили мост в честь отца.

«25 сентября произошла закладка моста, названного именем папа. Сидели в большом шатре… Отправились втроем в Версаль. По всему пути от Парижа до Версаля стояли толпы народа. У меня почти отсохла рука прикладываясь (он был в форме и прикладывался к козырьку фуражки. – Э.Р.).

Прибыли туда в 4 с половиной и прокатились по красивому парку, осматривая фонтаны… Действительно есть сходство с Петергофом. Залы и комнаты дворца интересны в историческом отношении».

Его поразило сходство с Петергофом, а ее – «историческое отношение»…

Она постояла на балконе дворца, куда в дни Революции ворвавшаяся толпа заставила выйти королевскую чету…

В Париже Аликс рассказали о месте, где когда-то был ров, куда свозили гильотинированных… Она представила их вместе в яме: Дантон… Робеспьер… Жирондисты… Они осмелились казнить своего короля. Что ж, Бог покарал их безумием – они убили друг друга… Она никогда не забывала все это. Через двадцать лет, когда она услышит об отречении Ники, она будет повторять по-французски: «Abdique» (отрекся)… Тайники души…

1896 год заканчивался, Аликс ждала ребенка, она верила: будет мальчик. Как она жаждала этого мальчика. Но…

Дневник: «29 мая 1897 года. Второй счастливый день в нашей семейной жизни… В 10 утра Господь благословил нас дочкою Татьяной. Весит 8 с половиной фунтов и длиной в 54 сантиметра. Читал и писал телеграммы…»

На свет появилась еще одна убиенная.

Неосуществимость мечтаний

(Продолжение дневника молодого царя)

Он все еще правил силой умершего отца, но уже курился невидимый вулкан: волнения в армии (о которых не писали – армия всегда должна быть верна) и страшный голод 1898 года (о котором писали много).

Счастливый праздник продолжался. В эти годы он много охотился.

Дневник: «20 сентября. Итог убитой дичи: 100 оленей, 56 козлов, 50 кабанов, 10 лисиц, 27 зайцев. 253 за 11 дней».

Но уже началась в его стране другая охота (и трофеи здесь тоже были самые серьезные) – охота за людьми. Как только пошел отсчет XX века…

В феврале 1901 года убит министр просвещения. Убит бывшим студентом. Студент объяснил, что Московский университет был недоволен реакционными взглядами министра. Через год убит министр внутренних дел Сипягин. Гибнет финский генерал-губернатор, а потом и новый министр внутренних дел Плеве. Так начала действовать террористическая организация социалистов-революционеров.

Молодой царь ведет себя как-то странно. Он почти не скорбит, он будто тотчас забывает о своих погибших министрах.

В его дневнике – разгадка: «Нужно со смирением и твердостью переносить испытания, посылаемые нам Господом для нашего же блага» (написано после убийства Сипягина).

«На то Его святая воля» (после убийства Плеве).

Все та же главная черта мировоззрения: все определено Богом в этом мире – судьбы народов и судьбы людей. И нам не познать промысел Божий и то благо, которое скрыто в каждом его деянии.

Это помогает ему смиряться со странной неосуществимостью любых своих начинаний. Уже тогда он чувствует: что бы он ни делал, ни предпринимал, каковы бы ни были его добрые намерения – все исчезает, становится противоположностью или попросту идет прахом.

Как завещал отец, сразу по восшествии на престол он принимает закон против пьянства. Пьянство – «русская болезнь», как ее называли в Европе. Закон был хорош, но пьянство не исчезло, попросту люди стали платить больше за водку – пили по-прежнему и разорялись. Следующий закон предложил все тот же неугомонный Витте – он перевел русский рубль на золотое обеспечение. Русская валюта должна была стать (и стала) в ранг европейских валют. Теперь в Европе русские богачи производили фурор – тратились состояния, прокучивались имения в парижских ресторанах, «русская белуга пошла метать золотую икру». Но в результате почему-то разорялись благородные люди, потомки лучших семейств. И те самые золотые монеты, на которых был отчеканен профиль Николая, все больше правили его страной.

Хождение в народ

Именно тогда у него и у Аликс появляется это недоверие к богатым. Тогда, на пороге века, у него возникает эта идея: «Народ и царь, и между ними – никого». На пороге века возникает его странное правдоискательство.

Однажды в разговоре с кем-то из великих князей он узнает, что существует титулярный советник с презабавной фамилией Клопов. Этот Клопов все время пишет ему письма, где красочно рассказывает о казнокрадстве в мукомольном деле. Письма эти, естественно, до Николая не доходят, но неутомимый правдоискатель продолжает писать. Николай рассказывает об этом Аликс, они читают вслух письма, поражаясь чистоте этого неизвестного, простого человека: может быть, он найден, человек из народа, может быть, он пришел к ним сам?

Титулярного советника привозят к царю. Тихий, застенчивый, маленький Клопов с ласковыми глазами так напоминал невысокого застенчивого человека, который встретил его в кабинете. Они были похожи – жалкий титулярный советник и «властитель полумира».

Николай отправляет Клопова с секретным рескриптом – ему даны тайные и самые широкие полномочия. Клопов едет инспектировать Россию. Он должен понять причины неурожаев, выяснить злоупотребления чиновников и привезти правду царю. Причем не «губернаторскую правду» – правду бюрократии, но истинную, народную, которую таят от царя. И Клопов поехал.

«В России все секрет, но ничего не тайна». И вскоре уже вся страна знала о таинственном Клопове. Толпы людей с прошениями осаждали царского посланца.

Но Клопов был всего лишь титулярный советник, который знал только мукомольное дело. С ним обходительно побеседовали высокие чиновники, обещали устранить все беды в любимом им мукомольном деле. И растроганный Клопов привез из недр России такую «истину» своему патрону: «Министр внутренних дел Плеве и все его министерство одушевлены наилучшими намерениями».

Так началось это опасное правдоискательство. После поездки Клопова он еще раз смог сказать себе: неосуществимость мечтаний…

И так во всем. Его грозного отца угодливо называли «Миротворец» за то, что он умел избегать войн. Николай взошел на трон с той же идеей. На пороге века он прочел сочинения некоего И. Блоха. Блох, промышленник и философ, писал о невозможности вести локальную войну в новой Европе. Война XX века, если она начнется, обязательно станет глобальной. «Победитель не избежит ужасных разрушений, поэтому каждое правительство, которое нынче готовится к войне, должно готовиться и к социальной катастрофе». Блох предсказывал, что война может стать гробом для великих европейских монархий. Николай принял Блоха. Разговор произвел на него впечатление.

Именно тогда с подачи все того же Витте рождается его «Воззвание к державам». Николай предложил Европе всеобщий мир.

Об основной идее «Воззвания» Витте писал в своих «Воспоминаниях»: «Вся Европа представляет одну мирную… Европа не тратит массы денег на соперничество разных стран, не представляет военного лагеря, каким она является сейчас… Европа дряхлеет под тяжестью взаимной вражды и международных войн… и скоро другие нации, Америка и Япония, будут относиться к Европе с почтением, но таким… как к одряхлевшей красавице».

Но идея всеобщего мира скоро закончится… войной с Японией.

В 1899 году рождается третья дочь, Мария. Долгожданного сына все нет. С тремя девочками Царская Семья вступает в XX столетие. В том же 1899-м умирает от туберкулеза брат Николая – Георгий, и теперь наследником престола становится младший брат – Михаил.

Осенью 1900 года в Крыму опасно заболел Николай. У него оказался тиф.

Он умирал. Уже возник вопрос: кто наследует престол. Это был странный вопрос для Аликс: конечно, их старшая дочь Ольга. Будет, как в Англии, где правит бабушка, королева Виктория… В конце концов, у самих русских было столько императриц! Но Витте объясняет: должен править Михаил. Таков закон о престолонаследии, принятый Павлом I. Вся ненависть Павла к матери – императрице Екатерине Великой – в этом законе: русский трон не может занять женщина. Но возникает деликатная подробность: Аликс беременна. На этот раз она твердо верит: родится сын. Но закону, оказывается, это безразлично. Будет править тот, кто является престолонаследником в момент смерти монарха.

Теперь Витте – ежедневный гость в Ливадийском дворце. В ялтинской гостинице поселяются министры. Они курсируют между

Ялтой и Ливадией и кажутся Аликс воронами, которые ждут добычу.

Но Николай выздоровел – в третий раз избежал смерти. После его болезни мечта о сыне завладевает всем существом Аликс. И тогда появляются черногорские принцессы…

Дочери черногорского князя учились в России – в знаменитом Смольном институте.

Милица и Стана – так звали черногорок (впрочем, при дворе их язвительно называли «черногорка номер 1» (Стана) и «черногорка номер 2» (Милица). Обе они вышли замуж за великих князей из клана Николаевичей: Милица – за слабогрудого Петра Николаевича, а Стана – за его брата, Николая Николаевича. Николаша – так называли его в большой Романовской Семье. Николай Длинный – в армии и при дворе, кто с иронией, кто с восхищением. Гигант, с зычным голосом, любимец армии – великий князь Николай Николаевич…

С черногорками Аликс чувствовала себя царицей. Вместо вежливого холода двора – поклонение, обожание. Черногорки окружили ее умелым раболепием. Когда она заболела желудочной болезнью – ухаживали за ней, как последние служанки…

Черногорки привезли со своей таинственной родины непоколебимую веру в сверхъестественное. Там, на высоких горах, поросших диким лесом, всегда жили ведьмы и колдуны, там есть люди, которым дано беседовать с мертвыми и предсказывать судьбу живых. Все это было внове воспитаннице скептической королевы Виктории – ее обворожил этот новый таинственный мир. Но главное – черногорки сулили исполнение мечты: Аликс жаждет наследника? Нет ничего легче – надо только найти подходящего человека, обладающего силой. Экзальтированная, романтичная Аликс всем существом втягивается в новую игру. Кровь Марии Стюарт пробудилась.

Началось с иностранца, более привычного для гессенской принцессы, некоего месье Филиппа, родом из Лиона. Месье Филипп прославился своими чудесами во Франции (черногорки узнали о нем в Париже от военного атташе русского посольства).

Характер Аликс: если поверила – то безоглядно, целиком. Она поверила: заклинаниями месье Филиппа она получит желанного сына.

Русская церковь осуждает затеи с магами и колдунами. Но черногорки объяснили: «Месье Филипп не является колдуном. Колдун – это отщепенец Бога, он опасен, он не осеняет себя крестом, не причащается в церкви. Через него показывает свою силу дьявол. Но иное – знахари. Знахарь – христианин. И потому он творит не от себя, но от Бога…» Никто во дворце не решается выступить против этой наивной лжи. Филипп появляется в Петербурге. Несмотря на сомнительное его образование и такие же рекомендации, пришедшие от французских властей, Филипп получает звание доктора медицины и чин действительного статского советника. При дворе начинают рассказывать забавное: месье Филипп поселен в царской спальне, дабы своими молитвами приблизить рождение наследника. Императрица-мать вынуждена побеседовать с Ники и потребовать удаления француза из России. Как всегда, Ники согласился, но Филипп остался. Царь не решился лишить любимую Аликс надежды – Филипп продолжал врачевать.

И счастье – она почувствовала, что беременна. Она боялась посоветоваться с врачами, чтобы не спугнуть чары месье Филиппа. Но беременность протекала так странно, что пришлось обратиться к врачам. Оказалось, это была лжебеременность – она была беременна мечтой. И вот наконец-то! Врачи подтвердили: она ждет ребенка. Филипп предсказал мальчика.

5 июня 1901 года она родила четвертую дочь, Анастасию. Француз объявил – это особый знак: рождение девочки вместо мальчика, которого обещали звезды, лишь доказывает необычную судьбу девочки.

Но француз был слишком цивилизован. Черногорки понимают: нужно что-то более таинственное и странное.

Во дворец привезен Митька Юродивый. Черногорки объясняли ей: «Юродивые Христа ради» существуют только в этой стране. Притворяясь безумными, они порой творят непотребство – ходят в рубище и даже голыми, чтобы посмеяться над жалким видимым миром, получить поношение от людей. Они открывают нам противоречие между глубокой Божьей правдой и поверхностным мирским здравым смыслом. Но в их устах, в их нечленораздельной речи надо искать слово Господа. Они – Блаженные, им дано пророчествовать и свершать чудеса.

Но Аликс еще не превратилась в московскую царевну, бессвязная речь Митьки утомляет ее.

Появилась Дарья Осипова.

Вера Леонидовна:

«Тогда все жили чудесами. Это мистическое чувство возникает, наверное, при конце века. А может, оно было предчувствием крушения „Атлантиды“. Обожали спиритические сеансы, нюхали кокаин… Мы увлекались тогда Дарьей Осиповой… Эта Осипова билась в падучей и тогда выкрикивала свои пророчества. Мы переписывали ее заклинания, они у меня до сих пор лежат… Купаться в реке „во время грозы и новолуния“ – это был ее рецепт для зачатия… Еще она рассказывала, как сделать зелье, чтобы превращаться в ведьму и летать по ночам. Я помню, она рассказывала это так бытово, так просто: „черемшина… дурман… ведьмина трава…“ Кстати, от нее пошло предсказание, что при последних трех русских царях каждое 12-летие будет переворачиваться русская история. И вот судите сами, мой друг: 1894 год – Николай вступает на престол. На 12-м году царствования – Конституция 17 октября 1905 года, заканчивается русское самодержавие, еще через 12 лет – 1917 год и конец империи. Еще через 12 лет, в 1929 году, к власти окончательно приходит наш новый царь – Сталин. 1941 год – начинается война. 1953 год – Сталин умирает, приходит Хрущев. Мне так интересно было бы дожить и узнать, что с нами случится через 12 лет…»

Вера Леонидовна не дожила, но через 12 лет был свергнут Хрущев. И пришел Брежнев. Но это уже был не царь. Это была пародия, кукла. И при нем, видимо, 12-летний закон последних русских царей перестал действовать.

Откровения, уходящие в языческую Русь… Вещее бормотание знахарки научит Аликс находить потом смысл в бормотании Распутина. И непонятные рассказы о непотребстве юродивых станут оправданием распутинскому разгулу…

Так все эти чародеи готовили приход «Святого черта». Видимо, вся эта пагубная игра вызвала беспокойство у Иоанна Кронштадтского.

Святой Серафим

Отец Иоанн Кронштадтский рассказал им об истинном Святом и чудотворце – о Серафиме Саровском, посмертная слава которого уже гремела по Руси.

Серафим – Старец, умерший в 1833 году в Саровской пустыни. «Укрепляясь в богомыслии, в непрестанном славословии Божьем и чтении божественных книг, неоднократно удостоен был Серафим видений духовных, он исцелял и пророчествовал…»

С 18 лет, уйдя из дома, пошел Серафим (а тогда еще Прохор Мошнин, Серафимом он стал, придя в Обитель) на поклонение в великий град Киев, в Святую Печерскую лавру… А потом долго жил в безмолвии в Саровской пустыни… Он учил: «Душу надо снабдить Словом Божьим – это и есть хлеб ангельский, им и питается душа».

Он был кроток и светлорадостен – Старец. «Душа, исполненная отчаяния, делается безумной, кто победит страсти – победит и отчаяние». Уныние, отчаяние – грешны.

Серафим ходил, окруженный девственницами – этими счастливыми Христовыми невестами.

И пошли толки о Серафиме. Забеспокоилось светское начальство, повелело духовным властям допросить Серафима, и тайна Святости сделалась предметом полицейского розыска. Вскоре дело прекратили, ибо не было никакого дела. Но будто Серафим сказал тогда: «Сие обстоятельство и означает, что близок конец моей жизни». И вскоре он тихо умер.

Вот таким-то образом во время розыска и появились в Департаменте полиции пророчества отца Серафима…

Аликс поверила сразу: Старец Серафим, находящийся у Божьего престола, заступится за них, и Святая Русь получит наследника. Кроткий Серафим входит в их жизнь…

Со всем своим темпераментом добивается Аликс его канонизации. И на торжества в Саров по случаю свершившейся наконец канонизации Старца решено отправиться всей Семьей. Как верила Аликс в эту поездку! Они ехали поклониться мощам Святого и молить о сыне, о продолжении рода.

16 июля 1903 года императорский поезд подошел к станции Арзамас, и оттуда Семья двинулась в Саровскую пустынь и Дивеевский монастырь.

К поездке долго готовилось Министерство внутренних дел во главе с министром Плеве. И, как обычно на Руси, спецслужба все превратила в фарс. Последовали предписания жителям селений по пути следования Царской Семьи: «украшать арками въезды в село, флагами дома свои, группироваться по обе стороны дороги, приветствуя…» и т. д. Срочно красились избы, крылись тесом и даже железом. Принимались строжайшие меры по охране. Была продумана и встреча. Во время торжественной церемонии на вокзале случайно (!) из пальто министра Плеве, которое нес его лакей, вывалился заряженный револьвер. И раздался выстрел. Хитрый Плеве сыграл точно! Звук выстрела вызвал страшные воспоминания, и царь по достоинству оценил меры предосторожности, предпринятые заботливым министром.

Но эти полицейские игры прошли мимо них. Они видели лишь восторженные толпы, стоящие вдоль дороги, и море людей – полтораста тысяч, – собравшихся в монастыре. Впрочем, этих уже не сгоняли. Очевидец – писатель В.Г. Короленко, пришедший туда с паломниками, описал энтузиазм гигантской толпы, приветствовавшей царя.

Саровское путешествие произвело огромное впечатление на Николая и Аликс. В молитвах провели они три дня на Саровской земле.

В святом пруду ночами купалась императрица, прося Серафима о рождении сына, Николай сидел на берегу. В серебряной воде белело ее тело.

Тихая благодать – у могилы Святого и эти покойные дни в Сарове…

На Саровской земле Аликс постигала удивительное понятие – «Старец». Старец – твой заступник перед Богом. Ты вручаешь ему волю свою, лукавый свой разум, и он, ощущая непрерывную связь с Ним, направляет тебя. Старец – твой путеводитель, тот, кто несет ангельский хлеб душе твоей.

Старец Серафим был рядом с ними – они ощущали его присутствие, слышали его тихий голос: «Человек по телу подобен зажженной свече, она должна сгореть, и он должен умереть. Но душа его бессмертна, и попечение наше должно быть более о душе, нежели о теле».

Преподобный Серафим объявлен покровителем Царской Семьи. Говорят, когда Серафим умирал, он попросил, чтобы тело его бросили, как падаль, на съедение диким животным; он был кроток и смиренен.

В 1920 году его мощи были вскрыты и конфискованы. Так, уже после смерти, вместе со всей русской церковью «он принял скорбь и унижение». След его мощей безнадежно затерялся – они считались уничтоженными. И вот через 70 лет они обнаружились в подвалах Музея атеизма, разместившегося в Казанском соборе.

Один из сотрудников обратил внимание на большой прямоугольный предмет, обшитый холстом. Он стоял в углу, заваленный гобеленами. Вскрыли холст. Под ним оказался деревянный постамент, где под марлей и ватой глазам изумленных работников Музея атеизма предстали нетленные мощи. Это был полный остов человека: сохранились борода и волосы, частицы мышечной ткани. На черепе был монашеский куколь, на груди медный крест, на сложенных крестообразно руках атласные рукавицы, на которых было вышито золотом: «Святый отче Серафиме, моли Бога о нас…»

Через 70 лет после своей смерти Серафим был канонизирован. Через 70 лет после надругательства вернулись его нетленные мощи… И все это он предсказал.

Предсказания… Тогда в Сарове Николай узнал некоторые удивительные предсказания Святого. Витте рассказывает в своих «Воспоминаниях», что, когда он уехал заключать мирный договор в Портсмут, ему вдогонку было послано рассердившее его наставление: пусть-де он не волнуется и знает, что Святой Серафим предсказал – мирный договор будет заключен.

Департамент полиции тоже представил царю предсказания Серафима.

Среди них было одно, особенно поразившее Николая. Вот что предсказал о грядущем его правлении удивительный Старец: «В начале царствования сего монарха будут беды народные, будет война неудачная, настанет смута великая внутри государства. Отец поднимется на сына и брат на брата. Но вторая половина царствования будет светлая, и жизнь Государя долговременная».

Что почувствовал Николай, когда всего через год пророчество начало сбываться? Сначала война неудачная, потом великая смута… Может быть, потому, зная предсказания Святого Старца, мистически настроенный царь будет так спокоен в дни самых страшных бедствий?

Когда он перестал верить? И когда понял, что последние слова предсказания были попросту дописаны для него в Департаменте полиции?…

И узнаем ли мы, что же предсказал в действительности Серафим Саровский?

Первая война

В 1904 году началась первая его война – русско-японская. Сын «Миротворца», так ненавидевший войну, решает воевать.

Впоследствии Витте вспоминал: Николая толкали на захваты земель в Маньчжурии, уговаривали, что маленькая Япония никогда не осмелится напасть на Россию.

Витте и мать объясняют ему опасность ситуации. Николай соглашается и предлагает Витте составить проект урегулирования отношений с Японией. Царь уезжает в Польшу, в охотничий замок, и пока он там убивает диких зверей, готовится убийство людей.

Витте составляет проект, который исчезает в недрах архива.

Переговоры с Японией, за которые ратовали мать и Витте, провалены.

Из дневника Николая:

«26 января 1904 года… В 8 часов поехал в театр – шла „Русалка“. Очень хороша. Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этой ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на рейде „Цесаревича“, „Палладу“ и т. д. и причинили пробоины. Это без объявления войны?! Да будет Бог нам в помощь!»

«27 января. Утром пришла телеграмма о бомбардировке Порт-Артура. Всюду проявления единодушного подъема духа».

Спокойные записи. Его уверили – японцы воевать не умеют. И его министры спорят: сколько японских солдат стоят одного русского солдата – два или полтора.

Но уже вскоре ему приходится записать в дневнике: «Больно и тяжело».

Последовали невиданные доселе поражения русской армии и гибель флота.

Испанское слово

Итак, «Николая толкали на захваты земель в Маньчжурии». Но кто скрывался за этим безликим – «толкали»?

Когда министр внутренних дел Плеве (Департамент полиции входил в состав его министерства) погибнет от бомбы, в его архиве обнаружат копии всех бумаг, касавшихся Дальнего Востока. «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». Такова была фраза министра Плеве, сказанная накануне войны одному из сановников. «Нам нужна…» Но кому?

В своих «Воспоминаниях» все тот же Витте рассказывает любопытный эпизод: в бытность премьер-министром он боролся с еврейскими погромами. Естественно, ему должен был помогать Департамент полиции. И помогал… Но в то же время от одного из чиновников Департамента Витте с изумлением узнает, что борющийся с еврейскими погромами Департамент полиции одновременно изготавливает прокламации, призывающие население… к еврейским погромам! Эти прокламации тайно переправляются в провинцию. Страшный погром евреев в Гомеле начался именно с этих прокламаций. Существовали силы, действия которых не дано было проконтролировать даже премьер-министру…

Вот удивительный рассказ Веры Леонидовны: «Мой тогдашний друг (она пленительно произносит слово „друг“, улыбаясь вековому воспоминанию. – Э.Р.)… он был очень близок к графу Витте. И он доказывал, что множество событий, случившихся в царствование Николая, связаны с тайными действиями «камарильи». Это забытое ныне испанское слово, которое любил граф Витте, обозначало группу влиятельных интриганов при дворе испанского короля Фердинанда VII. Оно стало нарицательным. «Камарилья» в России – это вырождающиеся знатнейшие фамилии. Они боялись потерять богатство и власть, ненавидели новое время – этот непонятный капитализм. Именно они составляли ближайшее окружение Николая и Александры. Мой друг считал, что в России, как во всякой стране, где существуют вековые традиции консерватизма, давно сложился тайный союз крайне правых, то есть «камарилья», с секретной полицией. Вот почему, когда Александр II готовил Конституцию, полиция «не уследила», и он был убит… Мой друг рассказывал, как уже при Александре III в тщательно охраняемом Гатчинском дворце постоянно появлялись записки террористов с угрозами царю. Так укрепляли царя в его ненависти к либералам, подбрасывая эти бумажки через секретную полицию… Мой друг утверждал, что Департамент полиции вышел из-под контроля царя в конце века, когда секретная полиция начала засылать провокаторов в революционные организации. Именно тогда родилась зловещая практика: провокаторы направляют бомбы ничего не подозревавших революционеров на неугодных «камарилье» царских чиновников.

В то время, говорил мой друг, «камарилья» и тайная полиция провели целую серию опасных интриг. Одной из них и была японская война…»

«Ниспосланное утешение…»

Война началась – и тотчас сработало вечное правило российской бюрократии: когда замышляется нечто хитроумное, результат будет прямо противоположным. Война, затеянная, чтобы предотвратить революцию, – разбудила ее.

И вот тогда, в разгар страшных поражений, в смуте наступающей революции, – свершилось…

Это случилось в «Александрии», в том маленьком летнем дворце, где Николай четырнадцатилетним мальчиком услышал песню о старухе-смерти и где когда-то влюбленные юноша и девочка вырезали на стекле свои имена. И вот там днем 30 июля 1904 года… «Императрица, – вспоминала Вырубова, – едва успела подняться из маленького кабинета по винтовой лестнице, как родила Наследника».

Из дневника:

«30 июля. Незабвенный великий для нас день, в который так явно посетила нас милость Божья. В час с четвертью дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем. Все произошло замечательно скоро, для меня, по крайней мере. Нет слов, чтобы достаточно благодарить Бога за ниспосланное Им утешение в эту годину трудных испытаний…»

Командир кирасиров, генерал Раух, вспоминал слова Николая:

«Императрица и я решили дать наследнику имя Алексей, надо же как-то нарушить эту череду Александров и Николаев». Так шутил счастливый отец и почетный председатель Русского Исторического общества. Действительно, цари с именами Николай и Александр правили Россией целое столетие.

Но с именем «Алексей» дело обстояло непросто. Имя «Алексей» было не в почете в Романовском Семействе. После того как по велению Петра Великого был тайно убит его сын и наследник Алексей, Романовы избегали давать это имя наследникам престола. Существовала версия о проклятии романовскому роду, которое успел прокричать перед гибелью убиенный царевич Алексей… Но Николай решился на это имя, так как его давно привлекал образ другого Алексея – царя Алексея Михайловича.

Незадолго до рождения наследника состоялись знаменитые костюмированные «Исторические балы». Залы Зимнего дворца заполнили «бояре и боярыни» времен первых Романовых… Николай появился в сверкающем золотом и каменьями одеянии царя Алексея Михайловича. Аликс – в осыпанном драгоценностями платье жены Алексея, царицы Натальи Кирилловны. Для Николая это был не просто маскарад, но воспоминание о его любимом царе. Царь Алексей, своей религиозностью, добротой и благонравием заслуживший прозвище «Тишайшего» и столь много сделавший для государства, но не жестокостью, яростной волей, подобно Великому Петру, а кротостью и постепенными реформами… И Николай дал сыну его имя…

Из дневника:

«Крестины начались в 11.00. Утро было ясное, теплое… Перед домом на дороге у моря встали золотые кареты и по взводу конвоя – гусар и атаманцев…»

Конвой при рождении – и будет при смерти.

Швейцарец Жильяр, будущий воспитатель Алексея, в то время давал уроки его сестрам. И вот в комнату, где он занимался с девочками, пришла царица с ребенком. Наследнику было полтора года. Это был принц из сказки – с белокурыми локонами и большими серо-синими глазами.

Но потом швейцарец редко видел волшебного мальчика. Слухи о какой-то болезни бродили по дворцу.

Однажды мальчик вбежал в классную комнату… И тотчас следом за ним появился опекавший его дядька-матрос. Мальчик схвачен, его уносят, в коридорах слышен его негодующий крик… И он опять исчезает на месяцы.

Разгадка приоткрылась Жильяру во время царской охоты в Спале (замок в Польше, где с древности была охота польских королей и где любил охотиться царь). Семья жила в этом старинном охотничьем замке. Охота, бесконечные увеселения… На одном таком празднестве Жильяр вышел из бальной залы во внутренний коридор замка.

Он очутился как раз перед дверью, из-за которой слышались отчаянные стоны. Через мгновение швейцарец увидел Аликс: она приближалась бегом, придерживая мешавшее ей длинное платье. От волнения она не заметила Жильяра.

Это была тайна, которую охраняла вся Семья: вскоре после рождения сына врачи установили то, чего Аликс боялась больше всего на свете, – ее ребенок унаследовал болезнь, которая была в ее гессенском роду и которая передается только отпрыскам мужского пола (т. е. наследникам тронов – насмешка судьбы над королями!). Неизлечимую болезнь – гемофилию. Когда Жильяру доверили наконец воспитание Алексея, врач наследника, доктор Деревенко, подробно объяснил ее симптомы: оболочка артерий гемофиликов так хрупка, что любой ушиб, напряжение, падение, порез вызывают разрыв сосудов и могут стать началом конца. Эта болезнь – проклятие гессенского рода…

Она родила сына, она так мечтала о нем, и она же – причина его грядущей неотвратимой смерти… В этом разгадка ее быстро прогрессирующей истерии.

Теперь оставалось надеяться только на чудо. И Аликс со всей страстью верила в это чудо: болезнь будет излечена, а пока не надо, чтобы знали о ней. Святой Серафим не оставит их – непременно пошлет того, кто спасет наследника великого трона.

Лик Серафима Саровского висит в кабинете Государя.

Семья покидает Петербург. Затворяется в царской резиденции в окрестностях столицы. Болезнь мальчика становится государственной тайной.

Как она ждет Избавителя!

И тогда начали доходить до нее отрадные слухи: где-то в глуши, в Сибири, на широкой реке Тобол, в небольшом селе Покровском живет Он – Старец…

Так на пороге первой революции, в огне проигранной войны появляется Григорий Распутин. Чтобы в огне другой гибельной войны и на пороге другой революции – исчезнуть.

Репетиция гибели империи

Революция началась с таинственного (как много раз придется повторять это слово, рассказывая о жизни последнего царя) события, известного под названием «Кровавое воскресенье».

Немного истории.

В 1881 году социалист Зубатов, потрясенный убийством Александра II, отказывается от социалистических идей и приходит на службу… в полицию.

В дни коронации Николая полковник Зубатов уже был начальником Московского охранного отделения. Бывший социалист задумал фантастический опыт: бороться с социалистами за влияние на рабочих при помощи… полиции! И полиция начинает создавать рабочие союзы.

Теперь при забастовках полиция старается держать сторону рабочих. Зубатов заставляет капиталистов идти на уступки. И добивается успеха. В 1902 году тысячи рабочих заполнили древние площади Кремля. Исполняли хором «Боже царя храни». Молились о здоровье Государя императора на коленях, обнажив головы. Генерал-губернатор Москвы, великий князь Сергей Александрович, благодарил рабочих за верность престолу. Газеты Европы с изумлением писали о невиданном зрелище – полицейском социализме… Но, как всегда в России, реформатор Зубатов в конце концов был уволен со службы. Однако его союзы продолжали жить.

И вот в 1905 году в Петербурге, в среде зубатовских рабочих союзов, появляется священник Гапон. В эти трудные годы военных поражений и оскудения Гапон призывает рабочих пойти к царю с петицией, рассказать о бедствиях простых людей, о притеснениях фабрикантов.

Шествие рабочих назначено на 9 января. С хоругвями, портретами царя, святыми иконами тысячи верноподданных рабочих под водительством Гапона готовятся прийти к своему царю.

Сама идея этой манифестации была воплощением заветной мечты Николая – «народ и царь», которая заставила его призвать Клопова. Теперь она должна была осуществиться: простой народ сам шел за защитой к самодержцу. Свершилось!

И вдруг накануне шествия царь покидает столицу, он уезжает в Царское Село.

Всего за три дня до намеченного шествия происходит странное событие. Было Крещение… На Дворцовой набережной была воздвигнута «Иордань» – место для освящения воды. Под нарядной сенью – синей с золотыми звездами, увенчанной крестом, Николай присутствовал при освящении воды митрополитом. После освящения по традиции с другой стороны Невы должна была торжественно ударить холостым зарядом пушка Петропавловской крепости, находившейся как раз напротив «Иордани». Последовал выстрел… и, к ужасу собравшихся, пушка оказалась заряженной боевым снарядом. Чудом не угодил он в царя. Пострадал полицейский по фамилии… Романов!

Полиция, обычно раздувавшая подобные дела, объявила происшествие досадной случайностью. Но желаемый кем-то эффект был достигнут: Николаю напомнили страшный конец деда, а фамилия полицейского прозвучала предзнаменованием.

Выстрел испугал царя.

Странности продолжаются. Департамент полиции отлично осведомлен о верноподданнических настроениях шествия. Ибо устраивающий эту демонстрацию Гапон – агент этого Департамента (и будет разоблачен впоследствии Боевой организацией эсеров). Тем не менее спецслужба начинает пугать царя. Из полиции ползут слухи: во время манифестации произойдут кровавые беспорядки, подготовленные революционерами. Возможен захват дворца. Великий князь Владимир, командующий петербургским гарнизоном, напоминает о событиях начала Французской революции.

И Николай уезжает в Царское Село.

В ночь шествия в казармах начинают раздавать патроны. Маршрут, намеченный Гапоном, чрезвычайно удобен для обстрела. Готовятся лазареты. В это время Гапон держит последнюю речь к рабочим – полицейский провокатор призывает идти ко дворцу.

Так было подготовлено Кровавое воскресенье.

Утром тысячи людей направляются к Дворцовой площади. Плывут над толпой царские портреты, в толпе множество детей. Впереди Гапон. На подступах к площади ждут войска. Шествию приказывают расходиться. Но люди не желают – Гапон обещал: царь их ждет. И они вступают на площадь… Раздались выстрелы. Убито более тысячи, ранено – две тысячи… Детские трупы на снегу… Днем по городу разъезжают сани – в санях мертвецы, связанные веревками.

Ночью после расстрела Гапон обратился к рабочим: «Родные, кровью спаянные братья! Невинная кровь пролилась! Пули царских солдат… прострелили царские портреты и убили нашу веру в царя. Так отомстим же, братья, проклятому народом царю и всему его змеиному отродью, министрам и всем грабителям несчастной земли русской. Смерть им!»

«Проклятому народом царю» – вот что написал провокатор Департамента полиции. Простреленные портреты царя…

В Царском Селе Николаю доложили, что он избавился от смертельной опасности, что войска должны были стрелять, защищая дворец, в результате были жертвы – двести человек.

Так была создана полицейская версия события и официальные цифры для царя. И он записал в дневнике:

«9 января 1905 года. Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки… вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять, в разных местах города много убитых, раненых. Господи, как больно и тяжело!»

А потом в Царское Село были привезены два десятка рабочих.

Они сказали царю верноподданные слова. Николай произнес ответную речь, обещал исполнить их пожелания. Очень сокрушался о двухстах жертвах на Дворцовой площади.

Он так и не понял, что произошло…

В то утро был создан его новый образ – «Николай Кровавый». Отныне так он будет именоваться революционерами.

«Любая детская шапочка, рукавичка, женский платок, жалко брошенный в этот день на петербургских снегах, оставались памяткой того, что царь должен умереть, что царь умрет…» (О. Мандельштам)

Кровавое воскресенье – один из главных поводов для будущей мести – пролог к убийству Царской Семьи.

Что же случилось?

Версия

Вера Леонидовна: «Все тогда увлекались политикой… это было модно… Все тогда фрондировали… И я с восторгом запоминала все, что объяснял мне мой свободомыслящий друг, близкий к Витте… Чтобы понять Кровавое воскресенье – надо понять ситуацию… Революция на пороге, это знали все. И „правые“ нервничают… Попытались разыграть японскую карту, не вышло… В дело пошла еврейская карта. Они всегда рассматривали еврейство как клапан, при помощи которого спускали пар народного напряжения, организуя погромы… В нашем имении под Киевом служила прислуга, она пришла к нам после погрома: толпа ворвалась в дом, хозяину вспороли живот, и все – со смехом, шутками… Его жену привязали к кровавому мертвецу, обоих обваляли в перьях. Все это она рассказывала, крестясь и приговаривая: „Накажет Господь!“ И наказал: тупая антисемитская политика была не только гнусной, она оказалась опасной. И приблизила революцию. Только короткий период – при Александре II – русские евреи почувствовали себя людьми. Отец Николая вернул государственный антисемитизм. Евреев загнали за черту оседлости. Толкали на эмиграцию. Десятки тысяч самых предприимчивых людей уехали из России. У моего отца служил гениальный фельдшер. Уехал в Америку, там стал знаменитостью. Но миллионы остались. Мой третий муж, еврей, говорил: „Некормящие груди родной матери“ – так они воспринимали Родину. Это был огромный невостребованный запас ума, энергии и одержимости. Его взяла себе на службу революционная партия… Мы были дочерьми генерала. Моя сестра была отчаянной революционеркой. Но ее подруга по подполью была дочерью нищего еврея-портного… Мой друг говорил, что Витте неоднократно докладывал отцу Николая об опасности положения евреев для будущего страны…»

Дело обстояло тоньше. У Витте в мемуарах есть такое место: «– Правда ли, что вы стоите за евреев? – спрашивает Александр III. В ответ Витте просит дозволения ответить вопросом на вопрос:

– Можно ли потопить всех русских евреев в Черном море? Если можно, то я принимаю такое решение еврейского вопроса. Если же нельзя – решение еврейского вопроса заключается в том, чтобы дать им возможность жить. То есть предоставить им равноправие и равные законы…»

Но Витте был блестящим царедворцем. Если он так смело отвечал деспоту царю, значит, чувствовал – царь желает услышать от него подобный ответ. Видимо, рачительный хозяин Александр III размышлял, как лучше использовать в государстве четыре миллиона евреев. Но дальше размышлений пойти не решился. Витте привел страшный результат в канун первой революции: «Из феноменально трусливых людей, которыми были почти все евреи лет тридцать тому назад, – явились люди, жертвующие своей жизнью для революции, сделавшиеся бомбистами, убийцами и разбойниками… ни одна нация не дала России такого процента революционеров».

Вера Леонидовна:

«И вот в ответ на действия еврейских революционеров накануне революции „камарилья“ решает разыграть еврейскую карту уже по-новому. В Европе ходило „Завещание“ Петра Первого. Это – подделка, созданная, кажется, французами во времена Наполеона… Из нее следовало, что Петр Великий, умирая, оставил завещание русским царям – завоевать мир. По этому образцу русская тайная полиция начинает выпускать книги – только „русская опасность“ заменяется масонско-еврейской… Так появились на свет „Протоколы сионских мудрецов“… Прелесть была в том, что в России в масонах состояли знатнейшие русские фамилии. В свое время масонами были Кутузов, Александр I, Чайковский… Друг Николая II, великий князь Александр Михайлович, и его старший брат Николай Михайлович были масонами. Я сама интересовалась масонством… Мои кумиры, Моцарт и Гёте, тоже – масоны. Масоны всегда были либералами. Была вечная борьба в России – либералы-дворяне и дворяне – тупая, темная сила… „Камарилья“ пыталась дискредитировать либеральную часть дворянства, соединив с евреями. Кстати, мой друг, он тоже был масоном и принадлежал к славнейшему дворянскому роду. И его злила неприкрытость намерений… „Протоколы“ были представлены Николаю. Все было рассчитано безошибочно: Николай с детства воспитан в „государственном антисемитизме“. „Эти мерзкие евреи“, „враги Христовы“ – это была лексика дворца. Мой муж в своей книге написал уничтожительный портрет Николая. Он его не понял. Я называла царя „человек из китайской пьесы“. Там действие движется так: злодей лжет доброму человеку – и тот моментально верит. На этом строится интрига. Вот так и они поступали с Николаем. Погромы, организованные полицией, представлялись царю как святой взрыв народного негодования против революционеров. Сборище извозчиков, темного отребья – „Союз русского народа“ – объявили народной стихией: движением простых людей в защиту своего царя. И он верил. Отсюда и Гришка Распутин… Детская доверчивость – чарующее качество для человека обычного – и роковое для правителя. И тем удивительней, что в „Протоколы“ царь – не поверил! И это их очень разочаровало».

Весьма не любивший царя знаменитый разоблачитель провокаторов Владимир Бурцев подтверждает в своем исследовании о «Протоколах»:

«Николай II, если в начале, при появлении „Протоколов“, отнесся к ним с доверием и даже был от них в восторге, то скоро понял, что это явный подлог».

Но после первой революции настроение Николая изменилось. В 1908 году в Париж был направлен коллежский асессор Алексеев – выяснить связи русских парламентариев из Государственной думы с масонами. Он даже завербовал некоторых французских масонов, истратил уйму денег, но толку не добился…

Миф переживет царя. В Екатеринбургском доме, в комнате, где была убита Царская Семья, найдут несколько черточек на стене, которые объявят каббалистическими знаками. Будет множество изысканий, написана даже научная брошюра, в которой в нескольких черточках расшифруют следующую надпись: «Здесь по приказанию тайных сил царь был принесен в жертву для разрушения государства…»

Из письма русской эмигрантки, 84-летней госпожи Н. Шуднат (Австралия): «Моя тетка, урожденная Бибикова, жила в доме своего отца за углом дома Ипатьева… Она знала Ипатьева лично и много раз бывала в его доме… Она рассказывала, что в комнате убийства у хозяина дома был маленький кабинетик, где он принимал рабочих (это было очень удобно – из комнаты был выход через прихожую прямо на улицу). Он занимался подрядами по постройкам. И в кабинетике он все разъяснял строительным рабочим…»

Сколько самых странных черточек могло остаться на стенах комнаты после подобных объяснений…

Вера Леонидовна:

«Мой друг считал, что выдумка с еврейско-масонским заговором отчасти должна была прикрыть реально действовавший тогда, в 1905 году, тайный заговор „камарильи“. Короче, перед революцией они изо всех сил толкали царя вправо. А он вдруг начал упираться. Вместо этого он заговорил о реформах… И тогда они поняли: слабый царь не может сдержать революцию – он решил уступить. Это и заставило „камарилью“ действовать… Мой друг считал, что к концу 1904 года при дворе возник тайный заговор. И Кровавое воскресенье было его частью…»

С 1904 года Николай начал опасно меняться. После гибели «революционера» Плеве он назначает новым министром внутренних дел князя Святополк-Мирского – барина, аристократа и… либерала! В последние месяцы 1904 года Святополк-Мирский предлагает царю меры успокоения общественного мнения. Прежде, когда заговаривали об общественном мнении, Николай отвечал, как и должно Самодержцу Всероссийскому: «А мне какое дело до общественного мнения». И вот теперь он всерьез обсуждает эту проблему. События японской войны многое в нем изменили. Он понял: грядет буря. Но вместо того чтобы пытаться вернуть беспощадные порядки отца, он явно решился на другое. Ему нравится этот новый его министр, который вместо подавления страны предлагает «замирение», милое его сердцу согласие. В конце года Николай созывает широкое совещание всех ведущих государственных деятелей России. Тут и Витте, и Победоносцев. Николай произносит речь о «революционном направлении», которое с каждым годом усиливается в России. И ставит новый для себя вопрос: нужно ли идти навстречу требованиям общества?

Вопрос риторический. Он уже все решил. Но хочет, как обычно, чтобы другие заставили его принять это решение. Один за другим встают сановники и требуют уступок. Победоносцев в изоляции. Теперь Николай как бы вынужден согласиться и пойти против учителя. Принято решение – разработать закон «О предначертаниях и усовершенствовании государственного порядка». Все понимают: это начало будущих реформ. Может быть, конституции! Разработать закон поручено Витте. Полная победа либералов! Все растроганы. Министр путей сообщения, князь Хилков, не может сдержать слезы. Председатель Государственного совета от имени присутствующих благодарит Николая: мирно спасена Россия.

И тогда «правые» ответили: уже 1 января в знак протеста против политики Святополк-Мирского уходит со своего поста один из вождей «правых» Дмитрий Федорович Трепов, глава московской полиции. И через неделю случилась эта кровавая вакханалия – Кровавое воскресенье.

Итак, если допускать версию о том, что заговор «камарильи» действительно существовал, – зачем была эта кровавая бойня?

Может быть, задумали просто попугать царя, чтобы сдвинуть его вправо и заодно осадить все общество?

Или все было еще серьезнее? Слабый царь, проигранная война, грядущая революция, а тут еще мираж ненавистной конституции… И они решили: довольно. И начали в лучших традициях спецслужбы – с кровавой провокации, чтобы одним ударом дискредитировать слабого царя. И тогда?… Тогда Кровавое воскресенье было началом действий, которые должны были привести к замене Николая.

Дестабилизация, затеянная ради будущей стабилизации – прихода сильного монарха?

Во всяком случае, в последующих событиях можно найти странную связь, будто некий общий замысел. Интригу. Игру.

Кровавое воскресенье дает плоды: Святополк-Мирский уходит в отставку. Николай сдается, 11 января реакционер Д.Ф. Трепов назначается петербургским генерал-губернатором.

Но это только начало. После Петербурга последует удар по Москве. В Москве главный советчик, опора Николая – великий князь Сергей Александрович.

Из дневника царя:

«Ужасное злодеяние случилось в Москве: у Никольских ворот дядя Сергей, ехавший в карете, был убит брошенною бомбой, и кучер смертельно ранен… Несчастная Элла! Благослови и помоги ей, Господи!»

4 февраля в Кремле Сергея Александровича поджидал эсер Каляев. Он швырнул бомбу в карету.

В предсмертных письмах из тюрьмы Каляев рассказывал: «В меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку… Потом увидел шагах в пяти от себя комья великокняжеской одежды и обнаженное тело…»

Московский вице-король (как его называли при дворе) был разорван бомбой: головы не было, остались рука и часть ноги.

В это время из дворца выбежала Элла, бросилась к кровавым комьям, ползала на коленях среди останков мужа… Но революционер Каляев не знал, что бомба, которой он убил великого князя, была изготовлена в мастерской, принадлежавшей… Департаменту полиции!! И само убийство организовал тайный агент Департамента – глава боевой организации эсеров, провокатор Азеф.

Все та же тень спецслужбы…

Из дневника Константина Романова (К.Р.):

«5 февраля. Как громом пораженный, я в первую минуту ничего не соображал, только выйдя понял, чего я лишился, и заплакал. Надо было подготовить жену – она так любила Сергея. И у меня, и у ней чувство, что мне надо ехать в Москву к телу моего бедного друга, к бедной Элле, подле которой нет никого из родных…

9 февраля. Государь и обе императрицы так неутешны, что не могут отдать последнего долга покойному. Покинуть Царское им слишком опасно. Все великие князья уведомлены письменно, что им нельзя не только ехать в Москву, но запрещено бывать на панихидах в Казанском и Исаакиевском соборах».

Между тем в Москве разыгрывается величественная трагедия.

Все дни до погребения Элла не переставала молиться. На надгробии мужа она написала:

«Отче, отпусти им: не ведают бо, что творят».

Слова Евангелия она восприняла душой и накануне похорон велела привезти себя в тюрьму, где содержался Каляев. Ее ввели в камеру, она спросила:

– Зачем вы убили моего мужа?

– Я убил Сергея Александровича, потому что он был орудием тирании. Я мстил за народ…

– Не слушайтесь вашей гордости. Покайтесь… а я умолю Государя даровать вам жизнь. Я буду просить его за вас… Сама я вас уже простила.

Накануне революции она нашла выход. Простить через невозможную боль и кровь – и тем остановить уже тогда, в начале, кровавое колесо. Своим примером бедная Элла обращалась к обществу, призывая жить по христианской вере.

– Нет! – ответил Каляев. – Я не раскаиваюсь, я должен умереть за свое дело, и я умру… Моя смерть будет полезнее для моего дела, чем даже смерть Сергея Александровича.

Каляева приговорили к смертной казни. «Я счастлив вашим приговором, – обратился он к судьям. – Надеюсь, вы исполните его так же открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социалистов-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции!»

Каляев бесстрашно встретил смерть.

Николай потерял Москву.

Но отцы Интриги знали продолжение: Николай должен вскоре остаться без главной советчицы. Императрица-мать уезжала в Данию, где смертельно заболел ее отец. Теперь при царе остается последняя фигура – дядя Владимир Александрович. Но уже намечен третий удар. Департамент полиции осведомлен: сын Владимира Александровича, Кирилл, разбил семейную жизнь брата царицы Эрни (ту самую «хорошую пару»). Виктория-Мелитта разошлась с мужем. И теперь Кирилл решил жениться на ней и сделать открытым семейный скандал. Это должно вызвать контрмеры – он будет наказан. А это означает, его отец Владимир Александрович должен будет подать в отставку с поста командующего петербургским гарнизоном. Из письма Николая матери в Данию:

«На этой неделе случилась драма в семействе по поводу несчастной свадьбы Кирилла. Ты, наверное, помнишь о моих разговорах с ним, а также о тех последствиях, которым он должен обязательно подвергнуться: исключение из службы, запрещение въезда в Россию, лишение всех удельных денег и потеря звания великого князя. На прошлой неделе я узнал, что он женился… Я имел с его бедным отцом очень неприятный разговор, и как он ни заступался за своего сына, я стоял на своем. И мы расстались на том, что он попросился уйти со службы. В конце концов я на это согласился.

Вместе с тем меня брало сомнение – хорошо ли наказывать человека публично несколько раз подряд. После долгих размышлений, от которых заболела голова, я решил… телеграфировать, что я возвращаю Кириллу утраченные им звания. Уф! Какие это были скучные неприятные дни. Теперь как будто гора с плеч свалилась».

Кто?

Но если допустить, что «камарилья» вознамерилась заменить Николая сильным царем, то кем? Ведь по закону в случае отречения на престол вступал малолетний Алексей. Но Алексей смертельно болен, Алексея можно обойти. Следующий законный претендент – Михаил. Но ведь и он не обладал царственным характером!

Но те, кто организовывал Игру, знают: и Михаила тоже можно обойти. У Михаила роман, и он также думает жениться, причем на особе совсем не королевской крови. О романе, конечно, осведомлен Департамент полиции. По закону о престолонаследии брак лишит его титула великого князя.

«Милая дорогая мама!.. Миша написал мне, что просит разрешения жениться. Что не может ждать дольше… Разумеется, я никогда не дам согласия на этот брак. Я чувствую всем моим существом, что дорогой папа поступил бы так же. Изменить закон для этого случая в такое опасное время я считаю решительно невозможным. Помоги мне, дорогая мама, удержать его. Да хранит тебя Господь».

Тогда для кого же все затевалось?

Великий князь Николай Николаевич – «Николаша, Николай Длинный». «Грозный дядя» – так называла его молодежь Романовской Семьи.

Кто видел его на военных парадах, уже не могли забыть… Гусары в черных касках, украшенных волосяным гребнем, на вороных лошадях несутся в карьер на маленькую фигурку – на принимающего парад царя. Среди этой грозной лавины – Николаша – гигант, слившийся с лошадью. И всего за несколько шагов до императора – его великолепный командирский львиный рык: «Стой!» И вмиг остановилась беспощадная лавина. Только тяжелое дыхание людей и коней…

Да, у него был облик царя. И он был известен своими правыми взглядами. Николая Николаевича ведут к цели. Вместо подавшего в отставку Владимира он теперь командующий петербургским гарнизоном. И к нему благоволит Аликс, связанная дружбой с лукавыми черногорками.

Знал ли об этом сам Николай Николаевич? Или как бывает – «знал, но не знал»? Как «знал, но не знал» его предок Александр о том, что хотят убить его отца, императора Павла, и возвести на престол его самого?

Во всяком случае, Николай Николаевич честно служил царю во все эти дни потрясений…

Такова соблазнительная версия Кровавого воскресенья. Но… уж очень она романтична. В России обожают найти заговор там, где на самом деле обычно одно разгильдяйство. Кто-то что-то не проверил и кого-то не предупредил… А кто-то решил перестраховаться, позвал войска и удалил царя из Петербурга… По чьей-то глупости или лени обычно и возникают у нас великие и страшные события.

«Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции»

Волна, поднятая Кровавым воскресеньем, была сразу похожа на цунами.

Из дневника К.Р.:

«6 февраля 1905 г. Просто не верится, какими быстрыми шагами мы идем навстречу неведомым, неизвестным бедствиям.

Всюду разнузданность, все сбиты с толку… Сильной руки правительства уже не чувствуют. Да ее и нет».

Все будет – баррикады из опрокинутых трамваев, всеобщая стачка, мятежи в армии. В Крыму восставший крейсер подойдет к берегам – и в имениях великих князей с ужасом будут ожидать обстрела. И «красный петух» пойдет гулять по помещичьим усадьбам. «Иллюминация» – эта злобная шутка сразу стала популярной.

В Петербурге на художественной выставке «Мир искусств» в шумной толкотне, руки крест-накрест, презрительно-насмешливо стоял знаменитый террорист Савинков. Стоял открыто, и никто не осмеливался его выдать…

Вера Леонидовна:

«Бастовали решительно все. Это было как праздник. В Мариинском театре бастовал балет, и даже брат его любовницы, Матильды, – Иосиф Кшесинский бастовал… Я его хорошо знала. Кстати, после революции это участие в забастовке стало его индульгенцией, охранной грамотой. Кшесинский даже стал заслуженным артистом РСФСР – брат царской любовницы. В последний раз я виделась с ним накануне войны. Он умер от голода в блокадном Ленинграде. Завсегдатай ресторанов, гурман, устраивавший пиры на серебре, – умер от голода!»

К осени 1905 года Царская Семья, отрезанная всеобщей забастовкой, сидела в Петергофе, и единственным средством сообщения с Петербургом был пароход. «Хоть вплавь добирайся», – печально острил царь. Казалось, вопрос о падении Николая предрешен.

Вернувшийся из-за границы и добиравшийся на этом пароходе к царю Витте услышал сочувственную речь гофмаршала Бенкендорфа: как трудно будет Царской Семье с пятью детьми искать пристанища у коронованных родственников в Европе.

И все-таки Николай вывел корабль империи из шторма.

Еще летом 1905 года, когда рост революции яростно продолжался, внешне цеплявшийся за «правых» царь делает неожиданный ход. В июне президент США Рузвельт предлагает свои услуги – помочь России и Японии прийти к миру. Царь отправляет в Америку… либерала Витте! Сначала «правые» торжествуют – миссия Витте кажется безнадежной. Слишком многого добились японцы, немыслимо заключить мир на достойных условиях. Но Витте мир заключил. И на условиях, лучших в этих обстоятельствах. Витте триумфально возвращается в Россию. Николай награждает его титулом графа.

В это время у царя осталось два пути: провозгласить Николая Николаевича военным диктатором (и самому постепенно уйти со сцены – на что, видимо, рассчитывала «камарилья») или решиться на то, против чего завещал бороться отец, – реформы и конституция.

Этот путь предложил ему вернувшийся Витте.

«Россия переросла формы существующего государственного устройства… Пока еще есть возможность – надо даровать конституцию, иначе народ вырвет ее…»

Огромного и тучного Витте сменит гигант Столыпин. Два самых знаменитых его министра – высокие. В этом был скрытый комплекс Николая: громадный отец всегда был надежной и крепкой защитой. И он доверял высоким людям.

У Николая хватило гибкости – он согласился на конституцию.

И… заколебался. За спиной Витте Николай продолжал упрашивать великого князя Николая Николаевича стать диктатором. Витте сердился, видел в этом жалкое безволие, он не хотел понять, что рушился мир. То, что создали его прадеды – самодержавие, Николай, как блудный сын, готовился пустить по ветру. На нем должна была закончиться великая самодержавная империя.

И он опять хотел, чтобы другие упросили его сделать то, что уже давно решил сам.

Его пришлось упрашивать… Николаю Николаевичу! Даже если он знал об Игре – он не мог воспользоваться ее результатами. Армия находилась на фронте в Маньчжурии. (Все повторится в 1917 году, когда армия будет сражаться на фронтах мировой войны.)

Подавлять революцию было некому. Согласиться стать диктатором – означало погубить династию.

В день подписания Манифеста у Николая страшно болела голова. Он вспоминал японца, который когда-то рассек ему лоб. Приехавшему Витте министр двора, граф Фредерикс, рассказал, что царь опять просил Николая Николаевича стать диктатором. Тот вынул пистолет и сказал: «Или я сейчас же застрелюсь, или ты подпишешь».

Николай подписал.

Из дневника:

«17 (17! – Э.Р.) октября… Завтракали Николаша и Стана. Сидели и разговаривали, ожидая приезда Витте. Подписал манифест в 5 часов. После такого дня голова сделалась тяжелой и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, спаси и усмири Россию».

На обратном пути на пароходе Николай Николаевич торжественно обнял Витте: «Сегодня 17 октября – это знаменательное число. Ровно 17 лет назад, и тоже 17-го в Борках была спасена Богом династия. Думается, теперь династия спасается от не меньшей опасности».

Он был прав. 17 – «знаменательное число» для их Семьи.

В эти дни Николай, как всегда, оставался спокойным и молчаливым. Но в письмах к матери…

«Петергоф. 19 октября 1905 года. Мне кажется, что я тебе написал в последний раз год тому назад. Столько мы пережили тяжелых и небывалых впечатлений. Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы провели вместе в Царском… Но они ничто по сравнению с теперешними днями. Забастовки железных дорог, которые начались вокруг Москвы, потом сразу охватили всю Россию. Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний… Единственное сообщение с городом – морем, как это удобно в такое время года! После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения. Подумай, какой стыд!.. Только и были сведения о забастовках, об убийствах городовых, казаков и солдат, о беспорядках, волнениях и возмущениях… А господа министры как мокрые курицы рассуждали… вместо того чтобы действовать решительно. Когда на „митингах“ (новое модное слово!) было открыто решено начать вооруженное восстание, я об этом узнал тотчас же… В случае нападения на войска было предписано действовать оружием. Наступили тихие грозные дни. Чувство было как бывает летом перед сильной грозой. Нервы у всех были натянуты до невозможности. И конечно, такое положение не могло продолжаться долго. В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно. Наши разговоры начинались утром и кончались вечером при полной темноте. Представлялось избрать один из двух путей – назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться подавить крамолу. И другой путь – предоставление гражданских прав населению, свобода слова, печати, собраний, союзов и т. д. Кроме того, обязательство проводить всякие законопроекты через Государственную думу… Это в сущности и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь. И все, к кому я обращался, отвечали мне так же, как и Витте. Манифест был составлен им и Алексеем Оболенским. Мы обсуждали его два дня, и наконец, помолившись, я его подписал… Милая мама, сколько я перемучился, ты представить себе не можешь. Единственное утешение, что такова воля Божия и что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого, хаотического состояния, в котором она находится почти что год…»

Преподаватель царских дочерей Жильяр видел императрицу в день подписания манифеста. Она сидела, как сомнамбула, глядя в одну точку. Рушился мир. Ее мальчика обокрали в колыбели. Он уже не будет самодержцем. И она решает бороться.

В ноябре взбунтовалась вторая столица. Строили баррикады в Москве. Переворачивали трамваи. Николай почувствовал злобу обманутого. Он дал им конституцию, он перешагнул через себя… И в ответ все продолжалось!

На Рождество Николай пишет письмо матери, обычное нежное письмо доброго Ники, но в нем уже и – пролитая кровь. Он все больше привыкает к крови.

«22 декабря. Милая дорогая мама! Все мои молитвы за тебя будут особенно горячими в дни праздника… Очень грустно будет эту елку проводить без тебя. Она бывала такой уютною в Гатчине наверху…

В Москве, как ты знаешь, слава Богу, мятеж подавлен благодаря верности и стойкости наших войск… Потери революционеров огромные, но точные сведения трудно получить, так как много убитых сгорело, а раненых они уносили и прятали…»

В дни замирения революции Аликс внушает ему – со всей своей верой и страстью – злонамеренность Витте. Манифест ни к чему не привел – недаром после него продолжались восстания… Великие тени стояли за его спиной – его предки Романовы и небесный покровитель – Серафим Саровский. Они вместе с ним и подавили революцию, а не жалкий Манифест, который в дни тяжких бедствий заставили его подписать…

Витте – ставленник вдовствующей императрицы. И, борясь с ним, Аликс отстраняла от власти прежнюю императрицу. Навсегда.

К тому времени стало ясно: Николай справился с революцией. Пережив бурю, «правые», видимо, уже не думают о смене монарха на престоле. Но о смене караула у престола – пришла пора убирать либералов. Вечное: «Витте сделал свое дело…»

И не случайно вскоре к Аликс присоединяется другой Николай – великий князь Николай Николаевич, еще вчера и обнимавший Витте, и славивший Манифест, – он теперь его враг. Ярость борьбы изменила царя. Рыцарь с оружием, отстаивающий данные ему Богом права, воитель за народ и династию – ему нравится этот образ…

Теперь в письмах к матери – воинственное:

«Я хочу видеть свои полки и начну, по очереди, с Семеновского… Был смотр любимым Нижегородцам… Смотр офицерам конной гвардии… Смотр морскому гвардейскому экипажу».

И вскоре Николай сообщает матери:

«Я никогда не видел такого хамелеона – человека, меняющего свои убеждения, как он (Витте. – Э.Р.). Благодаря этому свойству характера почти никто больше ему не верит».

В апреле Витте вручает Николаю прошение об отставке, и Николай с удовольствием ему отвечает:

«Граф Сергей Юльевич! Вчера утром я получил письмо ваше, в котором вы просите об увольнении от всех занимаемых должностей. Я изъявляю согласие на вашу просьбу. Николай».

Вера Леонидовна: «Революция умирала… наступила тьма, отчаяние. Интеллигенция ударилась в блуд, в анархизм… Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, это было отчаяние заглянувших впервые в лицо революции. И, увидев кровавое лицо народного бунта, интеллигенция содрогнулась…

Революция оказалась не праздником свободы, но бедствием, как смерч… Но самое страшное, мы чувствовали, неосознанно, но чувствовали: она вернется».

В конце апреля в Тронной зале Зимнего дворца удалившийся от дел Витте наблюдал встречу своего детища – Государственной думы – с царем. «Николай бледен», – отмечает Витте в своем дневнике – царь читает речь:

«Да исполнятся горячие мои пожелания видеть народ мой счастливым и передать сыну моему в наследие государство крепкое, благоустроенное и просвещенное».

Должно быть, Витте усмехнулся, когда услышал эти слова о наследнике. Старый министр все понял. Николай объявил непонимающему русскому парламенту, что наследник получит то, что ему принадлежит… А это значит – старое самодержавие, без конституции. Другими словами, Николай сказал Думе, что он разгонит эту Думу.

Потом был царский прием первых русских парламентариев: в черных фраках, похожие на галок, они толпились среди сверкающих мундиров царской свиты.

Витте предвидел неминуемый конфликт царя с Думой. И верил, что, как всегда, в минуту бедствия Ники бросится к нему.

Он насмешливо записал: «Вошло в сознание общества, что несмотря на мои натянутые отношения к Его Величеству… несмотря на мою полную опалу, как только положение делается критическим – сейчас начинают говорить обо мне». И приписал сурово: «Но забывают одно: всему есть полный конец».

Это была вещая фраза: уже появилась на горизонте новая мощная фигура.

Столыпин был полной противоположностью Витте. Из старого дворянского рода, «свой». Он считался либералом, но это был либерал-помещик. Столыпин знал и любил мужика, как и положено истинному помещику. И видел в мужике будущее страны. Оттого он сразу пришелся по душе царю. Столыпин мог понять его давнюю мечту – «народ и царь».

Была разогнана первая Дума, избрана вторая, но, к своему изумлению, Николай увидел, что ничего не изменилось. Самые спокойные люди, как только выходили на трибуну, немедленно становились бунтовщиками. Речи на думской трибуне будто вызывали в них опьянение.

К примеру – Александр Иванович Гучков, почтенный человек – действительный статский советник, гласный петроградской городской Думы. Столыпин предлагал ему быть министром, но он отказался. В новой Думе Гучков поносил разом всех великих князей…

Покушения продолжались: застрелен усмиритель Москвы генерал Мин…

Взорвали бомбу на Аптекарском Острове – на даче Столыпина. Была суббота, приемный день премьера, его ожидало множество посетителей в комнатах нижнего этажа. Во втором этаже дачи были жилые комнаты, там играли дети Столыпина – дочь и сын.

Трое офицеров вошли в дом. Охранник тотчас заметил какой-то дефект в их военной форме и попытался задержать их. Тогда с криком: «Да здравствует революция!» – один из них бросил бомбу. Все, кто был в комнате, и сами террористы погибли. Сила взрыва была такова, что деревья на набережной Невы вырвало с корнем. Сам Столыпин был опрокинут на пол взрывной волной, но совершенно не пострадал. Под обломками разрушенного дома копошились раненые люди, валялись куски человеческих тел… Там обнаружили раненую дочь Столыпина. Своего четырехлетнего сына Столыпин сам извлек из-под груды обломков.

И в это же время случилось невероятное – царя всея Руси сделали затворником в собственном доме. Николай узнал, что в Петергофе, где он проводил лето, появились террористы…

«Мы сидели здесь почти запертые в „Александрии“. Такой стыд и позор говорить об этом… Мерзавцы анархисты приехали в Петергоф, чтобы охотиться на меня, Николашу, Трепова… Но ты понимаешь мои чувства: не иметь возможности ни ездить верхом, ни выезжать за ворота куда бы то ни было. И это у себя дома в спокойном всегда Петергофе! Я краснею писать тебе об этом», – сообщал он матери.

Его тогдашняя жизнь протекала под охраной, без прогулок, в постоянном ужасе за безопасность Аликс и детей – будто репетиция будущей жизни – через 12 лет.

«Агунюшко», «Солнечный Луч», «Бэби», «Маленький человечек» – так они называли своего больного мальчика. И он – отец и царь – не мог защитить его от бомб в собственном доме! В нем произошел переворот. Он должен был отплатить за все муки и унижения. И он должен был сохранить державу – усмирить мятежников, дать покой стране. Этого требовала тень отца, этого требовали Аликс и мать. «Должны быть истреблены чудовища!» – писала она ему.

И он постарался быть беспощадным… Но вряд ли бы ему это удалось, если б рядом с ним не встала мощная фигура – Столыпин. У Столыпина, человека твердого, неукротимо властолюбивого, было одно общее с мягким Николаем: он обожал семью и был очень зависим от любимой жены. Страдающие раненые дети ожесточили жену и мужа. Теперь Столыпин был готов карать и вешать. «Столыпинским галстуком» будут называть революционеры веревки на своих шеях.

Еще в июне 1906 года Дума отменила смертную казнь. Но, пока Европа присылала поздравительные телеграммы, Николай принял закон о военно-полевых судах.

И виселица принялась за работу. Со времен Ивана Грозного Россия не видела такого количества смертных казней.

Когда Витте напомнил бывшему либералу Столыпину о прежних его взглядах, министр ответил: «Да, это все было… До взрыва на Аптекарском Острове».

26 августа 1907 года Государь «высочайше повелеть соизволил объявить командующим войсками», что они должны «озаботиться», чтобы царю не представлялись телеграммы о помиловании.

Во времена его отца был повешен Александр Ульянов. Казнь брата сформировала характер будущего вождя революции Владимира Ульянова-Ленина. Казнь и кровь вошли в его подсознание.

При Николае по всей России братья и сестры убиенных клялись в ненависти к царю.

«Уж очень не хочется умирать: ночью поведут на задний двор, да еще в сырую погоду, в дождик. Пока дойдешь, всего измочит, а мокрому каково висеть… Встанешь утром и как ребенок радуешься тому, что ты еще жив, что еще целый день предстоит наслаждаться жизнью…» – такие письма читали в семьях.

В крови он стал наследником, в крови был царем этот милый, добрый человек… Кровавое воскресенье, кровавая Ходынка. Кровь первой революции… И как предсказание грядущего, кровью исходил его несчастный мальчик…

Закончилась Первая революция. Удивительная репетиция будущего – того, что случится через 12 лет, – предстала перед ними. Но предостережение прошло даром.

Он и Аликс так и не поняли: революцию усмирили не пули, но буквы на бумаге, которые написал его министр и которые подписал Николай. Мудрый Витте уже тогда предсказал: это погубит их. Сидя в своем кабинете и размышляя над событиями эпохи, старик написал страшные слова:

«Можно пролить много крови, но в этой крови можно и самому погибнуть… И погубить своего первородного, чистого младенца, сына-наследника… Дай Бог, чтоб сие было не так. Во всяком случае, чтобы я не увидел подобных ужасов».

И Бог дал: Витте умер в начале 1915 года. Перед смертью старик написал письмо Николаю и распорядился, чтобы оно было подано Государю после его, Витте, смерти. Так Николай получил это загробное послание.

В письме Витте просил царя передать его графский титул «любимейшему внуку своему Л.К. Нарышкину: пусть он именуется „Нарышкин, граф Витте“. Но это был только повод. Важнейшее шло после просьбы. Это был перечень величайших деяний Николая, связанных с именем Витте. И на первом месте была конституция: „Это ваша бессмертная заслуга перед народом и человечеством“.

Своим напоминанием о конституции умирающий старик не собирался уязвить Николая или напомнить ему о своих заслугах. Великий политик – он уже тогда, в 1915 году, почувствовал странную схожесть ситуации с тем, что было накануне трагического 1905 года. Он понял: скоро грянет гром. И он решил еще раз напомнить царю главный урок 1905 года: уметь уступать!

Но в тот год Аликс и Николай были озабочены очередной битвой с Думой. И Николай рассердился напоминанию о «прежнем грехе» (так он теперь называл конституцию). И не выполнил маленькую просьбу своего бывшего министра: Л. Нарышкин так и не стал графом Витте.

Но есть еще одна точка зрения на эту репетицию будущей гибели империи:

«В Смутное время, в XVII веке, когда пресеклась в России древняя династия и наступила всеобщая Смута, когда бояре предавали иноземцам Русь, власть церковная – Патриарх – сохранила Россию. Недаром при первом Романове Патриарх носил титул „Великого Государя“. Петр Великий, чтобы усилить светскую власть, уничтожил патриаршество. Два столетия без Патриарха ослабили церковь. При Николае заговорили о восстановлении патриаршества, но дальше разговоров не пошли… Когда наступили события Первой революции, царь должен был понять: он слаб. Господь в милости своей дал ему это предостережение. В предчувствии новых великих бедствий Николай должен был восстановить второй центр – вернуть власть Патриарха. Только сильная церковь могла удержать Святую Русь от окончательной катастрофы… Но царь не понял предостережения».

Глава 4. Могущественная пара

Революция в России совпала с революцией в Семье. В это время в Царском Селе появляются двое… Эти двое мало отражены в дневниках Николая, хотя занимали большое место в его жизни. И в жизни Семьи. И страны.

Григорий Распутин и Анна Вырубова (Танеева).

Подруга

В своих мемуарах Анна Танеева пишет о своем роде: ее отец Александр Сергеевич Танеев был статс-секретарем, обер-гофмаршалом двора и главноуправляющим Собственной Его Императорского Величества Канцелярией. Ее дед и прадед занимали эти должности при прежних императорах, ее другой предок – победитель Наполеона фельдмаршал Кутузов.

Правда, она не упоминает в своей книге еще об одном предке, которого светская молва связывала с родом Танеевых, – об императоре Павле I. Кровь этого безумного императора (точнее, его незаконного ребенка) текла в жилах Ани Танеевой. Да, она тоже была из рода Романовых.

В 17 лет она, опьяненная выходом в свет, танцует на 22 балах. Молодая фрейлина представлена императрице. Аликс заметила ее.

И вскоре скороход (была такая должность во дворце – будто из сказки Андерсена) по прозаическому телефону сообщает Ане: ее приглашает императрица.

Их первый разговор. Аня Танеева рассказывает Аликс: в детстве она заболела тифом, была при смерти, но отец позвал Иоанна Кронштадтского – и тот молитвой своей поднял ее с одра болезни. История должна была произвести впечатление на императрицу. Чудо исцеления – только об этом думает Аликс, глядя на сына.

Аня очень музыкальна. И с самого начала ей удалось взять верную ноту.

Вскоре ее позовут в плавание на царской яхте. В столь любимое в Царской Семье путешествие – в финские шхеры.

В залитой солнцем каюте они играют в четыре руки на фортепиано. Впоследствии Аня трогательно расскажет Аликс, как от волнения стали каменными ее руки…

Потом они пели дуэтом. У Аликс – контральто, у Ани – сопрано. Так сразу сложился этот роковой дуэт.

Когда Аня сошла на берег, Аликс сказала: «Благодарение Богу – он послал мне друга».

Теперь Аню часто берут на прогулки в шхеры. Светлые, покойные вечера на царской яхте… Мирные огни загораются на берегу. Запах воды и папироска в руках Государя. Белая яхта «Полярная Звезда» скользит в наступившей ночи.

В 1918 году арестованная Аня Танеева вновь окажется на «Полярной Звезде». Там будет заседать штаб Центробалта, и привезут ее туда новые хозяева яхты – революционные матросы.

Все будет заплевано окурками, загажено… Ее посадят в грязный трюм, кишащий паразитами, а потом поведут на допрос по знакомой палубе – и она вспомнит те ночи.

В чем главная причина успеха молодой фрейлины? «Самая обыкновенная петербургская барышня, влюбившаяся в императрицу, вечно смотрящая на нее своими медовыми глазами со вздохами „ах, ах, ах!“. Сама Аня Танеева некрасива и похожа на пузырь от сдобного теста», – написал Витте в своих мемуарах.

Уже после падения царского режима в феврале 1917 года была создана «Чрезвычайная следственная комиссия по рассмотрению злоупотреблений министров царского правительства и других высших должностных лиц свергнутого режима». В комиссии работал товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда В.М. Руднев. Впоследствии он вспоминал о допросах арестованной Ани: «Я шел… откровенно говоря, настроенный к ней враждебно… И меня сразу поразило особое выражение ее глаз. Выражение это было полно неземной кротости».

Бесхитростная Аня, которая внесла в Царскую Семью искренность, преданность и обожание, которых так не хватало в холодном дворце, – таково заключение следователя. И еще он добавлял: «Пользоваться никаким политическим влиянием госпожа Вырубова не могла. Слишком силен был перевес умственных и волевых качеств императрицы».

Итак, простодушная, глупая, некрасивая?…

Вера Леонидовна:

«Она была очень хороша… Красавица – но в очень русском стиле: пепельные волосы, голубые огромные глаза, пышное тело. Я помню, как увидела ее впервые. После репетиции я шла по Невскому. „Атлантида“ жила: неслись щегольские коляски, на дешевых пролетках проезжали ямщики в синих поддевках… Я часто слышу сейчас этот шум исчезнувшей жизни… Вот проносится великолепный султан кавалергарда… Спиной к кучеру в шинели внакидку пролетел градоначальник Петербурга, окруженный велосипедистами, – видимо, скоро должен проехать Государь… Было 2 часа, и появлялись самые роскошные выезды… И вот тогда я увидела экипаж: в нем лениво полулежала молодая женщина, перья шляпы висели над красивым, полноватым лицом, ноги были укрыты меховым пледом.

«Это она», – сказал мой друг. О ней много тогда говорили… Если молва приписывала Распутина царице, Аню отдавали в любовницы царю и Распутину… Кстати, она очень мило рассказывала о себе, и всегда смешные вещи. Только умные люди умеют подтрунивать над собой. Она была умна. И еще она была великой актрисой… Эта женщина, которая участвовала во всех политических играх Распутина, назначала и свергала министров, вела сложнейшие интриги при дворе, могла выглядеть совершенно простодушной русской дурехой…»

Была ли это маска? Или – маска, ставшая навсегда лицом?

Да, она сразу постигла характер «Саны» – так она называла императрицу. Повелительница России была… застенчива. Ее непосредственность сразу натолкнулась на холод двора. Она замкнулась в себе, усвоила сдержанность и отчужденность, которые принимали за надменность. И Аня нашла ключ к сердцу Саны: восторженное, беспредельное обожание.

Но неужели на этой однообразной игре она могла продержаться при Сане целых 12 лет? Нет, она постоянно придумывала новые, захватывающие и опасные игры для царственной подруги.

Среди бумаг, которые вывез Юровский после расстрела Семьи, было множество писем. Всю Первую мировую войну, задыхаясь от любви, Аликс и Ники заваливали друг друга письмами. В этих письмах были загадочные строки. Например, в одном из писем к Николаю Аликс делает странную приписку:

«Милый! Ведь ты сжигаешь ее письма, чтобы они никогда не попали в чужие руки?»

Чьи письма? И почему эти письма не должны попасть в чужие руки? И вообще, кто такая эта «она»?

В другом месте: «Если мы теперь не будем оба тверды, у нас будут любовные сцены и скандалы, как в Крыму… Когда ты вернешься, она будет рассказывать, как страшно страдала без тебя… Будь мил, но тверд. Ее всегда надо обливать холодной водой». Итак, оказывается, «она» смеет устраивать сцены, скандалы и преследовать письмами Николая?!

И Аликс, не жалея слов, клеймит эту неизвестную: «Она груба, в ней нет ничего женственного…» «Она надоедлива и очень утомительна» и т. д.

А вот уже совсем злое, карикатурное описание: «Она всецело поглощена тем, насколько похудела. Хотя нахожу, что у нее колоссальный живот и ноги (и притом крайне неаппетитные), ее лицо и румяные щеки не менее жирные и тени под глазами». В письмах Аликс называет ее «Корова»!

Какая ревность! Уже смешная ревность.

Но вот уже почти крик: «Кто бы ни посмел тебя называть „мой собственный“, ты все же мой, а не ее… Аня хочет завтра приехать к нам, а я была так рада, что долгое время мы не будем иметь ее в доме». Да, «она», «Корова» – это Аня! А как же – «наивная, кроткая»? Значит, молва права? И никакой идиллической любви Аликс и Ники не существовало? Была Аня – любовница царя?

Следователь Руднев:

«В данных медицинского освидетельствования госпожи Вырубовой, произведенного в мае 1917 года по распоряжению Чрезвычайной следственной комиссии, было установлено с полной несомненностью, что госпожа Вырубова – девственница».

Значит, ничего не было? Но откуда эти проклятия царицы?

Впрочем, почти одновременно Аликс пишет мужу: «Может быть, ты в своей телеграмме упомянешь, что благодаришь Аню за газету и шлешь ей привет?» И в другом письме: «Аня говорит о своем одиночестве – это меня сердит. Она дважды в день к нам приходит, каждый вечер она проводит с нами 4 часа, и ты ее жизнь…» Значит, «разлучница» преспокойно приходила каждый день и ей разрешали проводить во дворце долгие часы?!

Так что же все-таки было?

Я беседую с итальянской журналисткой. В конце века мы обсуждаем историю двух подруг начала века. Итальянская журналистка пишет книгу о Николае, и я начинаю свой рассказ. Точнее, это всего лишь пересказ того, что когда-то объясняла мне Вера Леонидовна…

«Третий»

2 сентября 1915 года Аликс пишет Николаю: «Взяла Аню на могилу Орлова». 4 октября Аликс снова пишет: «Заехали с Аней на кладбище, где мне хотелось положить цветы на могилу бедного Орлова». О каждом посещении могилы «бедного Орлова» она сообщает Николаю. Это удивительно, ибо «бедный Орлов» был объявлен молвой любовником Аликс. Более того, светская сплетня именовала его отцом Алексея.

Александр Афиногенович Орлов – генерал-майор свиты, однофамилец знаменитого Алексея Орлова, который когда-то возводил на русский престол Екатерину Великую. Мы отмечаем это обстоятельство, ибо Александр Афиногенович несколько играл в этого красавца и кутилу из галантного XVIII века. Но играл уже с акцентом века ХХ – тут был кокаин и прочие прелести.

Все совершенно изменилось с приездом в Петербург молодой гессенской принцессы. Орлов выказывает ей истинно рыцарское почтение. Исчезли грубые гусарские замашки, одно восторженное поклонение рыцаря, встретившего Прекрасную Даму. И когда Аликс была отвергнута родителями Николая, Орлов оставался неизменен в своем поклонении. Подчеркнем – поклонении…

Став императрицей, Аликс не забыла верного Орлова.

Орлов получает назначение в полк, шефом которого была сама Прекрасная Дама. Теперь он по праву носит цвета императрицы. Средневековый роман продолжается.

Есть рассказ у Джека Лондона о двоих, которые решили обмануть богов: сделать свою страсть вечной. И Аликс хотела, чтобы их романтическая страсть с Ники не угасла в прозе жизни. Инстинктом любящей женщины она догадалась: для этого нужен «третий». Поддерживающий огонь. И любовь Орлова – почтительная любовь «бедного рыцаря» к недоступной принцессе – была такой любовью.

Двор откликнулся как должно: тотчас родилась сплетня о любовной интрижке царицы. Результатом был разговор императрицы-матери с Николаем. Аликс не позволила уничтожить эту волнующую игру. Она придумала выход: Орлов женится на Ане, чтобы прекратить сплетни. Но красавец генерал от брака с Аней уклонился. Это, видимо, его погубило. Орлова отсылают за границу, и в дороге он внезапно умирает. Возможно, всесильная спецслужба побеспокоилась о репутации Семьи.

«Третьего» нет. Неужели любовь Аликс и Ники задохнется в обыденности? И Аня принимает на себя новую роль. Орлов платонически обожал царицу. Теперь Аня будет платонически обожать царя. Теперь она – «третья», создающая напряжение в вечной любовной игре Аликс и Ники. (Так институтки, влюбляясь в подругу, боготворят избранника ее страсти.) Нет, конечно же, она не дозволяет себе тягаться с Государыней, она лишь разрешает себе умирать от безответной любви. И даже устраивает сцены, но смешные, наивные, безопасные. В центре нового треугольника находится статист Ники, а вокруг – две актрисы этой утонченной любовной пьесы.

В это время Аню уже начали опасаться. В большой Романовской Семье зазвучали голоса: удалить подругу. Но Аня сумела остаться при помощи новой игры.

Однажды Аня объявляет Аликс: она решила покинуть ее и успокоить двор. К всеобщему изумлению, всесильная Аня выходит замуж за скромного флотского офицера Вырубова. По язвительному замечанию Витте: «Бедная императрица рыдает, как московская купчиха, выдающая дочь замуж…» Но Аня знает заранее финал своего брака – у нее точные сведения о своем женихе. И вскоре она бежит с супружеского ложа, ибо муж оказался «половой извращенец и наркоман». Мистически настроенной царице Аня сможет сказать: это было наказание за то, что она изменила предназначению. Ее удел: отказавшись от своей семьи, служить Первой Семье России.

Итак, кто она? Простодушная, добрая, ясная, открытая? Да. И еще – лукавая, скрытная, хитрая, умная. Опасная женщина, посвятившая себя одной страсти. Витте писал: «За Аней Вырубовой все близкие царедворцы ухаживают, и не только они – но и их жены и дочери. Аня устраивает им различные милости и влияет на приближение к Государю тех или иных политических деятелей».

Ее страсть – власть. Власть, которая сразу пришла к молоденькой фрейлине и которой она подчинила всю жизнь. Тайная кровь императора Павла… Аня – незримая повелительница самого блестящего двора в Европе.

И вдруг в 1914 году – этот внезапный ураган безумной ревности императрицы. И все поставлено под удар!

Что же произошло? Аня заигралась? Виноваты южные ночи – эти сводящие с ума ночи в белом Ливадийском дворце?

Их никого нет. Они давно ушли, эти люди. А мы все пытаемся рисовать картины, но зыбкие фигуры растворяются в темноте. Занавес падает. Они – за занавесом, не будем их тревожить… Хотя, в общем-то, все ясно: тогда, в 1914 году (в начале войны своей новой родины с родиной прежней), Аликс была на грани истерии. И это объединилось в ней с тем страшным, плотским, что незримо приходило во дворец вместе со «Святым чертом». И хотя во дворце «черт» оборачивался в святого, незримое поле его похоти, его разнузданную силу не могла не чувствовать полубезумная царица. Отсюда ее страстные плотские мечты в письмах к Николаю. Нет, это уже не смиренная супружеская любовь, но исступленный зов! И все это нашло выход в безумии ревности, охватившем ее тогда. Нет, нет, как и в прошлые годы, Аня старательно играла свою роль – безопасной «третьей». Но однажды Аликс увидела себя в зеркале: измученная, постаревшая, седые волосы появились… а рядом с Ники эта молодая, цветущая, неотрывно смотрят медовые глаза… И родилось наваждение.

Аня повела себя мудро. Оправдываться – означало раздувать подозрительность. Она ответила подруге оскорбительной холодностью, презрением несправедливо обиженной. И – грубостью. Последнее было внове повелительнице России, но оказалось лучшим лекарством. И вскоре Аликс жалуется Ники: «Утром она опять была со мной нелюбезна, вернее, груба…» К грубости Аня добавила еще одно лекарство. «Она сильно флиртует с молодым украинцем, – ворчливо пишет императрица, – но жаждет тебя…» Однако буря уже спадает. И вскоре: «Я опасаюсь Аниного настроения…» И добавляет покорно: «Я теперь все переношу с гораздо большим хладнокровием и не так терзаюсь на ее грубые выходки. Мы друзья, я ее очень люблю и всегда буду любить, но что-то ушло…»

Все стало на свои места.

Впрочем, борясь с ревностью Аликс, Аня могла быть спокойна. Рядом с нею стоял тот, кто никогда не дал бы ее в обиду. Могущественнейший партнер в ее играх с Аликс – Распутин.

Аня слышала о Распутине от черногорских принцесс. Увидев его, сразу оценила.

«Фантастический человек»

Распутина ждали во дворце давно. Еще с начала царствования, когда Семья тщетно искала народных правдолюбцев. И когда черногорки обольщали гессенскую принцессу таинственным миром колдунов и юродивых – он приближался…

И когда они приехали на Саровские торжества в таинственную пустынь… Вот уж, действительно, дьявол входит в обличии святого: образ мудрого кроткого Серафима и будет присвоен «Святым чертом» – Григорием Распутиным.

«Есть в селе Покровском благочестивый Григорий… Как Святому Серафиму, как Илье Пророку, дано ему затворять небо – и засуха падает на землю, пока не велит он раскрыться небесам и пролить живительный дождь».

Так рассказывал о нем ректор Петербургской Духовной Академии отец Феофан почитателям своим, великим князьям Петру и Николаю Николаевичам. И вот уже черногорки, жены великих князей, понесли весть во дворец: так же, как Преподобный Серафим, ходит Григорий в своем селе, окруженный невинными девушками, и так же проповедует кротость, любовь и ласку и излечивает болезни…

В конце 1903 года Распутин появляется в коридорах Петербургской Духовной Академии. В засаленном пиджаке, в сапогах, отвислые брюки болтаются сзади, как истрепанный гамак, спутанная борода, волосы причесаны под скобку, как у полового в трактире. И гипнотические серо-голубые глаза – то нежные и ласковые, то яростные и гневные. Но чаще настороженные. И странная речь, будто бессвязная, баюкающая, какая-то первобытная…

Пока черногорки передают Аликс восторженные рассказы о «Старце», ее Подруга решает ввести его во дворец. Как блестящий режиссер, строит она сцену: явление «Старца» царице.

Поздний вечер, они играют с царицей Бетховена в четыре руки. Около полуночи по приказанию Ани Распутина неслышно вводят в полуосвещенную комнату. Императрица сидит спиной к нему – продолжает играть с Аней. Часы бьют полночь.

– Не чувствуешь ли, Сана: что-то происходит?

– Да-да, – почти испуганно отвечает императрица.

Аня медленно поворачивает голову, и бедная царица – послушно за ней вслед. И когда нервная Аликс увидела в дверях, как видение, неясную фигуру мужика, она забилась в истерике. Распутин подошел к ней, прижал измученную женщину к своей груди, тихо погладил, ласково приговаривая: «Не бойся, милая, Христос с тобой».

Распутин – один из популярнейших мифов ХХ века…

Все тот же следователь Чрезвычайной следственной комиссии В.М. Руднев составил впоследствии интереснейшую записку:

«Одним из самых ценных материалов для освещения личности Распутина послужил журнал наблюдений негласного надзора, установленного за Распутиным агентами охранки. Наблюдение было наружное и внутреннее, и шло это наблюдение за квартирой непрерывно… В связи с тем, что в периодической прессе особенно много внимания уделялось разнузданности Распутина, ставшей синонимом его фамилии, следствием было обращено на этот вопрос надлежащее внимание. Богатейший материал для освещения его личности с этой стороны оказался в данных того самого постоянного и негласного наблюдения за квартирой…

При этом выяснилось, что амурные похождения Распутина не выходили из рамок ночных оргий с девицами легкого поведения и шансонетными певицами, а также с некоторыми из его просительниц… Что же касается близости к дамам из высшего общества, то в этом отношении никаких положительных материалов наблюдением и следствием добыто не было».

Итак, «дам из высшего общества» не было! Но что же было?

Григорий Распутин родился в селе Покровском в Сибири. Сын крестьянина Ефима Новых. Его отец – горький пьяница – вдруг образумился, перестал пить, скопил себе достаток. Но умерла жена – и пошло опять мужицкое несчастье: начал пить, спустил нажитое. И его сын Григорий в это время прославился распутной жизнью: Распутиным уехал он в Тобольск, служил половым в гостинице, там женился на служанке Прасковье, и родила она ему троих детей – сына и двух дочерей.

Сам Григорий так описывает беспутное начало своей жизни: «В 15 лет в моем селе в летнюю пору, когда солнышко грело, а птицы пели райские песни, я мечтал о Боге… Душа моя рвалась вдаль… Не раз, мечтая, я плакал и сам не знал, откуда слезы и зачем они… Так прошла моя юность. В каком-то созерцании, в каком-то сне… И потом, когда жизнь коснулась, дотронулась до меня, я бежал куда-нибудь в угол и тайно молился. Не удовлетворен был я, на многое ответа не находил, и грустно было. И стал я попивать».

Какая нежная, сладостная речь. Вот уж точно – дар обольщения.

До 30 лет он блудодей и вор, но вот к 30 годам – случилось: студент-семинарист встретился на его пути и беседой своей наставлял заблудшую душу на истинный путь. С того времени начинается таинственное житие «Старца» Григория. Во время молотьбы, когда над его святостью смеялись домашние, он воткнул лопату в ворох зерна и пошел по святым местам… Ходил больше года, вернулся домой, в хлеву выкопал пещеру и молился там две недели. И опять пошел странствовать, поклоняться святым местам. Был он в Киеве, как Преподобный Серафим, и в самой Саровской пустыни, а потом на богомолье в Москве – и дальше по бесконечным российским городам и весям.

Вернулся домой после долгих странствий и, молясь в церкви, на глазах народа в усердии разбивал лоб об пол. С того времени было дано ему пророчествовать и исцелять.

Вера Леонидовна:

«Это был фантастический человек. Тогда открылся модный ресторан „Вена“, меня привез туда Арцыбашев – автор знаменитой пьесы „Ревность“. Какой успех имела эта пьеса! С нами был известный всему Петербургу тоже невероятный человек – Манасевич-Мануйлов… Ходили слухи, что он агент сразу всех возможных разведок. Вот он-то и предложил: „Поедемте к Распутину…“ Это было рядом с „Веной“, на Гороховой. Арцыбашев отказался, но я – авантюристка. Распутин сидел в столовой, между двумя девушками, это были его дочери… Глаза… я физически помню это ощущение… глаза впились в меня. Стол был в цветах, напротив сидела молоденькая беленькая Муня – Мария Головина, фрейлина императрицы. Все время звонили и приезжали. Приезжали женщины. Муня бегала открывать дверь с усердием служанки. Потом он сказал ей: „Пиши“. И стал говорить. Все было – о кротости, о душе. Я пыталась запомнить и потом, придя домой, даже записала, но это было уже не то. А тогда у всех зажглись глаза… это был неизъяснимый поток любви… Я опьянела».

Этот рассказ я вспомнил в архиве.

Темно-синяя тетрадь императрицы. На обороте обложки тетради написано имя владелицы – Александра. Рядом с этой изящной росписью императрицы – каракули Распутина. Без знаков препинания пишет Григорий: «Здесь мой покой славы источник во свете свет подарок моей сердечной маме Григорий…»

Он называл ее «мама» – Мать русской земли. «Папа» – Николай.

«Подарок сердечной маме» – это его устные поучения, старательно записанные изящным почерком Аликс. Она их возьмет с собой в Тобольск и Екатеринбург. И будет их перечитывать до дня своей гибели.

Вот некоторые из них:

«Кто занят собою, тот дурак или мучитель Света, у нас вообще министры заняты собой – ой, не надо! Родина – широка, надо дать ей простор работы, но не левым и не правым, левые – глупы, а правые – дураки. Почему? Да потому что палкой научить хотят. Уже я прожил 50 лет, шестой десяток наступает и могу сказать: кто думает, что он научен и научился, правду говорят мудрецы, – тот дурак».

«Матерь Божья умна была, а никогда о себе не писала. Но жизнь ее известна духу нашему».

«Никогда не бойтесь выпускать узников, возрождать грешников к праведной жизни. Узники через их страдания… выше нас становятся перед лицом Божьим».

«Любите рай, он от любви, куда дух – там и мы. Любите облака – там мы живем».

Влияние полуграмотного мужика на Государыню всея Руси не только в том, что он врачевал тело несчастного сына. Но и в том, что он врачевал душу измученной императрицы.

Из его уст изливался поток великих христианских истин, с ним она очищалась от суеты, отдыхала душой. Знаток религиозных книг и, конечно, гипнотизер, он сумел стать для нее желанным «Старцем», о котором она мечтала там, в Саровской пустыни. Воскресшим Преподобным Серафимом.

Первое время, входя во дворец, Распутин кроток и светел. Потом, окончательно войдя в роль «Старца», он будет попеременно – фамильярен, свиреп, насмешлив и грозен с царской четой. При этом – никакой позы. Ошеломляющая простота и естественность.

Его тайна совсем не в силе чудотворства, сила эта – бесспорна. И она постоянно спасала ее сына. Ему даже необязательно было находиться рядом с Алексеем. Колдун ХХ века, он уже пользуется телефоном и телеграфом.

Множество раз описанные истории:

Звонок из Царского Села на квартиру Распутина: мальчик страдает, у него болит ухо – он не спит.

– Давай-ка его сюда, – обращается по телефону «Старец» к императрице. И уже совсем ласково подошедшему к телефону мальчику: – Что, Алешенька, полуношничаешь? Ничего не болит, ушко у тебя уже не болит, говорю я тебе. Спи.

Через 15 минут – ответный звонок из Царского: ухо не болит, он спит.

В 1912 году в Спале наследник умирал – у него опухоль, началось заражение крови. Но Аликс с измученным ночными бдениями лицом торжествующе показывает врачам распутинскую телеграмму: «Бог воззрил на твои слезы и внял твоим молитвам. Не печалься сын твой будет жить». Знаменитые врачи только печально качают головами: страшный финал неминуем.

А мальчик… мальчик вскоре выздоровел.

Во время войны Николай взял наследника с собой в Ставку. Алексей простудился, у него появился обычный насморк. Но мальчик – необычный: высморкался – и не выдержали сосуды, полилась кровь. И кровь эту врачи уже не смогли остановить…

В императорском поезде вместе с Жильяром и бессильным доктором Деревенко Алексея отправляют в Царское. На перроне в Царском Селе их ожидает императрица.

– У него остановилась кровь! – торжествующе сказал Жильяр.

– Знаю, – спокойно отвечает Аликс, – когда это случилось?

– Где-то в половине седьмого.

Аликс протянула телеграмму Распутина: «Бог поможет, будет здоров». Телеграмма была отправлена в 6.20 утра.

В начале 1915 года Аня Вырубова получила тяжелые увечья.

«2 января… я ушла от Государыни, – вспоминала Вырубова, – и поездом 5.20 поехала в город. Села в первый вагон от паровоза… против меня сидела сестра кирасирского офицера. В вагоне было много народу. Не доезжая 6 верст до СПБ, вдруг раздался страшный грохот, и я почувствовала, что проваливаюсь куда-то головой вниз и ударяюсь об землю. Ноги запутались вероятно в трубы отопления, и я чувствовала, что они переломаны… Когда я пришла в себя, вокруг были тишина и мрак. Затем раздались стоны придавленных под развалинами вагонов раненых и умирающих. Я сама не могла ни пошевельнуться, ни кричать, на голове у меня лежал огромный железный брус».

Ее вытащили из-под развалин.

«Помню, как меня пронесли через толпу народа в Царском, и я увидела императрицу и всех великих княжон в слезах. Меня принесли в санитарный автомобиль, и императрица вскочила в него и, присев на пол, держала мою голову на коленях, а я шептала ей, что умираю».

Подруга была безнадежна. И тогда позвали «Старца».

Распутин подошел к Ане… Стоит над кроватью, глаза лезут из орбит от страшного напряжения, и вдруг шепчет ласково: «Аннушка, проснись, поглядь на меня». Она открывает глаза…

Как должна относиться Аликс к тому, кто на ее глазах воскрешал из мертвых! К единственному человеку, который мог спасти и столько раз уже спасал ее сына! Мог ли Николай лишить ее врачевателя сына? И врачевателя ее души? Убрать Распутина – означало убить ее. И мальчика.

И он все терпел. И даже подыгрывал.

Он покорно соглашается на просьбы Аликс съесть чудодейственную корочку со стола Распутина, причесаться его чудотворной расческой. Аликс свято верила в их чудесную силу. И он должен делать вид, что тоже верит.

Но Николай не просто подыгрывал.

Для него Григорий – итог правдоискательства. Оно началось с Клопова – и вот закончилось подлинным мужиком во дворце. Союз «народ и царь» свершился… Конечно, он знал о беспутстве Григория. И в отличие от Аликс не строил мистических обоснований. Нет, он принимал его как беспутство реального народа. Оно лишний раз доказывало: его народ не готов к конституции. Но вперемежку с этой дикостью он видел в Григории здравый смысл, доброту и веру. Голос Григория для него – глас народный.

«Это только простой русский человек – очень религиозный и верующий, – объяснял он графу Фредериксу, министру двора, – императрице он нравится своей искренностью, она верит в силу его молитв за нашу семью и Алексея, но ведь это наше, совершенно частное, дело. Удивительно, как люди любят вмешиваться во все, что их не касается».

Но люди вмешивались. С ужасом рассказывали в обществе об удивительном ритуале, ставшем обычным в царском дворце: сибирский мужик целует руку у царя и царицы, а потом они – самодержец и императрица – целуют корявую руку мужика. А ведь в этом взаимном целовании было все то же евангельское: Христос омыл ноги своим ученикам. И вот они, повелители России, смиренно целовали руки сибирскому мужику. Народу. Религиозная Царская Семья и все больше становившееся атеистическим общество – все меньше понимали друг друга.

Итак, Распутин бесспорно обладал сверхчеловеческим даром. Для нашего века, привыкшего к чудесам парапсихологов, в этом нет никакой тайны. И все-таки тайна Распутина была.

Тайна начинается с его странного поведения. Бесконечные дебоши, пьянство, разнузданная похоть – все это стало притчей во языцех. На глазах Петербурга и Москвы в шикарных ресторанах нагло, скандально кутил Гришка.

Но почему? У него была квартира, охраняемая полицией, и там он вволю мог предаваться разврату и пьянству, не вызывая пересудов и всеобщего гнева. Но он предпочитает похождения на глазах всей страны.

Может быть, в этом вызов: простой мужик над чинным петербургским великолепием, над всеми приличиями – в безумной пляске и всяком непотребстве…

Жги! Жги! Что хочу – то и ворочу!?

Это – литературщина, любимая выдумка Запада. Толстой плюс Достоевский, вечный Толстоевский…

Не тот это персонаж. Хитрющий мужик с колючим и настороженным взглядом. Но почему такая неосторожность? В чем тайна?

Один из самых громких его скандалов случился в 1915 году. Он приехал в Москву, выполняя обет: поклониться в Кремле святой могиле Патриарха Гермогена. Поклонение закончилось диким кутежом в знаменитом ресторане «Яр». Был составлен интереснейший полицейский протокол.

«26 марта сего года около 11 часов вечера в ресторан „Яр“ прибыл известный Григорий Распутин вместе со вдовой потомственного почетного гражданина Анисией Решетниковой и сотрудником московских и петроградских газет Николаем Соедовым и неустановленной молодой женщиной. Заняв кабинет, приехавшие вызвали к себе по телефону редактора-издателя московской газеты „Новости сезона“ Семена Кугульского и пригласили женский хор, который исполнил несколько песен и протанцевал „Матчиш“… Опьяневший Распутин плясал впоследствии „русскую“, а затем начал откровенничать с певичками в таком роде: этот кафтан подарила мне „старуха“, она его и шила… Далее поведение Распутина приняло совершенно безобразный характер какой-то половой психопатии: он обнажал свои половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки с записью вроде „люби бескорыстно“…»

Какую любопытную компанию собирает вокруг себя Распутин: этот хитрющий, осторожный мужик зовет присутствовать при кутеже… сразу двух журналистов! И в присутствии этих журналистов, один из которых сотрудничает во всех бульварных газетах, устраивает непристойное представление.

Так можно было поступить только в одном случае: если… если он хочет, чтобы все произошедшее в «Яре» стало тотчас широко известно.

Значит?!.

Да, он сам хотел, чтобы все знали о его бесчинствах. Ибо к тому времени Распутин открыл забавную последовательность: каждый его публичный дебош моментально активизирует его могущественных врагов. И они немедля выступают против него, надеясь на легкую победу. Но стоит им это сделать – и они исчезают из дворца. Парадокс: но своими дебошами он… уничтожал влиятельных врагов!

Зловещая деталь: в «Яре» он рассказывает о царице такое, чего не посмели даже занести в протокол!

«Я делаю с ней, что хочу», – орет он в присутствии журналистов. Подобное не раз звучало во время его публичных кутежей.

В этом тоже был парадоксальный ход, открытый хитрым мужиком. Если в его дебоши еще могли поверить во дворце, то в грязные слова о боготворимой царице ни царь, ни сама Александра, конечно же, не верили! Разве могли уста того, чью преданную любовь к «маме» они наблюдали столько лет, произнести такое! Один пересказ подобных слов тотчас лишал правдивости в глазах Семьи остальное. Все становилось очередным заговором против бедного мужика, которого черт попутал выпить, а враги воспользовались да еще и оболгали беднягу.

Тем более что полиция, составлявшая протокол, забавно ошиблась. Анисия Решетникова, с которой будто бы кутил Распутин в «Яре», была… старуха лет под девяносто, никуда кроме церкви из дома не выходившая – типичная московская купчиха. В доме у нее часто останавливался Распутин…

Как мне удалось установить по документам, с Распутиным была не Анисья Решетникова, а ее родственница – молодая Анна Решетникова, фигура достаточно зловещая (как и почему возникла эта ошибка, а также о действующих лицах этой истории я расскажу подробнее в своей будущей книге – о Григории Распутине)…

Но этой ошибки было достаточно – царица могла уже не верить ничему.

Да и без этой полицейской оплошности она не поверила бы в похождения «Старца». И Распутин это знал.

Он понимал – царица не сможет без него. И она сделает все, чтобы защитить «Старца» и отомстить его врагам.

Тайна Распутина: его пьяные оргии, грязные рассказы о Царской Семье – все это была фантастическая провокация. Он сам как бы вкладывал оружие в руки своих врагов. Но как только они его применяли, тотчас исчезали из дворца.

Фрейлина Тютчева, внучка великого поэта, воспитательница великих княжон, пошла войной против «Старца». После его очередного похождения она требует запретить Распутину общаться с великими княжнами. В результате Тютчева должна покинуть Царское.

Всесильный глава правительства Столыпин составил записку о похождениях Григория и передал ее Николаю. Николай прочел, не сказал ни слова и попросил Столыпина перейти к текущим делам. И вскоре премьер-министру пришлось готовиться к отставке.

И наконец, против Распутина выступил великий князь Николай Николаевич, его прежний почитатель, понявший опасность, нависшую над династией. Верховный Главнокомандующий, ближайший человек к царю, против сибирского мужика… Мужик оказывается сильнее.

До самого убийства Распутина его враги продолжают попадаться в его ловушку. И каждый раз они выдвигают против него все те же традиционные обвинения в разгуле и похоти. Они не знали, что он раз и навсегда замечательно объяснил Аликс и своим верным почитательницам таинственную причину своего странного поведения.

Феликс Юсупов, будущий убийца Распутина, узнал это удивительное толкование от своей знакомой, Марии Головиной, фрейлины царицы. С ласковым сожалением, как несмышленому ребенку, объяснила она Феликсу: «Если он это делает, то с особой целью – нравственно закалить себя».

«Старец», берущий на себя грехи мира и через грехопадение подвергающий себя добровольному бичеванию обществом (как это делали юродивые еще в Древней Руси), – так мистически объяснял Распутин свои похождения.

«У царицы хранилась книга „Юродивые святые русской церкви“ с отметками в местах, где говорилось о проявлениях юродства в форме половой распущенности», – вспоминал отец Георгий Шавельский, протопресвитер императорской армии и флота.

Распутин и Аня – двое самых близких к Семье людей. Эти двое родили те ужасные мифы, которыми будет оперировать грядущая революция: безвольный рогоносец царь и царица в объятиях мужика. Впрочем, царю, как мы уже говорили, молва отдала в любовницы Вырубову.

По всей России к моменту революции ходило множество похабных рисунков. Один из этих «графити» – «Семья»: бородатый мужик (Распутин), в его объятиях две крутобедрые красавицы (царица и Аня) – и все это на фоне бесстыдно отплясывающих девиц (великие княжны).

Глава 5. Царская Семья

А между тем это была идиллическая Семья.

С 1904 года Семья затворяется во дворцах, оберегая тайну болезни наследника. И мало кто знал правду о подлинной их жизни.

Эту замкнутую жизнь впоследствии опишут в своих воспоминаниях учитель великих княжон, воспитатель наследника швейцарец Жильяр и Вырубова. Та, которая при их жизни была причиной стольких грязных мифов, – после их гибели создаст чарующий портрет Царской Семьи, который, видимо, и останется в истории.

Раннее утро. Семья просыпается. Мечта Аликс сбылась: все, как в ее детстве, когда у нее была вот такая же большая семья. «Неустанным трудом любви» создавалась Семья. И она, жена и мать, ее крыша и опора.

Александровский дворец давно уже тесен для пятерых детей. Рядом пустует огромный Екатерининский дворец. Но она не хочет менять свое жилище. И в этом не только привычка к старому очагу, но сознание: жизнь вместе, в небольшом дворце, соединяет, сплачивает.

Ее девочки… Мы мало знаем о них, они – тени в кровавом отсвете будущей трагедии…

Викторианское воспитание – наследство, полученное Аликс от английской бабушки Виктории, она передает девочкам: теннис, холодная ванна утром, теплая – вечером. Это – для пользы тела. А для души – религиозное воспитание: чтение богоугодных книг, неукоснительное исполнение церковных обрядов.

«Ольга, Татьяна… были первый раз на выходе и выстояли всю службу отлично», – с удовлетворением запишет царь в дневнике.

Когда Ольга была совсем крошкой, ее дразнили старшие подруги: «Ну какая же ты великая княжна, если ты не можешь даже дотянуться до стола?»

«Я и сама не знаю, – со вздохом отвечала Ольга, – но вы спросите папа – он все знает».

«Он все знает» – так она их воспитала.

В белых платьях, цветных кушаках, с шумом спускаются они в бледно-лиловый (любимый цвет Аликс) кабинет императрицы: громадный ковер в кабинете, на котором так удобно ползать, на ковре огромная корзина с игрушками. Игрушки переходят от старших к младшим.

Они растут.

«Ольге минуло 9 лет – совсем большая девочка».

Ольга и Татьяна – эти имена часто вместе в дневнике. Вот они совсем маленькие. «Ольга и Татьяна ехали рядом на велосипеде». (Дневник Николая.)

«Ольга и Татьяна вернулись около двух… Ольга и Татьяна – в Ольгином комитете». (Из писем царицы.)

Ольга – блондинка со вздернутым носиком, очаровательна, порывиста. Татьяна – более сосредоточенна, менее непосредственна и менее даровита, но искупает этот недостаток ровностью характера. Она похожа на мать. Сероглазая красавица – проводник всех решений матери. Сестры называют ее «гувернер».

И две младших, столь же нежно привязанных друг к другу, – обе веселые, чуть полноватые, широкая кость, они – в деда: Мария, русская красавица, и добродушнейшая Анастасия… За постоянную готовность всем услужить они зовут Анастасию «наш добрый толстый Туту» («Наш добрый толстый тютька» – так это надо переводить с английского, на котором они часто говорят друг с другом). И еще ее зовут «шибздик» – маленькая.

Они не очень любят учиться (это видно по бесконечным ошибкам в их дневниках). Способной к учению, да и самой умной, была Ольга.

«Ах, я поняла: вспомогательные глаголы – это прислуга глаголов, только один несчастный глагол „иметь“ должен сам себя обслуживать», – говорит она учителю Жильяру.

Фраза великой княжны!

Они спят в больших детских, на походных кроватях, почти без подушек, по двое в комнате.

Эти походные кровати они возьмут с собой в ссылку – они доедут с ними до самого Екатеринбурга, на них они будут спать в ту последнюю свою ночь. А потом на этих кроватях проведут ночь их убийцы.

Как и вся Семья, они вели дневники. Впоследствии в Тобольске, когда приедет комиссар из Москвы, они их сожгут. Останется лишь несколько тетрадей.

Я рассматриваю дневники Марии и Татьяны – в традиционных «памятных книжках», с золотыми обрезами, на муаровой подкладке. (В таких книжках мальчиком начинал дневник их отец.) Безликое перечисление событий: «Утром были в церкви, завтракали вечером с папа и Алексеем, днем ездили к Ане (Вырубовой) и пили чай…» (Из дневника Марии.) Точно такой же дневник ведет Татьяна.

Дневник Ольги в простой черной тетради – она хочет даже в этом походить на отца. И опять: «Пили чай… Играли в блошки» и т. д. Но одно поразительно: все время – «мы». Они настолько вместе, что даже мыслят о себе, как о едином целом.

Очаровательная деталь: в дневниках девочек остались засушенные цветы – цветы из царскосельского парка, где они были так счастливы. Они увезли их с собой в ссылку и сохранили между страницами своих тетрадей. Сжегши почти все дневники, они переложили цветы в оставшиеся тетради как воспоминание о разрушенной жизни.

Я осторожно листаю страницы… Только бы не распались в прах эти цветы, засушенные когда-то девочками в последнее лето их беззаботной жизни.

Есть фотография в альбоме императрицы: она лежит на кушетке с запрокинутой головой, трагический профиль. Вокруг на маленьких скамеечках сидят дочери, на подушке на полу – Алексей. И девочки с обожающими улыбками смотрят на него.

Тонкий овал лица, светло-каштановые вьющиеся волосы с бронзовым отливом и серые глаза матери – маленький принц. Вечно больной принц…

– Подари мне велосипед.

– Ты знаешь, тебе нельзя.

– Я хочу играть в теннис, как сестры.

– Ты же знаешь, ты не смеешь играть.

И тогда, разрывая им сердце, он плакал, повторяя: «Зачем я не такой, как все?»

И девочки – свидетели и помощники матери во время его бесконечного страдания. В войну они станут хорошими сестрами милосердия.

Страницы их жизни… Блестящие балы, шумная жизнь света – как мало всего этого в жизни этих Первых Девушек России…

Но зато летом…

На яхте «Штандарт» они подошли к молу. В огромных белых шляпах, в белых длинных платьях они рассаживаются в открытые экипажи. И тронулась блестящая вереница колясок…

Свершилась мечта Аликс: на месте того несчастливого дворца, где скончался Александр III, где чуть не умер сам Николай, – возвели это чудо. Белый дворец в итальянском стиле: под окнами расстилалось море. Они будут вспоминать этот рай в сибирском заключении, в промерзшем доме.

В Ливадии они много фотографируют друг друга: вот Алексей – и рядом его любимый спаниель. Спаниеля зовут Джой (Шут).

У них у всех были любимые собаки. У Анастасии – кингс-чарльз. Крохотная собачка, которую подарил сестрам в госпитале раненый офицер. Ее можно было носить в муфте.

Рассказывает Михаил Медведев (сын чекиста, принимавшего участие в расстреле Семьи): «Отец вспоминал: когда в грузовик укладывали трупы, он руководил этой погрузкой. Труп маленькой собачки выпал из рукава костюма одной из великих княжон…»

Здесь, в Ливадии, Ольге исполнилось 16 лет. Она была назначена шефом гусарского полка. Вечером был бал. Играл оркестр военных трубачей. С белокурыми волосами, в розовом длинном платье, она стояла посреди залы. И все гусарские офицеры, приглашенные на бал, были влюблены в нее.

В тот вечер она впервые надела свое бриллиантовое ожерелье.

На каждый день рождения бережливая Аликс дарила дочерям одну жемчужину и один бриллиант. Чтобы в 16 лет у них составились два ожерелья.

Зиму Семья проводит в Царском Селе – старом любимом Александровском дворце.

Все идет отлаженным Аликс порядком: в 2 часа она выходит из комнаты с детьми: прогулка в коляске. Она не любит ходить, у нее слабые ноги. Она выезжает в какую-нибудь дальнюю церковь, где никто ее не знает, и там усердно молится на коленях на каменных плитах. В 8 часов – обед. Выходит Николай… Аликс в открытом платье с бриллиантами. В 9 часов она поднимается наверх в детскую помолиться с Алексеем. Николай уходит в кабинет писать свой дневник. Вечером – традиционное чтение вслух.

В золотой клетке, где живет Семья, веками ничего не меняется. Как описывает подруга: во дворце та же мебель, что при прапрабабушке Екатерине Великой, ее душат теми же духами, и те же скороходы в шапочках с перьями…

Он выплывает из небытия, Александровский дворец. Сейчас мы увидим его глазами французского посла в России Мориса Палеолога:

«Александровский дворец предстает передо мной в самом будничном виде… мою свиту составляет скороход в шапочке, украшенной красными, черными и желтыми перьями. Меня ведут через парадные гостиные, через гостиную императрицы по длинному коридору. В нем я встречаюсь с лакеем в очень простой ливрее, несущим чайный поднос. Далее открывается маленькая внутренняя лестница, ведущая в комнаты августейших детей: по ней убегает в верхний этаж камеристка».

Возможно, эта камеристка, убегавшая в верхний этаж, и была Елизавета Эрсберг.

Комнатная девушка Елизавета Эрсберг

Однажды я получил письмо: «Пишет Вам Эрсберг Мария Николаевна…»

Каюсь, вздрогнул… Это была фамилия комнатной девушки в Царской Семье, разделившей с ними изгнание.

«Мой дед Николай Эрсберг – дворцовый истопник при Александре III. Топил печи в Аничковом и Гатчинском дворцах, в Зимнем. Во время крушения царского поезда под Борками получил травму и умер в 1889 году. Его дочь, младшая сестра моего отца, Елизавета Николаевна Эрсберг (родилась 18.09.82 г. – умерла в блокаду 12.03.42 г.), окончила Патриотическую гимназию и была выбрана матерью Николая Марией Федоровной в комнатные девушки. Прослужила верой и правдой с 1898 года по май 1918-го…

Когда Семью должны были отправлять в ссылку в 1917 году, Государыня собрала всех служащих и объявила, что была бы рада, если бы кто-то из них захотел служить и в изгнании. Но поскольку была полная неизвестность, жалованья не обещала. Елизавета, движимая чувством долга и привязанностью к девочкам, решила ехать… На плане Александровского дворца в Царском Селе помечены по принадлежности все помещения. Существует на нем комната моей тетки Елизаветы. Когда в первый раз я была во дворце в 1932 году в сопровождении отца, вся обстановка была там «как в момент отъезда хозяев» (так сказал отец). Спальня Николая и Александры с эркером и гортензиями, любимым цветком Александры. Кровати железные, с гнутыми украшениями в изголовье – такие были и у нас в доме. В изголовье обилие икон от среднего размера (домашних) до малюсеньких медальончиков, а также фарфоровые пасхальные яйца с изображениями святых. Наверху в детской – лошадка Алексея…

Тетка рассказывала: в ее обязанности входила уборка детских комнат, составление гардероба, а когда девочки подросли, она учила их рукоделию. Тетка неотлучно находилась при девочках и при поездках Семьи в Крым… Когда началась война, Елизавета обучала девочек уходу за больными. Девочки трудились в госпитале медсестрами и санитарками, вместе с ними трудились все горничные и комнатные девушки. Коллектив самодеятельных медиков возглавляла Государыня…

По рассказам тетки Елизаветы, дети были скромные и трудолюбивые. Самыми безропотными были Таня и Настя. Ольга, старшая, была немного набалована, капризна, могла и полениться, а Таня и Настя всегда были при деле – все шили и вышивали, даже комнатку свою убирали. Отец уделял детям внимания больше, чем мать. А.Ф. часто лежала с мигренью, или ссорилась с камеристками, или занималась со скупщицами старья с Александровского рынка (государыня велела продавать старые или немодные вещи старьевщикам, причем перламутровые пуговицы перед продажей меняли на костяные или стеклянные)… Около 1905 года у Елизаветы появилась помощница, тоже комнатная девушка, Анна Степановна (Стефановна) Демидова. Она очень подружилась с Елизаветой и ее семьей. Даже стала невестой моего отца, в ту пору чиновника железнодорожной инспекции госконтроля. Он служил под началом статского советника Владимира Скрябина, родного брата Вячеслава Скрябина-Молотова – будущего сталинского премьер-министра.

Комнатным девушкам разрешалось приглашать гостей к себе и гулять с ними в дворцовом парке. Государыня была в хозяйстве очень скупой. Если девушкам нужно было угощать гостей, они делали это за свой счет. Кроме того, все были предупреждены, чтобы, пока служат, копили деньги, так как пенсию не получат. Комнатные девушки, горничные, лакеи должны были быть холосты. В случае замужества либо увольнялись, либо переходили на другие должности…

Хранилась у нас в доме заветная шкатулка с фотографиями Семьи с дарственными надписями моей тетке на память. Надписи незамысловатые: «Лизе на память от благодарного отца», «Лизе в благодарность за верность» (Александра). И детские подписи: «Милой Лизе от Тани» – и неровные буквы детских каракулей. «Лиза, пришей мне пуговичку» и т. д. В 1932 году отец принес эту шкатулку – ее раскрыли, все пересмотрели и сожгли под теткин и мой плач. Причиной уничтожения послужили повальные обыски у «бывших». Искали золото. Рылись в подвалах и на чердаках. Отец был слишком осторожен и решил избавиться от опасного груза…»

(Эти поиски действительно происходили в 1932–1933 годах. И искали не просто золото – искали царские сокровища, которые, возможно, хранились у близких к Царской Семье людей… Как мы узнаем в дальнейшем, поиски эти начались после того, как чекисты нашли в Тобольске спрятанные в подвале царские драгоценности.)

Таков еще один взгляд – «из людской». «Люди» – так называет Николай лакеев в своих дневниках.

Девочки выросли, и все чаще размышляет Аликс об их замужестве.

«Ах, если бы наши дети могли быть так же счастливы в супружеской жизни», – написала она мужу.

«Какие времена пришли, – размышлял знакомый нам Волков. – Замуж дочек пора выдавать, а выдавать не за кого. Да, народ-то все пустой стал – махонький».

В 1912 году все начали говорить о браке Ольги с Дмитрием. Она влюблена.

Дмитрий… Очаровательный повеса, любимец отца. Даже злоязычный великий князь Сергей Михайлович говорил о нем: «Изящен, как статуэтка Фаберже».

В счастливом 1912 году, 26 августа, в день столетия Бородинского сражения, кавалькада великих князей во главе с царем объезжала славное Бородинское поле. Впереди была изгородь.

«Покажи-ка, олимпиец (тем летом Дмитрий участвовал в Олимпийских играх в Стокгольме. – Э.Р.), – обратился к Дмитрию великий князь Кирилл Владимирович, – как нужно прыгать!» И Дмитрий тотчас играючи перемахнул на лошади через высокую изгородь…

В лесу, где стоял царский поезд, он галопом въехал на насыпь к вагону… В окно, улыбаясь, смотрела Аликс. И Ольга…

И вдруг помолвка расстраивается. За кулисами разрыва – та же улыбающаяся Аликс. Она не захотела Дмитрия.

Вместо Дмитрия она подыскивает дочери другую партию: румынский наследный принц. С конца мая 1914 года при дворе разносится слух о предстоящем обручении.

Но, как когда-то ее отец, Ольга верна чувству. Еще до поездки в Румынию она придумала патриотическое оправдание: «Я русская и хочу остаться русской».

Но помолвка должна состояться – и на императорской яхте «Штандарт» Семья подплывает к Констанце.

Торжественная встреча на пристани, вечером официальный обед. Ольга сидит рядом с принцем и с обычной деликатной приветливостью беседует с ним. В это время остальные великие княжны демонстрируют смертельную скуку.

Да, роли были распределены – и сестры их хорошо сыграли. На следующее утро о сватовстве уже не говорили.

Но появляется еще один жених – и тоже шалопай, и тоже кутила – Борис, один из Владимировичей. Он много старше Ольги.

«Мысль о Борисе мне слишком несимпатична, – пишет Аликс Николаю, – и я уверена, что наша дочь никогда не согласится выйти за него замуж».

Ольга не согласилась. Она ждет другого. Она выполнила волю матери, но все-таки ждет Дмитрия. Как когда-то ее отец, выполняя волю Александра, ждал Аликс.

Но Аликс по-прежнему не дает согласия. И наступают размолвки.

«Такое полное одиночество: у детей при всей их любви все-таки совсем другие идеи. И они редко понимают мою точку зрения, – все чаще жалуется Николаю Аликс в письмах, – Ольга все время не в духе. Она недовольна, что надо одеться прилично для лазарета, а не быть в форме сестры… С ней все делается труднее из-за ее настроения».

Почему императрица не захотела брака с Дмитрием? Мечтала увидеть старшую дочь королевой? Или уже тогда в нервной царице поселилось ужасное предчувствие и она решила во что бы то ни стало удалить старшую дочь из страны? Но, как бы то ни было, брак с Дмитрием не мог состояться. Потому что великий князь посмел выступить против мужика по имени Григорий Распутин.

Глава 6. «Странно думается при мысли, что мне минуло 45 лет…»

(Дневник благополучного монарха)

Но вернемся в его дневник – в предвоенные, последние идиллические годы мирной Европы.

Семья и королевская Европа жили своей особой жизнью. Они навещали друг друга, переписывались, вступали в браки между собой. Эти люди, у которых были длиннейшие титулы, друг для друга были – Джорджи и Ники, Вилли, Аликс и Минни – просто сестры, тети, братья, дяди, отцы и дети.

Я листаю его дневник: хроника светской жизни королевских семейств.

1908 год – приезжает шведский король. (Во время его приема Николай демонстративно не представил ему Витте – это был привет от Аликс ненавистному графу. Цельная натура, она могла только любить или ненавидеть – графа Витте она ненавидела.)

Встреча с французским президентом Фальером, с английским королем Эдуардом VII.

И опять Петергоф, и опять приехала в гости королевская чета – новые король и королева Дании (дядя Николая стал датским королем). На торжественном обеде императрица-мать не преминула показать власть, точнее, то, что осталось у нее от власти. По ее просьбе все тот же граф Витте был посажен рядом с большим столом, где сидели обе Семьи. Это был ответ Аликс.

Продолжалась ярмарка тщеславия: в конце июля «Штандарт» ушел во Францию, а потом в Англию – ответный визит Эдуарду VII.

И опять Крым, Ливадийский дворец. И оттуда, из Крыма, царь уехал к итальянскому королю.

Накануне этой разлуки Аликс сидела с Подругой в ливадийском парке. И Подруга услышала знакомый посвист… И, как всегда при этом звуке, Аликс вскочила со скамейки, зардевшись, как девочка, и, покраснев, сказала: «Это он меня зовет». И поспешила, побежала… Все – как когда-то в 1894 году. Но был уже 1909 год.

На обратном пути Николай сделал круг по Европе (чтобы не заезжать в Австрию). Так он выразил протест австрийскому императору против присоединения к Австрии Боснии и Герцеговины. Этот жест широко отметили газеты мира – и в нем уже звучала прелюдия будущей мировой войны.

И опять приезжали короли. Болгарский царь Фердинанд, потом сербский король…

Умер великий князь Михаил Николаевич, отец ближайших его друзей Михайловичей. Уже уходили люди его юности.

Умер Иоанн Кронштадтский. Его пророчества, его чудотворства были известны всей России. Он не был ни схимником, ни монахом, он не отказался от семейной жизни, но народ почитал его как святого. Умер единственный человек, который мог бы противостоять Распутину…

Мелькают, мелькают годы… Скончался английский король Эдуард VII, один из главных основателей союза России, Англии и Франции. Девять монархов, бесчисленные принцы съехались на похороны. Они думали, что хоронят английского короля, но они хоронили мирную монархическую Европу. Всего несколько лет оставалось до великих потрясений мировой войны. А королем стал тот самый Джорджи, столь удивительно похожий на Николая.

На обратном пути Николай завернул в резиденцию Вилли – в Потсдам: стрелка русского политического компаса должна ровно стоять между Англией и Германией.

Умер Бухарский эмир, и тогда же, в ноябре 1910 года, умер Толстой. (На донесении о смерти Толстого Николай написал, что умер великий художник, и Бог ему судья.)

В феврале 1911 года праздновали 50 лет освобождения крестьян. Всего 50 лет назад люди в его стране жили рабами… Были торжества в Киеве, открытие памятника Александру II.

Во время празднеств в честь одного убиенного реформатора был убит другой великий реформатор – Столыпин. Министра застрелили на глазах Николая. Смертельно раненный, Столыпин успел перекрестить царя…

Николай сам описал гибель своего министра:

«Мы только что вышли из ложи во время второго антракта… В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета. Я подумал, что сверху кому-то на голову свалился бинокль, и вбежал в ложу… Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые кого-то тащили. Несколько дам кричали, и прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся ко мне и благословил воздух левой рукой… Только тут я заметил, что на кителе у него и на правой руке кровь… Ольга и Татьяна вошли в ложу за мною…» (Письмо к матери.) Так его дети впервые увидели убийство…

Столыпин был слишком независим, слишком далеко идущими могли стать его реформы… Да, Николай готовил отставку Столыпина. Но все знали железный характер министра и знали, как часто менял царь свои решения… И вот опять «полиция не уследила», и опять убийцей оказался революционер, завербованный в агенты Департаментом полиции… Опять тень всесильной спецслужбы?

Именно об этом 15 октября в Думе левыми был сделан запрос, который приводит в своей книге «Годы» В. Шульгин:

«Можно указать, что за последнее десятилетие мы имели целый ряд аналогичных убийств русских сановников при содействии чинов политической охраны. Никто не сомневается, что убийства министра внутренних дел Плеве, уфимского губернатора Богдановича… великого князя Сергея Александровича… организованы сотрудником охраны, известным провокатором Азефом… Повсюду инсценируются издания нелегальной литературы, мастерские бомб, подготовка террористических актов… Она (спецслужба. – Э.Р.) стала орудием междоусобной борьбы лиц и групп правительственных сфер между собою… Столыпин, который, по словам князя Мещерского, говорил при жизни: «Охранник убьет меня…», погиб от руки охранника при содействии высших чинов охраны…»

Царь предпочел не думать об этих страшных догадках, ибо знал: человеческая судьба – жизнь и смерть – все предопределено, все есть Божий промысел.

Видимо, эти его мысли изложила Аликс преемнику Столыпина, графу Коковцову:

«Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, каждый исполняет свою роль и свое назначение… И если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль… Столыпин умер, чтобы уступить место Вам…»

Наступил 1913 год – вершина процветания империи и год великого юбилея: 300 лет правили Россией его предки и русская история делилась по их именам. И вот ему послал Господь в благополучии встретить торжественную дату.

В благополучии? Да, после реформ Столыпина начинается невиданный подъем. Европа с изумлением наблюдает за поднимающимся гигантом. Правительство Франции направляет в Россию экономиста Эдмона Тэри, который в книге «Россия в 1914 году» писал: «Ни один из европейских народов не имеет подобных результатов… к середине столетия Россия будет доминировать в Европе».

В стране – интеллектуальный взрыв. Родина Толстого и Чехова становится лабораторией грядущего искусства XX века: Малевич, Кандинский, Шагал, Хлебников, Маяковский, Рахманинов, Скрябин, Стравинский, Станиславский, Мейерхольд…

Но все эти радостные изменения только пугали царя. Москва – древняя столица, где совсем недавно все дышало милым его сердцу прошлым… И вот на глазах этот город-усадьба исчез: дымили фабричные трубы, возводились огромные дома, и в столице московских царей правили денежные тузы с Таганки и Замоскворечья. «Манчестер ворвался в Царьград…» То же – в Петербурге…

Да, чем больше богатела его страна, тем большее он испытывал одиночество. Просвещенное общество дружно называло его царскую власть азиатчиной и мечтало соединить Россию с Европой. Смутное, тревожное будущее придвинулось вплотную – и сотворили его Витте и Столыпин… Мог ли он любить своих великих министров?

Но он по-прежнему верил: все это заблуждения интеллигенции – мужик боится Европы. Недоверие к «немцам» (так издавна на Руси называли иностранцев) и священная царская власть – в народной крови.

(Кто оказался прав? Да, скоро народная революция уничтожит царскую власть. Чтобы через десяток лет пришли новые революционные цари, и Россия на долгие десятилетия отгородилась от Европы!)

В день трехсотлетия династии в Мариинском театре шла опера «Жизнь за царя». В Казанском соборе во время торжественного богослужения два голубя кружили под куполом. Николай стоял рядом с сыном, и ему показалось это прекрасным предзнаменованием. Саровский святой оказался прав: вторая половина царствования – в процветании.

Во время торжеств Аликс беспричинно и часто рыдала, ее преследовали головные боли и невыразимая грусть. «Я руина», – повторяла она среди всех этих празднеств. Династии оставалось жить четыре года.

А тогда все казалось таким незыблемым! Из дневника:

«21 февраля 1913 года. Четверг. День празднования трехсотлетия царствования был светлый и совсем весенний. В 12 с четвертью я с Алексеем в коляске, мама и Аликс в русской карете (как им трудно было теперь сидеть в одной карете! – Э.Р.) и, наконец, все дочери в ландо – тронулись в Казанский собор. Впереди сотня конвоя, сзади тоже сотня…

В соборе был отслужен торжественный молебен и прочитан манифест. Вернулись в Зимний тем же порядком… Настроение было радостное, напоминавшее мне коронацию. Завтракали с мама. В 3.45 все собрались в Малахитовой. А в концертной принимали поздравления до пяти с половиной часов. Прошло около тысячи пятисот человек. Аликс устала очень и легла…

Читал и разбирал море телеграмм… Смотрел в окна на иллюминацию и на свечение прожекторов из башни адмиралтейства. Дул крепкий зюйд-вест».

Но «настроение было радостное» – не запоминается. Запоминается – «Аликс устала очень и легла» и молчаливый одинокий человек, глядящий из окна на праздничные огни…

«Мне было так грустно, когда я видела твою одинокую фигуру», – напишет она ему в письме.

Одиночество… Только Семья. Аликс, дети и он.

Друзей юности Михайловичей он теперь приглашает редко.

Сергей Михайлович по-прежнему – со стареющей Матильдой (эта «ужасная женщина» – запретная тема в Семье).

Николай Михайлович – либеральный историк, председатель Русского исторического общества (того самого, где почетным председателем был сам Николай). Автор монументальной биографии Александра I, он увлекается таинственными легендами о странной смерти своего предка и загадочным старцем Федором Кузьмичем, появившимся после смерти Александра в Сибири. Тщетно пытается он найти разгадку в семейном романовском архиве.

Возможный тайный уход с трона его прадеда и превращение царя в «Старца» волнуют и самого Николая. Но им трудно разговаривать… Николай Михайлович – мистик, масон и вольнодумец. В Петербурге он одиноко живет в своем дворце среди книг и манускриптов. Оживает только «дома» – в Париже, где безуспешно старается объяснить своим друзьям-французам принципы правления императора Ники…

В Семье его прозвали «господин Эгалите». Так когда-то называли либерального принца Орлеанского, брата Людовика XVI.

Для завершения сходства: либерал принц Орлеанский был гильотинирован Французской революцией, либеральный Николай Михайлович будет расстрелян в Петропавловской крепости революцией Октябрьской…

Впрочем, этот загадочный человек предвидел свою смерть. Он даже описал ее: «темной сырой ночью, в нескольких шагах от тяжелых гробов предков».

Заканчивается 1913 год, осень в Ливадийском дворце. Но опустели дорожки прекрасного парка. Не появляется тут прежний частый обитатель Дмитрий. Теперь любимому племяннику нет въезда в Ливадию. И блестящий гвардеец должен выслушивать в петербургских салонах грязные сплетни о несостоявшейся своей невесте и сибирском мужике…

Нет на аллеях ливадийского парка и единственного брата Миши. Он не сумел выполнить обещанное матери: роман с дважды разведенной госпожой Вульферт продолжался. Вслед за возлюбленной он покидает Россию.

Вера Леонидовна:

«Она была восхитительна… Пепельные волосы, глаза с поволокой, кошачья, ленивая грация… Но чересчур надменна. Воспитание! Все-таки всего лишь дочь адвоката. Сначала она была замужем за купцом Мамонтовым, потом за ротмистром Вульфертом… Этот Вульферт служил в знаменитом полку синих кирасир, которым командовал Михаил… Михаил влюбился, она развелась и родила ему, кажется, сына. Стала потом называться графиней Брасовой по названию имения Михаила…» Шифрованная телеграмма в русские посольства: «Податель сего генерал-майор корпуса жандармов А.В. Герасимов командируется по высочайшему повелению за границу с поручением принять все меры к недопущению брака госпожи Брасовой (Вульферт) и великого князя Михаила Александровича…»

Бедный Михаил попытался сделать все, чтобы царствующий брат Ники не имел возможности узнать о случившемся. Именно для этого он уехал за границу, именно поэтому кружит по Европе – ищет тихое место для тайного бракосочетания.

Шифрованная телеграмма: «Произведя расследование, имею честь доложить, при каких обстоятельствах и в какое именно время состоялось вступление в брак его императорского высочества… 29 октября он объявил своим спутникам, что выезжает с госпожою Вульферт в автомобиле через Швейцарию и Италию в Канн, а сопровождающие их лица и прислуга поедут по железной дороге через Париж… В тот же день, 29 октября, они доехали в автомобиле только до города Вюрцбурга, где сели в поезд железной дороги, следовавший в Вену, куда его императорское высочество прибыл утром 30 октября. В тот же день в 4 часа пополудни великий князь и госпожа Вульферт проехали в сербскую церковь Святого Саввы, где и совершили обряд бракосочетания… Для окружающих великого князя и госпожу Вульферт лиц их поездка осталась совершенно неизвестной… Во время пребывания великого князя агенты заграничной агентуры повсюду сопровождали его на особом моторе».

Какова картина! Автомобильные гонки в начале века: авто с агентами тайной полиции, преследующий авто, где шофером – великий князь, а рядом его любовница… Да, все путешествие фиксировали агенты, посланные братом. Аликс потребовала: Николай обязан быть неумолимым, как это умел его отец. Пожалев брата, он допустит будущий развал Романовской Семьи…

3 сентября 1911 года. Посольство в Париже. Разбор шифрованной телеграммы: «По полученным сведениям в субботу, 13 ноября, в Канн явился флигель-адъютант государя императора для объявления от имени его величества запрещения въезда в Россию великому князю… Великий князь очень удручен и никуда не выходит».

После рождения цесаревича Алексея Михаил вместо звания наследника получил титул «правителя государства». Теперь он лишен его.

Из всех, кто был при начале их счастливого брака, рядом с ними оставалась только Элла. Все еще красавица, в сером платье Марфо-Мариинской обители, она идет по дорожке парка. После траура по мужу Элла распустила свой двор и из дворца переселилась в две комнаты в здании на Ордынке. Так было положено начало удивительной общине – Марфо-Мариинской обители. Это не был монастырь, хотя строй жизни сестер обители близок к монастырскому. Само название «Марфо-Мариинская» указывало на дом Лазаря, в который пришел Христос, и на семью, которая соединяла Марфу и Марию… Заботы сестер обители – это больные и брошенные дети, нищие и умирающие люди, нуждавшиеся в материальной помощи или нравственном утешении.

Мудрая Элла понимает: говорить о Распутине с Аликс – значит разорвать отношения и оставить ее одну. Элле остается только молиться за нее. И терпеть.

И еще рядом с Ники – друг детства, принц Петр Александрович Ольденбургский, «Петя» – в дневниках Николая.

Ольденбургские происходили из древнего рода, известного своей яростной жестокостью. С ужасом писали о них европейские хроники. А Петя, потомок этих жестоких Ольденбургских, – очень добрый, очень нескладный высокий человек… Он пишет на досуге милые сентиментальные повести о природе, о лесной тишине. Он женат на родной сестре своего царствующего товарища – великой княгине Ольге. Но Петя – гомосексуалист. И уже во время войны Ольга бросит нескладного Петю – изберет другого.

Петя благополучно переживет революцию и товарища своих детских игр. После революции его встретит писатель Бунин на каком-то эмигрантском вечере и впоследствии напишет, как Петя Ольденбургский, выслушав беседу старых революционеров, восклицал: «Ах, какие вы все милые, прелестные люди, и как грустно, что Ники никогда не бывал на ваших вечерах! Все, все было бы иначе, если бы вы с ним знали друг друга!»

Они были чем-то похожи – милый Ники и милый Петя.

Дневник. Мелькают страницы – проходит жизнь. «6 мая 1913 года. Странно думается при мысли, что мне минуло 45 лет… Погода была дивная, к сожалению, Аликс себя плохо чувствовала (теперь частая запись! – Э.Р.). Обедня, поздравления, все по-старому, только и разницы, что были все дочери».

Это был 45-й день его рождения – день Иова Многострадального. «Ты еще родился в день Иова, многострадальная моя душа». (Из ее письма.)

Иовом все чаще называет себя он сам.

«Однажды Столыпин предлагал государю важную внутриполитическую меру. Задумчиво выслушав его, Николай II делает движение скептическое, беззаботное, которое как бы говорит: это или что-нибудь другое – не все ли равно. Наконец он заявляет грустным голосом:

– Мне не удается ничего из того, что я предпринимаю. Мне не везет… к тому же, человеческая воля так бессильна… Знаете ли вы, когда день моего рождения?

– Разве я мог бы его не знать? Шестого мая.

– А какого святого праздник в этот день?

– Простите, Государь, не помню.

– Иова Многострадального.

– Слава Богу, царствование Вашего Величества завершится со славой, так как Иов, претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божьим и благополучием.

– Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие. У меня в этом глубокая уверенность. Я обречен на страшные испытания, но я не получу моей награды здесь, на земле… Сколько раз я применял к себе слова Иова: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня. Чего я боялся, то и пришло ко мне».

Эпизод этот привел в своих воспоминаниях французский посол Морис Палеолог…

45 лет – уже старик… Любимая мать, друзья, брат, дяди – никого рядом. Один.

Иов… И это странное ощущение: жизнь все больше напоминает сон. Настроения эти особенно сильны в эти годы относительного покоя и тишины, когда будто начинает сбываться благополучие, предсказанное Преподобным Серафимом.

Еще тишина в Европе, еще мир, еще идут дружеские встречи с императором Вильгельмом (именно по пути в Берлин и была начата Николаем эта тетрадь дневника). Но в эту тетрадь вклеены странные фотографии: сын в военной форме отдает честь. Царица и великая княжна – и тоже в военных мундирах полков, шефами которых они были…

Странный военный акцент появился в этой тетради.

Появился он и в жизни.

Нервная Аликс предчувствовала и тосковала. Ее преследовали ужасающие головные боли.

Закончился 1913 год, год высшего благоденствия его империи. 31 декабря он записал: «Благослови, Господи, Россию и нас всех миром и тишиною и благочестием».

6 января 1914 года, будто завершая эпоху, состоялся последний Крещенский парад в Зимнем дворце. В залах выстроились взводы гвардии и военных училищ, императрица-мать в серебряном русском сарафане с голубой андреевской лентой… Аликс – в синем сарафане, шитом золотом, с громадным шлейфом, отороченным соболем, кокошник покрыт бриллиантовой диадемой с жемчугом. Легендарные романовские драгоценности…

В тесной духоте екатеринбургского заключения они будут вспоминать бесконечный холодный мраморный зал, строй гвардии, громадного Николая Николаевича в окружении гигантов гренадеров… Как выходили из дворца на Дворцовую набережную и митрополит спускался на скованную льдом Неву освящать воду в проруби…

Война

1914 год. В тот жаркий июньский день они, как всегда, ушли на яхте с детьми в финские шхеры. Днем к яхте причалила шлюпка с фельдъегерем из Петербурга. Николай прочел две телеграммы и торопливо ушел в свой кабинет-салон. 15 июня в боснийском городе Сараево были убиты выстрелами из револьвера австро-венгерский престолонаследник эрцгерцог Франц-Фердинанд и его жена. В Сараеве, наводненном сербскими националистами, автомобиль почему-то медленно ехал без всякой охраны. Как мишень… Убийца – сербский националист Гавриил Принцип. На языке тогдашних политиков событие это означало: война.

Вторая телеграмма была, возможно, связана с первой. В Сибири в селе Покровском тяжело ранен Григорий Распутин. Его ударила ножом бывшая почитательница Феония Гусева. Распутин – сторонник германской партии, активный враг войны с Германией.

Итак, одновременно возникла причина будущей войны и был устранен, быть может, единственный, кто мог пытаться ее предотвратить и имел влияние на царя. Теперь Аликс была беспомощна. Когда яхта причалила к Петергофу, она быстро прошла во дворец. Запершись в своем кабинете, императрица рыдала.

Что это было? Совпадение? Обычная игра судьбы, столь частая в истории Романовых? Или обычная игра спецслужбы? То ли русской (многие из «камарильи» хотели этой войны, кстати, и великий князь Николай Николаевич), то ли германской (и воинственный император давно грезил об этой войне).

В июле 1914 года броненосец «Франция» с президентом Пуанкаре на борту подошел к русским берегам. Президент приехал договариваться о союзе в будущей войне.

В Петергофском дворце шел прием. Самый блестящий двор Европы встречал французского президента.

Туалеты дам – сияющий поток драгоценных камней. Черный фрак президента среди мундиров свиты. Министр двора – великолепный старик граф Фредерикс, пленяющий осанкой и благородными чертами лица, обер-гофмаршал двора князь Василий Долгоруков – высокий красавец с манерами старой аристократии, и лощеный гофмаршал граф Бенкендорф – они составляли удивительное трио, заставившее французского президента вспомнить изысканное великолепие двора Людовиков.

Во время этого приема сидевший напротив Аликс французский посол Палеолог с изумлением наблюдал странную картину, которую подробно описал в дневнике: «В течение обеда я наблюдал за Александрой Федоровной… Ее голова, сияющая бриллиантами, ее фигура в декольтированном платье из белой парчи выглядят еще довольно красиво… Она старается завязать разговор с Пуанкаре, который сидит справа от нее, но вскоре ее улыбка становится судорожной, ее щеки покрываются пятнами. Каждую минуту она кусает себе губы, и ее лихорадочное дыхание заставляет переливаться огнями бриллиантовую сетку, покрывающую ее грудь. До конца обеда, который продолжается долго, бедная женщина, видимо, борется с истерическим припадком. Ее черты внезапно разглаживаются, когда император встает, чтобы произнести тост…»

Бедная Аликс, она знала: приезд президента означал войну. И это уже знали все. На обеде у великого князя Николая Николаевича его жена, черногорская принцесса, будто в наитии выкрикивала: «Раньше конца месяца у нас будет война… Наши армии соединятся в Берлине… Германия будет уничтожена!» Только взгляд царя прервал ее пророчества.

Война. Для Аликс это была ловушка. Теперь она должна все время ее благословлять, должна все время доказывать свой патриотизм и ненависть к Вильгельму, к Германии. Но там, в Германии, жил ее брат Эрни, который должен будет воевать против ее мужа. Там была ее родина, которая пошлет своих сыновей воевать против ее нового отечества. И конечно же, война даст страшный козырь врагам, ее многочисленным врагам… Она уже слышала за собой шепот: «Немка!»

Единственный человек, которому дано было читать в ее душе, был этот сибирский мужик. Он сразу понял… И стал главным противником войны с Германией. Он все время твердил о возможных несчастиях, рисовал апокалипсические картины, шептал ужасные пророчества.

Еще одна тайна Распутина: он всегда предсказывал то, что хотела услышать она. Даже то, что хранила в душе, не смела высказать себе самой, он понимал и высказывал за нее. И она смогла бы сослаться на него, как на голос Бога и народа. Она смогла бы заклинать Николая прислушаться… Но «Старец» лежал раненый в далеком сибирском селе.

Под жарким грозовым небом 60 тысяч человек устроили военные учения. Вечером был прощальный обед на борту броненосца «Франция», военный оркестр играл марши. С судорожной улыбкой она слушала яростное аллегро. И опять всю картину опишет французский посол: «Со страдающим, каким-то умоляющим лицом она просит: „Не смогли бы Вы…“ И Палеолог догадался – жестом руки он велел оркестру замолчать. Она была на грани истерики. И тогда к ней бросилась Ольга.

«Ольга быстро скользила к своей матери с легкой грацией и что-то тихо-тихо проговорила ей на ухо…»

Финский залив был освещен луной, и тень броненосца лежала на воде.

Из дневника Николая:

«19 июля. После завтрака вызвал Николашу и объявил о его назначении Верховным Главнокомандующим впредь до моего приезда в армию… В 6.30 поехал ко Всеночной. По возвращении оттуда узнал, что Германия объявила нам войну.

20 июля. Хороший день, в особенности в смысле подъема духа. В два с половиной отправился на «Александ[рии» в Петроград] и на катере прямо в Зимний. Подписал манифест об объявлении войны. Из Малахитовой прошли выходом в Николаевскую залу, посреди которой был прочитан манифест. Затем отслужили молебен… Вся зала пела «Спаси, Господи» и «Многая лета». Сказал несколько слов. При возвращении дамы бросились целовать руки и немного потрепали Аликс и меня… Затем мы вышли на балкон на Александровскую площадь и кланялись огромной массе народа… Около шести часов вышли на набережную к катеру через большую толпу офицеров и публики. Вернулись в Петергоф в семь с четвертью. Вечер провели спокойно.

23 июля. Утром узнал добрую весть: Англия объявила войну Германии.

24 июля. Австрия наконец объявила нам войну. Теперь положение совершенно определенно».

Так началась война, погубившая империи.

31 декабря он оглядывался, как всегда, на прошедший год: «Молились Господу Богу о даровании нам победы в наступающем году. И о тихом, спокойном житье после нее. Благослови и укрепи, Господи, наше несравненное, доблестное и безропотное воинство на дальнейшие подвиги».

А что же Распутин? Поняв, что война уже началась, он быстро переменился. Оправившись от раны, он вскоре вернется в Петербург. А пока шлет телеграммы. Впоследствии будут много писать о некоей таинственной телеграмме, которую тотчас послал Распутин императрице, где он предрек неминуемую гибель в войне.

И сама Аликс в это потом поверила и рассказывала впоследствии в Тобольске об этой таинственной телеграмме. Но я прочел совсем иную телеграмму, посланную Распутиным в эти дни, где Григорий… предсказывает победу:

20 июля 1914 года. «Всяко зло и коварство получат злоумышленники сторицей… Сильна благодать Господня, под ее покровом останемся в величии».

Да, как всегда, он предсказывает то, что хотят сейчас услышать его хозяева.

Но, вернувшись в Петербург, почувствовав метания Аликс, Распутин попытался возобновить свои апокалипсические предсказания. И Николай тотчас запретил ему посещать дворец. Как всегда, «Святой черт» переменился. И вот уже он заявляет своим почитательницам: «Я рад этой войне. Она избавит нас от двух больших зол: от пьянства и от немецкой дружбы».

«Прекрасный порыв охватил всю Россию»

Жгут немецкие представительства, Литературно-художественный кружок изгоняет людей с немецкими фамилиями, будущий премьер-министр Штюрмер думает, не поменять ли ему свою немецкую фамилию. Петербург стал называться Петроградом.

Все споры в Думе забыты. Единение, единение! Как и в Думе, забыты все разногласия в большой Романовской Семье. Теперь, в дни народной войны, Николай получил право простить всех. Дядя Павел и брат Миша возвращаются в Россию. Чтобы здесь погибнуть…

Он вспоминает времена прапрадеда: эта война, как война с Наполеоном, Отечественная… Он отправляется в Москву – в древнюю столицу, символ Отечества.

Кремль. В беломраморный Георгиевский зал входят император и Семья. Алексея (он недавно ушиб ногу) несет на руках дядька матрос, рядом с царицей – сестра Элла… Слова императора:

«Прекрасный порыв охватил всю Россию, без различия племен и народностей. Отсюда, из сердца Русской земли, я посылаю моим храбрым воинам горячее приветствие. С нами Бог!»

У Успенского собора, у колокольни Ивана Великого – необозримые толпы. Колокольный звон заглушает восторженные крики толпы. И гофмаршал граф Бенкендорф, глядя на ликующую толпу, говорит победно-насмешливо: «Вот это и есть та самая революция, которую нам обещали в Берлине?»

Да, в Берлине предупреждали: если будет война – она закончится революцией в России. Впрочем, об этом Николая предупредили много раньше – в самом начале царствования.

Но теперь все забыто: звучат ликующие крики – это народ встречает Царскую Семью. На лице Аликс – радость, впервые за много месяцев. Мечта сбылась. Как неожиданно свершилось это долгожданное единение: народ и царь!

В сумраке Успенского собора – придворные певчие в серебряных костюмах славного XVII века – истока Романовской Династии… Звучит Божественная Литургия. Драгоценные камни на облачениях духовенства мерцают в свечах.

Всего через три года затерянная в зимней Сибири Семья будет вспоминать об этой ликующей Москве, колокольном звоне, об этом восторге народа при виде своего императора.

«Сведения официальные и частные, доходящие до меня со всей России, одинаковы. Одни и те же народные восклицания, благоговейное усердие, одно и то же объединение вокруг царя… Никакого разногласия. Тяжелые дни 1905 года кажутся навсегда вычеркнутыми из памяти. Собирательная душа Святой Руси с 1812 года не выражалась с такой силой», – записал в своем дневнике французский посол.

С торжествующей ноты начался эпилог царствования.

В 1914 году среди революционеров, высланных в Туруханский край, царило уныние, граничащее с отчаянием.

«Все сомкнулось, все революции спрятались, все думали только о совместном служении Родине. Очень легко дышится в этой чистой атмосфере, ставшей почти неизвестной у нас», – писал думский депутат.

Прелюбопытная компания собралась в тот год в Туруханской ссылке: целые дни проводил на койке, уткнувшись лицом в стену, безвестный грузин. Он перестал следить за собой, перестал даже мыть посуду, и собака облизывала его тарелки.

Всего через четыре года он будет жить за Кремлевской стеной – там, где сейчас царь и его Семья…

А вот другой революционер – он тоже впал тогда в безнадежность и жесточайшую депрессию. В сентябре 1914 года с ним встретился другой туруханский ссыльный большевик, Свердлов. Свердлова связывала с ним не только общность взглядов, но давняя нежная дружба. И с огорчением Свердлов написал жене: «Несколько дней пробыл с Жоржем. С ним дело плохо… Положительно невозможно ему жить долго вдали от кипучей жизни. Нужно найти хотя бы какой-нибудь исход для его энергии».

«Жорж» – одна из партийных кличек Филиппа Голощекина. Так они встретились в Туруханском крае, два старых друга, Голощекин и Свердлов – два будущих организатора расстрела царя и его Семьи.

Царь и Семья – в Кремле, окруженные ликующим народом, а будущие их убийцы пока далеко, в Сибири, в безнадежном Туруханском крае.

Великий князь Николай Николаевич становится Верховным Главнокомандующим. Вскоре царь отправляется на фронт к армии, в Ставку.

Царь уезжает на войну, и царица пишет ему письма. Почти каждый день… «Царь уезжал на войну» – так начинаются сказки…

Когда-то, в идиллическом XIX веке, готовясь стать повелителями страны, они писали друг другу бесконечные письма. И вот теперь, накануне прощания с троном, все повторяется! Между этими двумя потоками писем – вся их жизнь. Жизнь, которая не требовала от них обращаться к перу – ибо за 20 лет они так редко расставались… И вот Война.

В 1917 году, перед арестом, царица начнет уничтожать свои бумаги. Но письма не тронет, хотя в них были страшные проклятия тогда уже победившей Думе. Рискуя гневом победителей, она сохранит их, ибо в этих письмах была ее вечная неутолимая страсть к «мальчику», к ее «Солнечному Свету».

Как и когда-то, они пишут друг другу по-английски. Прошло два десятилетия с тех пор, как она приехала в Россию. Но по-прежнему она думает на языке бабушки Виктории. 652 письма напишет она ему. Последнее, 653-е будет отправлено ею тайно и не нумеровано. В конце писем она ставит крест: «Спаси и сохрани». Он отвечает ей куда реже, часто телеграммами. Что делать – царь воюет.

Глава 7. «Я перечитываю твои письма и стараюсь представить, что это беседует со мной мой любимый»

(Роман в письмах)

Да, там они разговаривают друг с другом… И я выхватываю обрывки их исчезнувшей речи…

Она: «Ц[арское] С[ело], 1914 год, 19 сентября. Мой родной, мой милый, я так счастлива за тебя, что тебе удалось поехать, так как знаю, как глубоко ты страдал все это время – твой беспокойный сон это доказывает… Вместе с тем, что я сейчас переживаю с тобой, с дорогой нашей Родиной и народом, я болею душой и за мою маленькую „старую“ Родину, за ее войска, за Эрни… В силу эгоизма, я уже сейчас страдаю от разлуки. Мы не привыкли разлучаться… И притом, я так бесконечно люблю моего драгоценного мальчика. Вот уже 20 лет, как я – твоя, и каким блаженством были все эти годы…»

20 сентября 1914 года: «Мой возлюбленный! Я отдыхаю в постели перед обедом, девочки ушли в церковь, а Бэби кончает свой обед… О любовь моя, как тяжело было прощаться с тобой и видеть это одинокое бледное лицо с большими грустными глазами в окне вагона, – я восклицала мысленно: „Возьми меня с собой…“ Вернувшись домой, я не выдержала и стала молиться, затем легла и покурила, чтобы оправиться. Когда глаза мои приняли более приличный вид, я поднялась наверх к Алексею и полежала некоторое время на диване около него в темноте… Прощай, мой мальчик, мой Солнечный Свет. Я поцеловала и благословила твою подушку. Ты всегда в моих мыслях и молитвах».

Он: «Ставка 22.09.14. Сердечное спасибо за милое письмо… Я прочел его перед сном. Какой это был ужас – расставаться с тобою, дорогими детьми, хотя и знал, что это ненадолго. Первую ночь я спал плохо, потому что паровозы грубо дергали поезд на каждой станции… Я прибыл сюда в 5.30, шел сильный дождь и было холодно. Николаша встретил меня на станции, по прибытии в Ставку… мне был сделан длинный интересный доклад в их поезде, где, как я и предвидел, жара была страшная… Возлюбленная моя, часто-часто целую тебя… теперь я очень свободен, и есть время подумать о своей женушке и семействе. Странно, но это так».

Она: «24.09.14… Голубчик, я надеюсь, ты лучше спишь теперь, чего не могу сказать о себе. Мозг все время усиленно работает и не хочет отдохнуть. Тысячи мыслей и комбинаций появляются и сбивают с толку… Я перечитываю твои письма и стараюсь представить, что это беседует со мной мой любимый. Как-никак, мы так мало видим друг друга. Ты так занят, а я не люблю допекать тебя расспросами, когда ты приходишь утомленный. Мы никогда не бываем с тобой вдвоем одни…»

«25.09.14 года… С добрым утром, мое сокровище…»

И опять – тайники души: «Эта ужасная война – кончится ли она когда-нибудь? Я уверена, что Вильгельм переживает подчас отчаяние при мысли, что он сам, под влиянием русофобской клики, начал войну и ведет свой народ к гибели. Все эти маленькие государства долгие годы после войны будут нести ее тяжелые последствия. Сердце мое обливается кровью при мысли о том, сколько труда потратили папа и Эрни для того, чтобы наша маленькая родина достигла процветания… Молитвы и беззаветная вера в Божью милость дают человеку силу все переносить…» (Сколько раз она будет произносить эти слова потом – в том, последнем их доме!)

«Наш Друг помогает тебе нести тяжелый крест и великую ответственность, все пойдет хорошо – правда на нашей стороне». («Наш Друг», «Гр.» или «Он» – так она называла в переписке «Святого черта». Этот третий будет постоянно присутствовать в ее письмах. Полтораста раз упомянет она его.)

Николай возвращается в Царское, но вскоре опять «царь уезжает на войну». И как всегда – уже в вагоне он находит ее письмо. Это ее обычай.

Она: «20 октября… Час разлуки вновь приблизился, и сердце сжимается… Но я радуюсь за тебя: ты уедешь, получишь новые впечатления и почувствуешь себя ближе к войскам… Завтра минет 20 лет со дня твоего вступления на престол и моего перехода в православие. Как быстро пролетели эти годы! Как много мы пережили вместе…»

«22.10.14… Какая это низость, что сбросили с аэроплана бомбы над виллой короля Альберта (бельгийского короля. – Э.Р.)… Слава Богу, это не причинило никакого вреда. Но я никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь пытался убить государя только потому, что он враг во время войны». (Они все еще жили в XIX веке, и новый век удивлял их.)

«Я поцеловала твою подушку. Мысленно вижу тебя лежащим в твоем купе и мысленно осыпаю поцелуями твое лицо».

«24.10.14… Сегодня было много раненых, один офицер пробыл 4 дня в госпитале у Ольги и говорит, что никогда не видел другой, подобной ей сестры…» (Теперь она работала в госпитале вместе с дочерьми.)

«27.10.14… О, эта ужасная война!.. Мысль о чужих страданиях, пролитой крови терзает душу… Весь мир несет потери. Но должно же быть что-то хорошее из всего этого, и не напрасно они все должны проливать свою кровь. Трудно постигнуть смысл жизни. „Так и надо, потерпи“. Вот и все, что можно сказать. Как хотелось бы вернуться вновь к былым спокойным дням. Но нам придется долго ждать…»

Он: «27.10.14. Наконец-то я могу написать несколько строчек. Здесь я застал старого Петюшу (это все тот же принц Петя Ольденбургский, муж его сестры Ольги. – Э.Р.). Три часа провели под огнем тяжелой австрийской артиллерии… Петя держал себя с большим холоднокровием и просит для себя награды. Я дал ему георгиевское оружие, отчего он чуть не помешался… Всю субботу имел удовольствие провести с Мишей, который стал совершенно прежний и опять такой милый».

(Миша вернулся, его жена стала носить титул графини Бра-совой. И вскоре Миша получит Георгиевский крест, командуя конниками «Дикой дивизии». Они были похожи – Ники и Миша, они очень любили друг друга. И своих жен… Графиня Брасова никогда не прощала Семье своего унижения. Перед революцией – на исходе 1916 года «ее салон часто распахивал двери перед левыми депутатами Думы. В придворных кругах ее даже обвиняют в измене царизму. А она рада этим слухам. Они создают ей популярность. Она говорит вещи, за которые другой отведал бы лет двадцать Сибири». Так записал в своем дневнике все тот же Палеолог.

И опять Николай в Царском Селе, чтобы вскоре вновь уехать…

Она: «17.11.14… О, как ужасно одиночество после твоего отъезда! Хотя со мной остались наши дети, но с тобой уходит часть моей жизни – мы с тобой одно… Ты всегда приносишь с собой „обновление“ – как говорит наш Друг… Отрадно знать, что его молитвы следуют за тобой… Это хорошо, что ты сможешь основательно потолковать с Н[иколашей]. Ты сообщишь ему свое мнение о некоторых лицах и подскажешь ему некоторые мысли…» (До «Друга» уже дошли известия, что Верховный Главнокомандующий собирает сведения против него. Он пожаловался «маме» – и вот Аликс уже просит Николая внушить Верховному «некоторые мысли».)

«Вспоминаю нашу последнюю ночь – так ужасно тоскливо без тебя, так тихо – никто не живет в этом этаже. Святые ангелы да хранят тебя…»

Он: «18.11.14. Мое возлюбленное солнышко, душка-женушка. Я прочел твое письмо и чуть не расплакался… На этот раз мне удалось взять себя в руки в момент расставания, но тяжела была борьба… Любовь моя, страшно тебя недостает, так недостает, что невозможно и выразить! Я постараюсь писать очень часто, ибо, к удивлению, убедился, что могу писать во время движения поезда… Моя висячая трапеция оказалась очень практичной и полезной. Я много раз подвешивался и взбирался на нее перед едой. В самом деле отличная штука в поезде, дает встряску телу и всему организму».

Из воспоминаний К. Шеболдаева (пенсионер, работал в МВД): «Когда я приехал в Свердловск, меня повели в Ипатьевский дом. Тогда это уже было особое развлечение для избранных – водить в дом, где постреляли царскую семью. Кстати, около забора мне показали место, где у него была трапеция. Когда он приехал, он ее сразу подвесил и начал крутить „солнышко“. И ноги у него поднялись над забором. Тогда они тотчас решили сделать двойной забор».

Она: «Письмо 250… 20.11.14. Запоздалый комар летает вокруг моей головы в то время, как я тебе пишу, дорогой мой, я ежедневно утром и вечером целую и крещу твою подушку – тоскую по ее любимому хозяину. Сегодня очень мягкая погода, Бэби катается в своем автомобиле. Потом Ольга… возьмет его в Большой дворец, чтобы навестить офицеров, лежащих там и желающих его видеть. Я слишком устала, чтоб с ними ехать… к тому же, нам предстоит ампутация в большом лазарете. Меня преследуют ужасные запахи от этих зараженных ран…»

Уже погибла в болотах Пруссии армия Самсонова, поражения и потери охладили энтузиазм. Раненые, беженцы, пот, кровь и грязь. В этот ужас была погружена вся Европа.

Она: «24.11.14. Вести с фронта причиняют такую тревогу… Я не придаю, конечно, значения городским сплетням, которые расстраивают нервы… Я верю исключительно тому, что сообщает Николаша. Тем не менее я просила Аню протелеграфировать

Другу, что дело обстоит очень серьезно и что мы просим его помолиться».

«25.11.14. Пишу тебе в величайшей спешке несколько строк. Все это утро провели в работе. Один солдат умер во время операции – такой ужас. Это первый подобный случай… Девочки выказали мужество, хотя ни они, ни Аня никогда не видели смерти так близко… Можешь себе представить, как это потрясло нас. Как близка всегда смерть».

«Как близка смерть…»

В это время он ехал на Кавказ через казачьи станицы. Он: «25.11.14, в поезде. Моя возлюбленная душка-солнышко! Мы с Н.П. (он взял с собой в путешествие Николая Павловича Саблина – любимого флигель-адъютанта. – Э.Р.) едем по живописному краю, для меня новому, с высокими горами по одну сторону и степями по другую. Я долго сидел у открытой двери вагона, с наслаждением вдыхая теплую свежесть воздуха. На каждой станции платформы битком набиты народом, множество детей… Они так милы в своих крохотных папахах на голове… Поезд страшно трясет, так что ты извини за мой почерк… После лазаретов я с Н.П. заглянул на минуту в кубанский женский институт и большой сиротский приют от последней войны. Все девочки казаков. Вид у них здоровый, непринужденный, попадаются хорошенькие лица… Великолепен и богат этот край казаков. Пропасть фруктовых садов. Они начинают богатеть, и что главное – непостижимое, невероятное множество младенцев. Будущие подданные. Все это преисполняет верой в Божье милосердие. Я должен с доверием и спокойствием ожидать того, что припасено для России».

Она: «28.11.14. Бесценный мой! Рада, что вам, старым греховодникам, посчастливилось увидеть хорошенькие личики. Мне чаще приходится видеть иные части тела, менее идеальные».

И опять он возвращался и уезжал…

Она: «14.12.14. Как мне было трудно с тобой прощаться, видеть тебя стоящим среди народа… Нужно было раскланиваться, смотреть на всех… улыбаться и не иметь возможности смотреть на тебя. А мне так этого хотелось. Наш Солнечный Луч выехал на своих санках, запряженных осликом. Он тебя целует. Он уже в состоянии наступать на ногу…»

«15.12.14. Дорогой мой!.. Наш Боткин получил извещение из полка: его сын был убит, так как не хотел сдаться в плен – немецкий офицер сообщил нам это. Он, бедный, конечно, совершенно подавлен».

Евгений Сергеевич Боткин, сын знаменитого русского врача Сергея Боткина, лейб-медика Александра II и Александра III. Его сыновья тоже стали врачами. Знаменитый Сергей и куда более скромный, но необычайно добрый, душевный Евгений Сергеевич – врач в Георгиевской общине.

В то время императрица все чаще жаловалась на сердечную болезнь. Она проводила часы в постели, пытаясь победить тоскливую боль в сердце. У царицы все чаще сердечные припадки – синели руки и она задыхалась. Ко двору были приглашены знаменитейшие европейские светила. Они не нашли у нее сердечной болезни, определили расстройство нервов – и потребовали изменить режим.

Аликс не терпела, когда кто-то не соглашался с нею – это касалось и диагнозов ее болезни… Вот почему был приглашен лейб-медиком мягкий Евгений Сергеевич. С одной стороны, это как бы продолжало традицию лейб-медиков Боткиных, с другой – покладистый Евгений Сергеевич тотчас прописал царице знакомое лекарство: лежать без движения. Он сделал это не потому, что не понял ее истинного состояния, просто он считал, что такой диагноз лечит нервы. Знакомый диагноз успокоил царицу, перечить Аликс – означало усилить губительное для нее возбуждение.

Она: «Сердце все еще расширено и болит, временами ощущаю головокружение… Прижимаю тебя к моему больному сердцу и целую без конца…»

«Старой парочке редко удается побыть вместе»

Закончился 1914 год. Бледное зимнее петроградское солнце, – его отблески на ослепительно белом снегу Царского Села. Вереница экипажей и авто у подъезда Большого дворца. В зеркальной галерее выстроился дипломатический корпус. Николай в сопровождении свиты обходит дипломатов. С французским послом у него долгая беседа: «Путешествие, которое я только что совершил через всю Россию, показало мне, что я нахожусь в душевном согласии с моим народом». И вдруг совсем другим голосом, полным беспокойства, царь добавляет: «Мне известно о некоторых попытках… распространять мысль, будто я упал духом и уже не верю больше в возможность сокрушить Германию и будто даже намереваюсь вести переговоры о мире. Это слухи. Их распространяют негодяи и германские агенты…»

Встретив Новый год в Царском, в конце января царь выехал на фронт.

Она: «22.01.15. Мой любимый! Бэби начинает немного жаловаться на боли в ноге и так боится предстоящей ночи… Аня просит меня сказать тебе то, что забыла вчера передать по поручению нашего Друга, а именно то, что ты не должен ни разу упоминать о главнокомандующем в твоем манифесте – манифест должен исходить от тебя к народу». (Разгоралась, разгоралась война с Николашей.)

«Милое сокровище, пишу в постели, сейчас седьмой час – комната кажется такой большой и пустой после того, как убрали елочку…»

Он: «26.01.15. Моя возлюбленная дорогая женушка! Нежно благодарю за твои письма. Я сделал визит Николаше и осмотрел его новый железнодорожный вагон, очень удобный и симпатичный, но жара там такая, что более получаса там не выдержишь. Мы вплотную поговорили о некоторых серьезных вопросах и, к моему удовольствию, пришли к полному согласию… Должен сказать, что, когда он один и находится в хорошем расположении духа – он судит правильно. С ним произошла большая перемена с начала войны. Жизнь в этом уединенном месте, которое он называет „своим скитом“, и сознание лежащей на его плечах сокрушительной ответственности должны были произвести глубокое впечатление на его душу. Если хочешь, это тоже подвиг».

Он так мечтал о согласии. Ему нужно успокоить ее – и он сообщает: Николаша – один, то есть без этих ужасных «черных женщин» – врагов «Друга»…

И опять – возвращался домой и уезжал.

Он: «28.02.15. Моя возлюбленная душка!.. Я так счастлив был, проведя эти три дня дома, – может быть, ты это видела. Но я глуп и никогда не говорю то, что чувствую. Как это досадно – всегда быть так занятым и не иметь возможности посидеть вместе и побеседовать. После обеда я не могу сидеть дома – так меня сильно тянет на свежий воздух, и так проходят все свободные часы, и старой парочке редко удается побыть вместе».

Она: «08.03.15. Мой родной, любимый. Надеюсь, что получаешь аккуратно мои письма. Я нумерую их ежедневно, а также записываю в моей любимой книжечке… Только что узнала, что у Ирины (дочь Сандро, вышла замуж за Феликса Юсупова. – Э.Р.) родилась дочь… Я так и думала, что будет дочь…»

Читая это письмо, он должен был вздохнуть. Он хорошо помнил день, когда родилась сама Ирина, – все это было так недавно. И вот уже у Ирины дочь…

Вера Леонидовна:

«У красавца Феликса было то, что тогда называлось „грамматические ошибки“. Попросту он был бисексуален… Как страшно – сплетни переживают людей… Но вдвоем они были удивительная пара – как они были хороши… Какая стать! Порода!»

Она: «09.03.15. Мой муженек, ангел дорогой! Какое счастье узнать, что послезавтра я буду держать тебя крепко в своих объятиях, слушать твой дорогой голос и смотреть в твои любимые глаза… Посылаю тебе письмо от Маши (из Австрии), которое ее упросили тебе написать в пользу мира. Я, конечно, более не отвечаю на ее письма…»

Фрейлина Мария Васильчикова (Маша) в 1915 году жила в Австрии. Однажды! как объясняла потом она сама, к ней явились трое неизвестных и попросили ее обратиться с посланием к Государю. Они рассказали ей, каким должно быть содержание этого письма: «Миролюбие Его Императорского Величества хорошо известно во всей Европе… Австрия и Германия уже достаточно убедились в силе русского оружия» и т. д. Короче, незнакомцы явились с предложением (пока неофициальным) встретиться тайно трем представителям – Австрии, России и Германии – для начала переговоров о сепаратном мире. Встречу было предложено организовать в Стокгольме…

Он понимал: история с письмом породит все те же мерзкие слухи. И, получив «письмо от Маши», Николай немедленно передал его своему министру иностранных дел. Он хотел, чтобы все знали: он не делает никакой тайны из этих предложений, ибо они являются для него совершенно неприемлемыми.

Парадокс: 20 лет назад, когда прямолинейный Вильгельм прощался с Аликс в Берлине, он был уверен, что гессенская принцесса станет в России верной опорой Германии. Но именно потому, что она была немецкой принцессой, Аликс должна была быть вне подозрений в любой мирной инициативе, в любой попытке заключить мир с Германией. И понимая весь ужас войны, и мечтая о мире со своей родиной, и имея влияние на решения Ники, она вынуждена была молчать. Мучиться и молчать и постоянно демонстрировать свою приверженность к войне до победы… В результате Маше было велено немедленно вернуться в Россию…

И опять царь жил в Царском, чтобы очень скоро вновь уехать… Она: «04.04.15. Ты опять нас покидаешь. И, вероятно, с радостью, потому что жизнь здесь, кроме работы в саду, была скучной. Мы почти не видели друг друга – я лежала. Многое я не успела тебя спросить, а когда мы поздно вечером наконец бываем вместе, то все мысли улетают…»

Да, он неразговорчив. И когда они вместе – они молчат. Только разлука рождает это словоизвержение любви.

Она: «Я плачу, как большой ребенок. Я вижу перед собой твои грустные глаза, полные ласки… Шлю тебе мои самые горячие пожелания к завтрашнему дню (наступало их любимое 8 апреля, годовщина обручения. – Э.Р.). В первый раз за 21 год мы проводим этот день не вместе, но как я живо все вспоминаю! Мой дорогой мальчик, какое счастье и какую любовь ты дал мне за все эти годы…»

«08.04.15… Как время летит – уже 21 год прошел! Знаешь, я сохранила это платье „принцессы“, в котором я была в то утро, и я надену твою любимую брошку…»

В это время Васильчикова вернулась в Петроград – и, видимо, привезла с собой письма из Германии.

Она: «17.04.15… Я получила длинное милое письмо от Эрни, я тебе его покажу по твоем возвращении. Он пишет: „Если кто-нибудь может понять его (т. е. тебя) и знает, что он переживает, – то это я“. Он крепко тебя целует. Он стремится найти выход из этой дилеммы и полагает, что кто-нибудь должен был бы начать строить мост для переговоров. У него возник план послать частным образом доверенное лицо в Стокгольм, которое встретилось бы там с человеком, посланным от тебя (частным образом), и они могли бы помочь уладить многие временные затруднения. План его основан на том, что в Германии нет настоящей ненависти к России. Эрни послал его уже туда к 28 числу. Я послала сказать этому господину, что ты еще не возвращался, и чтоб он не ждал. И что хотя все жаждут мира, но время еще не настало. Я хотела закончить с этим делом до твоего возвращения, т. к. знала, что тебе оно будет неприятно».

Бедная Аликс, как она надеется: а вдруг он все-таки скажет «время уже настало». Тщетно.

Приближалось 6 мая.

Она: «04.05.15… Как грустно, что мы проводим день твоего рождения не вместе! Это в первый раз… Ах, крест, возложенный на твои плечи, так нелегок! Как бы я хотела помочь тебе его нести, хотя мысленно и в молитвах я это делаю. Как бы я хотела облегчить твое бремя, много ты выстрадал за эти 20 лет… – ведь ты родился в день Иова Многострадального, мой бедный друг».

«Мне легче излагать все это на бумаге – по глупой застенчивости…»

Она: «13.06.15… Я обеспокоена, что твое милое сердце нынче не в порядке. Прошу тебя, вели Боткину осмотреть, когда вернешься… Я сочувствую всем, у кого больное сердце, так как столько лет сама этим страдаю. Скрывать свои горести и заботы очень вредно для сердца. Помни, оно устает от этого… Это иногда видно по твоим глазам. Только всегда говори мне об этом, потому что у меня достаточный опыт в этом отношении, и может быть, я сумею тебе помочь. Говори обо всем со мной, поделись всем, даже поплачь – это всегда физически как будто облегчает… Аня только что была у меня – она видела Григория утром. Он в первый раз после пяти ночей спал хорошо и говорит, что на фронте стало немного лучше…» (Она верила: если Григорий спит хорошо – значит, и на фронте тоже хорошо.)

«14.06.15… Павел (великий князь. – Э.Р.) сказал мне о другой вещи, которая неприятна, но лучше о ней тебя предупредить, а именно, что в последние шесть месяцев все говорят о шпионе в Ставке. И когда я спросила его имя, он назвал генерала Данилова… Вели… осторожно следить за этим человеком».

В это время поражения на фронте заставили искать козлов отпущения. Выход был найден: шпионы. Началась настоящая шпиономания. Сначала захотели сделать шпионами евреев. Военно-полевой суд в Двинске повесил нескольких «за шпионаж». Впоследствии выяснилось: они невиновны и были посмертно оправданы. Но к тому времени у великого князя Николая Николаевича уже созрел иной план: Главнокомандующий решил поохотиться на дичь куда покрупнее.

Возникает знаменитое дело немецкого шпиона полковника Мясоедова. При помощи показаний Мясоедова Николаша добирается до главного своего недруга – военного министра Сухомлинова. В июне он уже отрешен от должности. От него через его жену шла ниточка к «нашему Другу». И значит – к Аликс! «Немка – шпионка» – куда проще!

И бедная Аликс решила показать, что она тоже принимает участие в общей заботе – ловле шпионов. Она находит своего: генерал-квартирмейстера Данилова. Это один из талантливейших и злоязычных генералов в Ставке и, естественно, враг «нашего Друга»…

Она: «15.06.15… Нетерпеливо ожидаю обещанного тобою письма… Я зашла к Мавре на часок (жена великого князя Константина Константиновича. – Э.Р.) – она спокойна и мужественна, у Татьяны (дочь К.Р. – Э.Р.) ужасный вид – она еще худее и бледнее…»

В начале июня во дворце Павловска задохнулся во время припадка грудной жабы К.Р.

Незадолго до этого на фронте во время атаки был смертельно ранен младший и самый блестящий из его сыновей – Олег. К.Р. сам закрыл ему глаза. Смерть любимого сына приблизила и его кончину. Поэт был последним Романовым, которого торжественно похоронили в Петропавловском соборе.

Она: «16.06.15… Твой сладко пахнущий жасмин я положила в Евангелие – он мне напомнил Петергоф… Днем я сидела на балконе, хотелось пойти вечером в церковь, но почувствовала себя слишком утомленной. На сердце такая тяжесть и тоска. Я всегда вспоминаю, что говорит наш Друг. Как часто мы не обращаем достаточного внимания на Его слова, Он так был против твоей поездки в Ставку, потому что там тебя могут заставить делать вещи, которые было бы лучше не делать… Когда Он советует не делать чего-либо и Его не слушают, позднее всегда убеждаешься в своей неправоте… Это все не к добру. Он (Николаша. – Э.Р.)… не одобряет посещение Григорием нашего дома, и поэтому он хочет удержать тебя в Ставке, вдали от него. Если бы они только знали, как они тебе вредят вместо того, чтобы помочь – слепые люди – со своею ненавистью к Григорию. Помнишь, в книге (которую мы читали) сказано, что та страна, Государь которой направляется Божьим человеком, не может погибнуть. О, отдай себя больше под Его руководство».

Он: «16.06.15. Мое возлюбленное солнышко! Сердечное спасибо за твое длинное милое письмо… Что касается Данилова, то я думаю: мысль о том, что он шпион, не стоит выеденного яйца…»

Она: «17.06.15. Мой родной, милый! Женушка должна была бы писать тебе веселые радостные письма, но это так трудно, так как чувствую себя подавленной и грустной. Столько вещей меня мучают. Теперь в августе собирается Дума. А наш Друг тебя несколько раз просил, чтобы это было как можно позднее… Теперь они будут вмешиваться и обсуждать дела, которые их не касаются. Не забудь, что ты есть и должен оставаться самодержавным императором. Мы еще не подготовлены для конституционного правления. Н[иколаша] и Витте виноваты в том, что эта Дума существует, а тебе она принесла больше забот, чем радости… Извини, я тебе все это пишу, но я чувствую себя крайне несчастной – все дают тебе неправильные советы и пользуются твоей добротой… Плюнь на Ставку! Ты и так долго опять отсутствуешь, а Григорий просил этого не делать, все делается наперекор Его желаниям, и мое сердце обливается кровью от страха… Ах, если бы я могла защитить тебя от забот и несчастий: их довольно – больше, чем сердце может вынести!»

Она уже получила сведения: Николаша собирается в чем-то обвинить «нашего Друга». И Ники может не понять, может поверить!

Между тем следствие по делу о шпионах уже подобралось к окружению Распутина.

Был ли действительно Распутин немецким шпионом? Конечно, нет. Он преданно служил Семье. Но у него была проблема: Аликс все время требовала новых предсказаний, и он не мог в них ошибаться. Поэтому в квартире Распутина на Гороховой фактически существовал его мозговой центр: ловкие дельцы, промышленники – «умные люди»… Он делился с ними военной информацией, которая поступала от царицы, с ними ее обсуждал. После чего хитрец смекал, каким должно быть очередное его пророчество… И конечно же, кто-то из этих «умных» мог представлять на Гороховой немецкую разведку. При всей его хитрости, Распутин был всего лишь мужик. Хитрющий и… простодушный мужик. Так что найти доказательства, видимо, можно было. Но Верховный пошел по знакомой тропке: вместо того, чтобы терпеливо копать шпионское дело, клюнул на то, что подставил ему «Святой черт», – пьяный скандал в «Яре». Так он попался в распутинский капкан.

Знавший все перипетии распутинского кутежа в «Яре», командир корпуса жандармов Джунковский составляет бумагу о похождениях Григория. С этой бумагой Николаша поторопился выступить.

Она: «22 июня… Мой враг Джунковский показал Дмитрию (великому князю. – Э.Р.) гадкую грязную бумагу (против Друга). Дмитрий рассказал про это Павлу… И такой грех: будто бы ты, прочитав бумагу, сказал, что тебе надоели эти грязные истории и ты желаешь, чтобы наш Друг был строго наказан… Я уверена – он перевирает твои слова и приказания, клеветники должны быть наказаны, а не Он (наш Друг). В Ставке хотят отделаться от Него – ах, это все так отвратительно!.. Если мы дадим преследовать нашего Друга, то мы и вся страна пострадаем за Него… Ах, мой дружок, когда же наконец ты ударишь кулаком по столу и прикрикнешь на Джунковского и других?… Никто тебя не боится, они должны дрожать перед тобой… Если Джунковский с тобою, призови его к себе, скажи ему, что ты знаешь… что он показывал по городу эту бумагу, что ты ему приказываешь разорвать ее и не сметь говорить о Григории так, как он это делает! Он поступает как изменник, а не как верноподданный, который должен защищать Друга своего Государя, как это делается во всякой другой стране. О мой мальчик, заставь всех дрожать перед тобой… Ты всегда слишком добр, и все этим пользуются… Так продолжаться больше не может!»

Действительно, Верховный предъявил царю длинный доклад. Огромный и яростный Николаша кричал в раскаленном вагоне… Вначале все его обвинения были хорошо знакомы царю: распутство и кутежи «Друга» и т. д. Но дальше речь Главнокомандующего стала страшной: в доме Распутина толкутся немецкие агенты, все, что делается в Ставке, через доверчивую Государыню становится известным в квартире на Гороховой – и потом…

– Я никогда ничего об этом не знал… Я не мог даже предполагать, – растерянно повторял царь.

И тогда Николаша предложил привезти в Ставку Александру Федоровну – показать ей доклад. И покончить с «нашим Другом». «Решить дело по-семейному» – здесь, в Ставке!

Николай согласился. Сейчас он хотел только одного: вырваться из этого поезда – и домой, в Царское. В дороге, успокоившись, он понял: все это эмоции, предположения, никаких реальных доказательств измены Распутина нет. Только знакомые рассказы о беспутстве «Друга».

Когда она узнала до конца о происшедшем в Ставке, у нее началась горячка. Она впала в беспамятство и все время умоляла оставить ей Бэби, не заточать ее в монастырь, разрешить ей хотя бы видеть мужа и Маленького.

Что означал крик Аликс «не заточать ее в монастырь»?

«Неужели Государь не в силах заточить в монастырь женщину, которая губит его и Россию, являясь злым гением русского народа и династии Романовых…» Так напишет через год в своем дневнике монархист Пуришкевич. (Так что это был не только плод больного воображения Аликс.)

И, видимо, что-то важное сообщают Николаю в Царском. Скорее всего, информацию собрал Распутин – у него были прямые связи с тайной полицией. И это не наш домысел. 9 декабря 1916 года царица напишет Николаю: «Наш Друг говорит, что… если наш (ты) не взял бы места Ник. Ник., летел бы с престола теперь». Да, Николаю сообщают: существует заговор…

Было ли все это распутинской выдумкой? «Навязчивой идеей Александры Федоровны»? (Деникин).

Или действительно та же «камарилья», ощущая, как в 1905 году, угрозу надвигавшейся катастрофы, решила заменить его все тем же Николашей? Во всяком случае царю было ясно: в Ставке на этот раз добром не кончится – Верховный потребует убрать Распутина (т. е. убить Аликс!). И, возможно, – самых суровых мер к самой Аликс, зная, что Николай никогда не согласится на это. И тогда он окажется в ловушке, его попросту могут не выпустить из Ставки. И останется только одно – отречься!..

Скрытный царь не захотел оскорблять Николашу этими подозрениями. Он попросту решил заявить министрам: «В такой критический момент верховный вождь армии должен встать во главе ее».

Так он принял решение, которое обществу показалось совершенно безумным.

По Петрограду поползли ужасные слухи: царь смещает Николашу и сам становится Верховным Главнокомандующим. Это был шок. Николай Николаевич, с его авторитетом, популярностью в армии, – и слабый царь, а тут еще слухи о царице-немке, ее сношениях с врагом и грязным «Старцем»!!! Мать поняла: это катастрофа.

Нежный друг Маленькой К., великий князь Андрей Владимирович, записал в своем дневнике 24 августа 1915 года:

«Днем был у тети Минни (императрица-мать Мария Федоровна. – Э.Р.) на Елагином острове, нашел ее в ужасно удрученном состоянии… она считает, что удаление Ник. Ник. приведет к неминуемой гибели… Она все спрашивала: «Куда мы идем, куда мы идем? Это не Ники, не он… он милый, честный, добрый – это все она… Она одна ответственна за все, что происходит. Это сделал не мой дорогой мальчик!.. Когда мама была у нее, она еще прибавила, что это ей напоминает времена императора Павла I, который начал в последний год удалять от себя всех преданных людей, и печальный конец нашего прадеда ей мерещится во всем ужасе…

В истории не было примера со времен Петра I, чтобы цари сами становились во главе своих армий. Все попытки к этому, как при Александре I в 1812 г., так и при Александре II, дали скорее печальный результат…»

Николай уезжал в Ставку. Это был самый трудный для него отъезд. Он должен был объявить Верховному свое решение. Огромному Николаше, перед которым он робел, в его раскаленном от солнца вагоне.

В поезде его, как всегда, ждало ее письмо.

Она: «22.08.15. Мой родной, любимый… Никогда они не видели раньше в тебе такой решимости… Ты наконец показываешь себя Государем, настоящим самодержцем, без которого Россия не может существовать… Прости меня, умоляю, что не оставляла тебя в покое, мой ангел, все эти дни. Но я слишком хорошо знаю твой исключительно мягкий характер… Я так ужасно страдала, физически переутомилась за эти два дня, нравственно измучилась (и буду мучиться все время, пока в Ставке все не уладится и Николаша не уйдет, – только тогда я успокоюсь)… Видишь, они боятся меня и поэтому приходят к тебе, когда ты один. Они знают, что у меня сильная воля и я сознаю свою правоту – и теперь прав ты, мы это знаем, заставь их дрожать перед твоей волей и твердостью. Бог с тобой и наш Друг за тебя… Пусть охранят святые ангелы твой сон! Я возле тебя всегда и ничто нас не разлучит…»

Николаша сразу понял: игра проиграна. Бывший Верховный держал себя безукоризненно.

Он: «25.08.15… Благодарение Богу, все прошло – и вот я с этой новой ответственностью на моих плечах… Но да исполнится Воля Божья… Все утро этого памятного дня, 23 августа, прибывши сюда, я много молился и без конца перечитывал твое письмо. Чем больше приближался момент нашей встречи с Николашей, тем больше мира воцарялось в моей душе. Николаша вошел с доброй бодрой улыбкой и просто спросил, когда я прикажу ему уехать. Я таким же манером ответил, что он может оставаться на два дня. Потом мы поговорили о вопросах, касающихся военных операций, о некоторых генералах и пр. – и это было все. В следующие дни за завтраком он был очень словоохотлив и в хорошем расположении духа, в каком мы его редко видели в течение многих месяцев… Выражение лица его адъютантов было самое мрачное и это было даже забавно…»

Он стал Главнокомандующим отступающей армии. С этого момента со всем темпераментом, со всей своей страстью и, что еще страшнее, со всей неукротимой своей волей она начинает ему помогать руководить страной и армией.

Она: «30.08.15. Мой любимый, дорогой… Следовало бы отделаться от Гучкова, но только как – вот в чем вопрос. В военное время нельзя ли выудить что-нибудь, на основании чего его можно было бы засадить? Он добивается анархии, он против нашей династии, которая, как говорит наш Друг, под защитой Господа…»

Уже в это время омерзительные рисунки, постыдные разговоры о жене Верховного Главнокомандующего, о повелительнице страны становятся обыденностью.

Она: «Боткин рассказал мне, что некто Городинский (Анин дружок) в поезде услыхал разговор двух господ, говоривших обо мне мерзости. Он дал им обоим пощечины…»

Он: «31.08.15. Как я благодарен тебе за твои письма. В моем одиночестве они являются единственным моим утешением – с нетерпением я жду их прибытия… Теперь несколько слов о военном положении: оно представляется угрожающим в направлении Двинска и Вильны, серьезным в направлении Барановичей и хорошим на Юге… Серьезность заключается в слабом состоянии наших полков, насчитывающих менее четверти состава. Раньше месяца их нельзя пополнить: новобранцы не подготовлены и винтовок очень мало… На наши износившиеся железные дороги уже нельзя полагаться как раньше. Только к 10 или 12 сентября будет закончено сосредоточение войск. По этой причине я не могу решиться приехать домой раньше указанных чисел. Твои милые цветы, которые ты дала мне в поезде, еще стоят на столе – они только чуть-чуть завяли…»

Она: «3.09.15. Серый день. Бог мой, какие потери, сердце кровью обливается…»

«4.09.15. Мой родной, милый… Почему у нас нет телефона, проведенного из твоей комнаты в мою, как это было у Николаши и Станы, это было бы восхитительно, и ты бы мог сообщать добрые вести или обсуждать какой-нибудь вопрос… Мы бы старались тебе не докучать, так как я знаю, что ты не любишь разговаривать. Но это был бы исключительно наш частный провод, и нам можно было бы говорить без опасений, что кто-нибудь подслушивает. Это могло бы пригодиться в каком-нибудь экстренном случае, к тому же, так отрадно слышать твой нежный голос!»

«07.09.15… Холодно, ветрено, дождливо. Я прочла газеты. Ничего не сказано про наши потери в Вильне, и опять все мешается – успехи и неудачи… Только не посылай с ответственными поручениями Дмитрия – он слишком молод и воображает о себе; хотелось бы мне, чтоб ты его вообще отослал от себя! Только не говори ему, что это я желаю».

Или любить, или ненавидеть. И то и другое – до конца!

«11.09.15… День был такой серый, что даже взгрустнулось… Грустно подумать, что лето миновало и приближается бесконечная зима… Правда ли, что собираются послать к тебе Гучкова и еще других с депутацией из Москвы? Тяжелое железнодорожное несчастье, от которого бы он один только пострадал, было бы заслуженным наказанием ему от Бога… Покажи им кулак, яви себя Государем, ты самодержец – и они не смеют этого забывать… Иначе – горе им… Я боюсь, что Миша будет просить титула для своей… Это неприятно – она уже бросила двух мужей…»

«13.09.15… Листья становятся желтыми и красными, я вижу их из окон своей большой комнаты. Мой дорогой, ты мне никак не отвечаешь про Дмитрия, почему ты не отсылаешь его в полк, получается нехорошо, ни один из великих князей не находится на фронте, изредка наезжает Борис, а бедные Константиновичи всегда больны».

Он: «14 сентября… Погода по-прежнему чудная. Я каждый день выезжаю на моторе с Мишей, и большую часть моего досуга мы проводим вместе. Как в былые годы. Он так спокоен и мил и шлет тебе самый теплый привет…»

Как он жаждет, чтобы в Семье был мир, как он хочет, чтобы она попыталась полюбить Мишу.

Она: «15.09.15… Не забудь перед заседанием министров подержать в руке образок и несколько раз расчесать волосы Его гребнем. О, как я буду молиться за тебя, мой любимый… Я нахожу, что Н. берет с собой слишком большую свиту… Нехорошо, что он прибудет (на Кавказ, куда был назначен наместником бывший Верховный Главнокомандующий. – Э.Р.) с целым двором и кликой, – я очень опасаюсь, что они будут пытаться продолжать там свои интриги… Дай Бог, чтобы им ничего не удалось на Кавказе, чтобы народ показал тебе свою преданность и не позволил ему играть слишком большую роль!»

И опять царь уезжал из Царского Села – на этот раз с ним она отправила сына.

Она: «1 октября… Всегда так больно провожать тебя, а теперь еще и Бэби уезжает с тобой первый раз в жизни. Это не легко – это ужасно тяжело. Но за тебя я рада, что ты будешь не один, и наш Маленький будет горд путешествовать с тобой один, без женщин, совсем большой мальчик… Благословляю, целую и ласкаю тебя, нежно, с любовью смотрю в твои милые глубокие глаза, которые меня так давно и совершенно покорили».

«02.10.15… Доброе утро, мои дорогие. Как вы спали? Ах, как мне вас обоих недостает! В час, когда он обыкновенно молится, я не выдержала, заплакала, а затем убежала в свою комнату. И там прочла все его молитвы на случай, если бы он забыл их прочитать. Прошу тебя, каждый раз спрашивай, не забывает ли он молиться. Каково будет тебе, когда я его увезу обратно… Мне кажется, прошел целый век со дня вашего отъезда – такая тоска по вам!»

Он: «Могилев. Ставка. 06.10.15… Горячее спасибо за твои любящие письма. Я в отчаянии, что не писал ни разу с тех пор как мы уехали. Но право же, здесь я занят каждую минуту. А присутствие Крошки тоже отнимает часть времени, о чем я, разумеется, не жалею. Ужасно уютно спать друг возле друга. Я молюсь с ним каждый вечер с той поры, как мы находимся в поезде. Он слишком быстро читает молитвы, и его трудно остановить. Ему страшно понравился осмотр, он следовал за мной и стоял, пока войска проходили маршем. Это было великолепно! Перед вечером мы выезжаем в моторе либо в лес, либо на берег реки, где разводим костер. И я прогуливаюсь около этого костра… Спит он спокойно… несмотря на яркий свет его лампадки. Утром он просыпается рано… Садится в постели и начинает тихонько беседовать со мною. Я отвечаю ему спросонок, он ложится и лежит спокойно, пока не приходят будить меня».

Потом они вернулись в Царское Село. И снова уехали вдвоем. Он полюбил брать мальчика в Ставку. И мальчику нравилась эта взрослая жизнь на войне, среди мужчин… Его болезнь по-прежнему оставалась государственной тайной.

Он: «2 ноября 1915 г. Когда мы вчера прибыли в поезде, то Бэби дурил, делал вид, что падает со стула, и ушиб себе левую руку… Вчерашний день он провел в постели. Я всем объяснял, что он просто плохо спал и я тоже…»

К счастью, обошлось.

Она: «05.11.15… Как очаровательны фотографии Алексея… Фредерикс спросил, можно ли разрешать в публичных представлениях синематографов снимки Бэби с Джоем (спаниелем. – Э.Р.)… Говорят, Бэби сказал месье Жильяру, что это смешно показывать, и что собака там выглядит гораздо умнее его… Мне нравится такой ответ».

Он: «31 декабря… Самое горячее спасибо за всю твою любовь… Если б только ты знала, как это поддерживает меня и как вознаграждает за мою работу, ответственность, тревоги и пр. Право, не знаю, как бы я выдержал все это, если бы Богу не было угодно дать мне в жены и друзья тебя. Я всерьез это говорю, иногда мне трудно выговорить эту правду, мне легче излагать все это на бумаге – по глупой застенчивости».

Она: «31.12.15… Мой ненаглядный, последний раз пишу тебе в 1915 году. От всего сердца, от всей души я молю Всемогущего благословить 1916 год для тебя и для всей нашей возлюбленной страны… Не знаю, как мы будем встречать этот год, я бы предпочла в церкви – но это скучно детям… Ах, как пусто в твоей комнате, дорогой мой. Без моего солнышка, без бедного моего ангела!»

Так наступил 1916 год – последний целый год их царствования. Новый год Алексей провел дома, в Царском…

Она: «04.01.16. Бэби не на шутку принялся за свой дневник. Только уж очень смешно; так как вечером у него мало времени, он днем описывает и обед, и будущий отход свой ко сну. Вчера я решила доставить ему удовольствие – и он долго был со мною. Он рисовал, писал, играл на моей постели и мне так хотелось, чтоб ты был с нами».

Я листаю дневник наследника русского престола. Наследника, которому так и не стать царем. Это «Памятная книжка на 1916 год» – желтый шелковый переплет, золотой обрез, на обороте надпись, сделанная императрицей: «Первый дневник моего маленького Алексея».

Первые записи Алексея сделаны смешными, крупными буквами – почти каракулями. А ведь ему уже было 11 лет. Он поздно начал учиться – он болел.

«1 января. Встал сегодня поздно. Пил чай в 10 часов. Потом пошел к мама. Мама плохо себя чувствует и потому она лежала весь день. Сидел дома, так как у меня насморк. Завтракал с Ольгой, Татьяной, Марией, Анастасией. Днем был у Коли и там играл (Коля – это сын доктора Деревенко. Его главный и самый большой друг. – Э.Р.). Было очень весело. Обедал в 6 часов, потом играл. Был у мама за их обедом в 8 часов. В 10 был в постели…»

И дальше – все то же повествование:

«8 июля. Утром была ванна. Потом гулял и играл, к завтраку приехала мама и сестра. Днем катались на моторе. Раздавили собаку. Пили у мама чай. После обеда был в городском саду. Там играли дети».

Он не играл с ними. Ему можно только смотреть на них. Любое движение для него было опасно. Дни идут размеренно. Как всегда. И он начинает постигать это скучное «как всегда». Все у него – «как всегда».

«27 февраля. Встал как всегда. Был в Нижней церкви. Там приобщались Святых Тайн, потом – как всегда.

15 февраля. Все как всегда. Папа уезжал в 12 часов. Провожали.

3 марта. Все как всегда.

7 апреля. То же самое. Исповедовался в постели.

8 апреля. То же самое. Приобщался в постели».

«То же самое», то есть постель, прогулка, еда, молитва и опять постель. Поездка в Ставку была фантастическим событием в его монотонной жизни, в его «как всегда».

Она: «28.01.16. Опять поезд уносит от меня мое сокровище, но я надеюсь, что ненадолго. Знаю, что не должна так говорить, что со стороны женщины, которая давно замужем, это может показаться смешным, но я не в состоянии удержаться. С годами любовь усиливается… Было так хорошо, когда ты читал нам вслух. И теперь я все слышу твой милый голос… О, если б наши дети могли быть так же счастливы в своей супружеской жизни… О, каково-то мне будет ночью одной!»

«05.03.16… Сегодня мне принесли целую коллекцию английских книг, но я боюсь, что нет ничего интересного. Уже давно нет крупных писателей ни в одной стране, нет также знаменитых художников или музыкантов, – странное явление. Мы слишком торопимся жить, впечатления чередуются чрезвычайно быстро, машины и деньги управляют миром и уничтожают искусство, а у тех, которые считают себя одаренными, – испорченное направление умов. Интересно, что будет по окончании этой великой войны? Наступит ли во всем пробуждение и возрождение, будут ли снова существовать идеалы, станут ли люди чистыми и поэтичными или же останутся теми же сухими материалистами? Так многое хочется узнать!.. Вчера я получила отвратительное анонимное письмо – к счастью, прочла лишь 4 первые строчки и сразу же разорвала».

«06.04.16… Бэби весь день был весел и радостен, пока не лег спать. Ночью он проснулся от боли в левой руке и с 2 часов не спал. Девочки сидели всю ночь с ним. Это такое отчаяние, нельзя выразить: он уже беспокоится о Пасхе, как он будет стоять завтра в церкви со свечой… По-видимому, он работал ломом и переутомился. Он такой сильный, что ему очень трудно помнить, ему нельзя делать сильных движений».

В этом же письме царица пишет о раненом еврее, который лежал в ее госпитале: «Будучи в Америке, он не забыл Россию и очень страдал от тоски по Родине, и как только началась война, примчался сюда, чтобы вступить в солдаты и защищать свою Родину. Теперь, потеряв руку на службе в нашей армии и получив Георгиевскую медаль, он желал бы остаться здесь и иметь право жить в России где он хочет. Право, которое не имеют евреи… Я это вполне понимаю, не следует озлоблять его и давать чувствовать жестокость своей прежней Родины».

Так она жаловалась ему на законы его империи.

Он: «07.06.16… На прошении раненого еврея я написал: разрешить повсеместное жительство в России».

Она: «08.04.16… Христос воскрес! Мой дорогой Ники, в этот день, день нашей помолвки, все мои нежные мысли с тобой… Сегодня я надену ту дорогую брошку…»

В июле 1916 года она приезжает к нему в Ставку, где он вместе с Бэби. Впервые приезжает со всей Семьей, всего на несколько дней.

Они «насладились своими каникулами», и потом поезд унес ее с дочерьми в любимое Царское. И снова в Ставке – отец и сын.

Он: «Ставка, 13 июля 1916 года. Я должен возблагодарить тебя за твой приезд с девочками, за то, что ты принесла мне жизнь и солнце, несмотря на дождливую погоду. Я, конечно, как всегда не успел сказать тебе и половины того, что собирался, потому что при свидании с тобой после долгой разлуки я всегда становлюсь как-то глупо застенчив. Я только сижу и смотрю на тебя – это уже само по себе для меня огромная радость».

В это время Аликс попала в западню. Дело о шпионах продолжалось. Вместе с Сухомлиновым были привлечены Манасевич-Мануйлов, бывший агент Министерства внутренних дел, и банкир Рубинштейн. Оба они – близки к Распутину. Но ужас ситуации этим не ограничился. Ибо через Рубинштейна Аликс тайно от Ники переводила деньги в Германию своим обнищавшим родственникам. Как могли повернуть это дело ее враги! Теперь ей необходим был преданный министр внутренних дел, который сможет выпустить их на свободу и прекратить навсегда это дело, ужасное для «Друга» и для нее.

Она: «7 сентября 1916 г. Мой ненаглядный! Григорий убедительно просит назначить на пост (министра внутренних дел. – Э.Р.) Протопопова. Ты знаешь его, и он произвел на тебя хорошее впечатление. Он член Думы, а потому будет знать, как себя с ними держать… Уже по крайней мере 4 года, как он знает нашего Друга. И любит Его – это многое говорит в пользу этого человека».

Так появляется еще одно губительное имя: Протопопов.

«9 сентября 1916 г. Была в городе, чтобы навестить бедную графиню Гендрикову. Она при смерти. Совершенно без сознания.

Я вспомнила, что она просила меня прийти к ней, когда она будет умирать. Настенька очень бодрилась, она расплакалась лишь в момент моего отъезда».

Фрейлина Настенька Гендрикова преданно любила императрицу. Настенька была глубоко религиозна. И когда императрица дулась на Аню, она брала с собой в церковь Настеньку Гендрикову. Но чаще Настенька была с великими княжнами. Она была молода, и им было интересно вместе… Всего через несколько месяцев, когда будет решаться, кто поедет в ссылку с Семьей, – Настенька вызовется среди первых…

Он: «9 сентября 1916 г. Ставка. Мне тоже кажется, что этот Протопопов – хороший человек… Родзянко уже давно предлагал его на должность министра торговли. Я должен обдумать этот вопрос, так как он застигает меня совершенно врасплох… Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, как ты сама это знаешь, поэтому нужно быть осторожным, – особенно при назначении на высокие должности… Это нужно все тщательно обдумать… От всех этих перемен голова идет кругом. По-моему, они происходят слишком часто. Во всяком случае, это не очень хорошо для внутреннего состояния страны, потому что каждый новый человек вносит также перемены в администрацию. Мне очень жаль, что мое письмо вышло таким скучным».

Весь 1916 год – до гибели империи – идет министерская чехарда. Горемыкин, Штюрмер, Трепов, Голицын сменяют друг друга во главе правительства.

Так он пытался найти фигуру, которая примирила бы его с Думой. Он не хотел признать, что эту фигуру найти невозможно. Нужна была не новая фигура – нужен был новый принцип: министерство, ответственное перед Думой. Этого требовала Дума, но ему это казалось возвращением страшного 1905 года. Против яростно выступали Аликс и «наш Друг» (как всегда, умело повторявший мнения своей повелительницы).

Фигура Протопопова показалась Николаю удачной. Он пользовался авторитетом в Думе. Совсем недавно Протопопов был в Англии во главе думской делегации и имел там большой успех, к нему благоволил думский председатель Родзянко. Казалось, найден человек, который примирит Николая с Думой. Но как только Дума узнала, что Протопопова одобряют царица и Распутин, – его судьба была решена. Протопопов становится всем ненавистен.

Ярость Николая – беспредельна (это бывало с ним так редко!), он даже стукнул кулаком по столу: «До того как я назначил его, он был для них хорош, теперь – нехорош, потому что его назначил я».

Она: «Телеграмма. 10.09.16. Графиня скончалась сегодня ночью. Не протелеграфируешь ли ты Настеньке? Нежно целую вас обоих…»

После смерти матери Настенька продолжала с ней беседовать в своем дневнике. Она пишет строчки, которые так будут утешать их в сибирском изгнании: «По мере умножения в нас страданий Христовых умножается Христом и утешение наше».

Она: «22.09.16… Я почти всю ночь не спала – каждый час, каждые полчаса смотрела на часы (не знаю почему, т. к. провела очень приятно и спокойно вечер)… Мы проговорили (с Протопоповым) целых полтора часа… Очень умен, вкрадчив, великолепные манеры, говорит по-французски и по-английски… Я очень откровенно говорила с ним, что твои приказы систематически не выполняются, кладутся под сукно, о том, как трудно верить людям… Я больше уже ни капли не стесняюсь и не боюсь министров и говорю по-русски с быстротой водопада! И они имеют любезность не смеяться над моими ошибками. Они видят, что я полна энергии и передаю тебе все, что слышу и вижу, что я твоя твердая опора в тылу… Твои глаза и уши. Глубоко любящая тебя, твоя старая солнышко».

«26 сентября… Вот, скажешь ты, листок большого формата, значит, она будет болтать без конца! Итак, Протопопов обедал у Ани. Она знакома с ним уже около года или даже двух! Протопопов просил разрешения повидать тебя – не дашь ли ты ему приказание выпустить Сухомлинова?…

Протопопов совершенно сходится во взглядах с нашим Другом на этот вопрос. Протопопов переговорит об этом с министром юстиции (запиши это себе, чтобы не позабыть и заодно поговори с министром относительно Рубинштейна, чтобы его без шума отправили в Сибирь)… Протопопов думает, что это Гучков подстрекнул военные власти арестовать этого человека в надежде найти улики против нашего Друга. Конечно, за ним водятся грязные денежные дела – но не за ним же одним!»

В октябре 1916 года Протопопов был вызван на совещание влиятельнейших членов Государственной думы. Совещание стенографировалось.

– Мы не хотим говорить с вами, с человеком, получившим назначение через Распутина, который освободил предателя Сухомлинова.

– Я личный кандидат Государя, которого я теперь ближе узнал и полюбил, – с экзальтацией отвечал Протопопов. – У вас у всех есть титулы, хорошее состояние, связи, а я начал свою карьеру скромным студентом и давал уроки по 50 копеек, я не имею ничего, кроме личной поддержки Государя…

К тому времени уже все общество объединилось в ненависти к новому министру.

«Из края в край расползаются темные слухи о предательстве и измене. Слухи эти забираются высоко и никого не щадят… Имя императрицы все чаще повторяется вместе с именами окружавших ее авантюристов… Что это – глупость или измена?» – спрашивал с думской трибуны в своей знаменитой речи вождь кадетов Милюков.

Милюков хотел доказать, что это – глупость правительства. Но страна повторяла: «Измена!»

«Слухи об измене сыграли роковую роль в отношении армии к династии» (Деникин).

«С ужасом я не раз думал, не находится ли императрица в заговоре с Вильгельмом», – скажет после революции в своем интервью петроградской газете великий князь Кирилл Владимирович.

Она: «28.09.16. Как я рада: мы будем вместе через пять дней!!! Прямо не верится. Еда на открытом воздухе очень полезна для Бэби, и я привезу с собой два походных стула и складной стол для него. Тогда и я смогу сидеть на воздухе. Мы рассчитываем выехать в воскресенье в 3, чтобы быть в Могилеве к чаю – в пять в понедельник. Хорошо? После твоей прогулки и я смогу тогда полежать подольше».

Она: «12.10.16. С тяжелым сердцем покидаю я вновь тебя. О, как я ненавижу эти прощания… Ты так одинок среди толпы, так мало тепла кругом. Как бы я хотела, чтоб ты приехал хотя бы только на два дня, чтобы получить благословение нашего Друга. Это придало бы тебе сил… Я знаю, что ты храбр, терпелив, но все же ты человек, а Его прикосновение к твоей груди очень бы утешило твои горести и даровало бы тебе новую мудрость и энергию свыше. Это не пустые слова, но глубочайшее мое убеждение… Я знаю и верю в успокоение, которое наш Друг способен дать, а ты утомлен морально и тебе не удастся скрыть это от старой женушки!»

Она была права. Он очень устал.

«Мой бедный друг»

Она: «01.11.16. Мой любимый, дорогой… Итак, Ольга выходит замуж в субботу, где будет венчание?»

Это был еще один скандал в Семействе: после развода с Петей Ольденбургским порфирородная сестра царя выходила замуж за ротмистра Николая Александровича Куликовского. Ротмистр служил в кирасирском полку, шефом которого была вдовствующая императрица. В Киев на свадьбу съезжалась большая Романовская Семья. В Киеве состоялось «совещание Романовых». Все сошлись в одном: ситуация катастрофическая! Практически министерство теперь ответственно перед Аликс и Распутиным. И большая Семья видела один выход: Николай должен уступить требованиям Думы и даровать ей право назначать министров. Это освобождало правительство от пагубного влияния Аликс и Распутина, а доброго Ники – от ответственности в этот критический момент страшных слухов и поражений… Ну и, конечно, немедленное удаление «Святого черта»!

2 ноября в Ставку приехал великий князь Николай Михайлович. Он был старший из Михайловичей – друзей детства царя. И на семейном совете в Киеве было решено отправить его к Ники. «Господин Эгалите» решился на эту трудную миссию.

Он: «2 ноября… Моя бесценная. Николай Михайлович приехал сюда на один день, и мы имели с ним вчера вечером длинный разговор, о котором расскажу тебе в следующем письме, сегодня я очень занят… Храни Господь тебя, мое любимое солнышко, и детей! Навеки твой, старый Ники».

Он лукавил. Он попросту не знал, как рассказать ей об этом разговоре. И решился: переслал ей письмо, которое передал ему Николай Михайлович.

Вот отрывки из этого письма:

«Неоднократно ты мне сказывал, что тебе некому верить, что тебя обманывают. Если это так, то же явление должно повторяться и с твоей супругой, горячо тебя любящей, но заблуждающейся благодаря злостному сплошному обману окружающих ее людей. Ты веришь Александре Федоровне, оно и понятно, но что исходит из ее уст – есть результат ловкой подтасовки, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее это влияние, то по крайней мере огради себя от постоянных вмешательств и нашептываний через любимую тобой супругу… Я долго колебался открыть всю истину, но после того как твоя матушка и твои сестры убедили меня это сделать, я решился. Ты находишься накануне эры новых волнений – скажу больше, эры покушений. Поверь мне: если я так напираю на твое собственное освобождение от создавшихся оков… то только ради надежды и упования спасти тебя, твой престол и нашу дорогую Родину от самых тяжких и непоправимых последствий».

В заключение Николай Михайлович предлагал ему даровать «желанное ответственное перед Думой министерство и сделать это без напора извне», и «не так, как свершился достопамятный акт 17 октября 1905 года».

Так он грозил новой революцией. И напоминал о революции прежней.

Она: «4 ноября… Я прочла письмо Николая и страшно им возмущена. Почему ты не остановил его среди разговора и не сказал ему, что если он еще раз коснется этого предмета или меня, то ты сошлешь его в Сибирь, так как это уже граничит с государственной изменой. Он всегда ненавидел меня и дурно отзывался обо мне все эти 22 года. Но во времена войны и в такой момент прятаться за спиной твоей мама и сестер и не выступить смело на защиту жены своего императора – это мерзость и предательство… Ты, мой дорогой, слишком добр, снисходителен и мягок. Этот человек должен трепетать перед тобой, он и Николаша – величайшие твои враги в семье, если не считать „черных женщин“ и Сергея… Женушка – твоя опора, она каменной стеной стоит за тобой…»

Приписка: «Я видела во сне, что меня оперировали: отрезали мне руку, но я не испытывала никакой боли. А после этого получила письмо Николая…»

Теперь она начинает борьбу со всей Романовской Семьей. Она остается, как всегда, цельной. Она наивна, искренна и нелепа в своей непримиримости.

Он: «Ставка, 5 ноября… Я очень огорчен, что расстроил тебя и рассердил, переслав тебе письмо Н., но так как я постоянно спешу, я его не прочел, так как он долго и подробно говорил о том же. Но о тебе он не упоминал совершенно, останавливаясь только на истории со шпионами и т. д. и общем внутреннем положении. Скажи он что-нибудь о тебе, неужели ты сомневаешься в том, что твой муженек не вступился бы за тебя…»

Бедный Ники!

Она: «12.11.16… Я всего лишь женщина, борющаяся за своего повелителя, за своего ребенка, за этих двух самых дорогих ей существ на земле. И Бог поможет мне быть твоим ангелом-хранителем. Только не выдергивай тех подпорок, на которые я нашла возможным опереться (т. е. „Друг“ и Протопопов. – Э.Р.)… С каким наслаждением завтра я отдохну в твоих объятиях, расцелую и благословлю тебя. Верная до смерти».

Приписка: «Душка, помни, что дело не в Протопопове… Это вопрос о монархии и твоем престиже… Не думай, что на этом кончится – они по одному удалят от тебя всех, кто тебе предан, и затем и нас самих… Вспомни, как в прошлом году ты уезжал в армию – ты тоже тогда был один с нами двумя против всех, которые предсказывали революцию, если ты поедешь. Ты пошел против всех, и Бог благословил твое решение».

«04.12.16… Покажи им, что ты властелин. Миновало время снисходительности и мягкости. Теперь наступает царство воли и мощи! Их следует научить повиновению. Почему они меня ненавидят? Потому что им известно, что у меня сильная воля и что когда я убеждена в правоте чего-нибудь (и если меня благословил Друг), то я не меняю мнения. Это невыносимо для них. Вспомни слова месье Филиппа, когда он подарил мне икону с колокольчиком: так как ты очень снисходителен, доверчив, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли к тебе приблизиться. И я бы предостерегла тебя…

Если дорогая матушка станет тебе писать, помни, что за ее спиной стоят Михайловичи, не обращай внимания и не принимай это близко к сердцу. Слава Богу, ее здесь нет, но «добрые люди» находят способы писать и пакостить…»

Звенит «колокольчик»! И тогда Семья избирает последнее средство: к ней приезжает сестра Элла. Она появляется в Царском – и со всей своей кротостью пытается объяснить Аликс ужас положения: она говорит о Распутине, но Аликс тотчас замыкается в себе и прекращает разговор.

Потом она провожает сестру на поезд. Они молча прощаются. Больше Элла не появится в Царском Селе, и более никогда они не увидят друг друга.

Он: «10.11.16. В Румынии дела идут неважно… В Добрудже нашим войскам пришлось отступить до самого Дуная… Около 15 декабря сосредоточение наших войск будет… закончено и около Рождества мы начнем наступать… Как видишь, положение там невеселое».

Какова была степень его участия в войне? Вот два ответа: жалкий, несведущий, безвольный исполнитель желаний истеричной жены и Распутина – таков ответ, данный грядущей революцией.

А вот другое мнение.

Уинстон Черчилль, который в 1917 году был английским военным министром, в своей книге «Мировой кризис» писал: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была уже на виду… Все жертвы уже были принесены, вся работа была завершена… Долгие отступления окончились. Снарядный голод побежден. Вооружение притекало широким потоком. Более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт… Алексеев руководил армией, а Колчак флотом. Кроме того, никаких трудных действий больше не требовалось: только оставаться на посту, тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии, удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте. Иными словами, держаться – вот и все, что стояло между Россией и общей победой…

Бремя последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось ему. Стрелкою компаса был он. Воевать или не воевать? Наступать или не наступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Вот поля сражений Николая. Почему не воздать ему за это честь? Несмотря на ошибки – большие и страшные – тот строй, который в нем воплощался, которым он руководил, которому своими личными свойствами он придавал жизненную искру, к этому моменту выиграл войну для России…»

Он: «Мечтаю, чтоб твоя поездка в Новгород прошла благополучно. И Новгород тебе понравится. Я там был однажды, летом 1904 года, как раз перед самым рождением Бэби».

Он надеется, что поездка направит неукротимую энергию «колокольчика» в иное русло… И он передохнет.

В Новгороде она пришла к знаменитой пророчице, Старице Марии Михайловне. Она жила в Десятинном монастыре, ей было 107 лет. Впоследствии пересказывали легенду: Мария Михайловна лежала в темноте, когда появилась Аликс. И тогда Старица вдруг приподнялась на своем ложе, сползла на пол и поклонилась до земли императрице. И сказала: «А ты, красавица, страдания примешь». Но к чему легенды – Аликс сама описала встречу:

«Она лежала на кровати в маленькой темной комнатке, и потому мы захватили с собой свечку, чтобы можно было разглядеть друг друга. Ей 107 лет, она носит вериги… Обычно она беспрестанно работает, расхаживает, шьет для каторжан и для солдат, притом без очков – и никогда не умывается. Но, разумеется, никакого дурного запаха или ощущения нечистоплотности – она седая, у нее милое тонкое овальное лицо с прелестными молодыми, лучистыми глазами, улыбка ее чрезвычайно приятна; она благословила и поцеловала нас… Мне она сказала: „А ты, красавица, тяжелый крест [примешь], не страшись (она повторила это несколько раз). За то, что ты к нам приехала, будут в России две церкви строить…“ Сказала, чтоб мы не беспокоились относительно детей, что они выйдут замуж, остального я не расслышала».

А может быть, не поняла бедная Аликс, о каком «венчании» шла речь… Трудна старинная русская речь для гессенской принцессы. И подруга Аня тоже предпочла не понять.

О венчании со смертью ее дочерей сказала ей Старица.

Он: «3 декабря 1916 г. Бесконечно благодарю за твое длинное интересное письмо о твоей поездке в Новгород. Ты видела больше, чем я в 1904 году… Ну а теперь о Трепове (Александр Федорович Трепов в 1916 году был назначен премьер-министром, очередным премьером в этой бесконечной министерской чехарде. – Э.Р.)… Он был смирен и покорен и не затрагивал имени Протопопова… Относительно Думы он изложил свой план распустить ее с 17 декабря и созвать 19 января, чтобы показать всей стране, что несмотря на все сказанное в Думе правительство желает работать вместе с нею… Я нарочно пошел помолиться перед иконой Божьей Матери до этого разговора, и после него почувствовал облегчение».

Она: «14 декабря… Я опять почти не спала эту ночь. Благодарю тебя за милое письмо… Трепов поступил очень неправильно, отсрочив Думу, с тем чтобы созвать ее в начале января. В результате никто из Думы теперь не поедет домой, все останутся в Петрограде, все будет бродить и кипеть… Любимый мой, ведь наш Друг просил тебя закрыть Думу уже 14… Ты видишь, у них теперь есть время делать гадости… Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом, сокруши их всех, не смейся, гадкий, я страстно желала бы видеть тебя таким по отношению к этим людям… „Не страшись“, – сказала мне старица в Новгороде, и потому я пишу без страха моему малютке…»

От ее постоянного давления он был уже на пределе. Она перегнула палку.

Он: «14.12.16. Ставка… Нежно благодарю тебя за строгий письменный выговор. Я читал его с улыбкой, потому что ты говоришь со мной как с ребенком…»

Она: «15.12.16… Прости меня за резкие письма – девочка не хочет обидеть своего ангела и пишет только любя. Просто иной раз она доходит до отчаяния, зная, как тебя обманывают и подсовывают неправильные решения… Жаль, что телефон так плох…»

Он: «16.12.16… Нет, я не сержусь за написанное тобой и отлично понимаю твое желание мне помочь. Но изменить день созыва Думы не могу, так как он уже назначен в указе… Нежный привет и поцелуи шлет тебе „твой бедный слабовольный муженек“.

Он неумолим на этот раз.

Она: «17.12.16… Опять очень холодно и легкий снежок… Сердце не особенно хорошо и неважное самочувствие. Видишь ли, состояние моего сердца сейчас ухудшилось… Последние тяжелые месяцы, конечно, должны были отразиться – вот старая машина и пришла в негодность…

Вполне ли избавился Бэби от своего глиста? Он после этого начнет, надеюсь, толстеть и больше не будет таким прозрачным – милый мальчик».

Дальше ее письмо написано карандашом – все дальнейшее она приписала уже после того, как узнала о событии, о самом страшном для нее событии.

«Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Вчера Аня видела Его, и Он сказал ей, что Феликс (князь Юсупов. – Э.Р.) просил Его приехать к Нему ночью, что за Ним заедет автомобиль, чтобы Он мог повидать Ирину.

За Ним заехал автомобиль (военный автомобиль), но с двумя штатскими, и Он уехал. Сегодня ночью был огромный скандал в Юсуповском доме. Было большое собрание: Дмитрий (великий князь. – Э.Р.), Пуришкевич (Владимир Митрофанович Пуришкевич, член Думы, крайне правый. – Э.Р.) и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, кричал полиции, что наш Друг убит… Полиция приступила к розыску. И только сейчас следователь вошел в Юсуповский дом. Он не смел сделать этого раньше, т. к. там находился Дмитрий. Градоначальник послал за Дмитрием. Феликс намеревался сегодня ночью уехать в Крым, но я попросила Протопопова его задержать. Наш Друг в эти дни был в очень хорошем настроении. Но нервен. А также озабочен из-за Ани, так как Батюшин (военный следователь, который вел дело о немецких шпионах – Мясоедове и т. д. – Э.Р.) старается собрать улики против Ани… Феликс утверждает, будто он не являлся в дом нашего Друга и никогда не звал Его. Это все, по-видимому, была западня. Я все еще полагаюсь на Божье милосердие, что Его только увезли куда-то… Мы, женщины, здесь одни с нашими слабыми головами… Оставлю ее (Аню) жить здесь, так как они теперь сейчас же примутся за нее. Я не могу и не хочу верить, что Его убили! Да смилуется над нами Бог.

Такая отчаянная тревога… Приезжай немедленно, никто не посмеет ее тронуть или что-нибудь ей сделать, когда ты будешь здесь».

Уже давно затевалось убийство Распутина. Большая Романовская Семья видела в этом единственный способ спасти династию. И «Святой черт» об этом знал.

Когда тучи совершенно сгустились, он сделал, как всегда, блестящий ход. Он составил завещание-предсказание, которое показал царице.

«Дух Григория Распутина-Новых» обещал:

«Русский царь!

Знай, если убийство совершат твои родственники, то ни один из твоей семьи, родных и детей, не проживет дольше двух лет… Их убьет русский народ… Меня убьют. Я уже не в живых. Молись. Молись. Будь сильным. Заботься о своем избранном роде».

Через своего секретаря Распутин передал завещание императрице. Легко понять, что испытала несчастная Аликс. Она не показала его Николаю. Но охрана «Святого черта» была усилена. Сама царица с дочерьми просила Распутина без ее ведома не принимать никаких приглашений. Они даже запирали его одежду.

Но хитро-простодушного «Старца» перехитрили «проклятые аристократы».

Вера Леонидовна:

«Это была головоломная интрига в духе моей любимой пьесы „Маскарад“. Ее придумали Дмитрий с Феликсом… Феликс… он был давний враг „Старца“… и был коварен. Через Маню Головину Феликс Юсупов начал как бы искать примирения со „Старцем“… Все делалось очень правдоподобно… „Старец“ знал: Феликс хотел поступить в гвардию, а царь, не любивший гомосеков, противился. И вот через ничего не подозревающую бедную Маню, которая была уверена, что мирит „Старца“ со своим другом Феликсом, Юсупов просит „Старца“ замолвить за него слово… И Распутин соглашается… В тот роковой вечер Григорий отправлялся во дворец к Феликсу на полное примирение. Ему были обещаны вино и пляски, до которых он был страстный охотник. Я как-нибудь расскажу вам, как он удивительно танцевал… Он, бесспорно, был хлыст… В тот вечер он обещал лечить княгиню Ирину… Легенда о вожделении „Старца“ к Ирине была создана позже самими убийцами. „Грязные поползновения Григория к дочери самого Сандро, друга юности Николая“… все это должно было вызвать отвращение к „Старцу“ и оправдать убийц…

Впоследствии была легенда о том, что Распутина травили цианистым калием, но яд его не взял… На самом деле потом оказалось: человек, который передал им яд, не захотел взять греха на душу. Он вместо яда дал безвредный порошок… Поняв, что «яд» не действует, Феликс выстрелил, Распутин упал. И возникнет вторая легенда, что Феликс его убил, а он воскрес… На самом деле Феликс лишь ранил его… Феликс не был убийцей и нервничал… Распутин лежал недвижно на шкуре белого медведя… Феликс был наедине с ним в комнате. И тут Распутин очнулся и бросился его душить… Он кричал яростно, как раненое животное: «Феликс, Феликс!..» Что чувствовал Феликс, когда на него ринулся «труп»! От ужаса он стал невменяем, и Распутин сумел выбежать из подвала во двор. Его убили у самых ворот из револьвера, и, видимо, тоже не до конца. Когда его заворачивали в портьеру, чтобы погрузить в автомобиль, он приоткрыл глаз… И все они потом не могли забыть этот невыразимый взгляд погибающего животного».

Распутина убили в полуподвале, будто предрекавшем екатеринбургский полуподвал.

Она: Телеграмма. «18.12.16. Приказала твоим именем запретить Дмитрию выезжать из дома до твоего возвращения. Дмитрий хотел видеть меня сегодня, я отказала. Замешан главным образом он, тело еще не найдено. Когда ты будешь здесь?»

Я листаю дневники великих княжон.

Дневник Ольги: «17 декабря. Отец Григорий с ночи пропал. Ищут везде. Ужасно тяжело. Спали мы четверо вместе. Боже, помоги!

18 декабря. Аня живет у нас в доме, так как мама за нее боится… Окончательно узнали, что отец Григорий был убит, должно быть Дмитрием, и сброшен с моста у Крестовского. Его нашли в воде. Как тяжело, и писать не стоит. Сидели и пили чай и все время чувствовали – отец Григорий с нами…»

Итак, убил Дмитрий?! Теперь конец уже всем ее надеждам. Вот почему: «Как тяжело, и писать не стоит».

Он: Телеграмма. «18.12.16… Только сейчас прочел твое письмо. Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 6 часов».

Было ли предсказание Распутина только ловкой мужицкой хитростью? Или продиктовано темной силой «Святого черта»?

Или и тем и другим?… Ибо этот хмельной, безумный в распутстве мужик действительно был предтечей. Тех сотен тысяч страшных мужиков, которые затопчут их дворцы, убьют их самих и бросят их трупы, как падаль, без погребения…

«Сегодня утром… почувствовал мучительную боль»

(Дневник гибели империи)

Сначала труп Распутина был помещен в склепе Феодоровского собора. Потом его тайно похоронили – недалеко от дворца под строящейся часовней. Под самым алтарем лег в землю ужасный «Старец»… По-прежнему он был рядом с ними. Из дневника Николая:

«21 декабря. Среда… В 9 часов поехали всей семьей мимо здания фотографии и направо, к полю, где присутствовали при грустной картине: гроб с телом незабвенного Григория, убитого в ночь на 17 декабря извергами в доме Ф. Юсупова, стоял уже опущенный в могилу. Отец Александр Васильев отслужил литию, после чего мы вернулись домой. Погода была серая при 12 градусах мороза. Погулял до докладов… Днем сделал прогулку с детьми…»

Николай был непреклонен: «извергов» – Дмитрия и Феликса – решено было выслать из Петрограда. Не только страдания жены заставили царя быть твердым. Богопротивно убийство для христианина… да еще какое: царские родственники мужика убили!.. «Извергов» чествовала остальная Романовская Семья. На вокзале Феликса провожал тесть, великий князь Александр Михайлович.

Как завидовал бедный Дмитрий всем оставшимся в любимом Петрограде…

Скольких его родственников – из тех, кто остался «в любимом Петрограде», – вскоре убьют! Но уцелеют Феликс и Дмитрий – «изверги», высланные из столицы.

В первые дни Аликс будто окаменела. Сначала она буйствовала, выкрикивала: «Повесить!», потом стала угрожающе спокойна, почти безразлична. Она поняла – конец! Конец, который предсказал «Старец».

И Аликс показывает Ники ужасное завещание «Старца»… Он пытается ее успокоить: все заветы Григория теперь выполняются… Изгоняется не любимый императрицей (и, следовательно, Григорием) Трепов и назначается в премьеры дряхлый Голицын – а это значит, фактическим главой правительства становится любимый «Другом» Протопопов. Все это вызывает бунт в обществе: идут бесконечные съезды – городской, земский, дворянский – и все против нового правительства. Пока все ждут революцию, она уже началась. «Святой черт» оказался прав – сразу после его смерти – началось!

Но постепенно Аликс воскресает для борьбы… Именно в это время все чаще она вспоминает: Распутин был против этой несчастной кровавой войны. И после смерти Распутин продолжает исполнять ту же роль – предлагать то, о чем в тайниках души мечтает сама Аликс!

И Аня тотчас умело поддержала игру. Она вдруг вспоминает о телеграмме, полученной когда-то от «нашего Друга». Она помнит даже текст: «Не затевать войну – будет конец России и вам самим. Все положите до последнего человека…»

Часть вторая. Гибель «Атлантиды»

Глава 8. Наступил Новый, 1917 год…

И пойдет царь их в плен, он и князья его вместе с ним, говорит Господь.

Амос. 1:15

Наступил Новый год, числом такой страшный для Романовых, – семнадцатый.

Мороз, жестокий холод, 38 градусов. Солнце в морозном дыму. Сверкает, будто облитый ртутью, чистый снег Царского Села. Покрыты инеем стекла придворных экипажей. В Большом дворце – ежегодный большой выход Государя. Обычный Новый год в длинной череде лет его царствования.

Из дневника Николая:

«1 января. Воскресенье. День простоял серенький, тихий и теплый… Около 3 часов приехал Миша, с которым отправился в Большой дворец на прием министров, свиты и дипломатов…»

В начале 1917 года уже никто не сомневался в грядущей революции. Заговоры зреют в роскошных петроградских квартирах. И во дворцах.

Заговор великих князей… Здесь, конечно, тотчас всплывает имя любимца армии – бывшего Верховного Главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. От 16 великих князей в Тифлис к опальному Николаше направляется посланец… С Николаем Николаевичем начинают открытые переговоры и заговорщики из Государственной думы. От имени думца князя Львова Николаше уже открыто предлагают заменить тезку на престоле… Поколебавшись, Николай Николаевич отказался – остался верным присяге.

Активизировались великие князья из клана Владимировичей. Незадолго до убийства Распутина монархиста Пуришкевича позвали во дворец к великому князю Кириллу Владимировичу. «Выходя из дворца великого князя, я, под впечатлением нашего с ним разговора, вынес твердое убеждение, что он вместе с Гучковым и Родзянко затевает что-то недопустимое… в отношении Государя…» – записал Пуришкевич в дневнике. На самом же деле и здесь дальше крамольных разговоров не пошло… И многие из большой Романовской Семьи могли повторить тогда слова, вырвавшиеся у великого князя Николая Михайловича: «Он (царь. – Э.Р.) мне противен, а я его все-таки люблю!»

Член Думы Маклаков: «Они хотели бы, чтобы Дума зажгла порох… Они ждут от нас того, чего мы ждем от них…»

Бесконечные совещания идут в квартирах думцев. С фронта прибывает генерал Крымов. Он рассказывает о трагическом положении в армии. Вывод: переворот необходим.

В это время, как когда-то в XIX веке, оппозиция все больше объединяется в тайных масонских ложах…

Масонские ложи расцветают в России после революции 1905 года. К 1917 году они объединяют либеральную верхушку общества, недовольную распутинщиной. Парадокс ситуации: накануне 1905 года, когда полиция пугала Николая масонами, масонство в России практически вымерло… Теперь, накануне 1917 года, когда масонство стало реальной силой, полиции о нем мало что известно.

«По убеждению Белецкого (директор Департамента полиции. – Э.Р.), никаких политических масонов никогда не было. За масонов сходили оккультисты…» – напишет впоследствии Блок в «Записной книжке» после допроса Белецкого.

А между тем в масонских ложах – царские министры, генералы, члены Государственного совета, думские деятели, крупные дипломаты, промышленники… П. Балк – министр финансов, Н. Покровский – министр иностранных дел, Н. Поливанов – военный министр, генералы В. Гурко, А. Крымов, Н. Рузский, шеф жандармов К. Джунковский и т. д. Нет, нет, они не хотят революции, но хотят перемен. Так что и здесь все ограничивается крамольными разговорами.

«Сделано было много для того, чтобы быть повешенным, но так мало для реального осуществления планов», – скажет впоследствии один из главных оппозиционеров, думец Гучков.

Гучков пытается делать практические ходы: он хочет подготовить переворот к марту, когда к Петрограду будут подтянуты верные Думе воинские части. Чтобы избежать кровопролития, он планирует перехватить на железной дороге царский поезд и заставить царя в вагоне отречься от престола. Но никто из крупных военных (кроме Крымова) не примкнул к его заговору.

«Я никогда не пойду на переворот – я присягал» – эту фразу председателя Государственной думы Родзянко могли повторить тогда многие…

Французский посол после обеда в ресторане с банкиром Путиловым и бывшим премьером графом Коковцовым записывает обычный застольный разговор тех дней: Коковцов: – Мы идем к революции.

Путилов: – Мы идем к анархии. Наш человек не революционер, он – анархист… У революционера есть воля к восстановлению – анархист думает только о разрушении…

Понимали, философствовали… и шли к катастрофе. Все, как у Чехова в «Вишневом саде».

В это время начальник охранного отделения в Петрограде подавал бесконечные доклады министру внутренних дел Протопопову.

9 января: «Тревожное настроение революционного подполья и общая распропагандированность пролетариата».

28 января: «События чрезвычайной важности, чреватые исключительными последствиями для русской государственности, не за горами».

5 февраля: «Озлобление растет… Стихийные выступления народных масс явятся первым и последним этапом на пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех анархической революций».

Все эти доклады министр внутренних дел Протопопов с легкой душой клал под сукно. Ведь императрица сказала: «Революции в России нет и быть не может. Бог не допустит…»

Из дневника Николая:

«29 января. Воскресенье… Днем погулял и поработал в снегу… В 6 часов принял старого Клопова».

Да, это был тот самый Клопов, который когда-то на заре его царствования уже приходил к нему. Тогда он хотел рассказать ему народную правду… И вот теперь он пришел еще раз, чтобы спасти любимого царя.

После революции Клопов работал тихим бухгалтером и умер в 1927 году. В архиве Клопова осталась запись этой аудиенции: он говорил царю об эгоизме двора, о преступных действиях правительства. Николай слушал его со странной улыбкой, он будто отсутствовал. Клопов ушел испуганный непонятным равнодушием сидевшего перед ним усталого человека.

В это время друг юности Николая Сандро пишет письмо царю. Пишет в несколько приемов, не решаясь отослать.

Из дневника:

«10 февраля… В 2 часа приехал Сандро и имел при мне в спальне долгий разговор с Аликс».

Аликс приняла Сандро в постели, была нездорова. Сандро поцеловал руку, ее губы коснулись его щеки.

Он хотел говорить с нею с глазу на глаз, но… Ники остался. Она боялась разговора наедине.

Что сказал Сандро? Впоследствии Александр Михайлович изложил это в своих воспоминаниях. Но все мы крепки задним умом. Так что вернее воспользоваться письмом, которое он написал Николаю тогда, в те дни…

Отрывки из этого письма:

«Мы переживаем самый опасный момент в истории России… Все это чувствуют: кто разумом, кто сердцем, кто душою… Какие-то силы внутри России ведут тебя и, следовательно Россию, к неминуемой гибели. Я говорю „тебя и Россию“ вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один таким государством, как Россия, править не может… Немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на тебе одном… События показывают, что твои советчики продолжают вести Россию и тебя к верной гибели…» – повторяется Сандро. «Приходишь в полное отчаяние, что ты не хочешь внять голосам тех, которые знают, в каком положении находится Россия, и советуют принять меры, которые должны вывести нас из хаоса… Правительство сегодня тот орган, который подготавливает революцию. Народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище революции сверху, а не снизу».

Сандро умолял Аликс ограничиться домашними делами, Аликс его прервала. Он продолжал. Она повысила голос – он тоже. На протяжении бурного разговора Ники молча курил. Сандро ушел, пообещав, что однажды она признает его правду. Он поцеловал ей руку на прощание, но ответного поцелуя уже не получил.

Из всей беседы с Сандро Аликс поняла одно: они хотят удалить Протопопова, которого завещал им «Старец». Она была в ярости: надо разогнать Думу, а не удалять от престола преданных людей.

Но в этот день Николаю пришлось еще многое услышать.

«Гулял с Марией, у Ольги заболело ухо. До чая принял Родзянко», – как всегда лаконично записал он в дневнике череду событий этого дня.

Разговор с Родзянко был угрожающим. Обычно сдержанный, «толстяк» Родзянко – неузнаваем.

Родзянко: – Смена лиц, и не только лиц, но и всей системы управления является неотложной мерой.

Николай: – Вы все требуете удаления Протопопова… А ведь он был товарищем председателя в Думе… Почему же теперь вы все его так ненавидите?

Родзянко: – Ваше Величество, мы накануне великих событий, исхода которых уже предвидеть нельзя… Я полтора часа вам докладываю, но по всему вижу, что уже избран самый опасный путь – разогнать Думу… Я убежден, что не пройдет и трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет все и вы не сможете царствовать…

Когда Родзянко входил в кабинет к царю, он повстречал знакомого нам слугу Александра Волкова и попросил его заметить, сколько он будет в кабинете Государя.

Когда взволнованный председатель Государственной думы вышел из кабинета, Волков сказал: «Вы были у Его Величества ровно 26 минут».

Родзянко отдал свой портфель скороходу, который ждал его, чтобы нести портфель до кареты, и безнадежно махнул рукой: «Теперь уже все равно, теперь уже все кончено».

Но Родзянко был не прав – разговор этот произвел впечатление. Николай сдался. И вскоре старик премьер Голицын вернулся домой из Царского Села необычайно счастливый и радостный. Николай вдруг сам пожелал обсудить вопрос об ответственном министерстве. Он объявил Голицыну, что собирается явиться в Думу и объявить свою волю: «О даровании России министерства, ответственного перед русским парламентом».

Но вечером того же дня Голицына вновь потребовали во дворец. И Николай сообщил ему, что он… уезжает в Ставку!

– Но как же, Ваше Величество? – изумился бедный премьер.

– Я изменил свое решение… Сегодня же вечером я уезжаю.

Ну конечно, между этими двумя событиями был разговор с Аликс. И вечная воительница не дала ему повторить 1905 год! К тому времени он очень устал.

Эту отчаянную усталость почувствовал старый Голицын. И впоследствии он объяснял этот изумивший всех отъезд в Ставку желанием Государя «избежать новых докладов, совещаний и разговоров».

Да, он бежал – от ее сумасшествия, от толстого Родзянко и ярости Думы. От требований матери, родственников, друзей и страны.

«Давно, усталый раб, замыслил я побег…»

Родзянко описывал в своих воспоминаниях, как однажды, выслушав его доклад, Николай вдруг подошел к окну.

– Почему так, Михаил Владимирович? Был я в лесу сегодня – тихо там и все забываешь – все эти дрязги… суету людскую. Так хорошо было на душе. Там ближе к природе… ближе к Богу…

Как-то в своем дневнике Николай записал: «Долго болтал ногой в ручье».

Усталый одинокий человек, как ребенок, разбрызгивавший ногой воду… И теперь он хотел убежать. К лесу, к длинным прогулкам по пустому шоссе…

Он объяснил ей, что уезжает ненадолго, что вернется уже к 1 марта и потому даже Бэби не берет с собой. Но она испытывала какой-то ужас перед этой его поездкой.

Империи оставалось жить 10 дней.

22 февраля 1917 года он в последний раз уезжал из Царского императором. И в последний раз в поезде он нашел ее традиционное письмо:

Она: «22.02.17. Мой драгоценный! С тоской и глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого Бэби. Какое ужасное время мы теперь переживаем! Еще тяжелее переносить его в разлуке – нельзя приласкать тебя, когда ты выглядишь таким усталым, измученным; Бог послал тебе воистину страшный тяжелый крест…

Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя, Он еще ближе к нам, но все же так хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос… Только, дорогой, будь тверд, вот что надо русским. Ты никогда не упускал случая показать любовь и доброту. Дай им теперь почувствовать кулак. Они сами просят об этом – сколь многие мне недавно говорили: «нам нужен кнут!» Это странно, но такова славянская натура… Они должны научиться бояться тебя. Любви одной мало. Ребенок, обожающий отца, все же должен бояться разгневать его… Крепко обнимаю и прижимаю твою усталую голову. Ах, одиночество грядущих ночей – нет с тобой Солнышка и нет Солнечного Луча (Алексея. – Э.Р.). Чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, нежно прижатые к твоим. Вечно вместе, всегда неразлучны».

Россия – кулак и кнут… Все это очень старые и очень печальные мысли… Она была права, «многие говорили». Вот монолог русского монархиста, который почти повторяет слова русской царицы (его приводит в своих мемуарах все тот же французский посол Палеолог):

«На Западе нас не знают, там не знают, что царизм есть сама Россия. Россию основали цари. И самые жестокие, самые безжалостные были лучшими. Без Ивана Грозного, без Петра Великого, без Николая I не было бы России. Русский народ – самый покорный из всех, когда им сурово повелевают, но он не способен управлять сам собою. Как только у него ослабляют узду, он впадает в анархию. Он нуждается в повелителе, в неограниченном повелителе. Он идет прямо только тогда, когда чувствует над своей головой железный кулак… кнут, мы им обязаны татарам, и это лучшее, что они нам оставили…»

Он: «Чувствую себя опять твердо, но очень одиноким. Сердечно благодарю за телеграмму тебя и Бэби. Тоскую ужасно. Нежно целую всех».

Она: «23 февраля… Ну вот – у Ольги и Алексея корь. У Ольги все лицо покрыто сыпью. У Бэби больше во рту, и кашляет он сильно и глаза болят. Они лежат в темноте – мы завтракали еще вместе в игральной. Мы все в летних юбках и в белых халатах, если надо принять кого (кто не боится), тогда переодеваемся в платья. Если другим не миновать этого, я хотела бы, чтобы они захворали скорее. Оно веселее для них и не продлится так долго… Аня тоже может заразиться…»

Алексей заразился корью от мальчика-кадета. Кадета этого отпускали специально для игр с наследником из кадетского корпуса. В корпусе уже было много больных корью, но императрица этого не знала. Так началась эта болезнь, свалившая всю Семью, кроме Аликс. Железной Аликс. Теперь в белом халате императрица металась между больными и заболевающими детьми. Корь закрыла от нее столь недалекую столицу. И доклады она принимала теперь все через того же камердинера Волкова. Но это была не просто болезнь. Этой болезнью началась смерть империи.

Я получил письмо из Белграда. Пишет Ольга Макарова-Попович, дочь того самого маленького кадета, от которого заразился корью несчастный цесаревич.

Его тоже звали Алеша – Алеша Макаров, сын генерал-губернатора Алексея Макарова, родственника великого русского флотоводца.

После революции Алеша очутился в Белграде, стал офицером сербской армии. Но гибель ждала и его. Пришли немцы, и друг маленького цесаревича нашел свою смерть – сгинул бесследно в нацистских лагерях.

Судьбы людей XX века…

Он: «Ставка. 23.02.17… Был солнечный холодный день, и меня встретила обычная публика с Алексеевым во главе (начальник штаба. – Э.Р.)… Мы с ним хорошо поговорили полчаса, после этого я привел в порядок свою комнату и получил твою телеграмму о кори. Я не поверил своим глазам, так это неожиданно… Как бы то ни было, это очень скучно и беспокойно для тебя, моя голубка. Может быть, ты перестанешь теперь принимать такое множество народу…»

Он все надеется, что корь охладит ее темперамент и она перестанет со всем своим пылом заниматься делами и постоянно давить на него.

«Ты пишешь о том, чтобы быть твердым повелителем – это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного, резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место…»

24 февраля в Петрограде начались забастовки. Бастовало 80 тысяч рабочих, голодные очереди выстроились у булочных. В городе не хватало хлеба.

Он: «Ставка. 24 февраля… Посылаю тебе и Алексею ордена от короля и королевы Бельгийских на память о войне… Вот он обрадуется новому крестику».

Она: «24 февраля. Бесценный мой! Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочную. Они вдребезги разнесли булочную Филиппова, и против них вызвали казаков. Все это я узнала неофициально… У Ольги температура 37,7, вид у нее изнуренный, он спал хорошо, и теперь у него 37,7. В 10 пошла посидеть с Аней (у нее, вероятно, корь)…»

Да, Подруга тоже заболела корью…

«Я перехожу из комнаты в комнату, от больного к больному… Вышла на минуту поставить свечки за всех».

Он: «Ставка, 24 февраля… Итак, у нас трое детей и Аня лежат в кори!.. Комнаты в Царском надо дезинфицировать, а ты, вероятно, не захочешь переехать в Петергоф – тогда где же жить? Мы спокойно обдумаем все это, когда я вернусь, что, как надеюсь, будет скоро. Мой мозг отдыхает здесь. Ни министров, ни хлопотливых вопросов. Я считаю, что мне это полезно, но только для мозга, сердце страдает от разлуки…»

25 февраля утром председатель Думы Родзянко поехал к премьер-министру Голицыну и потребовал его отставки. Обиженный Голицын показал ему заготовленный указ о роспуске Думы. Указ был подписан царем заранее, и Голицын мог воспользоваться им в любое время… Но и Голицын, и Родзянко понимают, что Дума не подчинится – ибо власти правительства больше не существует.

На Знаменской площади уже собрались толпы с криками «Да здравствует республика!». И казаки разгоняли полицию! Толпа браталась с войсками.

Она: «25 февраля… Бесценное, любимое сокровище. Стачки и беспорядки в городе более чем вызывающи… Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, – просто для того, чтобы создать возбуждение – и рабочие мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но все это пройдет и успокоится, если только Дума будет вести себя хорошо… У меня было чувство, когда ты уезжал, что дела пойдут плохо… Тяжело не быть вместе. Аня шлет привет. Сегодня утром у нее было тоже 38,6, у Ольги 37,6, у Татьяны 37,1. Бэби еще спит. Напиши мне привет для Ани – это ей будет приятно… Прости за унылое письмо, но кругом столько докуки. Целую и благословляю навеки, твоя старая женушка».

Только 25-го вечером ему докладывают о беспорядках, которые третий день бушуют в городе… 26-го он получает телеграмму от военного министра, где самое страшное: солдаты отказываются стрелять в бунтовщиков и переходят на сторону восставших.

Николай дает телеграмму Хабалову – начальнику Петербургского военного округа – с повелением немедля прекратить беспорядки. (Сергей Сергеевич Хабалов – тихая посредственность из тех, кого списывают в тыл во время войны…)

Из дневника:

«26 февраля. Воскресенье. В 10 пошел к Обедне. Доклад кончился вовремя… Написал Аликс и поехал по Бобруйскому шоссе в часовню. Погода была ясная и морозная… Вечером поиграл в домино».

Это странное равнодушие в грозное время отмечают все. Он будто во сне, будто происходящее его мало интересует…

Она: «26 февраля… Какая радость, я получила твое письмо, я покрыла его поцелуями и буду еще часто целовать…

Рассказывают много о беспорядках в городе (я думаю, больше 200 тысяч человек…), но я написала об этом уже вчера, прости, я глупенькая. Необходимо ввести просто карточную систему на хлеб (как это теперь в каждой стране, ведь так устроили уже с сахаром и все спокойны и получают достаточно), у нас же – идиоты… Вся беда от этой зевающей публики, хорошо одетых людей, раненых солдат и т. д., курсисток и прочее, которые подстрекают других. Лили (Лили Ден – жена флигель-адъютанта, флотского офицера – подруга царицы. Аликс особенно сдружилась с ней в последнее время, когда Вырубова лежала в кори. Лили в отличие от Ани была воплощением здравого смысла и порядка. – Э.Р.) заговаривает с извозчиками, чтобы узнавать новости. Они говорили ей, что к ним приехали студенты и объявили, что если они выйдут утром, то в них будут стрелять. Какие испорченные типы! Конечно, извозчики и вагоновожатые бастуют. Но они говорят, это непохоже на 1905 год, потому что все обожают тебя и только хотят хлеба… Какая теплая погода. Досадно, что дети не могут покататься даже в закрытом автомобиле. Но мне кажется, все будет хорошо. Солнце светит ярко – я ощущаю такое спокойствие на Его дорогой могиле. Он умер, чтобы спасти нас…»

Он: «Ставка, 26 февраля… Пожалуйста не переутомись, бегая между больными… Я был вчера у образа Пречистой Девы и усердно молился за тебя, моя любовь, за детей, за нашу страну, а также за Аню… Сегодня утром во время службы почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся четверть часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота, я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было. Но потом оно появилось и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы».

26 февраля Родзянко посылает царю отчаянную телеграмму: «В столице анархия. Правительство парализовано, транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Части войск стреляют друг в друга. На улицах – беспорядочная стрельба. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство… Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца». Телеграмма пришла ночью, но начальник штаба Алексеев не стал будить царя и телеграмму показал только утром…

27 февраля утром Родзянко обращается к царю со второй телеграммой: «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии».

В Петрограде горят охранные отделения, толпа не дает тушить пожар, полки идут к Таврическому дворцу, где заседает Временный комитет Государственной думы. С развернутыми флагами и музыкой они присягают новому правительству. В это время генерал Хабалов решает наконец расклеить объявления о введении в городе осадного положения. Но власти не смогли достать ни клея, ни кистей!

Горит окружной суд, уже охотятся за полицейскими.

Какие странные записи в это время в его дневнике…

Если Аликс получала свои сведения «от извозчиков, с которыми заговаривала Лили», то он, имевший всю информацию, читавший отчаянные телеграммы от Родзянко, – в чем причина его удивительного бездействия?… Он пребывал в каком-то усталом равнодушии… Но тогда что значит странная, точнее, страшная – «мучительная боль в середине груди»?

Вот тут – разгадка. Уезжая, он предполагал возможность бури, о которой ему все твердили. И он решил с ней не бороться… И, когда она разразилась, он лишь с нетерпением ожидал развязки.

Он не хотел и не мог больше воевать с обществом. Но он знал – она не даст ему мирно уступить. Так же как они не примут его уступок, если останется она. Слишком скомпрометировали ее Распутин и слухи об измене. У него оставался выбор: или она или трон. Он выбрал – ее. Выбрал частную жизнь с Семьей, чтобы не сводили более с ума его несчастную, полубезумную жену, чтобы он мог открыто лечить своего смертельно больного сына. Он решился отдать престол. Его «мучительная боль в середине груди» – результат этого решения, результат муки, которую он в себе подавил.

Впоследствии, обсуждая деятельность начальника его штаба Алексеева, который странно не спешил знакомить царя с паническими сведениями из столицы, – заподозрят участие Алексеева в заговоре. Странная фигура – этот начальник штаба… Он из простых, всего достиг сам, при Николае являлся фактически Верховным. Был врагом Распутина, запретил приезжать ему в Ставку, но Николай не отдал его ярости Аликс. По складу характера они были похожи – замкнутый, немногословный начальник штаба и царь. И они любили друг друга. И понимали. Вот почему Алексеев не спешил с тревожными телеграммами: он разгадал его Игру и молчаливо поддержал…

Но довести принятое решение до конца Николаю не удалось… Он ожидал, что Дума контролирует положение, что переворот, о котором все твердили, подготовлен… Но вскоре он узнал – чернь вышла на улицу. По телеграммам он с ужасом понял: думские говоруны не контролируют положения. Вот тогда он испугался за Аликс, за детей. Беспорядки из города могли переброситься в любимое Царское. Николаю пришлось начать действовать.

27 февраля, в понедельник, он записал в дневнике:

«В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад. К прискорбию, в них начали принимать участие войска. Отвратительное чувство – быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! Был недолго у доклада. Днем сделал прогулку по шоссе на Оршу. После обеда решил ехать в Царское Село поскорее и в час перебрался в поезд».

Он: «Телеграмма. Выезжаю в 2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Новгорода в Петроград. Бог даст, беспорядки в войсках будут скоро прекращены».

Из дневника: «27 февраля, вторник. Лег спать в три с четвертью, так как долго говорил с Н.И. Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворять порядок. Спал до десяти часов. Ушли из Могилева в 5 утра. Погода была морозная, солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а Лихославль в 9 часов».

Но доехать до любимого Царского ему не удалось.

«Дворец тонул среди моря революции»

Вера Леонидовна:

«Маскарад» – страшная пьеса… В день объявления войны в 1941 году в Москве была премьера «Маскарада»… И премьера «Маскарада» была и тогда, в конце февраля 1917 года, в дни гибели империи…

Фонари уже не горели, только со стороны Адмиралтейства, вдоль Невского, бил прожектор, и в мертвом свете мы шли к театру. На улицах стреляли. Было столько слухов об этом спектакле… В Александринском театре собрался весь театральный Петроград. И действительно, было фантастическое зрелище… На сцене – роскошь неправдоподобная, которую никто никогда в театре не видел. Гигантские зеркала, золоченые двери – сцена представляла дворцовую залу. Апофеоз роскоши, гимн дворцу… Мы тогда не понимали, что это была декорация мира, который там, на февральской улице, тонул, уходил в небытие…

В Таврическом дворце Дума заседала непрерывно… охрипшие ораторы. Мой знакомый рассказывал, как в Думу явился сам Протопопов сдаваться… В Думе Протопопов всем доказывал, что нарочно дурно управлял страной, чтобы ускорить падение ненавистного режима. «Ненавистный режим» – так теперь все его называли… Протопопов был фигляр и, по-моему, сумасшедший. Революция так легко победила… Какие были надежды. В первые месяцы про Романовых как-то даже забыли. Я очень удивилась, когда в Незлобинском театре взялись играть пьесу К.Р. «Царь Иудейский». Эту пьесу ставили когда-то в Эрмитажном театре. Теперь Незлобин за гроши скупил всю постановку. И показал публике то, что «при проклятом режиме» смотрела Семья… Кстати, я играла там христианку Анну… Помню, на все спектакли приходили трое молодых людей. Это были сыновья К.Р. Статистами в спектакле были люди с великолепной выправкой. Это все были бывшие офицеры, бежавшие из Царского. Теперь они сменили блестящие мундиры на костюмы театральных рабов первого века новой эры… Кстати, в дни февраля мой друг с трудом приехал из Царского… Он сказал: «Гибель „Атлантиды“, дворец тонул среди моря революции».

28 февраля, в последний день зимы, в Царском Селе восстал гарнизон: 40 тысяч солдат.

Во дворец позвонил Родзянко, теперь это был уже не «надоедливый толстяк Родзянко», но председатель Государственной думы, то есть единственная власть в восставшей столице. Единственный, кто мог их тогда защитить.

Родзянко говорил с Бенкендорфом, просил передать Аликс: она должна как можно скорее покинуть Александровский дворец.

– Но больные дети… – сказал Бенкендорф.

– Когда дом горит – и больных детей выносят, – ответил Родзянко (в его голосе было: если бы вы меня раньше послушали!).

– Никуда я не поеду! Пусть делают что хотят, – ответила Бенкендорфу императрица.

В это время вокзал в Царском уже был занят восставшими. Поезда не ходили. И тогда она направляет в Петроград двух казаков конвоя. Шубы прячут форму, которой они так недавно гордились.

Казаки возвращаются с известием – город окончательно в руках восставших. Центр запружен народом, и везде – флаги, флаги. Город покрыт кровавым кумачом. Тюрьмы открыты, громят участки, ловят полицейских.

Весь день 28 февраля во дворце слышат беспорядочную пальбу. Это восторженно стреляют (пока еще в воздух) восставшие солдаты царскосельского гарнизона. Оркестры гремят «Марсельезой». Весь день эта музыка. В полукилометре от дворца – первая жертва: убит казак. Грозное предупреждение. Но этим пока ограничиваются: сорок тысяч восставших не приближаются ко дворцу.

Вдоль решетки дворца на великолепных своих лошадях – разъезды казаков в черных бешметах конвоя Его Императорского Величества.

Она призывает к себе генералов Ресина и фон Гротена, на которых возложена теперь оборона дворца.

Множество лиц Аликс: послушная внучка королевы Виктории… прекрасная принцесса… вечная возлюбленная… безумная фанатичка самодержавия… И наконец, Аликс – тогда, в феврале 1917 года, героиня античной трагедии: поверженная Воительница. Кровь Марии Стюарт…

В 9 часов трубачи во дворце играют тревогу. И начинается смотр ее войск.

Перед главным подъездом дворца выстроились: лейб-гвардии Вторая Кубанская сотня, лейб-гвардии Третья Терская сотня – казаки конвоя развернутым строем.

Рядом с казаками встал пришедший из казарм батальон Гвардейского экипажа под командованием великого князя Кирилла (поредел экипаж, уже начали по ночам таинственно исчезать удалые матросики).

И наконец, батальон сводного пехотного полка и зенитная батарея – два орудия на автомобильных платформах.

Вот и вся ее армия, окруженная морем серых шинелей – гарнизоном Царского Села.

Горят фонари у подъезда дворца. Молча стоят несколько сотен защитников в морозной ночи. Звучат команды: «От конвоя – постоянные разъезды на линии вокзал – казармы. Зенитной батарее и пулеметам экипажа занять позицию, удобную для открытия огня – вдоль улиц, ведущих ко дворцу…» Уже близилась полночь, когда из дворца вышла она.

По хрустящему снегу на лютом морозе, в наброшенной на плечи шубе, идет она вдоль строя. Гордая осанка. Трагическая актриса в Драме революции… Рядом – великая княжна Мария. Единственная здоровая дочь… Вдвоем они обходят строй… В караульном помещении дворца Аликс собирает офицеров: «Господа, только не надо выстрелов. Что бы ни случилось. Я не хочу, чтобы из-за нас пролилась кровь».

Неужели это та самая Аликс, недавно взывавшая к беспощадности? Да, она поняла, один выстрел – и, как бочка с порохом, все взлетит на воздух. Серая масса разнесет дворец.

На следующий день, когда она проснулась, ее ждал новый удар. Ушел из казарм с развернутыми знаменами краса и гордость дворца – Гвардейский экипаж под командованием великого князя Кирилла. С красным бантом на кителе и с царскими вензелями на погонах двоюродный брат царя привел свою часть к Таврическому дворцу – присягать Думе…

Да, Кирилл не забыл унижений в 1905 году… И еще он не простил ей грязного мужика.

В то же утро вслед за экипажем ушла в Петроград рота железнодорожного батальона. Две сотни казаков, два орудия и батальон пехотинцев – такова была теперь ее армия.

Она понимает: с минуты на минуту может начаться штурм дворца – восставшему гарнизону теперь некого бояться.

Но по-прежнему восставшие не приближаются ко дворцу. О нем будто забыли. Но это грозное затишье. Ходят слухи: пушки восставших направлены на собор и дворец, с часу на час нужно ждать…

Днем она почти забывает о неизбежной грозе – мечется между больными детьми и больной Подругой.

Ночью она не может спать… Спускается в подвальное помещение дворца, где в натопленной жаре отдыхают казаки конвоя. Пытается ободрить, укрепить их дух молитвами. А потом до утра разговаривает с Лили Ден. И все это время она шлет, шлет телеграммы ему. Телеграммы возвращаются с насмешливой пометкой: «Место пребывания неизвестно».

Неизвестно место пребывания самодержца всея Руси… Она не выдерживает – посылает за Павлом. С тех пор как его сын принял участие в убийстве Распутина, Павла не звали во дворец. Он пришел; рассказывает: поезд с Ники задержан, но Ники жив-здоров…

Она умоляет Павла что-то предпринять: обратиться к верным войскам; катастрофа близится! Он не пытается ей объяснить, что верных войск больше нет, что катастрофа уже свершилась. Павел жалеет ее. Он сообщает, что Кирилл, Миша и он составили проект Манифеста, который собираются отвезти в Думу. В этом проекте царь дарует ответственное перед Думой министерство. Аликс одобряет. Наконец-то! Она поняла: нужны уступки. (На этот Манифест, подписанный тремя великими князьями, уже никто не обратит внимания. В Думе ждут совсем другого Манифеста.)

В ночь на 2 марта Аликс постигает новый удар. Около часа ночи во дворец является генерал Иванов – тот самый, которого послал Ники с отборной командой Георгиевских кавалеров. В лиловом кабинете старый генерал рассказывает ей, как были разобраны пути, окружен восставшими эшелон и «распропагандирован». Георгиевцы отказались выйти из вагонов – не подчинились его приказам. Никто не придет на помощь дворцу. Но опять начинаются ее миражи: она умоляет старика попытаться с георгиевцами прорваться к Ники…

После ухода генерала она все-таки поняла: теперь – полная беззащитность! Теперь бунтовщики могут прийти в любой момент. Она вновь отправляет за Павлом сотника конвоя. Посланец подходит к ограде дворца великого князя, долго звонит. Так и не получив ответа, перелезает через ограду. Парадный вход во дворце великого князя, к его изумлению, оказался открыт. Он блуждает по бесконечным залам пустого дворца. И понимает: прислуга сбежала… Наконец он выходит к спальне Павла. У самых дверей спит камердинер. Все, что осталось от бесчисленных слуг…

Сотник объясняет Павлу: во дворце с минуты на минуту ждут прихода восставших. Великий князь начинает куда-то звонить, с кем-то договариваться, наконец просит передать Аликс: Дума гарантирует безопасность дворца, и пусть Аликс не беспокоится.

Утром 2 марта Аликс написала два длинных письма Ники. Двое казаков конвоя зашивают крохотные конвертики с письмами под лампасы.

«2 марта 1917 г. Мое сердце разрывается от мысли, что ты в полном одиночестве переживаешь все эти муки и волнения, и мы ничего не знаем о тебе, а ты не знаешь ничего о нас. Теперь я посылаю к тебе Соловьева и Грамотина, даю каждому по письму и надеюсь, что, по крайней мере, хоть одно дойдет до тебя. Я хотела послать аэроплан, но все люди исчезли. Молодые люди расскажут тебе обо всем, так что мне нечего говорить тебе о положении дел. Все отвратительно, и события развиваются с колоссальной быстротой. Но я твердо верю – и ничто не поколеблет этой веры – все будет хорошо… Ясно, что они хотят не допустить тебя увидеться со мною, прежде чем ты не подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или какой-нибудь ужас в этом роде. А ты один, не имея за собой армии, пойманный как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это величайшая низость и подлость, не слыханная в истории, чтобы задерживать своего Государя… Может быть, ты покажешься войскам в других местах и соберешь их вокруг себя? Если тебя принудят к уступкам, то ни в каком случае ты не обязан их исполнять, потому что они были добыты недостойным образом… Твое маленькое семейство достойно своего отца. Я постепенно рассказала о положении Старшим – раньше они были слишком больны… Притворяться перед ними было очень мучительно, Бэби я сказала лишь половину, у него 36,1. Он очень веселый. Только все в отчаянии, что ты не едешь… Лили – ангел, неразлучна, спит в спальне. Мария со мной, мы обе в наших халатах и с повязанными головами… Старая чета Бенкендорфов ночуют в доме, а Апраксин пробирается сюда в штатском… Все мы бодры, не подавлены обстоятельствами, только мучимся за тебя и испытываем невыразимое унижение за тебя, Святой страдалец…

Вчера ночью от часу до двух с половиной виделась с Ивановым… Я думаю, что он мог бы проехать к тебе через Дно, но сможет ли он прорваться? Он надеялся провести твой поезд за своим. Сожгли дом Фредерикса, семья его в конногвардейском госпитале… Два течения – Дума и революционеры – две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы. Это спасло бы положение. Я чувствую, что Бог что-нибудь сделает. Какое яркое солнце. Только бы ты был здесь! Одно плохо, даже Экипаж покинул нас – они совершенно ничего не понимают, в них сидит какой-то микроб… Но когда узнают, что тебя не выпустили, войска придут в неистовство и восстанут против всех…

Что ж, пускай они водворят порядок и покажут, что они на что-нибудь годятся в Думе. Но они зажгли слишком большой пожар и как его теперь потушить?… Дети лежат спокойно в темноте, лифт не работает вот уже 4 дня, лопнула труба… Я сейчас выйду поздороваться с солдатами, которые теперь стоят перед домом… Сердце сильно болит, но я не обращаю внимания – настроение мое совершенно бодрое, боевое… Я не могу ничего советовать, только будь, дорогой, самим собой. Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них. О, мой святой страдалец…»

Приписка: «Носи Его („Друга“. – Э.Р.) крест, если даже и не удобно, ради моего спокойствия».

В темной спальне начинают выздоравливать дети. Очнулась от болезни, высокой температуры Вырубова. Она заболела еще в том мире, где была всесильной Подругой самой могущественной женщины России. И очнулась – в опальном, осажденном дворце.

3 марта начинаются эти слухи, сводящие с ума слухи: он отрекся! И опять она зовет Павла. Волков отправляется во дворец за великим князем.

Павел приносит ей напечатанный в газете текст Манифеста об отречении. «Нет-нет, я не верю, все слухи, газетная клевета…» Она не хочет читать Манифест, впадает в прострацию. Весь день шепчет по-французски: «Отрекся! Отрекся…» Они окончательно захватили наследство Маленького. Отдано все, что она защищала. Но она остается Прекрасной Возлюбленной, не винит его – ни на мгновение, ни словом. «Ники и Аликс – хорошая пара». И она пишет ему…

«3 марта. Любимый. Душа души моей – ах, как мое сердце обливается кровью за тебя. Схожу с ума, не зная совершенно ничего, кроме самых гнусных слухов, которые могут довести человека до безумия. Хотела бы знать, добрались ли до тебя сегодня двое юнцов, которых я отправила с письмами?… Ах, ради Бога хоть строчку. Это письмо передаст тебе жена офицера. Ничего не знаю о тебе, только раздирающие сердце слухи. Ты без сомнения слышишь то же самое…

Наши четверо больных мучаются по-прежнему – только Мария на ногах, спокойна. Но помощница моя худеет, не показывая всего, что чувствует. Мы все держимся по-прежнему, каждый скрывает свою тревогу. Сердце разрывается от боли за тебя, из-за твоего полного одиночества. Я буду писать немного, так как не знаю, дойдет ли мое письмо, не будут ли они обыскивать ее по дороге, до такой степени все сошли с ума. Вечером я с Марией делаю свой обход по подвалу, чтобы повидать всех наших людей – это очень ободряет… В городе муж Даки (великий князь Кирилл. – Э.Р.) отвратительно себя ведет, хотя и притворяется будто старается для монарха и Родины… Любовь моя, любовь! У нас был чудный молебен и акафист перед иконой Божьей Матери, которую принесли в зеленую спальню, где они все лежали – это очень ободрило. Все будет, все должно быть хорошо. Я не колеблюсь в вере своей. Ах, мой милый ангел, я так тебя люблю, я всегда с тобою, ночью и днем. Я понимаю, что переживает теперь твое бедное сердце. Бог да смилуется и да ниспошлет тебе силу и мудрость. Он поможет, он вознаградит за эти безумные страдания… Мы все будем бороться за наше Красное Солнышко, мы все на своих местах… Лили и Корова шлют тебе привет. Солнышко благословляет, молится, держится своей веры… Она ни во что не вмешивается, никого не видела из «тех» думских (революционеров) и никогда об этом не просила, так что не верь, если тебе что скажут. Теперь она только мать при больных детях…

Можно лишиться рассудка, но мы не лишаемся, будем верить в светлое будущее…

Только что был Павел и рассказал мне все. Я вполне понимаю твой поступок, о мой герой. Я знаю, что ты не мог подписать противного того, в чем ты клялся на своей коронации. Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов и клянусь, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу царства…»

Манифест она заставила себя прочесть только на следующий день. И тогда же опять услышала его голос. Заработал телефон – он позвонил в Царское Село из Ставки… Она ободряла, говорила нежные слова…

После разговора вскоре принесли его телеграмму:

«Ставка. 4 марта, 10 часов утра. Ее Величеству (он по-прежнему так ее называл и будет называть до самого конца. – Э.Р.). Спасибо, Душка… Отчаяние проходит. Благослови вас всех Господь. Нежно люблю».

Вечером 4 марта она пишет ему последнее, 653-е письмо:

«4 марта 17 г. Дорогой, любимый Сокровище! Каким облегчением и радостью было услышать твой милый голос, только слышно было очень плохо, да и подслушивают теперь все разговоры! И твоя милая телеграмма сегодня… Бэби перегнулся через кровать и просит передать тебе поцелуй. Все четверо лежат в зеленой комнате в темноте. Мария и я пишем, почти ничего не видно, так как занавески спущены. Только этим утром я прочла Манифест… Люди вне себя от отчаяния, они обожают моего ангела. Среди войск начинается движение… Впереди, я чувствую, я предвижу сияние солнца. Мужем Даки я крайне возмущена…

Людей арестовывают ныне направо и налево, конечно офицеров. Бог знает, что делается: стрелки сами выбирают себе командиров и держат себя с ними омерзительно – не отдают честь, курят прямо в лицо офицерам. Не хочу писать всего, что делается – так это отвратительно. Больные наверху и внизу не знают о твоем решении, боюсь сказать им, да пока и не нужно… О Боже! Конечно, он воздаст сторицей за все твои страдания. Любимый мой, ангел дорогой, боюсь думать, что ты выносишь, это сводит с ума. Не надо больше писать об этом, невозможно! Как унизили тебя, послав этих двух скотов! Я не знала, кто это был до тех пор, пока ты не сказал сам. Я чувствую, что армия восстанет…»

Эпистолярный роман века закончился. Начиналось заточение.

Он рассказал об отречении кратко, по телефону. Уже под арестом, по возвращении его, она узнает подробности. Мы же узнаем их из его дневника.

«Пойманный, как мышь в западню…»

(Дневник отречения)

Итак, он ехал в поезде в Царское Село.

«1 марта, среда. Ночью повернули с М[алой] Вишеры назад, так как Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь».

Утром, когда проснулся в Пскове, он узнал, что ехать некуда.

«Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось, а мысли и чувства все время там… как бедной Аликс должно быть тягостно переживать все эти события одной! Помоги нам Господь…»

Гатчина – детство, сад, где в начале жизни они разводили костер… вечный, незыблемый их мир…

«2 марта, четверг. Утром пришел Рузский (командующий армиями Северо-Западного и Северного фронтов. – Э.Р.) и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будет бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета (Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. – Э.Р.). Нужно мое отречение…»

Да, все свершалось быстро… Этот непроходящий ужас: Аликс, одна с больными детьми, и он, запертый в поезде на станции Дно (каково название!). Он объявляет Рузскому: да, он готов подписать отречение. Но пусть сначала ответят все командующие фронтами – следует ли ему отречься. Из дневника, 2 марта (продолжение):

«Рузский передал этот разговор в Ставку. Алексеев всем главнокомандующим. К двум с половиной часам пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии, нужно решиться на этот шаг. Я согласился…»

Днем он узнал, что из Петрограда, из Думы, уже отправлены посланцы за его отречением.

«Как унизили тебя, послав этих двух скотов!..»

Поздний час, он вышел погулять на платформу. Было холодно, мороз все крепчал. Весь императорский поезд был освещен огнями. «Господа» (так он с усмешкой называл свою свиту) не спали. Ждали.

И он увидел, как из темноты выдвигался паровоз с одним вагоном…

Они вошли в его вагон. Вторым был Шульгин, он знал его: монархист, когда-то ему так понравилась его речь в Думе. Но первым – первым был Гучков. Ее вечный враг! Заклятый враг! И вот «маленькая железнодорожная катастрофа», о которой она мечтала, свершилась: его поезд остановлен и они приехали к нему.

Шестидесятые годы, уже нашего века, Ленинград. К полувековому юбилею Октября готовят документальный фильм. Павильон киностудии «Ленфильм». Не горят юпитеры… В грязноватом сумраке – старик: лысый череп, борода пророка и блестящие, молодые глаза… Я пришел из соседнего павильона, где снимают мой фильм, посмотреть на старика…

Старик отсидел свой срок в сталинских лагерях. И вот теперь, в дни хрущевской оттепели, режиссеру Фридриху Эрмлеру пришло в голову снять документальный фильм об этом старике. В тот день в павильоне режиссер обсуждал со стариком эпизод «Отречение царя». Когда-то в своей книге старик все это подробно описал… И сейчас он опять вспоминал, как они с Гучковым вошли в вагон… Где стоял граф Фредерикс… И как вошел царь.

Старика когда-то знала вся Россия. Это был Василий Шульгин.

Вагон-гостиная, зеленый шелк по стенам, старый генерал с аксельбантами – министр двора граф Фредерикс…

Они сидят за маленьким столиком: царь в серой черкеске и напротив – Гучков и Шульгин.

Гучков начал речь, долгую, выспреннюю. Николай молча слушал. Шульгин смотрел на царя: под глазами мешки, коричневая, морщинистая, будто опаленная кожа (бессонные, тяжелые ночи).

Наконец Гучков перешел к отречению, голос его дрожал. Когда он кончил взволнованную речь, Николай сказал спокойно, даже равнодушно: «Я принял решение, господа, отказаться от престола… До трех часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, но к тому времени переменил это решение в пользу брата Михаила. Надеюсь, господа, вы поймете чувства отца».

Он взял со столика привезенный Гучковым проект Манифеста, составленный в Думе, и вышел. Пока его не было, приехавшие узнали: царь имел консультацию с доктором Федоровым, и доктор определенно заявил, что надежд на выздоровление Алексея нет.

Он вернулся в вагон и положил на столик написанный им самим текст отречения. На четвертушках бумаги для телеграфных бланков был отпечатан этот текст.

«Каким жалким показался мне набросок, который мы привезли, – вспоминал Шульгин. – Так благородны были его прощальные слова…»

Манифест

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требует доведения войны во что бы то ни стало до победного конца… В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и, в согласии с Государственной Думой, признали мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского… Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа… На тех началах, кои будут ими установлены… Да поможет Господь Бог России».

Но, несмотря на растроганность, они тут же попросили его немного солгать. Чтобы не возникло предположение, будто отречение вырвано, поставить под ним не то истинное время, когда он его подписал, а то, когда он сам принял это решение… И он согласился. И подписал: «2 марта, 15 часов», хотя на часах уже была полночь.

Потом опять была ложь: они предложили, чтобы новый премьер-министр князь Львов был назначен еще им самим, Государем, и он опять: «Ах, Львов? Ну хорошо, пусть Львов». И он подписал и это.

Из дневника, 2 марта (окончание):

«Из ставки прислали проект Манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный Манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, трусость и обман».

Прощание

(Дневник свергнутого императора)

Подписав Манифест, он мог немедля отправиться в Царское Село. Но неожиданно для всех он возвращается обратно в Ставку – в Могилев.

Возможно, ему было слишком тяжело увидеть ее, детей после крушения. Он хотел дать ей и им привыкнуть к положению. И еще: он должен был проститься с армией. Шла война, и он до конца выполнял свой долг Верховного Главнокомандующего.

А может быть, он все еще продолжал надеяться… Вдруг она права: они восстанут, верные войска, и чудо свершится…

И еще: он должен был проститься с матерью.

3 марта он вернулся в Ставку. Никто не знал, как его должно теперь встречать, и вообще, должно ли теперь его встречать. Но, конечно же, Алексеев решает встретить его, как обычно. В специальном павильоне для приема царских поездов выстроились генералы. В молчании ждали. Говорил только язвительный Сергей Михайлович – обсуждал поведение другого великого князя, Кирилла, «называя вещи своими именами».

Подошел императорский поезд. Но никто не вышел. Потом показался кто-то из прислуги, позвал Алексеева и исчез с ним в вагоне. Все ждали.

Наконец появился Николай: желтая кожа, обтянувшая скулы, резкие мешки под глазами. За ним – граф Фредерикс: как всегда, тщательно выбрит, подтянут. Царь (уже бывший царь!) по обыкновению начал обход, здороваясь с каждым…

3 марта, пятница:

«Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный… Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыли в Могилев. Все чины штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9.30 перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся… Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше».

Наступал «новый мир».

Отречение в пользу Михаила не получилось. И не могло получиться – «новый мир» не хотел Романовых. Гучкова едва не растерзали рабочие, когда он посмел объявить о царе Михаиле Романове.

3 марта Гучкова и Шульгина на моторах повезли добывать новое отречение. На крыльях автомобиля лежали солдаты с обнаженными штыками.

Еще 27 февраля Михаила вызывал из Гатчины в Петроград Родзянко. По просьбе Родзянко Михаил связался по прямому проводу со Ставкой, просил Николая уступить Думе – создать правительство, ответственное перед Думой. Николай отказался. Но обратно в Гатчину Михаил не попал – железная дорога была захвачена восставшими. Ночь он провел в Зимнем дворце и утром оказался в пекле. Генералы, перешедшие из здания Адмиралтейства в Зимний дворец (среди них были Хабалов и военный министр Беляев), предложили ему возглавить отряд – спасать Петроград. Михаил отказался. Он предпочел скрыться и проживал в квартире князя Путятина на Миллионной улице.

В квартире на Миллионной в прихожей набросаны дорогие шубы думских деятелей (это еще от свергнутого режима – скоро, очень скоро исчезнут и шубы, и их владельцы).

Вышел Михаил, высокий, бледный, с очень моложавым лицом. Выступали по очереди.

Резкий голос Керенского:

– Приняв престол, вы не спасете Россию. Я знаю настроение масс. Сейчас резкое недовольство всех против монархии. Я не вправе скрывать, каким опасностям подвергаетесь вы лично, взяв власть. Я не ручаюсь за вашу жизнь.

Потом тишина, долгая. И голос Михаила, еле слышный голос:

– При этих условиях я не могу… Молчание и почти отчетливое всхлипывание.

Михаил плакал. Ему суждено было покончить с монархией. 300 лет – и на нем все кончилось. И вопль, счастливый – Керенского:

– Я глубоко уважаю ваш жест! И вся Россия.

«Новый мир» посылал поздравительные телеграммы Михаилу Романову. Даже из Туруханска, где были в ссылке большевики, пришла поздравительная телеграмма.

Николай жил в губернаторском доме. Ежедневно ходил в помещение Генерального штаба, где Алексеев делал ему доклады, читал агентские телеграммы. Будто ничего не произошло.

Из дневника Николая: «4 марта. Суббота… К 12 часам поехал на платформу встретить дорогую мать, прибывшую из Киева. Повез ее к себе и завтракал с нею и нашими. Долго сидели и разговаривали… К 8 часам поехал к обеду к мама и просидел с нею до 11 часов».

По городу ходили писаря, шоферы, обвешанные красными повязками и бантами, с красными кокардами на фуражках. Бесконечные митинги, речи «самых свободных граждан самой свободной в мире страны» о «проклятом режиме».

А они собирались в вагоне вдовствующей императрицы – «наши»: великий князь Борис Владимирович (а ныне просто Борис Романов), принц Александр Ольденбургский (ныне просто Алек) и просто Сергей… и просто Сандро… Тогда они еще верили, что скоро приедет Николаша принимать пост Верховного Главнокомандующего. Алексеев, генералы – все его хотели.

Но «новый мир» его не захотел. И Николаше пришлось отказаться. Он уже ехал в Ставку, когда от имени Временного правительства ему сообщили: «Народное мнение решительно и настойчиво высказывается против занятия членами дома Романовых какой-либо должности. Временное правительство убеждено, что Вы во имя любви к Родине…» и т. д.

Он ответил не без сарказма, телеграммой: «Рад вновь доказать мою любовь к Родине. В чем Россия до сих пор не сомневалась».

Народное мнение… Когда один из великих князей на вопрос: «Как ваша фамилия?» ответил: «Романов», канцеляристка сочувственно сказала: «Какая у вас неблагозвучная фамилия».

Начиналась новая власть – власть победившей толпы. Власть его прежних солдат – Совета рабочих и солдатских депутатов. Дума и Временное правительство – все эти смелые прежде говоруны – теперь ее боялись. Заискивали.

С некоторым злорадством, уже из Царского Села, он будет наблюдать, как все беспомощнее становятся когда-то грозные ораторы Думы и как ничего не могут поделать с этой стихией. Ими же порожденной стихией.

А пока Алексеев вел переговоры об отъезде Царской Семьи. Предполагалось – через Мурманск, в Англию.

Николай хотел все уладить до возвращения к Аликс.

Но случилось иное. «Новый мир» не захотел его отъезда.

3 марта, сразу после его отречения, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов принял постановление «Об аресте Николая II и прочих членов династии Романовых».

Временному правительству пришлось уступить. Несмотря на то что он безропотно выполнил все их условия, они вынуждены были его арестовать. Так они боялись этого «нового мира».

Журнал заседаний Временного правительства от 7 марта: «Слушали: О лишении свободы отрекшегося императора и его супруги.

Постановили: Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село…»

Керенский объяснял причины ареста:

«Крайне возбужденное состояние солдатских тыловых масс и рабочих. Петроградский и московский гарнизоны были враждебны Николаю… Вспомните мое выступление 20 марта на пленуме Московского совета – тогда раздались требования казни, прямо ко мне обращенные… Я сказал, что никогда не приму на себя роль Марата, и что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд».

Правда, Алексеев сообщил ему то, что негласно передало правительство: все это временно, чтобы просто успокоить ярость толпы. Будет работать специально созданная следственная комиссия – она докажет невиновность царя и вздорность слухов об измене Аликс. И тогда – в добрый путь, в Англию!

8 марта, среда: «Последний день в Могилеве. В 10 с четвертью подписал прощальный приказ по армии».

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые войска, исполняйте ваш долг – защищайте доблестную нашу Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников: да благословит вас Бог и да ведет вас к победе Святой великомученик и Победоносец Георгий».

Но публиковать его последний приказ никто не осмелился – слишком непопулярен был автор.

Он хотел добра и замирения России, и потому, отдав власть, он сам просил свой народ верно служить новому правительству.

Но с этого момента Николай пал и в глазах монархистов.

Дневник, 8 марта (продолжение):

«В 10.30 пошел в дом дежурства, где простился со всеми чинами штаба и управления. Дома прощался с офицерами и казаками конвоя и сводного полка – сердце у меня чуть не разорвалось.

В 12 часов приехал к мама в вагон, позавтракал с ней и ее свитой и остался сидеть с ней до 4.30. Простился с ней, с Сандро, Сергеем, Борисом и Алеком…»

В последний раз он видел их всех – больше им не суждено свидеться.

«В 4.45 уехал из Могилева. Трогательная толпа людей провожала. Четыре члена Думы сопутствуют в моем поезде… Тяжело, больно и тоскливо».

«Сопутствуют», – так деликатно он записал о своем аресте.

Прощание с Царским

(Дневник арестанта)

Согласно решению Правительства:

1. Семья и все, кто оставались с нею, изолировались от внешнего мира.

2. Создавалась наружная и внутренняя охрана.

3. Передвижение Семье разрешалось только в пределах дворца.

4. Предусматривалось изъятие у бывшего царя и царицы бумаг, передававшихся в ведение Чрезвычайной следственной комиссии.

8 марта к Александровскому дворцу подъехал мотор генерала Корнилова. Лавр Корнилов, знаменитый боевой генерал с воинственными пиками усов, оставил автомобиль у главных ворот дворца. Его встретил секретарь императрицы граф Апраксин и провел к Аликс.

– Ваше Величество, на меня выпала тяжелая обязанность сообщить вам об аресте…

После ухода Корнилова Аликс вызвала к себе сотника конвоя Зборовского. Ее слова достойны момента:

– Начиная с меня, мы все должны подчиниться судьбе. Генерала Корнилова я знала раньше. Он – рыцарь, и я спокойна теперь за детей.

(Ровно через год, в марте 1918 года, Корнилов погибнет на поле боя в Гражданской войне. Его труп будет вырыт из могилы и сожжен красными победителями в окрестностях Екатеринослава.)

8 марта 1917 года в 16 часов в Царском назначена сдача постов. Бывший конвой Его Императорского Величества должен покинуть дворец. Трагическая пьеса продолжалась: они прекрасно провели сцену прощания – императрица и конвой. Она вручает им образки и маленькие подарки от Семьи. Принимая образки, офицеры опускаются на одно колено… Потом она ведет сотника Зборовского в темную комнату – прощаться с больными дочерьми (заболела и Мария после той морозной ночи во время смотра войск у дворца). Зборовский низко кланяется великим княжнам, но ему кажется, что они смотрят на него с недоумением… Да, они еще ничего не знают…

Императрица собирает в зале «людей» и свиту:

– Все, кто не покинет дворец сегодня до 16 часов, будут считаться арестованными. Государь прибывает завтра утром.

Теперь ей осталось самое тяжелое – рассказать им… Дочерям она сказала сама. Это был ужасный разговор… «Мама убивалась, я тоже плакала… Но потом мы все старались улыбаться за чаем», – так потом говорила Ане Мария…

Рассказать Маленькому взялся воспитатель – месье Жильяр.

– Знаете, Алексей Николаевич, ваш отец не желает больше быть императором.

Мальчик смотрит на него с удивлением, стараясь прочесть на его лице, что происходит.

– Он сильно утомлен и у него много затруднений в последнее время, – продолжает Жильяр.

– Ах, да! Мама говорила мне, что его поезд остановили, когда он хотел приехать сюда. Но отец ведь впоследствии опять будет императором?

Жильяр объясняет:

– Государь отрекся в пользу Михаила, но и дядя Михаил тоже отрекся от престола.

– В таком случае, кто же будет императором?

– Теперь – никто.

Алексей сильно покраснел и долго молчал. Но не спросил о себе. Он сказал:

– Если больше нет царя, кто же будет править Россией? Вопрос показался наивным доброму швейцарцу. Но «устами младенца»… Мальчик спросил, как спрашивали миллионы: кто будет царем? Новым царем в стране, где всегда были цари?

Революция не могла уничтожить самодержавие, потому что оно было в крови народа. И он опять придет – новый царь. Революционный царь. Но царь.

«Если больше нет царя, кто же будет править Россией?»

8 16 часов революционные солдаты сменили царский конвой. Но они уже не охраняли Семью, они ее сторожили. И сотник Зборовский с ужасом глядел на этот новый караул в красных бантах. Рушился мир. «Было… было… и нет ничего. Дикое что-то… непонятное…» Так он записал в дневнике.

Первая ночь Аликс под арестом, последняя ночь перед приездом свергнутого императора…

Мороз, луна, и сверкает под луной снег царскосельского парка… В ночной тишине дворца Лили Ден с одеялом и простыней спускается в будуар рядом со спальней императрицы. Девочки попросили Лили не оставлять мать одну.

Аликс в ночном одеянии с распущенными волосами с девичьим энтузиазмом устраивает Лили постель на кушетке: «О, Лили, русские леди не умеют стелить себе постель. Когда я была девочкой, бабушка показала мне, как это делать…»

Постель «в стиле королевы Виктории» готова, роль заботливой хозяйки сыграна. Аликс оставляет раскрытой дверь своей спальни, чтобы Лили «не было одиноко»… Обе остаются наедине со своими мыслями в залитых луной комнатах. Обе не спят. Лили слышит покашливание императрицы, и этот новый звук: стук шагов часового в коридоре – взад и вперед, взад и вперед…

9 марта в 11 утра из гаража дворца выехали автомобили и проследовали на вокзал – к императорскому павильону.

Подошел поезд, и вышел он, в папахе, шинели солдатского сукна, желтая кожа обтянула скулы. Следом за ним из поезда начали выскакивать лица свиты и убегать по платформе. Не оглядываясь, бежали… И это был не только эффект банального страха. Это впервые была демонстрация подлинного отношения «камарильи» к Николаю…

Царь сел в автомобиль. Рядом с ним – гофмаршал Долгоруков, на переднем сиденье – его ординарец, вахмистр конвоя Пилипенко (Долгорукова расстреляют в 1918-м, Пилипенко – в 1920-м). Послышалась команда: «Открыть ворота бывшему царю».

Ворота открылись, и «автомобиль мертвецов» въехал в Царскосельский дворец.

К тому времени императрица сожгла бумаги в любимом сиреневом кабинете. В комнате Вырубовой – уничтожила свои письма к Подруге. Она сожгла, должно быть, и письма брата Эрни.

И дневники. При ее страсти к перу можно представить, каковы были эти дневники!

Но все-таки она решила сохранить память об этих днях. И придумала новый стиль ведения дневника: только события и часы, когда они случились. И все. Никаких оценок, никаких эмоций. Как бы канва для будущих воспоминаний.

Таким вот образом она перенесла в этот новый дневник все происшедшее с начала страшного 1917 года. Так был создан этот дневник крушения империи, столь похожий на приходно-расходную книгу. Английские слова в нем – вперемешку с русскими. Она часто соединяет буквы русские с английскими, чтобы затруднить чтение, если дневник отнимут.

Но, зная события ее тогдашней жизни, читать этот дневник удивительно интересно. Например, возьмем достопамятное 1 марта.

«1 марта. 11 час. Бенк. чай».

Это значит, к чаю был приглашен Бенкендорф и в этот день они обсуждали с ним последние известия из Петрограда.

«О. – 38 и 9, Т. – 38, А. – 36 и 7, Аня – 38» – это – температура больных детей и Подруги.

«Иванов – 1–2,5 ночи».

Это и есть запись о той трагической ночной беседе с генералом Ивановым.

А вот день, который нас особенно интересует: «9 марта.

О. – 36,3, Т. – 36,2, М. – 37,2, Ан. – 36,5, А. – 36,2» – температура больных.

«11.45 – Н. прибыл»… Да, это прибыл он. «Ланч с Н.» – с Николаем.

«Алексей в игральной»… Встреча отца с сыном в игральной комнате.

Когда подъехал мотор с Государем – она сидела в игральной у Маленького.

«Как 15-летняя девочка она бежала по коридорам дворца», – напишет впоследствии ее Подруга. Вечная девушка встречала вечного возлюбленного. Два немолодых человека страстно обнялись.

Камердинер Волков наблюдал эту встречу:

«Государыня поспешила к нему навстречу с улыбкой. И они поцеловались».

Ее наблюдала и комнатная девушка Аня Демидова: «Оставшись наедине друг с другом, они заплакали». Точнее – плакал он. Второй ее «мальчик».

А потом, когда он снова стал спокоен и ровен, Аликс повела его в игральную к Алексею. Они говорили с сыном о пустяках, и ни он, ни она, ни сын не нарушили этой новой Игры. Ничего не случилось, все как было.

Да, все как было… Поговорив с сыном, он вышел из дворца на любимую прогулку. Но уйти на эту длинную прогулку ему не удалось. Аликс и Подруга увидели в окно, как солдаты, толкая прикладами, теснили бывшего царя обратно ко дворцу: «Туда нельзя, господин полковник, вернитесь назад, вам говорят». («Господин полковник» – так он теперь назывался.)

Он молча вернулся во дворец.

Из дневника:

«9 марта, четверг. Скоро и благополучно прибыл в Царское Село в 10 с половиной. Но, Боже, какая разница! – на улице и кругом дворца – часовые, а внутри подъезда – какие-то прапорщики. Пошел наверх и там увидел душку Аликс и дорогих детей. Она выглядела бодрой и здоровой, а они все лежали в темной комнате, но самочувствие у всех хорошее, кроме Марии, у которой корь недавно началась. Завтракали и обедали в игральной у Алексея. Погулял с Валей Долгоруковым и поработал с ним в садике, так как дальше выходить нельзя…

10 марта. Спали хорошо, несмотря на условия, в которых мы теперь находимся, мысль, что мы вместе, – радует и утешает… Просматривал, приводил в порядок и жег бумаги.

11 марта… Утром принял Бенкендорфа, узнал от него, что мы останемся здесь довольно долго. Это приятное сознание. Продолжал сжигать письма и бумаги».

Да, он ведет свой дневник – по-прежнему: он пишет все. Предполагал ли он возможность изъятия дневника? Бесспорно. Но не унизился – скрывать.

«Жег бумаги» – и все тут! Как я люблю его за эту запись!

И действительно, вскоре часть их бумаг будет отобрана Чрезвычайной комиссией Временного правительства.

«14 марта… Теперь много времени читать для своего удовольствия. Хотя достаточное время тоже сижу наверху у детей…»

Мирная жизнь в любимом Царском. Но… жизнь арестантов.

«21 марта… Сегодня днем внезапно приехал Керенский, нынешний министр юстиции. Прошел через все комнаты, пожелал нас видеть, поговорил со мною минут пять, представил нового коменданта дворца и затем вышел… Он приказал арестовать бедную Аню и увезти ее в город вместе с Лили Ден».

Прощание подруг. Все тот же камердинер Александр Волков привез в кресле Аликс, она обняла Подругу. Почти силой их оторвали друг от друга. Но Сана успела сказать возвышенное:

– Там, – она указала на небо, – и в Боге мы навсегда вместе.

Аню увезли на моторе.

Подруга будет оглядываться назад, на исчезающий за деревьями дворец. Царскосельский парк, пруды, белые статуи, Феодоровский собор – все теперь станет воспоминанием, сном. Дом этой Семьи… В течение 12 лет он был и ее домом. Она будет вспоминать большое полукруглое окно – кабинет Государя. Так она будет теперь называть Ники. И Сана тоже исчезнет – останется Государыня, удостоившая ее дружбой.

Вот она маленькой девочкой видит Государыню в Ильинском: высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен…

Вот Государыня в Зимнем дворце, на «Историческом балу» – как она была хороша в старинном костюме московской царицы! Первые дни их знакомства: высокая фигура Государыни в темном бархатном платье, опушенном мехом, в длинном жемчужном ожерелье. За стулом арап в белой чалме…

А вот уже война. Плат сестры милосердия. Лицо Государыни строго и царственно, тонкие губы царицы сжаты, серые глаза скорбны…

Подругу увезли в тюремный замок.

И еще одно событие, ужасное для Аликс: разнесся слух, что солдаты, искавшие драгоценности, сумели найти под часовней могилу Распутина. Царскосельский гарнизон постановил: удалить труп Распутина из Царского. Бедная Аликс умолила одного из охранников, поручика Киселева, отправиться отговаривать солдат. Одновременно она сделала невозможное: начальник охраны полковник Кобылинский связался с Временным правительством и упросил запретить раскапывать могилу.

Она была на грани безумия. И Керенский, все больше симпатизировавший им (вечное чувство революционных владык к настоящим царям), послал броневик – охранять злосчастную могилу. Но броневик прибыл поздно.

На грузовике уже стоял гроб с телом Распутина. Снятая крышка валялась у колес, и жуткое подкрашенное лицо, всклокоченная борода «Старца» глядели в небо.

Рядом с гробом у грузовика шел митинг. Выступал солдат большевик Елин. К восторгу собравшихся, он показал деревянный образок, вынутый из гроба. На оборотной стороне образка были начертаны инициалы всей Царской Семьи.

А потом грузовик с гробом тронулся в путь из Царского Села. На Выборгском шоссе, на пустыре, где когда-то стоял роскошный особняк друга Распутина тибетского врача Бадмаева (особняк был сожжен разъяренной толпой), остановился грузовик с гробом…

Был разложен огромный костер. В костер бросили цинковый гроб и облитое бензином тело Гришки… Вынутый образок отправили в Петроградский Совет.

Все слышнее был голос этого Совета. Голос «нового мира».

Вскоре после сожжения «Старца» она увидела сон. Куда страшнее, чем тот, об отрезанной руке, о котором она когда-то писала Ники.

Григорий пришел во дворец – все тело было в ужасных ранах. «Сжигать вас будут на кострах. Всех!» – прокричал он. И комната тотчас полыхнула огнем. Он поманил ее бежать, и она бросилась к нему… Но было поздно. Вся комната – в пламени. Огонь уже охватил ее… и она проснулась, захлебываясь криком.

В коридорах Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов толпятся серые солдатские шинели и черные бушлаты матросов в пулеметных лентах.

В Советах руководят крайне левые партии. Они опираются на страшную, темную стихию русского бунта. Советы, как эпидемия, распространяются по стране… Комиссары, назначенные в провинцию Временным правительством, оказываются бессильны перед грозными Советами. В стране – двоевластие: Временное правительство и Советы.

Сандро (великий князь Александр Михайлович), живший в это время в своем имении в Крыму, записал не без мстительного удовольствия:

«Матросы (из Совета. – Э.Р.) не доверяли комиссару (Временного правительства. – Э.Р.). Комиссар с ужасом смотрит на ручные гранаты, заткнутые за их пояса… Матросы не скрывают презрения к нему и даже отказываются встать при его появлении…»

В апреле 1917 года из Швейцарии через Германию вместе с тремя десятками большевиков-эмигрантов возвращается в Россию Ленин.

Воевавшая с Россией Германия разрешает Ленину и его сподвижникам беспрепятственно проехать через свою территорию. Разрешения на эту поездку добился некий Александр Парвус – совершенно фантастическая личность: социал-демократ, бредивший всемирной революцией и оказавший огромное влияние на Троцкого, и одновременно… агент немецкой и турецкой спецслужб, и еще – гениальный коммерсант, владелец миллионов, дворца под Берлином и замка в Швейцарии, где в оргиях, напоминавших Древний Рим, участвовали самые блестящие кокотки Европы. Таков был загадочный человек, благодаря которому Ленин смог выехать в Россию.

Вместе с Лениным в вагоне ехали: его жена Надежда Крупская, Инесса Арманд и ближайшие сподвижники Ленина – Зиновьев, Радек, Шляпников… (почти все обитатели этого вагона через 20 лет будут уничтожены Сталиным). Но тогда, счастливые нежданной победой революции, торопились они в Россию воспользоваться ее плодами.

С начала войны Ленин и его сторонники были «пораженцами», считали, что поражение их родины в этой войне принесет благо – приведет к крушению государственного строя и долгожданной революции в России. Они мечтали превратить войну с немцами в войну гражданскую, когда солдаты повернут оружие и вместо немцев начнут убивать своих сограждан – «эксплуататоров»… Вот почему Парвусу удалось убедить немецкие власти разрешить большевикам проехать через территорию Германии.

В поезде Ленин и Крупская беспокоились: найдут ли они извозчика на вокзале в этот поздний час…

На вокзале Ленина встречают тысячные толпы солдат и матросов, представители Петроградского Совета. Опьяненный встречей, стоя на броневике, Ленин произносит свою речь…

Еще недавно не веривший в возможность революции в России при жизни своего поколения, едва сойдя на петроградскую землю, Ленин бросает в толпу призывы к новой революции – социалистической. Власть должна перейти к Советам.

Правда, Ленин провозглашает мирный путь этой новой революции: Временное правительство должно добровольно передать власть Советам.

Но провозглашает он эти мирные лозунги, стоя на броневике. И с вокзала в особняк Кшесинской, в штаб большевиков, его доставляет броневик с вооруженными матросами.

И уже в июле, демонстрируя силу большевиков, в город пришли матросы из Кронштадта.

Из тюремного замка Подруга с ужасом наблюдала эту стихию: «Никто не спал в эту ночь, по нашей улице шествовали процессии матросов, направляясь к Таврическому дворцу. Чувствовалось что-то страшное… Тысячами шли они, пыльные, усталые, с озверевшими ужасными лицами, несли огромные плакаты – „Долой Временное правительство“, „Долой войну“. Матросы, часто вместе с женщинами, ехали на грузовых автомобилях с поднятыми на прицел винтовками. В арестном доме в ужасе метался генерал Беляев и заключенные флотские офицеры. Наш караульный начальник объявил, что если матросы подойдут к арестному дому, караул выйдет к ним навстречу и сдаст оружие, так как он на стороне большевиков…» И хотя Временное правительство подавило июльское выступление, в этой грозной стихии уже можно было разглядеть будущее.

Но в Царском Селе всего этого не видели.

Мирная жизнь. Он «возделывал свой сад», как учил Руссо. Чистил дорожки, засыпал канавы, сжигал павшие деревья. Это было возвращение в детство. Когда-то он так же работал с отцом в саду. Теперь рядом с ним работали его дети.

«6 мая мне минуло 49 лет, недалеко и до полсотни».

Но ненависть «нового мира» все чаще прорывалась за решетку дворца.

«3 июня… Допиливал стволы деревьев. В это время произошел случай с винтовкой Алексея: он играл с ней, а стрелки, гулявшие в саду, увидели ее и попросили офицера отобрать и отнести в караульное помещение… Хороши офицеры, которые не осмелились отказать нижним чинам!»

В Петрограде распространялись слухи, что царь и Семья – сбежали.

В Царское явился представитель Совета эсер Мстиславский. Приехал один, в грязном полушубке (именно так положено революционерам являться в проклятые царские дворцы), с пистолетом, торчащим из кобуры. Показав мандат, потребовал предъявить ему императора, ибо слухи о бегстве «Николая Кровавого» (так все чаще теперь его называли) тревожат рабочих и солдат.

Охрана возмутилась: «Да что ж, мы пустые комнаты стережем? Император во дворце». Но Мстиславский неумолим: предъявить Николая. Ему нужен этот новый революционный театр: пусть царь предстанет перед ним, эмиссаром революционных рабочих и солдат, как когда-то при поверках в царских тюрьмах представали арестованные революционеры. Иначе революционные солдаты прибудут во дворец.

Совету уступили. Было решено: Мстиславского введут во внутренние покои дворца, он встанет на перекрестке двух коридоров и Николай пройдет мимо него…

Во внутренних коридорах дворца продолжалась прежняя жизнь: в расшитых золотом малиновых куртках и чалмах – арапы, выездные в треуголках, гигантский гайдук, лакеи во фраках… И посреди них – «новый мир», Мстиславский, в грязном полушубке с «браунингом». Щелкнул дверной замок, появился Николай в форме лейб-гусарского полка. Он теребил ус (как всегда, когда волновался или стеснялся). И прошел мимо, равнодушно взглянув на Мстиславского. Но в следующий миг Мстиславский увидел, как глаза царя полыхнули яростью. Он еще не привык к унижениям – человек, 22 года правивший Россией.

Царская Семья становилась опасной картой в борьбе Совета с Временным правительством.

И тогда было принято решение: вывезти Семью из Петрограда.

Они мечтали: их отправят в солнечную Ливадию, но Временное правительство не посмело. Керенский нашел эффектное решение: отправить Царскую Семью в Сибирь, туда, куда цари ссылали революционеров. Избран был Тобольск – место, откуда был родом ее роковой любимец – «Старец». В этом была и скрытая насмешка, и лукавая западня.

Керенский понимал, что она воспримет это как знак судьбы и безропотно покорится.

День отъезда и место держали в тайне. Керенский боялся Совета и толпы – слишком велика ненависть к Семье.

30 июля – день рождения Алексея. В последний раз они сидели за праздничным столом в опустевшем дворце.

Из дневника:

«30 июля, воскресенье. Сегодня дорогому Алексею минуло 13 лет. Да даст ему Господь здоровья, терпения, крепости духа и тела в нынешние тяжелые времена! Ходили к обедне, а после завтрака к молебну, к которому принесли икону Знаменской Божьей Матери. Как-то особенно тепло было молиться ее святому лику со всеми нашими людьми… Поработал на той же просеке: срубили одну ель и начали распиливать еще две. Жара была большая. Все уложено, теперь только на стенах остались картины…»

На следующий день был назначен отъезд. Но час держали в тайне. К вечеру во дворец приехал автомобиль – Керенский привез Михаила.

«31 июля… Последний день нашего пребывания в Царском Селе. Погода стояла чудная… После обеда ждали назначения часа отъезда, который все время откладывался. Неожиданно приехал Керенский и объявил, что Миша скоро явится. Действительно, около 10 с половиной милый Миша вошел в сопровождении Керенского и караульного начальника. Очень приятно было встретиться, но разговаривать при посторонних было неудобно».

Во время встречи с Мишей Керенский сидел в углу, демонстративно заткнув уши, показывая, что он не слышит разговора.

А разговора-то никакого не было: «разговаривать при посторонних было неудобно…» Они молча стояли друг против друга, переминаясь с ноги на ногу, берясь за руки, трогая друг у друга пуговицы – будто пытаясь запомнить.

Они расставались навсегда.

Уходя, Миша попросил проститься с детьми. Но Керенский ему не разрешил. И постарался, чтобы это стало известно: преследовать Романовых было популярно.

Дневник, 31 июля (продолжение):

«Когда он уехал, стрелки из состава караула начали таскать наш багаж в круглую залу. Там уже сидели Бенкендорфы, фрейлины, девушки и люди. Мы ходили взад и вперед, ожидая подачи грузовиков. Секрет о нашем отъезде соблюдался до того, что и моторы и поезд были заказаны после назначенного часа отъезда. Извелись колоссально. Алексею хотелось спать, он то ложился, то вставал, несколько раз происходила фальшивая тревога, надевали пальто, выходили на балкон и снова возвращались в залы. Совсем рассвело, выпили чаю, и, наконец, в 5 с четвертью появился Керенский. И сказал, что можно ехать. Сели в наши два мотора и поехали к Александровской станции. Какая-то кавалерийская часть скакала за нами от самого парка. Красив был восход солнца, при котором мы тронулись в путь… Покинули Царское Село в 6.10 утра».

Пока их везут в двух моторах в наступающем рассвете, зададим себе два вопроса, которые, возможно, и он не раз задавал себе.

Вопрос первый: а что же иностранные родственники? Например, Джорджи Английский, а для всего мира – король Георг, союзник Николая в войне. Который так похож на Ники…

Началось все так понятно… Сразу после ареста английский посол предупредил Временное правительство, что должны быть приняты все меры для обеспечения безопасности Семьи. И Временное правительство с готовностью начало переговоры об отъезде Семьи в Англию. Соглашение было достигнуто уже через несколько дней после их ареста. 23 марта о нем объявили английскому послу. И посол Бьюкенен написал, что «правительство Его Величества и король будут счастливы принять…» и т. д. и т. п.

Да, это было уже в марте, а сейчас самый конец июля… и вместо Англии они едут в Сибирь! Почему? На это есть разные, точнее, кажущиеся разными ответы.

С одной стороны, английский премьер Ллойд-Джордж будет обвинять Временное правительство, которое так и не смогло превозмочь сопротивление Петроградского Совета. А вот другая точка зрения: «Премьер Ллойд-Джордж посоветовал королю Георгу уклониться от приезда Романовых, чтобы ценой жизни своих родственников купить популярность у левой Англии». И это тоже правильно. Ибо и Временное правительство и Англия вели переговоры и выражали всяческие желания и добрые намерения, на самом деле наперед зная, что переговоры эти никогда ни к чему не приведут. Ибо в то время уже состоялся приговор русского общества Царской Семье: была создана Чрезвычайная Комиссия, обвинявшая царя и царицу в измене родине и интересам союзников.

Как же мог Джорджи приютить тех, кого собственная страна собиралась объявить предателями в их общей борьбе? Как же мог выпустить Керенский эту Семью, олицетворявшую «измену» и «проклятый старый режим»? Так что все эти переговоры были еще одной Игрой – в добрые намерения, в успокоение совести.

«Мы искренне надеемся, что у английского правительства нет никакого намерения дать убежище царю и его жене… Это глубоко и справедливо заденет чувства русских, которые вынуждены были устроить большую революцию, потому что их беспрестанно предавали нынешним врагам нашим» – так писала «Дейли телеграф».

После чего по просьбе Георга начались переговоры с Францией о высылке Семьи в Париж. Англия вела эти переговоры, отлично зная, что республиканская Франция никогда на это не согласится.

И еще вопрос. Почему за месяцы их заточения в Царском не было ни одного достоверного заговора, ни одной попытки их освобождения?… Почему?! Все потому же! Тогда был пик непопулярности Семьи. И были тогда только хвастливые, пьяные разговоры очень молодых офицеров.

4 июля Е.А. Нарышкина, статс-дама императрицы (мадам Зизи – как звала ее Аликс), записала в своем дневнике: «Только что ушла княгиня Палей (жена великого князя Павла Александровича. – Э.Р.), сообщила по секрету, что группа молодых офицеров составила безумный проект увезти их ночью на автомобиле в один из портов, где будет ждать английский корабль. Нахожусь в несказанной тревоге…»

Почему в тревоге? Почему проект – «безумный»?

Потому что и Зизи и Палей знают: отношение к Семье таково, что не доехать им ни до какого порта – схватят и убьют по дороге. Впрочем, и никакого английского корабля не было и быть не могло.

Только газеты, вечные изобретатели сенсаций, сообщали очередную таинственную новость о готовящемся побеге царской четы – четы изменников. Часто повторялось это слово «измена» в дни их царскосельского (еще идиллического) заточения.

Из дневника Николая, 27 марта:

«После обедни прибыл Керенский и просил ограничить наши встречи (с Аликс. – Э.Р.) временем еды и с детьми нам сидеть раздельно… Будто бы ему это нужно для того, чтобы держать в спокойствии знаменитый Совет рабочих и солдатских депутатов. Пришлось подчиниться во избежание какого-нибудь насилия…»

Так заработала Чрезвычайная Комиссия.

Долго она будет заседать. И вместе с ней заседал поэт Александр Блок. Он был секретарем Комиссии и приходил в Петропавловскую крепость записывать допросы.

В эти дни камеры Петропавловской крепости напоминали блестящий прием в Зимнем дворце. Кого только не было здесь – весь петербургский свет переселился в Петропавловку: премьер-министры, директора департаментов, военный министр, главы секретной службы…

По ночам поэт писал в свою записную книжку:

«Куда ты несешься, Россия? И от дня и от белой ночи возбуждение как от вина…»

«Манасевич-Мануйлов – омерзительный, малорослый, бритый… Премьер-министр Штюрмер – большая тоскливая развалина, старческие сапоги на резинках… Другой премьер-министр Горемыкин – полный рамолик, о, какой дряхлый – сейчас умрет. Министр внутренних дел знаменитый Протопопов… Военный министр Сухомлинов… Директор Департамента полиции Белецкий – короткие пальцы, жирные руки… лицо маслянистое, словоохотлив… Особенные глаза – узкие, точно в них слеза стоит – такой постоянный блеск».

Некоторые цитаты из показаний, поразивших Блока и занесенных им в записную книжку: «Николай однолюб, никогда не изменял жене…»

«По убеждению Белецкого, никаких политических масонов никогда не было. За масонов сходили оккультисты…»

И наконец, его запись допроса самой Вырубовой:

«Мы зашли к ней в камеру. Она стояла у кровати, подперев широкое (изуродованное) плечо костылем. Она что-то сделала со своим судном – не то сломала, не то набросала туда бумаги (нынешние заботы вчерашней всесильной Подруги. – Э.Р.). Говорила все так же беспомощно, просительно косясь на меня. У нее все данные, чтобы быть русской красавицей… Но все чем-то давно и неисправимо искажено, затаскано».

«Беспомощно?» «Просительно?» А в это время беспомощная Аня из Петропавловской крепости умудряется наладить переписку с самой опасной женщиной в России – с ненавидимой всеми императрицей.

«Председатель: – Знали ли вы, что Распутин был развратный и скверный человек?

Вырубова: – Это говорили все. Я лично никогда не видела. Может быть, он при мне боялся? Знал, что я близко стою от двора. Являлись тысячи народа, масса прошений к нему, но я ничего не видела…

– А вы сами политикой никогда не занимались?

– А зачем мне было заниматься политикой?

– Разве вы никогда не устраивали министров?

– Нет.

– Но вы сводили императрицу с министрами!

– Я даю вам честное слово, что никогда ничего подобного…» И, оглядываясь на все происходившее в камерах, Блок писал: «Никого нельзя судить. Человек в горе и в унижении становится ребенком. Вспомни Вырубову – она врет по-детски, а как любил ее кто-нибудь. Вспомни, как по-детски смотрел Протопопов… как виноватый мальчишка… Сердце, обливайся слезами жалости ко всему, ко всему. И помни, что никого нельзя судить».

Если бы народ мог тогда повторить это вслед за своим поэтом.

Что же сказала в конце концов Чрезвычайная Комиссия? Член президиума Комиссии Александр Романов (очередной однофамилец): «Единственно в чем можно было упрекнуть государя – это в неумении разбираться в людях… Всегда легче ввести в заблуждение человека чистого, чем человека дурного, способного на обман. Государь был бесспорно человеком чистым».

Но Комиссия так и не обнародовала этих размышлений о «чистом человеке». Конечно же (как всегда), это было сделано в интересах Семьи, чтобы не раздувать и без того накаленные страсти, не сталкивать правительство с Советом… Просто через месяц им дозволили быть вместе, а Керенский заявил: «Слава Богу, государь невиновен».

Но никто не постарался, чтобы общество это услышало. Повторюсь: слишком непопулярны они были!

Так что из ворот Александровского дворца выехали в моторах и направлялись на станцию – «кровавый царь и его жена – немка, повинные в измене и пролитой крови русского народа». Вот почему Керенский обставляет такой тайной их отъезд – боится ярости толпы, боится, что «массы» и Совет не позволят увезти Семью из Петрограда…

Александр Блок уже тогда писал в записной книжке: «Трагедия еще не началась, она или вовсе не начнется или будет ужасной, когда они (Семья) встанут лицом к лицу с разъяренным народом (не скажу – с „большевиками“, потому что это неверное название. Это группа, действующая на поверхности, за ней скрывается многое, что еще не появилось)».

Они приехали. Моторы остановились прямо в поле рядом со станцией Александровская. На путях стояли два состава. В составах три с лишним сотни солдат – сторожить и охранять царя и Семью. Это все Георгиевские кавалеры, молодец к молодцу – стрелки из Первого, Второго, Четвертого гвардейских полков. Все в новых кителях, новых шинелях. За будущую службу им обещано жалованье, да еще командировочные, наградные. Во главе всего отряда – Кексгольмского лейб-гвардии полка – полковник Евгений Кобылинский. Боевой офицер – на фронте с начала войны, много раз ранен и возвращался на фронт, и опять ранения приводили его в госпиталь. В Царском Селе он лежал в госпитале в сентябре 1916 года. И тогда «августейшая сестра милосердия» впервые познакомилась с раненым полковником. «Мы посещали его в госпитале, снимались вместе… И потом он – настоящий военный» – так царица напишет Вырубовой. Теперь бывший раненый офицер – хозяин их судьбы.

В рассветном солнце вереница людей заходит в вагоны. В одном составе – охрана. В другом – Семья, 45 человек «людей» и свиты. Больше «людей» и куда меньше свиты согласились разделить изгнание. Еще в начале марта на вокзале в Царском исчезли ближайшие друзья – начальник императорской канцелярии К. Нарышкин, командир императорского конвоя фон Граббе, флигель-адъютант Н. Саблин, принц Лейхтенбергский, полковник Мордвинов… Бежала наутек преданная свита.

И вот с ними едут: гофмаршал князь Долгоруков, генерал-адъютант Татищев и несколько фрейлин царицы. Все, что осталось от их блестящего двора. И еще врач Боткин и воспитатель цесаревича швейцарец П. Жильяр… Остальные – «люди», прислуга…

Керенский нервничает, сам руководит погрузкой – бесконечные сундуки, чемоданы, ящики, грузят мебель… В вагон входит комиссар Временного правительства Макаров – он будет сопровождать Семью в изгнание (у него уже есть опыт: в начале марта он привез из Ставки в Царское арестованного самодержца).

Оба состава должны идти под флагом Красного Креста. С занавешенными окнами они будут проходить мимо больших станций, и на каждой станции комиссар Макаров обязан посылать телеграмму премьер-министру Керенскому. Даже стрелки охраны не знают пока направление маршрута…

По путям к своему вагону идут Николай и Александра. Завершается исход из Царского Села.

Полковник Артаболевский (он был в числе охраны) подробно записал – как они шли к поезду через подъездные пути, по шпалам, как он, поддерживая ее (у нее слабые ноги), осторожно вел к вагону, как она с трудом поднялась на высокую ступеньку и как легко и бодро (гвардеец!) вскочил он на ступеньку вагона.

Это был спальный вагон той самой железной дороги, которую много лет назад, еще будучи наследником престола, он заложил во Владивостоке. Сейчас по этой дороге он отправлялся в изгнание.

В рассветном солнце грузили бесконечные чемоданы. Генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, гофмаршал Василий Александрович Долгоруков, воспитатель Пьер Жильяр, лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, фрейлины царицы Анастасия Гендрикова и баронесса Буксгевден, лектриса Екатерина Шнейдер, две подруги – комнатные девушки Аня Демидова и Елизавета Эрсберг, детский лакей Иван Седнев, дядька наследника матрос Нагорный, повар Харитонов и наш старый знакомец Александр Волков входят в вагон. Служители, лакеи, писцы, парикмахер, гардеробщик, заведующий погребом – вереница челяди заняла свои места в поезде.

Среди стрелков охраны был фельдфебель Петр Матвеев. Сохранились его «Записки» – воспоминания о Николае Романове. Из «Записок» Петра Матвеева:

«Мы увидели, что с царской ветки подходит состав международных вагонов с надписью красными буквами: „Миссия Красного Креста“… мы все так и не знали, куда едем… Лишь повернув от Петрограда, по названиям станций мы поняли, что едем по прямой Северной дороге и везем в сибирские леса и степи бывшего царя».

Сверкая окнами в восходящем солнце, двинулся состав в революцию. В горькую нашу революцию.

Последнее письмо из дворца Аликс отправила Ане. Письмо она писала ночью, поджидая моторы. Аликс умела дружить:

«1 августа. Нам не говорят куда мы едем и на какой срок. Узнаем только в поезде. Но мы думаем, это туда, куда ты недавно ездила – Святой зовет нас туда – наш Друг… Дорогая, какое страдание наш отъезд. Все уложено, пустые комнаты – так больно: наш очаг в продолжении двадцати трех лет, но ты, ангел, страдала гораздо больше…»

Всей Семьей они стояли в окнах вагона и смотрели на Царское в поднимавшемся солнце.

В 6.10 утра исчезает Царское – и вместе с ним вся их прошлая жизнь.

Глава 9. «Благодарю Бога за то, что мы спасены и вместе»

(Сибирский дневник арестанта)

В этих двух составах, неотступно связанных друг с другом, – в одном Семья, свита, «люди», охрана, и в другом – стрелки (охрана) – они устремились в Сибирь.

Из дневника Николая:

«1 августа. Поместились всей семьей в хорошем спальном вагоне… Было очень душно и пыльно – в вагоне 26 градусов. Гуляли днем с нашими стрелками – собирали цветы и ягоды.

2 августа… На всех станциях должны были по просьбе коменданта завешивать окна: глупо и скучно.

4 августа. Перевалили Урал, почувствовали значительную прохладу. Екатеринбург проехали рано утром. Все эти дни часто нагонял нас второй эшелон, со стрелками – встречались как со старыми знакомыми».

Дети и Аликс спали, но он не спал. За занавешенными окнами был вокзал в Екатеринбурге.

4 августа (продолжение):

«Тащились невероятно медленно, чтобы прибыть в Тюмень поздно – в 11.30. Там поезд подошел почти к пристани, так что пришлось только опуститься на пароход. Наш называется „Русь“. Началась перегрузка вещей, продолжавшаяся всю ночь… Бедный Алексей опять лег Бог знает когда!»

В Тюмени их встречали…

Из «Записок» Матвеева:

«Смотрю, открываются двери вагона Романовых. Впереди всех показался Николай. Я обернулся в сторону собравшихся военных властей и вижу, что Романов еще только собирается выходить из вагона, а они стоят все, вытянувшись в струнку, а руки держат под козырек… Как много есть людей, совершенно не проникнувшихся революционным духом!»

В 6 часов утра они отошли от Тюмени на пароходе «Русь». За «Русью» плывут еще два парохода – «Кормилец» и «Тюмень» – на них прислуга и багаж. Караван судов идет по реке Туре.

6 августа они вошли в реку Тобол.

Из дневника:

«Река шире и берега выше. Утро было свежее, а днем стало совсем тепло, когда солнце показалось… Забыл упомянуть, что вчера перед обедом проходили мимо села Покровского – родины Григория».

В самом начале их пути к смерти он опять рядом с ними – бессмертный «Старец».

Камердинер Волков слышал, как она сказала проникновенно: «Здесь жил Григорий Ефимович. В этой реке он ловил рыбу и привозил ее к нам в Царское Село». На глазах ее были слезы.

Они подходят к Тобольску. Четверть века назад – молодым и таким счастливым – так же подплывал он на пароходе…

Из дневника (продолжение):

«На берегу стояло много народу. Значит, знали о нашем прибытии. Вспомнил вид на собор и дома на горе…» Из «Записок» Матвеева:

«На берег высыпал, не преувеличивая, буквально весь город».

Толпа глазела на невысокого человека в защитного цвета рубашке с полковничьими погонами и фуражке с кокардой. Рубашка подпоясана обычным походным ремнем с блестящей медной пряжкой, на груди серебряный Георгиевский крест; шаровары с малиновым кантом и сапоги гармошкой. Рядом – мальчик в фуражке, в солдатской шинели с погонами и нашивками ефрейтора. Она – в черном пальто, и четыре девушки – в темно-синих дорожных костюмах.

Во всех церквах звонили колокола. Комиссары Временного правительства перепугались, что в городе началась монархическая демонстрация. Но это был праздник Преображения Господня.

Из дневника (окончание):

«Как только пароход пристал, начали выгружать наш багаж. Валя (Долгоруков. – Э.Р.), комиссар и комендант (комендантом он называет начальника охраны Кобылинского. – Э.Р.) отправились осматривать дома, назначенные для нас и свиты. По возвращении Вали узнали, что помещения пустые, без всякой мебели, грязны и переезжать в них нельзя. Поэтому остались на пароходе и стали ожидать уже обратного привоза необходимого багажа для спанья. Поужинали, пошутили насчет удивительной неспособности людей устраивать даже помещения и легли спать рано…»

Так они остались на пароходе. Но они были рады воле и этому незнакомому месту.

Только 6 августа, после телеграммы комиссаров о том, что Семья прибыла в Тобольск, было опубликовано официальное сообщение об их отъезде: «По соображениям государственной необходимости правительство постановило: находящихся под стражей бывшего императора и императрицу перевести в место нового пребывания. Таким местом назначен город Тобольск, куда и направлен бывший император и императрица с соблюдением всех мер надлежащей охраны. Вместе с бывшим императором и императрицей на тех же условиях отправились в город Тобольск по собственному желанию их дети и приближенные к ним лица».

Губернаторский дом, где предстояло им жить, после Февральской революции называли в городе Домом Свободы, и улицу, на которой стоял этот дом, – улицей Свободы. Слово «свобода» тогда было очень популярно.

Дом Свободы и стал первым домом их сибирской неволи. (Станция «Дно»… пароход «Русь»… «Дом Свободы»… «Ипатьевский дом» – все это ирония истории?)

Дом Свободы имел два этажа – Семья жила на втором. На первом – столовая и комнаты, где разместилась прислуга. И среди них – камердинер Александр Волков и комнатная девушка Лиза Эрсберг. Был еще полуподвальный, цокольный этаж. Туда снесли вещи.

Весь низ дома был заставлен царскими саквояжами, сундуками, чемоданами. В шкафной стоял сундук, где лежали альбомы с фотографиями. Там был и чемодан темной кожи, где хранились тетради его дневников и письма. Здесь лежало все, что осталось от исчезнувшей жизни.

Пока их «люди» мыли дом, вешали портьеры, расставляли привезенную и чистили купленную в городе мебель, они жили на пароходе и даже плавали на нем, как когда-то на яхте.

Из дневника:

«8 августа. Пошли вверх по реке Иртыш верст за десять, пристали к правому берегу и вышли погулять. Прошли кустами и, перейдя через ручей поднялись на высокий берег, откуда открывался такой красивый вид…»

Это были счастливые дни.

13 августа они переселялись в Дом Свободы.

Татьяна и царица ехали в экипаже, остальные шли пешком. «Осмотрели весь дом снизу до чердаков. Заняли второй этаж… Многие комнаты… имеют непривлекательный вид. (Трудно им после Царского Села. – Э.Р.) Затем пошли в так называемый садик, скверный огород! Все имеет старый, заброшенный вид. Разложил свои вещи в кабинете и в уборной, которая наполовину моя, наполовину Алексея».

Дом Свободы напоминал Ноев ковчег: в большой столовой собирались по вечерам император и императрица несуществующей империи, генерал-адъютант несуществующего императора, обер-гофмаршал несуществующего двора и фрейлины несуществующей императрицы. Именовали друг друга несуществующими титулами: «Ваше Величество… Ваше Сиятельство…» Перед обедом подавали меню на карточке с царским гербом. Неважно, что нехитрые блюда в этих меню. И, как в Александровском дворце, приглашаются к царскому столу господа из свиты: Валя (князь Долгоруков), Илья Леонидович (граф Татищев), Жилик (Пьер Жильяр, гувернер) и Евгений Сергеевич (лейб-медик Боткин). Бал теней, фантастический маскарад разворачивался в сибирском доме. Последний островок 300-летней империи.

«14 августа… Целый день разбирал фотографии из плаванья 1890, 1891 года…»

Он живет в исчезнувшем мире – в том кругосветном путешествии, когда впервые увидел Тобольск… И вот он опять в Тобольске… Круг завершился.

Мирно течет жизнь в тобольском доме.

«9 августа. Утром высидели в саду час, а днем два часа. Устроил себе там висячий турник…»

Это все тот же турник, который доедет с ним до Екатеринбурга… Утром он качается на турнике, днем играет в городки или пилит дрова. За пилкой дров – беседует.

– А ведь это похуже Смутного времени? – пилит дрова Николай.

– Много похуже, Ваше Величество, – пилит дрова князь Долгоруков.

Жильяр и Долгоруков по очереди принимают участие в этой царской пилке дров: устает один, начинает пилить другой. Николай – неутомим. Как он любит движение, как он жаждет любимых прогулок, но…

«22 августа. Такой же дивный день. Досада берет, что в такую погоду нельзя делать прогулок по берегам реки или в лесу. Читали на балконе…»

Теперь у них появилось любимое место.

«Каждое утро пью чай со всеми детьми… Большую часть дня провели на балконе, который весь день согревается солнцем».

С балкона открывается улица Свободы. С улицы Свободы хорошо видно, как рассаживается на балконе Семья: невысокий человек в военной гимнастерке, девочки в белых платьях и величественная дама, тоже в белом, с кружевным зонтиком.

Появление Семьи на балконе – любимое зрелище и главный театр в тихом Тобольске.

Из письма А.Я. Анучина (Магнитогорск):

«Они все выходили на балкон. Особенно, помню, все удивлялись девочкам. Они были стриженые, как мальчики. Мы все думали, что в Петрограде такая мода. Правда сказали потом, что они болели. Все такие хорошенькие, чистенькие… Императрица была важная дама, но немолодая – отец все удивлялся, что, говорит, Григорий в этой старухе нашел?… Отец вместе с Распутиным работал в номерах в тобольской гостинице. Распутин у него гостил».

Тихая, тихая жизнь, но…

«Прогулки в садике делаются невероятно скучными, здесь чувство сидения взаперти гораздо сильнее, нежели в Царском Селе».

Так течет эта нудная жизнь, где все – событие.

«24 августа. Приехал Владимир Николаевич Деревенко с семейством. Это составило событие дня».

Доктор Деревенко – врач Алексея. Но сейчас мальчик здоров. Редкий период в его жизни, когда он так долго здоров. С врачом приехал его сын Коля – ему разрешено по воскресеньям приходить играть с Алексеем.

А она?

Если подняться на второй этаж и пройти по коридору, то первая, самая большая – комната Аликс.

Большую часть дня она проводит здесь или на балконе. Она редко спускается вниз, даже к обеду.

С ней ее любимые книги. Она читает свою Библию со многими закладками и «хорошие книги» (множество духовных книг, которые она привезла с собой).

Их потом найдут на помойке в екатеринбургском доме.

Но сейчас Тобольск. Обычная сцена. Горит камин, хотя еще стоит теплая погода, маленькая собачка лежит на коленях… Звуки рояля: это Татьяна играет в гостиной. И Аликс пишет очередное письмо Подруге:

«Часто почти не сплю… Тело мне не мешает, сердце лучше, так как я спокойно живу. Страшно худа… Волосы тоже быстро седеют».

Дорогой ценой дается ей это «спокойно живу»: она поседела и высохла.

«Мы далеко от всех поселились, тихо живем, читаем обо всех ужасах, но не будем об этом говорить. Вы во всем этом ужасе живете, достаточно этого…»

«Ужасы». О них аккуратно сообщает в письмах Подруга. Растет напряжение вокруг Романовской Семьи. Арестован Миша. Эсер Савинков, бывший террорист, организатор убийства дяди Сергея, теперь – управляющий военным министерством. По его требованию арестованы и Миша, и его жена, «эта женщина» – графиня Брасова (сейчас она ей простила, сейчас ее только жалко). И бедный дядя Павел (и ему она простила все гадкое, что написал он после этой ужасной революции в газетах).

Колесо повернулось: вчера они заключали в тюрьму этих бомбометателей, сегодня бомбометатели заключают в тюрьму их самих. Новый мир.

В это «время ужасов» царица начала мечтать о переезде в Ивановский монастырь. В монастыре началась их династия, пусть в монастыре и закончится.

Существует рассказ-легенда. В конце 1904 года, во время поражений в японской войне, у Николая появилась удивительная идея. Тогда в Синоде возник вопрос о восстановлении на Руси древнего патриаршества. После долгих размышлений и бесед с императрицей Николай решил отречься от престола, принять монашеский сан – и стать Патриархом! Как когда-то в дни Смутного времени был Патриархом его предок Филарет. Но Синод холодно отнесся к этой идее…

И сейчас, в дни торжества нового Смутного времени, как он мечтал жить в монастыре!

Духовным владыкой в Тобольске был архиепископ Гермоген. Когда-то он был ревностным почитателем «Старца», потом стал его заклятым врагом. За это преследовали, отправили в изгнание. Теперь новая власть назначила его архиепископом в Тобольск. И вот сейчас Гермоген стал их надеждой: забыв все притеснения, он готов служить помазаннику Божьему.

Гермоген с восторгом принял их идею. Волкова отправили к игуменье.

В монастыре как раз построили новый дом, и игуменья готовилась принять Семью. Но этому идиллическому изменению судьбы не суждено было сбыться. В сентябре приехал Панкратов, комиссар Временного правительства, и идея была похоронена.

Из дневника:

«1 сентября. Прибыл новый комиссар от Временного правительства Панкратов. И поселился в свитском доме с помощником своим, каким-то растрепанным прапорщиком. На вид рабочий или бедный учитель. Он будет цензором нашей переписки».

(«Свитским домом» он называл дом купца Корнилова – напротив Дома Свободы. Здесь жила свита – Татищев, Долгоруков, доктор Боткин и другие. Здесь жила и дочь доктора Боткина, которая потом опишет все здесь происходившее.)

Комиссар Панкратов был послан в Тобольск в развитие все той же эффектной Игры, которую придумал Керенский: Панкратов просидел в Шлиссельбурге 14 лет, большую часть царствования Николая. И вот Керенский послал его сторожить самого царя.

Аликс увидела в этом все тот же «новый мир»! Каторжник, стерегущий помазанника Божьего… И она не удостаивала взглядом этого странного маленького человечка в большой папахе. Он постоянно видел пренебрежительно-брезгливое лицо, когда, возвращая письма, заходил в ее комнату. Письма, которые она писала Подруге и которые теперь читал (смел читать!) этот революционный цензор. Аликс жила этой перепиской.

В это время в Петрограде выпущенная из Петропавловской крепости Вырубова лихорадочно начинает собирать средства на освобождение Семьи. Она мечтала об их освобождении, и не только мечтала – предпринимала усилия. И ей многое удалось. Смешно, но во всей огромной империи Подруга была, пожалуй, единственной реальной заговорщицей, пытавшейся освободить Семью. Уже в августе она посылает с тайными письмами в Тобольск молоденькую фрейлину царицы Риту Хитрово – подругу Насти Гендриковой и великой княгини Ольги. Аня, как всегда, яростно энергична, но она неопытный заговорщик. Она намекает Рите о таинственной важности писем. И молоденькая Рита воспламеняется: ореол заговорщицы вскружил голову, заработало воображение. И вот уже совершенно доверительно Рита рассказывает своему другу о таинственной организации. Они спасут Семью! Ну и друг Риты в свою очередь рассказывает… А потом…

Из дневника:

«18 августа… Утром на улице появилась Рита Хитрово, приехавшая из Петрограда, и побывала у Настеньки Гендриковой. Этого было достаточно, чтобы вечером у нее произвели обыск. Черт знает что такое!»

«19 августа… Настенька лишена права прогулок по улицам в течение нескольких дней, а бедная Рита Хитрово должна была выехать обратно с вечерним пароходом…»

Она не просто «выехала обратно». Ее привезли в Петроград на следствие. Обвинения были серьезные – искали «казачью организацию». Но ничего не нашли. И Аню Рита не выдала.

В конце августа Подруге удается покинуть Петроград. Она направляется в Финляндию. Но и в пути поддерживает связь с Семьей, и уже вскоре в Тобольске Аликс все знает о злополучном Анином путешествии. Дневник царицы:

«Сентябрь. 7… Аня… была схвачена в Гельсингфорсе и попала на „Полярную Звезду“.

Да, 20 августа Вырубову выслали на поезде из Петрограда в Финляндию (в этом же поезде ехали генерал Гурко, врач Бадмаев и другие). Толпа революционных солдат и матросов окружает поезд в Гельсингфорс: кто-то пустил слух, что в поезде – великие князья. «Дайте нам великих князей! Дайте Романовых!» – неистовствует толпа.

Какова ненависть! Блок был прав: будущее Семьи могло быть прочитано уже тогда, в дни Временного правительства. Гельсингфорский Совет арестовывает Аню, ее отправляют на «Полярную Звезду», где обосновался Центробалт – революционные матросы. Ее сажают в трюм, кишащий паразитами. По заплеванной, в окурках, палубе ее водят на допросы в ту самую гостиную, где когда-то они играли на рояле… Ее мать отправляется к Троцкому. Руководитель могущественного Петроградского Совета, он один мог повлиять на балтийских моряков – «красу и гордость русской революции». Троцкий внял просьбе. «Краса и гордость» отпускает Аню.

Судьба белой царской яхты… Пишет восьмидесятилетний Ф.Г. Пичиенко:

«Мой дядя был офицером на этом судне – на яхте „Полярная Звезда“… После революции он вместе с яхтой благополучно остался в спасительной Финляндии, где и умер… Уже после войны „Полярную Звезду“ из Финляндии пригнали в СССР, и царская яхта служила мишенью для флотских стрельб на Балтике». Так что расстреляли и царскую яхту тоже.

Аня возвращается в Петроград. И снова она в переписке с царицей.

Элегические письма Аликс:

«Милая, родная моя… Да, прошлое кончено, благодарю Бога за все, что было, что получила – и буду жить воспоминаниями, которые никто у меня не отнимет. Молодость – прошла… Мои близкие все далеко-далеко… Окружена их фотографиями, вещами… халат, туфли, блюдечко, образа… Так хотелось что-нибудь послать тебе, да боюсь, пропадет…»

«Ты знаешь, что душой и сердцем я с тобою, разделяю все твои страдания и молюсь за тебя горячо… Погода переменчива: мороз и солнце, потом тает и темно… Ужасно скучно для тех, кто любит длинные прогулки и кто их лишен… Как время летит… Скоро будет девять месяцев, что я со многими простилась… и ты одна в страданьи и одиночестве… Все здоровы, исключая мелких простуд, иногда колено и ручка пухнет. Но слава Богу, без особых страданий. Сердце болело последнее время. Читаю много, живу в прошлом, которое так полно богатых, дорогих воспоминаний… Не падай духом, хорошо бы послать тебе что-нибудь съедобное…»

«Альбомы все оставила в сундуке, грустно без них, но лучше так, а то больно смотреть, вспоминать… Есть вещи, которые отгоняю от себя, убивают оне, слишком свежи еще в памяти… Что впереди не догадываюсь… Господь знает – и по-своему творит… Ему все передаю… Вяжу Маленькому теперь чулки, он попросил пару: его в дырах, а мои толстые и теплые… Как зимой прежде вязала помнишь? Я своим людям все теперь делаю: у папы брюки страшно заштопаны, рубашки у дочери в дырах, у мамы масса седых волос. Анастасия очень толста, как Мария раньше была – большая, крупная до талии, потом короткие ноги – надеюсь, что растет еще. Ольга худая, Татьяна тоже, волосы у них чудно растут, так что зимой без шали бывают… Вспоминаю Новгород и ужасное 17 число… И за то тоже страдает Россия, все должны страдать за то, что сделали, но никто не понимает…»

(«17 число» – день убийства Распутина. Она уверена: большая Романовская Семья и большая страна получили революцию как наказание за «17 число», но… «никто не понимает…»)

Написав о духовном пастыре, который убит, она пишет о заточенном пастыре страны – царе, который предан: «Он прямо поразителен, такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну… Какая я стала старая, но чувствую себя матерью страны, и страдаю как за своего ребенка и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешенья… Ты знаешь, что нельзя вырвать любовь из моего сердца, и Россию тоже… Несмотря на черную неблагодарность Государю, которая разрывает мое сердце… Господи, смилуйся и спаси Россию…»

Неукротимая энергия Подруги… Урок могущества Троцкого не прошел даром. Она продолжает налаживать связи с новым миром. На этот раз – с великим пролетарским писателем – Горьким!

Бедная Аликс с ее принципами никак не может понять новых знакомств Подруги. Она клеймит Горького в своих письмах. Но Аня знает: новые времена, новые имена. И эти новые имена могут ей пригодиться в ее опасном деле.

Она по-прежнему не оставляет «покинутую всеми Царскую Семью». Она действует.

С нетерпением ждет она известий от некоего Бориса Соловьева, которого отправила в Тобольск сразу вслед за Семьей.

В Доме Свободы наступает эра комиссара Панкратова. «Маленького человека», как насмешливо будет звать его Николай.

– Вы сами так много испытали, вы сумеете выполнить свою задачу с достоинством и благородно, как и подобает революционеру. Вы и вверенная вам охрана будете сторожить и охранять бывшего царя и Семью, пока участь его не решит Учредительное собрание, – напутствовал его Керенский.

14 лет в одиночном заключении в Шлиссельбургской крепости просидел революционер Панкратов, потом путешествие в сибирскую ссылку, этапы под суровым конвоем, поселение в Вилюйске… И вот он – надзиратель над царем!

В отличие от императрицы деликатный Николай безукоризненно вежлив с комиссаром. Но главным содержанием их бесед постепенно становится просьба (точнее, мечта) Николая: «Ну почему вы не отпустите нас погулять в город? Неужто вы боитесь, голубчик, что я убегу?»

Панкратов записал весь этот разговор. «Маленький человек» не ощущает скрытой насмешки. Он отвечает серьезно:

– У меня нет в том ни малейшего сомнения, Николай Александрович. И вообще, попытка побега только ухудшила бы положение – и ваше и вашей семьи (все-таки – предупреждает, на всякий случай!).

– Ну так в чем же дело, милостивый государь? Я уже бывал в Тобольске в дни своей юности, я помню, это очень красивый город, и мне так хотелось бы осмотреть его – вместе с семьей.

Но комиссар не разрешает прогулку.

Из дневника: «На днях Е.С. Боткин получил от Керенского бумагу, из которой мы узнали, что прогулки за городом нам разрешены… Панкратов, поганец, ответил, что теперь о них не может быть речи из-за какой-то непонятной боязни за нашу безопасность…»

Панкратов не хотел огорчать царя. Он не объяснил ему «непонятную боязнь»: вся его канцелярия была завалена письмами, телеграммами со всех концов России. С угрозами и похабщиной. Посылали гнусные изображения царицы и Распутина. И что особенно тревожило комиссара – немало писем было из Тобольска. Солдаты, ушедшие с фронта, слонялись по городу. Голодные и ожесточенные – «которые из-за царя кровушку проливали»… Нет, он не мог выпустить Семью в город.

И за это Николай его не любил.

И свита – то есть Долгоруков и Татищев – к изумлению Панкратова, также ничего не понимала. Они не переставали требовать разрешить царю прогулки, они указывали на обещание Керенского… Меж тем их собственные прогулки по городу уже начали вызывать ропот. Солдатики на улице со смешком предупреждали комиссара, что, если князь Долгоруков не перестанет шататься по городу, они его для начала – изобьют. Разгулялась Русь…

Добрейший Панкратов (Керенский в нем не ошибся) переживал неприязнь Николая. Он простил ему крепость и 14 загубленных лет своей жизни. Сейчас он был для него просто отец большой семьи, совершенно не понимающий этой новой страшной жизни. Панкратов привязался к его детям, он подарил княжнам свою книгу о заточении и странствиях по Сибири. Они читали ее вслух. Панкратов даже вызвался быть учителем географии Алексея… И все-таки Николай не любил его.

Он не мог забыть: это был революционер, один из тех, кто убил деда и кто создал весь этот нынешний ужас – Смутное время.

Так же как не смогли они простить новому обитателю Зимнего дворца – Керенскому, несмотря на все его заботы…

В бумагах доктора Боткина есть длинное стихотворение, видимо пользовавшееся в те дни большим успехом в Доме Свободы. Стихотворение написано элегантным почерком, похожим на почерк императрицы. Вот оно:

Шепот зеркал

Зеркала в тиши печальной

Зимнего дворца,

Отражают взгляд нахальный

Бритого лица.

В каждом зале, безразлично,

В каждом уголке,

На свое глядит величье

Некто в пиджаке.

И, предавшись ослепленью,

Мнит герой страны,

Что в покорном преклоненье

Пасть пред ним должны.

Что дорога славы пышной

Перед ним легла,

Но в ответ ему чуть слышно

Шепчут зеркала:

«Что твои пустые речи,

Дерзостный пришлец,

Торжеством былых столетий

Защищен дворец.

Славна сила и нетленна

Царственных теней.

Не прогонит гость мгновенный

Вековых гостей…

Брось! Забудь, пока не поздно,

О венце царя,

Встанет скоро, встанет грозно

Желтая заря».

Так, свидетели былого,

Чуть настанет мгла —

О грядущей правде слово

Шепчут зеркала.

Тобольск, 1917.

И еще: для Николая Панкратов – типичный штатский, осмелившийся руководить солдатами. Николай, как истинный гвардеец, не жаловал людей без военной выправки.

Вот почему он так и остался для него – «маленьким человеком».

И солдаты охраны, вслед за Николаем, презирали добрейшего комиссара. Практически солдаты подчинялись в это время только полковнику Кобылинскому.

Полковник Кобылинский был назначен комендантом в Царское Село генералом Корниловым. Кобылинский зарекомендовал себя преданным сторонником Февральской революции и Думы.

Но за это время полковник очень изменился. Нет-нет, он старался исполнять свой долг, но… странное очарование Николая… его мягкость, деликатность… и эти прелестные девочки, и беззащитная в своей надменности несчастная императрица… Таков теперь для полковника портрет этой Семьи. И он все больше начинает ощущать – ответственность за их судьбу.

«Я отдал вам самое дорогое, Ваше Величество, мою честь», – с полным правом он скажет Николаю в конце своего пребывания рядом с Семьей. Полковник становится самым близким человеком к Николаю и Семье.

Итак, в тихом городке, где единственной военной силой были эти 330 стрелков, охранявших Семью, их командир – всей душой на стороне царя.

И вот здесь возникает одна из загадок.

Начальник охраны – с царем. Стрелки («хорошие стрелки», как их зовет Николай) получают от Семьи бесконечные подарки, большинство в охране – «хорошие стрелки». Дочь доктора Боткина совершенно определенно пишет: «В эти месяцы (то есть с августа до Октябрьского переворота. – Э.Р.) семья могла бежать». И охрана, безусловно, помогла бы им.

Тихий Тобольск, влияние архиепископа Гермогена – все должно было способствовать успеху бегства.

Возможно, Керенский и посылал их в Тобольск с тайной мыслью создать им условия для освобождения (как бы их бегство упростило его жизнь!). Может быть, оттого он избрал добродушнейшего Панкратова надзирать за Семьей.

И все-таки они не бежали. Но почему?

Заместителем Кобылинского в охране был некто капитан Аксюта. Он заведовал хозяйством всего отряда – личность весьма заметная. Когда случится Октябрьский переворот и в газетах появятся сведения о возможном освобождении царя, «Известия» опубликуют ответ из Тобольска – где от имени стрелков охраны письмо подпишет капитан Аксюта (7 ноября 1917 года).

Через два года, в разгар Гражданской войны, в 1919 году, белый офицер граф Мстислав Гудович был проездом в заштатном городе Ейске.

Здесь, в Ейске, граф Гудович увидел знакомое лицо. Это и был капитан Аксюта, с которым граф был знаком еще по службе в Царском Селе.

Аксюта пригласил его на ночлег в свой дом и всю ночь рассказывал графу о житье Царской Семьи в Тобольске. Подробно описал Аксюта и всю историю отъезда Царской Семьи из Тобольска. И как перед отъездом они передали ему: царица – жемчужное ожерелье и бриллианты, а Государь – свою шашку. Вещи эти Аксюта спрятал в окрестностях Тобольска в тайнике. Об этом тайнике знают теперь только двое: он сам и генерал Деникин, которому он все рассказал на дознании (Аксюта был арестован по возвращении из Тобольска, его обвинили в большевизме, но выпустили, не найдя за ним никакой вины).

Этот ночной рассказ Аксюты мы можем проверить – по дневнику царя.

2(15) апреля 1918 года, незадолго до отъезда царя из Тобольска, в доме был обыск, и результаты этого обыска царь записал в дневнике:

«2 апреля. Утром комендант с комиссией из офицеров и двух стрелков обходил часть помещений нашего дома, результатом этого „обыска“ было отнятие шашек у Вали и Жильяра, а у меня кинжала…»

Но как и князь Долгоруков и даже месье Жильяр, царь, конечно же, взял с собой гордость военного – шашку. Но у него шашку не отняли. Значит, кто-то его предупредил об обыске и кому-то он отдал ее на сохранение. И этот кто-то, видимо, действительно был капитан Аксюта.

Но безнадежно далек южный городок Ейск от затерянного в сибирских пространствах Тобольска. И вряд ли в кровавом месиве Гражданской войны кому-то из двух посвященных удалось достичь тайника…

Итак, мы можем доверять свидетельствам капитана Аксюты. Вот почему так интересен его ответ на важнейший вопрос, который задает ему Гудович: «Почему вы не дали возможности бежать Государю?»

Аксюта отвечает, что у них с полковником Кобылинским был проект освободить Государя, но тот отказался, сказав: «В такое тяжелое время, переживаемое Россией, ни один русский не должен покидать Россию. И я не собираюсь куда-либо бежать и буду ожидать здесь своей участи…»

Отражение тех же мыслей мы найдем в «Воспоминаниях» Панкратова, где он рассказывает о беседе с одной из великих княжон:

«– Папа читал вчера в газетах, что нас вышлют за границу, как только соберут Учредительное собрание. Это правда?

– Мало ли что пишут в наших газетах!

– Нет-нет. Папа говорит – мы лучше в России останемся. Пусть нас сошлют подальше в Сибирь».

Что же Аликс?

Неужели она смирилась, «Шпицбубе» – вечная забияка? Никогда! Тысячу раз – никогда. Но она не собирается бежать, как несчастная арестантка – из милости охраны. Она продолжает верить в освобождение Народом и Армией. Она по-прежнему живет мечтами и собирается бежать в окружении «300 офицеров»!

Она рассказывает Жильяру об этих 300 офицерах, которые собрались в Тюмени и готовятся их освободить.

Этот миф был создан… «Святым чертом». Да, уже за гробом он опять сумел обмануть ее.

Осенью в Тобольске появился Борис Соловьев. Он был послан Вырубовой и приехал вслед за ними…

«Скука зеленая»

(Царь играет Чехова)

Но вернемся к дневнику Николая.

Тянется, тянется время… Долгожданное вино, прибывшее из Царского Села, вылили из бочек на пристани. (Как мухи на сладкое, слетелись на пристань серые шинельки, заслышав о вине. И, боясь «визита» солдатиков в Дом Свободы и чтобы не было кривотолков, повелел Панкратов все вино уничтожить…) Из дневника:

«Было решено все вино вылить в Иртыш… Отъезд телеги с ящиками вина, на которых сидел помощник комиссара с топором в руках… мы видели из окон перед чаем».

Тогда же случилась и неудачная попытка генерала Лавра Корнилова свергнуть в Петрограде правительство Керенского, захватить власть: «5 сентября… Видно в Петрограде неразбериха большая… По-видимому из предприятия генерала Корнилова ничего не вышло…»

В заточении эти события соразмерны, разве что огорчение от потери вина больше.

17(17!) сентября, незадолго до Октябрьского переворота, Николай заканчивает 50-ю тетрадь дневника – последнюю, которую он доведет до конца. И начинает новую, которую допишет только до середины… 51 – нумерует ее царь. «Начата в Тобольске». «18 сентября 1917 года. Понедельник».

Этой записью начинается роковая последняя тетрадь. «Осень в этом году здесь замечательная. Сегодня в тени было 15 градусов, и совсем южный теплый воздух. Днем играл с Валей в городки, чего не делал много лет… Нездоровье Ольги прошло, она сидела на балконе долго с Аликс… Написала мама письмо через цензуру Панкратова».

Продолжается монотонная жизнь. И они развлекают себя любительскими спектаклями. Месье Жильяр и, конечно, девочки, и сам царь – актеры. «Репетили пьесу… Сыграли очень дружно маленькую пьесу… много смеху было».

Николай выступает в главной роли в чеховском «Медведе». Он играет «нестарого помещика», приехавшего получать долг у вдовушки с ямочками на щеках и влюбившегося в нее.

«18 февраля… Шла наша пьеса („Медведь“), в которой играли: Ольга, опять Мария и я. Волнений в начале представления было много, но, кажется, сошло хорошо».

Он стоит на коленях перед Ольгой, играющей вдовушку. «Люблю, как никогда не любил: двенадцать женщин я бросил, девять бросили меня, но ни одну я не любил так, как вас».

Можно представить смех сидящих в зале при этих его словах. Смеется даже Аликс. Как она теперь редко смеется!

Там же, в красном с золотом томике чеховских пьес (издание Маркса), находившемся в тобольском доме, вместе с «Медведем» были напечатаны «Три сестры» и «Вишневый сад»…

Я все воображаю их голоса – там, за дверью комнаты, где живет царица. Горит камин, но холодно. Сибирские морозы. Николай мерным гвардейским шагом меряет комнату, Ольга и Мария готовят роли… А царица, как всегда, полулежит в кресле-каталке. Ее скорбный профиль.

Голос Ольги: – Сегодня Евгений Сергеевич (доктор Боткин. – Э.Р.) рассказал на прогулке, что где-то в этих краях находится усадьба, которую описал писатель Чехов в пьесе «Три сестры».

Голос Аликс: – Я думаю, вернее будет сказать – «находилась». Все усадьбы давно сожгли.

Ольга: – Папа любит Чехова, и почему бы нам не сыграть большую пьесу «Три сестры»?

– Неудачная мысль. – (Это Аликс. Это ее голос.) – Я хорошо ее помню: эти «три сестры» все жаловались, как им плохо живется, все ждали будущего… Надеюсь, они довольны теперь тем, что получили?

Ольга смеется, а может быть, это Мария смеется.

– У господина Чехова есть еще пьеса: продают старинное имение. Там есть сцена: госпожа – хозяйка имения, спрашивает: «Кто купил наше имение?» И тогда мужик, сын их бывшего лакея, гордо кричит ей: «Я купил». – (Это голос Ольги.)

– Ну что же, эта пьеса очень ко времени. И почему бы, действительно, не сыграть ее вам? – (Голос царицы.)

– А кто же будет играть сына лакея? – (Это Мария.)

– Эту роль сейчас сыграют многие. Множество лакейских детей заправляют теперь поместьями, которые они еще не успели сжечь.

– Там есть еще недоучившийся студент.

– На эти роли вам уже актеров не сыскать. Все в Петрограде комиссарами.

– О нет, здесь ходит такой… В студенческой тужурке, и все время норовит столкнуться с Татьяной в коридоре. Я сама видела. – (Это, конечно, опять смешливая Анастасия.)

Мы запомним эту фразу о студенте в тужурке. Мы его еще вспомним: молодой человек в студенческой тужурке, который бродил по дому зимой 1918 года.

– Кстати, Ваше Величество. И у меня в этой пьесе тоже возможна роль. – (Это его голос с гвардейским акцентом – то есть с неожиданными ударениями, как при словах команды.) – Я хорошо помню эту пьесу: там есть человек, с которым все время случаются беды. До смешного все идет прахом. И все называют его – «Тридцать три несчастья»…

Я слышу их голоса – там, в темноте, в исчезнувшем доме, в исчезнувшем времени.

«Тошно читать… что произошло в Петрограде и Москве!»

И наступил Октябрь.

Засыпанный снегом Тобольск дремал, и никто не знал о событиях в Петрограде. Просто вдруг перестали приходить газеты. В эти дни он читал «1793 год» Гюго.

«10 ноября. Снова теплый день – дошло до нуля. Днем пилил дрова. Кончил 1 том „1793 год“…»

Эту книгу он, конечно же, не читал вслух. Но Аликс не могла не увидеть ее. И не могла не вспомнить: Версаль, Консьержери, казнь королевской четы…

«11 ноября. Давно газет уже никаких из Петрограда, не приходило также и телеграмм. В такое тяжелое время это жутко».

17(17!) ноября он узнал о захвате власти большевиками.

«17 ноября… Тошно читать описание в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и Москве! Гораздо хуже и позорнее событий в Смутное время».

Комиссар Панкратов записал в эти дни:

«Он был очень угнетен, но более всего угнетен… разграблением винных подвалов в Зимнем дворце.

– Неужели господин Керенский не мог приостановить это своеволие?

– По-видимому, не мог. Толпа, Николай Александрович, всегда остается толпой.

– Как же так? – вдруг желчно спросил царь. – Александр Федорович поставлен народом. Такой любимец солдат… Что бы ни случилось – зачем разорять дворец, зачем допускать грабежи и уничтожение богатств?»

Они не поняли друг друга – старый революционер и бывший царь. Царь говорил не о подвалах, он говорил о «грабежах» и «своеволии», о бессмысленном и беспощадном бунте черни.

Жильяр вспоминал, как в первые дни заточения в Царском Селе царь был странно доволен… и тот же Жильяр записал в Тобольске, как, узнав о разгроме Корнилова, а потом о падении Временного правительства, – Николай все чаще жалел о своем отречении. Смутное время…

Наступил их последний Новый год.

Стояли лютые морозы, мальчик ложился спать, укутанный всеми одеялами. Комната царевен стала ледником. Теперь все они допоздна сидели в комнате матери, где горел маленький камин.

«Скучно! Сегодня как вчера, завтра как сегодня. Господи, помоги нам! Господи, помилуй!» – это записал Алексей в своем дневнике.

«2 января… День стоял серый, нехолодный… Сегодня скука зеленая!» – это записал его отец.

Елку поставили прямо на стол. Сибирскую ель – но без игрушек. Суровая елка 1918 года. Последняя их елка. В Рождество они приготовили друг для друга маленькие подарки. Татьяна подарила матери самодельную тетрадь для дневника: это был жалкий блокнотик в клеточку, который она заключила в сшитый ею матерчатый переплет любимого матерью бледно-сиреневого цвета (из куска шарфа императрицы).

На обложке она вышила «свастику», любимый знак матери.

Я раскрываю этот дневник – сиреневую обложку. На обороте обложки написано Татьяной по-английски: «Моей любимой дорогой мама с лучшими пожеланиями счастливого Нового года. Пусть будет Божье благословение с тобой и защищает оно тебя всегда. Любящая дочь Татьяна».

Теперь Аликс могла начать свой последний дневник, который ей тоже не суждено закончить.

В новогоднюю ночь 31 декабря она записала: «Благодарю Бога за то, что мы спасены и вместе и за то, что он весь этот год защищал нас и всех, кто нам дорог».

Роковым должен был стать этот год для них, если верить преданиям.

В тобольском доме царь читал книгу некоего Сергея Нилуса, которую привезла с собой царица. Жена этого Нилуса была с ней знакома. На свадьбу Нилусов царица подарила им в благословение икону и самовар со своими инициалами.

Все это к тому, что Нилусы были вхожи во дворец и знали многое. В своей книге «На берегу Божьей реки» Нилус написал о предании, которое рассказала ему камер-фрау императрицы госпожа Герингер.

В Гатчинском дворце хранился ларец: он был заперт на ключ и опечатан. Внутри него находилось нечто, что было положено туда еще вдовой убитого императора Павла I – Марией Федоровной. Она завещала открыть ларец императору, который будет править Россией через 100 лет после убийства ее мужа. Срок этот наступал в 1901 году. Царь и царица – тогда совсем молодые люди – готовились к поездке за ларцом, как к забавной прогулке. Но возвратились они, по словам камер-фрау, «крайне задумчивые и печальные». «После этого, – рассказывала Герингер, – я слышала, что Государь упоминал о 1918 годе, как роковом для него и династии».

Скорее всего, это затейливая легенда – но холодный дом… пустая елка на большом столе – в этой встрече их последнего, 1918 года, было что-то роковое.

Игра из гроба

И действительно, в это время уже началось.

Это случилось накануне Нового года.

В церкви Покрова Богородицы, куда в сопровождении конвоя на первый день Рождества первого революционного года пришла Семья, заканчивалась торжественная служба. И вдруг в переполненной церкви зазвучали когда-то столь знакомые, еще не забытые слова. Дьякон торжественно возгласил: «Их Величеств Государя Императора и Государыни Императрицы»… а потом пошли имена их детей, и все с прежними титулами… а в конце мощно зазвучал дьяконский бас: «Многие лета!» Так в тобольской церкви, впервые после Февральской революции, было возглашено древнее «многолетие» Царской Семье.

Церковь ответила гулом. Старший конвоя и комиссар Панкратов, дождавшись конца службы, вызвали дьякона. Дьякон сослался на распоряжение священника отца Алексея. «За косы его да вон из церкви!» – ярился стрелок конвоя.

И уже на следующий день Тобольский Совет, возглавляемый большевиками, создал следственную комиссию. Обвиняли Панкратова, требовали ужесточить режим, и впервые зазвучало: «Романовых в тюрьму!» Взялись и за священника. Но архиепископ Гермоген не отдал на расправу отца Алексея – он выслал его в один из дальних тобольских монастырей.

Как все поразительно увязано в Романовской истории… Имя «Гермоген» стоит у истока Романовской Династии. В Смутное время Патриарх Гермоген бросил клич – изгнать поляков из Руси. За то был ими заточен и принял мученическую смерть.

И вот через 300 лет архиепископ с тем же именем – Гермоген – здесь, в Тобольске, при последних Романовых. «Владыка… Ты носишь имя Святого Гермогена. Это предзнаменование», – писала ему вдовствующая императрица. Она ждала решительных шагов от решительного архиепископа.

Императрица-мать была права. Это было предзнаменование: предзнаменование конца. Круг истории завершился.

В это время русская церковь вела себя независимо. Тон задавал Патриарх Тихон.

В начале 1918 года он предал анафеме большевиков. В это же время через Гермогена Патриарх послал просфору и свое благословение низложенному царю. И многие пастыри (и в том числе Гермоген в Тобольске) вели себя под стать Патриарху.

Большинство из них погибнет в дни Красного террора… Но сейчас конец 1917 года. Еще оставалась в городе власть, установленная Февральской революцией. Еще велика сила тобольского архиепископа: Гермоген отказывается признать виновным отца Алексея. И с вызовом пишет Совету: «По данным Священного Писания… а также истории находящиеся вне управления страной бывшие императоры, короли и цари не лишаются своего сана». Он писал о сане, дарованном Богом, над которым не властно мирское.

В это время Гермоген хотел и мог помочь Семье бежать. Сибирь, тайные тропы, дальние монастыри, похожие на крепости, реки со спрятанными лодками…

Но Аликс! Нет, она не может вручить судьбу Семьи заклятому врагу «Старца».

«Гермоген каждый день служит у себя молебен для папы и для мамы», – пишет она Подруге. «Папа и мама» – так называл их Распутин… Отдавая должное Гермогену, она, тем не менее, даже в этой строчке, даже хваля Гермогена, подсознательно вспоминает «Старца», ненавидевшего его. Нет, она не может…

Так, за гробом Распутин не дал им соединиться, может быть, с единственным человеком, который мог им реально помочь. Вместо этого «Святой черт» направил к ним другого посланца.

Осенью 1917 года в Тобольске появляется Борис Соловьев («Боря», как будет звать его царица в письмах к Подруге).

Отец «Бори» – казначей Святейшего синода. Мать входила в кружок самых верных прозелиток «Старца».

Впоследствии, создавая свою биографию, Борис Соловьев расскажет о своих приключениях. Сначала он учился в Берлине, потом оказался в Индии. В Индии он теософ – последователь знаменитой Блаватской.

Во время войны Соловьев сумел остаться в Петрограде, устроившись в запасной пулеметный полк. Он – частый гость на квартире Григория Распутина. И здесь он знакомится с его дочерьми Варварой и Матреной. После Февральской революции завсегдатай распутинского кружка оказывается… в революционном Таврическом дворце. Прапорщик привел своих солдат присягать Думе. Теперь он обер-офицер в Думской военной комиссии. Последователь Распутина становится революционером.

В это время Подруга начинает собирать деньги для Семьи. Деньги дают охотно, лучше давать деньги, чем самим принимать участие в заговорах. И, кроме того, деньги давать нужно: а если вдруг все опять – повернется?!

У графа Бенкендорфа и Ани скапливаются большие суммы для Семьи. И когда появились деньги, из водоворота петроградской жизни выскакивает Соловьев.

Его прошлое говорит за него. Его рассказ о том, как солдаты силой привели его присягать в Думу, Вырубова должна была слушать с усмешкой – ей не нужны оправдания. Именно так и надо теперь действовать, чтобы выжить. Она оценила его поступок. Она решает поставить на Соловьева.

Вряд ли у Ани был опыт постижения характеров. Тем более что всю свою жизнь Аня была занята постижением одного характера – императрицы. Соловьев получает от нее письма к царице и большие деньги.

Уже осенью Соловьев – в Тобольске. Здесь он легко налаживает связь с Семьей. Главным его агентом и становится тот самый отец Алексей, который на Рождество прикажет провозгласить многолетие Царской Семье. Он часто совершал богослужения в Доме Свободы. Через него Соловьев и передает царице свои письма.

Вот тут он ошибся. Да, царица уважала отца Алексея. Но все-таки знала: отец Алексей – от Гермогена… И оттого все предложения Соловьева, переданные через священника, встречены не более чем с осторожностью. Без всякого энтузиазма отнеслась она и к его проектам организовать их бегство. За нее ответил Николай (точнее, она предложила ему ответить): надо избегать опасностей, которые непременно возникнут для детей при любых попытках освобождения.

Уезжая из Тобольска, Соловьев придумал свою Игру. И осуществил ее при помощи, видимо, ничего не подозревавшего отца Алексея. Поверил Соловьеву простодушный священник, что провозглашение «многолетия» Семье станет его подвигом (но безопасным подвигом, ибо защитит его власть Гермогена).

А в результате этого «многолетия» и случилось то, чего так добивался Соловьев: закончилось спокойное житье Семьи, и теперь уже многое будет толкать их к бегству, заставлять искать его помощи… Опять Игра? Сколько еще будет – этих хитроумных Игр с последним царем! Но в основе всех их с утомительным однообразием будет одно и то же – провокация!

А пока Соловьев возвращается в Петроград. И, вероятно, жалуется Ане на недоверие царицы и невозможность организовать побег. И Аня (она знает свою царственную подругу) подает Соловьеву блестящую мысль: жениться на дочери «Старца». Это станет его пропуском к сердцу Аликс. Соловьев женится немедля.

Впоследствии у Соловьева и его жены, арестованных белогвардейцами в Чите, были конфискованы дневники. Вот что писал новобрачный: «Продолжая жить с ней, надо требовать от нее хотя бы красивого тела, которым, к сожалению, не может похвастаться моя супруга. Значит просто для половых сношений она служить мне не может, есть много лучше и выгоднее ее…» Отношения ясны…

С Матреной Соловьев возвращается в Сибирь, в Покровское, и здесь как бы соединяется с образом «Старца». И только после этого он связывается с Домом Свободы.

Теперь его ждет совсем иной прием… За ним встала любимая тень: муж его дочери хочет спасти их. В этом, конечно, Аликс увидела великий знак. Имя «Старца», как всегда, перенесло ее в знакомый фантастический мир: Могучее Воинство ведет к ним из-за гроба ее Григорий.

Всей душой она поверила в Соловьева.

И уже бережливая Аликс сама щедро переправляет ему царские драгоценности для их освобождения.

В Петрограде Вырубова посылает в помощь Соловьеву еще одного офицера – Сергея Маркова. Марков – «крымец», то есть офицер Крымского конного полка, шефом которого была императрица. Аня знает – фигура Маркова должна завоевать доверие романтической Аликс: офицер ее полка спасает свою императрицу!

12 марта Аликс радостно записывает в дневнике: «Была на балконе, видела: прошел мой экс-крымец Марков, также Штейн…»

Кто такой Штейн, о котором пишет Аликс? Это легко узнать из дневника царя – Николай, как всегда, все записал в своем дневнике (и то, что не надо было ни в коем случае записывать):

«12(25) марта: Из Москвы вторично приехал Влад[имир] Ник[олаевич] Штейн, привезший оттуда изрядную сумму от знакомых нам добрых людей, книги и чай. Он был при мне в Могилеве вторым вице-губернатором. Сегодня видели его проходящим по улице».

Штейн, посланец Подруги и Бенкендорфа, действительно привез большую сумму – на жизнь и на освобождение.

Но главное – «мой экс-крымец»! Аня рассчитала безошибочно: Аликс в восторге. Они соединились – посланец «Старца» и посланец доблестных русских офицеров, верных своей императрице (один из Могучего Воинства). И вот тогда после очередного письма Соловьева она начинает бредить «Тремястами офицерами», «которые собрались где-то в Тюмени». Близится, близится освобождение.

В отличие от Соловьева, Сергей Марков – отнюдь не проходимец. Он истинно предан «покинутой Царской Семье» (так он назовет потом свою горькую книгу).

Соловьев устраивает совещание с Сергеем Марковым и еще одним офицером, явившимся от Вырубовой, – Седовым. Он рассказывает им о «перевальных офицерских группах», которые уже созданы на всем пути от Тобольска до Тюмени, – они будут передавать друг другу Царскую Семью во время бегства. Он сообщает им, что контролирует телефоны самого Совета. Вдохновенная хлестаковская речь кончается убедительным знакомством: Соловьев представляет им шкипера, который должен увезти на пароходе Семью…

Кто исполнял роль шкипера, осталось тайной Соловьева. Но деньги, привезенные Штейном, и царские драгоценности продолжают перекочевывать из Дома Свободы к пройдохе.

Аликс заражает своей верой. Даже разумный Жильяр решает «держаться наготове на случай всяких возможностей».

Когда в марте 1918 года на улице Свободы зазвенели колокольцы и на удалых тройках с бубенцами с гиканьем и свистом проехали вооруженные люди, Аликс, глядя в окно, восторженно шептала: «Какие хорошие, русские лица!» Она уже видела: они пришли! Могучее Воинство, 300 офицеров, о котором столько писал ей посланец «Старца».

На самом деле в тот день в город въехали удалые красногвардейцы из города Омска – устанавливать в Тобольске большевистскую власть. И в тот день окончилось идиллическое время их заключения. С бубенцами, гиканьем и свистом ворвался в тихий Тобольск послеоктябрьский мир.

Так Распутин уже после смерти еще раз погубил Семью.

«Не было вообще никаких офицерских групп для освобождения Царской Семьи! Были лишь разговоры», – будет утверждать в своих воспоминаниях Татьяна Боткина – дочь милейшего Евгения Сергеевича, разделявшая с ним изгнание. И приведет примеры: уже после того, как царя заставили покинуть Тобольск, – она спросила одного из местных монархистов:

– Почему ваша организация ничего не предприняла?

– Мы сорганизовались, чтобы спасти Алексея Николаевича. Но вот подошло время отъезда из Тобольска Алексея и великих княжон. И опять она задает тот же вопрос.

– Помилуйте, ведь мы могли себя обнаружить, нас бы всех красноармейцы переловили.

«Таких было много», – печально заключает дочь Боткина.

Соловьева Боткина считала попросту провокатором. Как и многие в Доме Свободы…

Но кто смел выступить против зятя Распутина?

Был ли действительно Соловьев большевистским агентом? Вряд ли. Скорее, они просто были удобны друг другу: ЧК и Соловьев. Были две Игры, разыгранные с участием ничего не подозревавшей Семьи. Игра в заговор – театр, организованный Борисом Соловьевым, попросту обокравшим Семью. И еще одно представление, которое включило в себя соловьевскую выдумку, объявив его лжезаговор истинным, чтобы сделать его потом чуть ли не главным доказательством необходимости скорейшего перевода Царской Семьи из тихого Тобольска.

Эта вторая Игра рождена была в красной столице революционного Урала – в городе Екатеринбурге.

Глава 10. «Товарищи»

Вторая игра. Действующие лица: товарищ Филипп

В апреле 1917 года у особняка Кшесинской стоял караул кронштадтских матросов: во дворце любовницы Николая собралась конференция большевиков. «Большевички» – так их презрительно называли. Но не зря ощущал тогда их странную (страшную) силу поэт Блок.

Еще недавно они гнили в ссылках, скитались в безнадежной эмиграции по европейским городам. Теперь они разговаривали о власти над шестой частью света.

«Партия, которая не хочет власти, недостойна называться партией» (Троцкий).

На этой Апрельской конференции встретились два старых друга – Свердлов и Голощекин… Вот он стоит на фотографии, Исай Голощекин – обрюзгшее от бессонных ночей, от дурной еды лицо. И, конечно же, с бородкой. Они все с этими бородками – Ленин, Свердлов, Троцкий, Каменев… Ему за сорок… Старик – по меркам революции.

Он готовился стать зубным врачом, но стал профессиональным революционером. Партийные клички – «товарищ Филипп», «Жорж»… Кличка «Филипп» стала его именем. С 1912 года «товарищ Филипп» – член большевистского ЦК. В 1913 году, когда Николай праздновал 300-летие династии, его будущий убийца был схвачен полицией и выслан в Туруханский край на 5 лет под гласный надзор полиции. В сентябре 1914 года в ссылке он встречается с другим видным большевиком – Яковом Свердловым. Свердлова и Голощекина «связывала не только общность взглядов, но и личная дружба», – писала в своих «Воспоминаниях» жена Свердлова. Из Туруханской ссылки обоих друзей освободил Февраль 1917 года.

На конференции во дворце Кшесинской Свердлов – вождь уральских большевиков – был оставлен в Петрограде секретарем ЦК. Заменить его на Урале по решению ЦК и по рекомендации Свердлова должен его старый друг – «товарищ Филипп».

Так отправился Голощекин на Урал – захватывать власть и организовывать там новую революцию.

Голощекин в Екатеринбурге неутомим: вооружены отряды рабочих, создан штаб Красной гвардии. Руководителем штаба сделал он балтийского моряка Пашку Хохрякова.

Подготовлена к восстанию и соседняя Пермь. Там Голощекин опирается на большевиков – братьев Лукояновых: Михаила – руководителя пермских большевиков и его брата Федора, возглавившего рабочую Красную гвардию.

В начале октября Голощекин уезжает в Петроград делегатом от Урала на съезд Советов. И вскоре в Екатеринбург пришла срочная телеграмма: 25 октября большевики свергли Временное правительство.

И тогда екатеринбургские большевики и их Красная гвардия начинают овладевать городом.

То же происходит и в соседней Перми.

Действующие лица: товарищ Маратов

Как только Советы победили на Урале, взгляд Екатеринбурга – столицы Красного Урала – обращается на тихий Тобольск. Там, не так уж и далеко, находится Царская Семья. Святая мечта революционеров – расправа над Николаем Кровавым! К тому же слухи о несметных романовских сокровищах, вывезенных из Петрограда… Такова проза жизни: «за всеми идеями всегда стоит бифштекс» – как говаривал кто-то из большевистских лидеров. И Голощекин в Екатеринбурге разрабатывает план.

После моей первой статьи, напечатанной в «Огоньке», о расстреле Семьи Романовых я получил по почте короткое послание:

«Могу сообщить вам кое-какие подробности по интересующей вас теме». Подпись – Александр Васильевич. Без фамилии. И телефон.

Я позвонил.

Старческий голос: – Только говорите погромче. Плохой телефон. (Старые люди не жалуются на свой слух, они жалуются на телефон. Во время своих розысков я буду иметь дело в основном с очень старыми людьми и много раз услышу эту фразу.)

Я: – Получил ваше письмо… Хотел бы с вами встретиться.

Он: – Можно и встретиться… Я сам к вам приеду.

(Сколько раз я услышу все это! Они прошли хорошую школу – сталинскую школу страха. И он не хочет, чтобы я к нему пришел, чтобы я знал, кто он. Он боится.)

Он приходит сам. Ветхий старик с нимбом прозрачных белых волос. Орденские планки на пиджаке.

– Значит, все, что я вам расскажу… я не хотел бы, чтобы… ну, чтобы вы конкретно ссылались…

Я прерываю. Я говорю очень громко – он плохо слышит:

– Не беспокойтесь… я и не могу конкретно ссылаться. Я ведь не знаю даже вашей фамилии.

Он и сам это понимает, но хочет лишний раз от меня услышать. Никому на свете не понять, чего он сейчас боится. Но мне и всем, кто родился в моей стране, понятно: он боится. До могилы останутся в них уроки Вождя и Учителя.

– Ну, я, наверное, сообщу вам мало интересного, потому что сам точно почти ничего не знаю… Просто этот рассказ почему-то меня мучает… И вдруг вам понадобится?… В те годы… вас тогда на свете еще не было… в те годы люди не очень расспрашивали… Не принято было… Так что я об этом человеке… ну, о котором буду сейчас рассказывать, знаю немного… Дело происходило в самом начале 20-х годов… Знаю, что этот человек был с Урала… мой старший брат был известный невропатолог, и он пришел к нему лечиться. Знаю, что у этого человека был родственник, который работал в ЦК, «шишка на ровном месте», как говорили в те времена. Ну, брату позвонили, чтоб принял его на квартире. И осмотрел… Так сказать, частным образом.

Вот он и пришел к нам. Вечером за чаем брат рассказал о нем отцу. Я запомнил. Все, что в юности, – так помнишь… Этот человек, оказывается, работал в Уральской ЧК и чуть ли не руководил расстрелом царя. И с тех пор у него плохо с нервами. Весной он всегда попадал в нервную клинику. Весна наступала – и у него обострение… Брат назвал его «шпион».

Он остановился, видимо, чтобы я спросил.

Я спросил.

– Потому «шпион», что его сначала заслали в тот дом. Это еще до Екатеринбурга, это когда царь был в другом городе.

– В Тобольске…

– Может быть. Вы лучше знаете. Но там был большой дом. Вот он в этот дом плотником поступил работать и за царем следил… Так он брату рассказал. Царь с царицей беседы вели по-английски, никто не понимал, а понимать нужно было. Вот его туда и… А помогал ему в доме кто-то из охраны…

Он замолчал.

– Ну и дальше?

– Дальше не было. Брат испугался. Точнее, отец наш сказал: «Чтобы духа его в нашем доме не было…» Отец не очень жаловал новую власть…

– Скажите, а вы тогда все это записали?

– Да вы что? Кто ж такое записывает. Я всю жизнь рассказать об этом боялся… Он и про расстрел брату рассказал. Но брат даже нам не захотел пересказать. Только одно сказал: «Кровь хлестала потоками. Все в крови было».

Сколько раз, работая с документами, я постигал это мистическое их свойство, подтвержденное смешной пословицей: «на ловца и зверь бежит». Я называю это – «вызывать документы». И уже вскоре, в книге «Революционеры Прикамья», изучая сподвижников Голощекина, я наткнулся на удивительную биографию.

«Лукоянов Ф.Н. (р. 1894 г.) учился в пермской гимназии, в 1912 году – студент юридического факультета Московского университета. Отец, чиновник, старший контролер казенной палаты, умер, оставив на руках матери пятерых детей. С 1913 года член кружка студентов-большевиков в Московском университете. Брат Михаил, сестры Надежда и Вера – все большевики…

Вернувшись в Пермь, вошел в большевистскую группу при газете «Пермская жизнь»… После победы Советской власти начинает работать в ЧК. Он председатель сначала Пермской ГубЧК, а затем, с июня 1918 года – Уральской Областной ЧК».

Итак, в июле, когда расстреляли Романовых, Уральской ЧК в Екатеринбурге руководил наш Федор Лукоянов!

И далее написано в книге: «Тяжелое нервное заболевание, приобретенное еще в 1918 году во время работы в ЧК, все больше и больше давало себя знать. В 1932 году Федор Николаевич был направлен в Наркомснаб, в 1934-37 гг. он работал в редакции „Известий“, затем в Наркомзаге. Умер в 1947 году, похоронен в Перми».

А вот его лицо на фотографии – худое, нервное и интеллигентное лицо.

Я начал искать. Вскоре я получил письмо от Авдеевой К.Н. (Свердловск). Она прислала выписку из «Автобиографии» Федора Лукоянова, хранившейся в недоступном для меня Музее КГБ в Свердловске. Биография написана им в 1942 году.

«Весь 1918 и начало 1919 года работал в органах ЧК, сначала Председателем Пермской ЧК, а затем Председателем Уральской Областной ЧК, где принимал участие в руководстве расстрелом семьи Романовых… В середине 1919 года заболел и по выздоровлении перешел на партийную работу… Но здоровье не поправлялось и в начале 1922 года ЦК ВКП(б) поместил меня в московский санаторий…»

«Шпион»?! Нет, мы не смеем этого утверждать до конца, слишком все это фантастично, беллетристикой пахнет, а не наукой. Но все-таки предположить мы можем…

Тем более что в «Автобиографии» очень интересный пропуск: председателем Пермской ЧК он будет назначен только 15 марта, что же он делал и где он был все начало 1918 года?

Партийная кличка Федора Лукоянова была «Маратов» (любили Великую французскую революцию образованные юноши из большевистских кружков – но суждено было пойти нашим Маратам куда дальше).

Итак, мы предполагаем: в конце февраля из Екатеринбурга был отправлен в Дом Свободы товарищ Маратов – «шпион».

Это уже было началом осуществления плана Екатеринбурга – захватить Царскую Семью.

Но не дремал и Петроград

Да, Царская Семья очень пригодилась бы и большевистскому Совнаркому. Она могла стать козырной картой в Игре с их могущественными родственниками (Англия и Германия). Кроме того, все те же романовские драгоценности, о которых столько наслышаны… и все это – находится в беззащитном Тобольске.

Уже 2 ноября победивший Петроградский военно-революционный комитет слушал вопрос о содержании Романовской Семьи. Комитет обращается с предложением к Совнаркому перевезти Романовых из Тобольска в Кронштадт, оплот революции – под контроль балтийских моряков.

Из письма В.А. Блохина (Москва):

«Зверский расстрел Царской Семьи кажется сейчас неправдоподобным, ужасным. Я очень старый человек и я застал то время… Зверство, озверение, остервенение, – они были всеобщими. Убийство Царской Семьи лишь дополняет эту картину. Не более. Я знал Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, милого штатского человека в очках, из хорошей семьи (его брат был царский генерал). Сам милейший Владимир Дмитриевич и был организатор ужасной 75-й комнаты в Смольном. Эта комната и была предшественницей ЧК. Владимир Дмитриевич очень любил писать и рассказывать – „о страшном в революции“, о делах революционных моряков. Я знавал многих из них, которые уже после революции, по прошествии уймы лет, упивались рассказами, как отправляли „в расход“ белых офицеров. С этим озверением в душе целое поколение благополучно сошло в могилу. Или менее благополучно (если о них позаботился товарищ Сталин). Чтобы Западу нас понять и нам понять самих себя, надо помнить: убийство Царской Семьи не казалось тогда страшным, потому что, как это ни ужасно, было обычным. Вот вам случай с морячками, описанный все тем же моим знакомым Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Случай был самый заурядный и частый в те дни 1918 года. Морячки-анархисты с корабля „Республика“ забирают на улице трех офицеров. Командует морячками Железняков-старший. Полупьяный, уставившись безумными глазами в пространство, он сидит на стуле, крестит пустоту и приговаривает время от времени: „Смерть… Сме-е-рть… Сме-е-рть“.

И вот этот тип вместе с матросиками с «Республики» сажает в мотор задержанных офицеров и предлагает им: или достанете выкуп в несколько тысяч рублей, или – расстрел. И возят несчастных по перепуганным петроградским квартирам, и они умоляют знакомых дать деньги. Дают немного – боятся, что бравые морячки подумают, что здесь есть чем поживиться. За хлопотливым сбором дани революционные матросы соскучились. Заехали герои развлечься, попросту говоря, – в бордель. Чтоб не скучали задержанные офицеры, пока революционные матросы будут развлекаться с девицами, они одному рукояткой нагана разносят челюсть, но, правда, другим не успели: хозяйка притона не дала, чтобы не пачкали кровью ее ковер. Провели время матросики с девушками – и опять заскучали. Посадили они в мотор офицеров, отъехали в какую-то глушь, велели – выходить. Офицеры вышли. «Сымай шинели» – окружили офицеров и выхватили револьверы, при сем матерно ругались. Офицеры сняли. Одному из них велели отнести в автомобиль, он отнес. И уже в автомобиле услышал выстрелы. Потом вернулись матросики: «Ах, сукин сын! Как же это мы про тебя забыли?… Ну черт с тобой. Ты еще пригодишься. Завтра мы с тобой поездим» (то есть по квартирам). И его утоптали под ноги между сиденьями и всю дорожку лежачего били каблуками – развлекались. Это я почти дословно цитирую по опубликованным воспоминаниям моего знакомого Владимира Дмитриевича… Когда вы будете ужасаться расстрелу Царской Семьи или расстрелу Михаила Романова – вспомните этот пустырь, где как собак пристрелили офицеров. Не забудьте Железнякова-старшего, крестившего воздух и приговаривавшего: «Смерть… Смерть… Смерть…» Кстати, Железняков – фамилия знаменитейшая в истории Октябрьской революции. Ибо «плохой» Железняков-старший с «плохими» матросами с корабля «Республика» был родным братом того «хорошего» Железнякова-младшего, который с «хорошими» матросами с того же корабля «Республика» разгонит Учредительное собрание – первый и последний свободный русский парламент. Только История может такое придумать! «Сме-е-рть… сме-е-рть… сме-е-рть…»

Итак, захотели революционные кронштадтские матросы захватить Царскую Семью, да к тому же с невинными девицами. И с драгоценностями в придачу… «Сме-е-рть, сме-е-рть, сме-е-рть». Но большевистский Совнарком уже с недоверием глядел «на красу и гордость русской революции».

И Совнарком признает «такой перевод преждевременным».

Но это большевистские прагматики обсуждают, как лучше использовать Царскую Семью. В новом правительстве есть и романтики, бредящие Французской революцией. Романтики требуют немедля забрать Семью в Москву, ибо следует устроить великий показательный суд народа над поверженным тираном. И первый оратор революции Лев Троцкий жаждет выступать обвинителем на этом будущем суде. Ах как популярен был в это время Лев Давидович… Грива черных волос, голубые глаза, яростная речь. «Вечно возбужденный Лев Давыдович», – как с язвительностью говорили его враги. Точнее, с завистью, ибо тогда был пик популярности Троцкого. Лицо Льва – льва революции – работы художника Анненкова висело тогда в домах всех истинных революционеров.

А вместо Спаса в спаленке

Висит их генерал,

Каким художник Анненков

Его нарисовал.

Уж он уничтожит на глазах всего прогрессивного человечества жалкого, косноязычного царя. Это будет триумф революции! Идея суда над царем побеждает.

Но хорошо говорить: «перевезти царя в столицу». Надо сначала «достать его из Тобольска».

330 человек вооруженной охраны, набранных из бывших царских солдат, сторожат тобольский дом. Дело поручают ВЦИК.

Действующие лица: «службу нес образцово»

Во главе ВЦИК тогда стоял Яков Свердлов. В январе 1918 года Свердлов принимает представителей отряда, охранявшего Романовых. Главный среди них – председатель солдатского комитета отряда Павел Матвеев.

Матвеев – типичная фигура первых лет революции: серая шинелька, почувствовавшая власть. Избранный председателем солдатского комитета, вчерашний царский фельдфебель вывесил на своей двери важную табличку: «Квартира Петра Матвеевича товарища Матвеева». Это очень веселило обитателей тобольского дома.

Но быстрое перевоплощение фельдфебеля их уже опечалило.

Из «Записок» Матвеева: «Первые известия о крушении Временного правительства мы получили только 20 ноября… Но комиссар Панкратов… старался доказать, что большевиков из Петрограда уже давно выгнали… Мне удалось охрану разубедить, доказать, что… необходимо немедля послать делегацию в Петроград для получения более точных сведений из Центра…»

Из Петрограда Матвеев возвращается изменившимся.

«Мы пробыли несколько дней в Питере и 11 января отправились обратно в Тобольск, получив в дорогу определенное задание: устранить комиссара Временного правительства, подчинив, во что бы то ни стало, отряд Советской власти. Нам предписывалось не выдавать Романова без ведома и особого на то предписания ВЦИК и Совнаркома… 23 января в Тобольске было собрано общее собрание всего отряда. После моего доклада… отряд раскололся на две части: одна – за Советскую власть, другая, „правая“ – за Керенского…»

Теперь по вечерам Матвеев исчезает из дома. Он начинает захаживать в Совет – к тобольским большевикам. В своей «квартире» Матвеев поставил огромный глобус – «Даешь Мировую Революцию!»

По воспоминаниям большевика Коганицкого, на одном из ночных собраний Матвеев, «представляющий тогда всего 12–13 человек гвардейцев, дает Совету клятву, что они скорее сами погибнут, но не дадут членам Семьи уйти живыми…». Для этого в каждой смене караула будут теперь вкраплены их люди.

И вскоре солдатский комитет выгнал комиссара Панкратова. Но на полковника Кобылинского руку пока поднять не посмел.

Впоследствии за свою деятельность Петр Матвеевич получит следующий документ на бланке большевистского Тобольского Совета: «Настоящим удостоверяется, что товарищ-гражданин Петр Матвеевич Матвеев находился в отряде Особого Назначения по охране бывшего царя и его семейства… Причем службу нес образцово и честно, беспрекословно выполняя возложенные на него обязанности солдата-гражданина и борца за Революцию, не оставляя вверенного ему дела во все трудные моменты и этапы русской революции…» Подпись – Хохряков, 18 мая, Тобольск.

«Службу нес образцово…» Может быть, «товарищ-гражданин Петр Матвеевич Матвеев» и был – «тот, кто ввел в дом „шпиона“?

Но вернемся к «шпиону». Как его посылали? Я все пытаюсь представить – как это было…

Его вызывают из Перми в столицу Красного Урала. Здесь во главе созданной в феврале Уральской Чрезвычайки стоял Михаил Ефремов – большевик с 1905 года, приговоренный царским судом к пожизненной каторге. Но истинным руководителем Уральской ЧК все больше становится большевик с того же грозного, 1905 года – будущий цареубийца Яков Юровский.

Действующие лица: товарищ Яков

Из многодетной нищей еврейской семьи. Отец – стекольщик, мать – швея.

В 1938 году, ровно через 20 лет после убийства Романовых, в Кремлевской больнице Яков Юровский будет умирать от мучительной язвы. В своем предсмертном письме детям он сам расскажет о себе:

«Дорогие Женя и Шура! 3 июля по новому стилю мне минет шестьдесят лет. Так сложилось, что я вам почти ничего не рассказывал о себе, особенно о моем детстве и молодости…

В семье отца росли 10 детей и вместе с ними росла бедность, граничившая с нищетой, вырваться из нее не удавалось, хотя дети начинали работать у хозяев с 10-летнего возраста, а отец и мать трудились до изнеможения…»

От портного он ушел в ученики к часовщику.

«Хозяин-часовщик нажил богатство на страданиях рабочих-подростков – я работал у него до девятнадцати лет, не ведая, что значит сытно поесть. Зато меня сытно „накормили“ после забастовки – выкинули как зачинщика без права поступления в часовые и ювелирные мастерские города».

Какая ярость, темперамент, ненависть… А ведь это написано старым человеком, измученным смертельной болезнью…

«С 1905 года ни на день я не прерывал работы в партии». Да, вся его дальнейшая жизнь – часовое и ювелирное дело, в котором он преуспел, странный отъезд за границу, принятие там католичества – все это было прикрытием его главного, тайного занятия. Преуспевающий часовщик, ювелир, фотограф, он на самом деле содержал конспиративные квартиры большевиков. В 1912 году его арестовали, но он – прекрасный конспиратор, полиция смогла предъявить лишь косвенные улики. И его выслали в Екатеринбург, где он открыл фотографию. В 1915 году Яков Юровский был призван в армию, но от фронта освободился, окончил фельдшерскую школу и устроился в хирургическое отделение в местном госпитале.

Наступил Февраль 1917 года, госпиталь избрал его в Совет. Вместе с Голощекиным он готовил захват города большевиками. А потом – Октябрь: Совет стал правительством Урала, а он – заместителем комиссара юстиции. Это был обычный путь большевистских руководителей. И, конечно же, с начала 1918 года он в ЧК (Председатель грозной следственной комиссии при Революционном Трибунале).

Таков он – бывший екатеринбургский фельдшер и фотограф, а ныне вершитель человеческих судеб – Яков Юровский.

ЧК заняла «Американскую гостиницу». Юровский расположился в самом роскошном третьем номере: зеркала, ковры, ушедшая роскошь уральских купцов. Внизу был знаменитый ресторан, где еще так недавно кутили эти купцы.

Все мигом исчезло при новой власти: купцы, еда. Но восхитительные запахи богатого ресторана странно оставались и тревожили чекистов.

В третьем номере Юровский, видимо, и принял Федора Лукоянова, тогда молодого заместителя председателя Пермского Исполкома, которого прочили назначить руководителем Пермской ЧК…

Я стараюсь услышать их разговор:

– Рад тебя видеть, сынок. – Да-да, именно так должен был начать Юровский, ибо так он называл всех молодых чекистов. Беседу, конечно же, он начал с поучения:

– Когда Ленин назначал Дзержинского руководителем ЧК, он сказал: «Нам нужен на этот пост хороший пролетарский якобинец…» И образованный якобинец… Вот и мы подыскиваем такого председателя всей Уральской ЧК… Как ты знаешь, товарищ Финн (партийная кличка тогдашнего главы ЧК Ефремова. – Э.Р.) университетов не кончал… И у меня образования никакого… А в Петрограде в правительстве профессора сидят… Ты в университете учился, да еще на юриста… Во главе комиссии нам вот такой нужен… чтоб всю нашу «публику» (любимое слово Юровского. – Э.Р.) успокоить. В общем, вопрос с тобой решен… Нечего тебе в Перми делать – станешь всеуральским руководителем. Но испытание, сынок, мы тебе дадим…

Как все не очень грамотные люди, он обожал рассуждения. И только после приступил к заданию.

– Товарищ Филипп (Голощекин. – Э.Р.) сейчас в Москве. Будет делать доклад на Президиуме ВЦИКа о вольной жизни Романовых в Тобольске. Собирается предложить: ввиду наличия в Тобольске монархического заговора – перевести Романовых к нам, в Екатеринбург. Само собой, нужны доказательства заговора. – Он помолчал и добавил раздельно: – Вот их ты нам и добудешь… Ты и по-английски, и по-немецки можешь… так что поймешь, о чем они там говорят… И еще есть важное дело: драгоценности. Выяснишь – что и сколько. Все должно быть возвращено трудовому народу.

Брестский мир

Но вернемся в Тобольск. Пока где-то решается их судьба, в засыпанном снегом тихом доме идет прежняя монотонная жизнь. Только страшно стало читать газеты.

Николай получает русские газеты и иностранные журналы (французские журналы с весьма легкомысленными карикатурами очень занимали охрану и оттого поступали к царю с большим опозданием). Но газеты он получал вовремя и внимательно следил за происходящим.

Так он узнал о короткой судьбе Учредительного собрания. Большевистское правительство именовалось «Временным рабочим и крестьянским правительством» и должно было править только до созыва парламента – Учредительного собрания. Об этом большевики объявили в своем декрете в дни Октябрьского переворота.

В январе 1918 года должно было состояться открытие этого Учредительного собрания – первого свободно избранного русского парламента.

Но власть большевики отдавать не собирались. К открытию парламента большевистское правительство готовилось, как к сражению. Был создан чрезвычайный военный штаб, город разбит на участки, и патрули из матросов и солдат контролировали улицы. В Таврический дворец, где должно было открыться Учредительное собрание, был назначен комендантом большевик Урицкий. Когда Учредительное собрание открылось, в зал были введены матросы с броненосца «Республика» под командованием Железнякова-младшего. Им и выпала честь прекратить историю русского парламентаризма. На рассвете первого дня заседаний Железняков-младший подошел к председательствующему и сказал свои исторические слова: «Караул устал, мы не можем больше охранять вас. Закрывайте собрание».

Так Ленин избавил свое правительство от прибавки «временное». Но эта сила большевистской власти удивительно сочеталась с полным бессилием. Когда Урицкий явился разгонять Учредительное собрание – он выглядел очень несчастным и сильно замерз, ибо по дороге с грозного коменданта на улице (патрулировавшейся большевистскими матросами) попросту сняли шубу! И когда глава Совнаркома Ленин гордо покидал разогнанное им Учредительное собрание, он обнаружил, что карманы его пальто… обчищены и украден «браунинг»! О чем обворованный Ильич с негодованием поведал обворованному коменданту Урицкому… И этот дележ власти с разбойной улицей отнюдь не закончился в 1917 году. В марте 1918-го ленинское правительство переехало из Петрограда в Москву. В Москве – все продолжалось. В декабре 1919 года в Сокольниках супруга Ильича ждала своего мужа на детскую елку. Но руководитель страны прибыл в Сокольники очень сконфуженный, ибо по дороге его автомобиль был остановлен грабителями. Злодеи отобрали оружие и бумажники – и у Ильича, и у охраны, и у шофера. Заодно отняли автомобиль. Когда вождь мирового пролетариата заявил нападавшим: «Я Ленин. Вот мои документы», ответ был неожиданным: «А нам все равно, кто ты!»

Отголоски этих ужасов, все эти разбойные анекдоты Смутного времени аккуратно доходили до Николая из газет и писем (несмотря на разруху и хаос, почта работала). Но, если разгон парламента еще мог вызвать усмешку у того, кто столько лет боролся с Думой, деяния новой власти в феврале – марте 1918 года воистину потрясли бывшего Верховного Главнокомандующего.

В марте был заключен Брестский мир с немцами. Россия признала свое поражение в войне.

В это время он ведет дневник с двойной нумерацией дней: с 1 февраля страна перешла на «новый стиль». И он саркастически записал:

«Узнали, что по почте получено распоряжение изменить стиль и подравняться под иностранный, считая с 1 февраля… Недоразумениям и путаницам не будет конца…»

Из дневника: «12(25) февраля, понедельник. Сегодня пришли телеграммы, извещавшие, что большевики, или как они себя называют Совнарком, должны согласиться на мир на унизительных условиях Германского правительства ввиду того, что неприятельские войска движутся вперед и задержать их нечем! Кошмар!..»

Это действительно был кошмар, наваждение!

Прибалтика, Польша, часть Белоруссии, часть Кавказа – все это уходило из России. Империя, полученная от отца, более не существовала.

Николай был типичный «телец» со всеми свойствами этого астрологического знака. Медлительный, упрямый и скрытный, малоразговорчивый, обожавший детей, семью. Но два свойства «тельца» у него будто отняты: сила и способность впадать в бешенство. «Да рассердитесь вы наконец, Ваше Величество!» – тщетно умолял его один из министров.

Да, он был особый «телец», «телец-жертва», «телец», рожденный на заклание, Иов Многострадальный.

Но в тот день, читая сообщение о Брестском мире, он почувствовал в себе эту ярость «тельца».

И она ему вторит. Из письма Аликс Подруге:

«3 марта 1918 г. Боже, спаси и помоги России… Один позор и ужас… Не могу мириться с этим, не могу без страшной боли в сердце это вспоминать…»

3 марта был заключен Брестский мир. Ровно через год после его отречения они отреклись от всех жертв, принесенных Россией. Тысячи тысяч загубленных жизней – все оказалось напрасным…

К Брестскому миру Ленин готовился давно. Только мир с немцами мог привести к роспуску старой армии. Это было одним из условий сохранения власти, столь легко, почти чудом захваченной его партией. Когда большевики разгоняли первый русский парламент, Ленин видел перед собой мечту – Брестский мир, который никогда не был бы одобрен Учредительным собранием.

В партии многие считали этот мир позорным. И второй большевистский лидер – Троцкий – был против. Но Ленин сломил противников, собрав экстренный съезд РКП(б). В бесконечных изнурительных дебатах и голосованиях – он победил! И вместе с ним – его тень Я. Свердлов, опора, верный исполнитель! (Когда Свердлов умрет, он будет лихорадочно искать «нового Свердлова» – того, кто сможет столь же беспрекословно проводить его идеи. И найдет: Сталин – он должен был стать его новой тенью. Но на этот раз не удалось: тень стала самостоятельной и в конце концов победила хозяина.)

Но вернемся к Брестскому миру. Итак, он заключен. У бывшего царя теперь достаточно времени на размышления.

Человек с истинно религиозным сознанием, он быстро успокаивается.

Он верит: только по прошествии времени, когда уплывет в Лету революция и вся катастрофа, случившаяся с Россией, может быть, откроется чертеж истории. И замысел Того, кто творит историю… Вот почему с таким вниманием он будет читать четвертую часть «Войны и мира», «которую не знал раньше»… «Мария и я зачитывались „Войной и миром“. (Из дневника 8 и 9 мая 1918 года.)

Да, царь – только раб… Раб истории, которую творит Бог.

Но Аликс – в яростном недоумении: что же союзники? Как они все это терпят? Нет-нет, она чувствует: что-то случится. И может быть, этот ужасный мир как-то переменит и их судьбу?

Аликс была права. Именно в это время в Москве решилась их судьба.

Соглашение старых друзей

В феврале в Москву на заседание VII съезда, где обсуждался Брестский мир, прибывает глава уральских большевиков Филипп Голощекин.

Вместе с Лениным он голосует за Брестский мир. Против Троцкого, против тех, кто не понимает: нужна передышка. Ничего, потом мы от всего откажемся. Уже сформировали принцип: заключая соглашение, сразу начинать думать, как его впоследствии нарушить. Политика – всего лишь спасительная ложь во имя революции.

И тогда же, сразу после победы ленинцев, состоялся у Голощекина разговор с еще одним сторонником Брестского мира – старым другом, Председателем ВЦИК Свердловым. Разговор этот был, конечно же, о том, что более всего волновало уральцев: о переводе Царской Семьи в Екатеринбург.

Голощекин имеет право на плату за верность ленинской линии, за верность Брестскому миру. И он просит поддержки у своего друга и старого друга уральцев…

Что же Свердлов? Свердлов наверняка обрисовал ему ситуацию. В Москве решено: всемогущий Троцкий организует в столице суд над Николаем Романовым. И Свердлов, как Председатель ВЦИК, должен и будет делать все, чтобы перевезти Царскую Семью в Москву. («Вечно возбужденный Лев Давыдович» жаждет превратить этот суд в собственный бенефис. Но нужен ли очередной бенефис Льва – ему, руководителю ВЦИК? Да, она уже началась – драка между вчерашними единомышленниками. И если прежде образование фракций внутри партии означало борьбу идей, теперь – борьбу за власть.)

Почти без слов они поняли друг друга: Свердлов и Голощекин. Итак, Свердлов будет проводить линию Центра, но… Но, если Урал будет достаточно энергичен, ВЦИК сможет уступить.

Получив заверение Свердлова, Голощекин сделал доклад на Президиуме ВЦИК о безнадзорности Царской Семьи в Тобольске и опасности монархического заговора. Он предложил перевести Царскую Семью в Екатеринбург под строгий надзор столицы Красного Урала.

Вернувшись в Екатеринбург, Голощекин начинает бурную деятельность. И, видимо, связывается со «шпионом».

«Шпион»… Я представляю его первую встречу с Матвеевым в Доме Свободы. «Шпион» узнает, что Семья начала сильно нуждаться. Много выудил Соловьев «на заговор», и Царской Семье все чаще не хватает денег. Новое правительство денег, естественно, не дает. И Кобылинский, Татищев, Долгоруков ходят по тобольским купцам, берут деньги в долг. Сначала им давали охотно: ждали, что новая власть не удержится. Но теперь уже совсем не дают.

А обильные обеды в доме все продолжаются. И по-прежнему единственная прогулка императрицы – на хозяйственный двор, где разгуливают утки и гуси. Там она ведет увлекательные беседы с поваром Харитоновым. Еда – развлечение в заточении. И они едят, едят, и запах отходов стоит на заднем дворе.

Но теперь атмосфера во дворе очистилась, денег не стало. Московское правительство, к восторгу Матвеева, перевело Семью на солдатский паек. Николай Романов получил солдатскую продовольственную карточку.

Новый скудный обед по-прежнему подают слуги в ливреях. Но и слуги начали бунтовать: нет жалованья.

Из дневника: «14 (27) февраля. Приходится значительно сократить наши расходы на продовольствие и прислугу… Все эти последние дни мы были заняты высчитыванием того минимума, который позволит сводить концы с концами.

15(28) февраля. По этой причине приходится расстаться со многими из людей, так как содержать всех находящихся в Тобольске мы не можем, это, разумеется, очень тяжело, но неизбежно…»

Вот в какие дни «шпион» появился в доме. И, конечно же, Матвеев помог ему и определил в дом плотником.

А потом, ночью, они в первый раз обследовали кладовую. Матвеев вынул огромную связку ключей, и они начали открывать бесчисленные сундуки и чемоданы. Чего там только не было! Сразу видно, собирались нелепо, впопыхах. Был чемодан, целиком набитый стеками для лошадей. Был сундук с крохотными детскими сапожками – видимо, Алексея, когда он был маленький. Множество платьев, белья… Но был там и большой чемодан коричневой кожи, с золотой монограммой, весь набитый бумагами… В нем лежали черные тетради, исписанные четким почерком. Это был дневник царя. И «шпион» сразу почувствовал, как важен будет в дальнейшем этот коричневый чемодан.

А потом был бал в честь уезжавших «людей». Пьяные слуги галдели всю ночь. Семья затворилась в своих комнатах.

«Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил…»

Из дневника: «2(15) марта. Вспоминаются эти дни, в прошлом году в Пскове, в поезде… (отречение. – Э.Р.). Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь на что надеяться, чего желать? А все-таки никто, как Бог… да будет воля его святая!»

«9(22) марта. Сегодня годовщина моего приезда в Царское Село и заключения моего с семьею в Александровском дворце. Невольно вспоминаешь этот прошедший тяжелый год, а что еще ожидает нас всех впереди? Все в руце Божьей – на него все упование наше».

Охрана менялась на глазах. Уже после поездки во ВЦИК Матвеева сразу уволили многих «хороших стрелков».

«30 января. Во время утренней прогулки прощались с уходящими на Родину лучшими нашими стрелками. Они очень неохотно уезжают теперь зимою, и с удовольствием остались бы до открытия навигации…»

Из воспоминаний Матвеева: «Правым „зубрам“ дали в зубы волчий билет и предложили убираться на все четыре стороны…»

С появлением «шпиона» дело пошло еще быстрее. Кобылинский с трудом справлялся с оставшимися стрелками и уже молил царя отпустить его домой: «Я не могу быть вам полезным более». Но Николай упросил его остаться: «Мы терпим – и вы потерпите».

И вскоре «шпион», видимо, мог передать в столицу Красного Урала: «Настроение охраны изменилось. Пора!»

Действующие лица: Люханов и Авдеев

На знаменитом металлургическом Злоказовском заводе (по имени хозяев – братьев Злоказовых) трудился машинистом невысокий человек средних лет с невзрачным угреватым лицом – Сергей Люханов. Был он работник замечательный, на все руки мастер, женат на «образованной» – на учительнице с экзотическим именем Августа. Перед революцией на завод приехал родной брат Августы – Александр Авдеев. Люханов сделал его своим помощником и выполнял за него всю работу. Потому что Авдеев приехал на завод отнюдь не работать – он был профессиональным революционером и на заводе занимался большевистской агитацией, в чем преуспел. Высокий блондин с усиками, Авдеев скоро стал вождем злоказовских рабочих. Сразу после Октября под его началом рабочие захватывают завод. Вчерашний помощник Сергея Люханова становится комиссаром на заводе. Он и увез на подводе бывшего хозяина. Сказал, что везет в острог. Но больше хозяина никто никогда не видел. Серьезный человек Авдеев. «Шлепнуть, ликвидировать» – любимые слова 1918 года… На заводе Авдеев создал свой вооруженный отряд.

И вот в конце февраля Авдеев был вызван в ЧК – в «Американскую гостиницу». Здесь его поджидал Паша Хохряков, один из руководителей ЧК: русые кудри, румянец во все лицо, – красавцем был этот балтийский матрос. И силы страшнейшей. Силы и революционной ярости.

Здесь, в ЧК, и обсуждали план, задуманный Голощекиным: Хохряков и Авдеев с группой злоказовских рабочих должны будут тайно проникнуть в Тобольск, сбросить старую власть и установить новую, большевистскую. После чего установить связь с Домом Свободы, использовать настроения охраны и увезти Семью в столицу Красного Урала.

Они входили в город ночью, маленькими группами. Как потом описывал сам Авдеев – «первыми просочились разведчики – Паша Хохряков и большевичка Таня Наумова»… Они изображали любовников, и можно только догадываться, сколько счастья получили от этой игры матрос и девушка. Эта любовная игра потом закончилась браком (но счастливы они будут недолго – яростный Паша Хохряков погибнет в Гражданской войне).

Потом в Тобольск вошла группа Авдеева – в 16 человек. Но они умело распустили слух о тысяче большевиков, окруживших город. Перепуганные жители Тобольска слух подхватили – тысяча превратилась в тысячи.

Но авдеевцы опоздали.

В Игру вступил еще один претендент на звание тюремщика Царской Семьи: город Омск – революционная столица Западной Сибири. Омичи тоже прибыли в Тобольск за Семьей и царскими драгоценностями.

Из дневника: «14(27) марта… Прибытие этой Красной гвардии (из Омска), как теперь называется всякая вооруженная часть, возбудило здесь всякие толки и страхи… Комендант и наш отряд тоже были смущены, – караул усилен и пулемет привозится с вечера. Хорошо стало доверие одних к другим в нынешнее время».

Ночью омичи попытались силой заставить охрану впустить отряд в дом. Дом был окружен. Но Кобылинский и охрана выставили пулеметы. Дом Свободы остался за охраной.

Голощекин немедленно высылает на подмогу екатеринбуржцам еще один отряд. Но омичи – сильнее.

Из дневника: «22 марта (Николай вновь перешел на старый стиль. Теперь до конца дневника он останется верен старому стилю – стилю его мира. – Э.Р.)… Утром слышали со двора, как уезжали из Тобольска разбойники-большевики… На 15 тройках с бубенцами, со свистом и гиканьем. Их отсюда выгнал омский отряд».

Но рано омичи торжествуют победу: Екатеринбург наносит новый удар. В город вошел третий вооруженный отряд екатеринбуржца Заславского. И одновременно екатеринбуржцы захватывают власть в Совете. Теперь Хохряков – председатель Совета, Авдеев и Заславский – влиятельнейшие его члены. Совет из екатеринбуржцев начинает править Тобольском. Но не оправдались их ожидания: несмотря на то что теперь они – городская власть, несмотря на все старания Матвеева, их тоже не впустили в Дом Свободы.

Кобылинский заявил Совету: мы присланы сюда Центром и только ему передадим Царскую Семью.

И тогда вокруг дома начинается борьба телеграмм: Омский Совет телеграфирует в Москву требование, чтобы Центр разрешил заменить «старую охрану» омским отрядом. Тобольский Совет требует от Москвы заменить старую охрану екатеринбургскими красногвардейцами.

Одновременно Голощекин пересылает в Москву «достоверные сведения», полученные от «шпиона», – о заговоре монархиста Соловьева и готовящемся побеге Семьи – «как только вскроются реки». Указывается даже судно «Мария», на котором должен быть совершен побег. Но Москва загадочно молчит.

А пока в Тобольске отряды красногвардейцев ждут – не смеют приблизиться к дому. Боятся отлично вооруженных, еще царской выучки стрелков охраны. Боятся и друг друга.

Наконец Москва решает вмешаться…

Глава 11. Секретная миссия

Эта загадочная история начинается в самом начале апреля 1918 года.

В газетах появляются заявления «о предстоящем суде в Москве над Николаем Кровавым».

1 апреля ВЦИК принял секретное постановление: «Сформировать отряд в 200 человек и отправить в Тобольск для подкрепления караула. В случае возможности перевести арестованных в Москву». Постановление не подлежало опубликованию в печати. Но это «не подлежащее огласке постановление» тотчас становится известным уральцам. (Свердлов? Конечно, Свердлов!) Буря негодования в Екатеринбурге!

В результате Свердлову «приходится уступать»: ВЦИК принимает «Дополнение к прежнему постановлению: 1. Царская Семья переводится на Урал. 2. Для этого в Тобольск будет послано воинское подкрепление».

Обо всем этом 9 апреля Свердлов направляет в Екатеринбург официальное письмо.

Но почему же согласились с подобным «Дополнением» могущественные сторонники суда над царем в Москве? Видимо, Свердлов их успокоил – разъяснил, что «Дополнение» принято лишь для того, чтобы утихомирить энергичных уральцев и избежать самовольного захвата Екатеринбургом Царской Семьи.

И действительно, посылаемое в Тобольск «воинское подкрепление» имело секретную миссию – перевезти в Москву царя и Семью.

Но не объяснил хитроумный Свердлов, что принятое «Дополнение» отныне предоставляло Екатеринбургу законное право требовать себе Царскую Семью.

Двойная Игра Свердлова началась. Ох как запутает эта Игра всех будущих исследователей.

Во главе секретной миссии был поставлен Василий Яковлев.

Комиссар Яковлев… Вот он стоит в папахе, матросская блуза видна из-под распахнутого тулупа… Лицо – «скорее интеллигентное»… Так его описывала дочь доктора Боткина.

Какие биографии!

Василий Яковлев – это его партийная кличка по одному из множества фальшивых паспортов. Настоящее имя – Константин Мячин. Родился в 1886 году в Уфе. Тихо и мирно работал слесарем в железнодорожных мастерских, пока не вовлекла его во многие бури первая русская революция. Девятнадцатилетний слесарь Мячин становится «боевиком» – членом боевой дружины, или, попросту говоря, террористом… Вождь большевиков Ленин весьма красочно определил тогда задачи этих боевых дружин: «Основывайте… боевые дружины везде и повсюду – у студентов и у рабочих особенно… Пусть тотчас они сами вооружаются, кто как может: кто револьвером, кто ножом, кто тряпкой с керосином для поджога и т. д. Отряды должны тотчас начать военное обучение на немедленных операциях. Одни сейчас же предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие – нападение на банк для конфискации средств на восстание. Пусть каждый отряд учится сам хотя бы на избиении городовых…»

И они учились. На пролитой крови формировалась эта беспощадная и зловещая романтическая группа. Нападения на банки, взрывы бомб, убийства чиновников… «Начиная с первого моего выступления, пули и намыленная веревка следовали за мной по пятам», – с гордостью писал Мячин.

Но уже вскоре положение боевиков в партии стало весьма двусмысленным. В 1907 году на съезде большевики осудили террор и запретили экспроприации. Но, как бывало нередко в большевистской истории, за явным стояло тайное. Первая революция в России закончилась поражением, и большевики лихорадочно искали средства для жизни в эмиграции и для создания тайного подполья в России. Запретив терроризм для общественного мнения, они тайно его поощряли. Именно тогда в Тифлисе Иосиф Сталин подготовил нападение на почту и захватил деньги на сумму более миллиона долларов. Именно тогда, в 1907 году, Мячин становится руководителем уфимских боевиков. И вскоре на станции Миасс был захвачен почтовый вагон: два пуда золота взяли боевики под водительством Мячина. Их выследили, пошли аресты. Мячин скрылся в Самару. Но и там напали на его след, однако он ушел, отстреливаясь.

С юности тайная деятельность формировала характер этого человека.

Он нелегально переходит границу с паспортом на имя Василия Яковлева. В Италии – в Болонье и на Капри – он создает марксистскую школу (вот на что пошло царское золото!). Яковлев и его товарищи не признают парламентской борьбы за власть. В их школе обучают подпольной работе – учат скрываться и убивать. И все это время он не раз нелегально пересекал русскую границу. На конспиративной квартире в Киеве в 1911 году он готовит захват казначейства. Но полиция нападает на след… Яковлеву удается исчезнуть из города. Он бежал из Киева, когда в город торжественно прибыл царь Николай II. (Именно тогда в Киеве на глазах царя был убит Столыпин.)

И опять нелегальный переход границы: Яковлев оказывается в Бельгии. Бомбист и экспроприатор становится скромным электромонтером во «Всеобщей электрической компании» в Брюсселе.

После Февральской революции он немедля возвращается в Россию. В октябре 1917 года он в Петрограде – готовит захват власти большевиками, тайно доставляет в город оружие. В дни большевистского переворота с отрядом матросов через весь Петроград верхом на пушке едет Василий Яковлев захватывать телефонную станцию… Временное правительство, собравшееся в Зимнем дворце, оказалось отрезанным от мира.

После победы большевиков Яковлев – комиссар телеграфных и телефонных станций Петрограда. В 1918 году, когда создается ВЧК, Василий Яковлев – среди пяти человек, которым большевистское правительство поручает создать «карающий меч Революции». Весь 1918 год имя Яковлева мелькает во многих политических событиях. В ночь разгона большевиками Учредительного собрания по приказу Ленина Яковлев повторяет свой октябрьский трюк: отключает телефоны в Таврическом дворце. В голодный Питер Яковлев доставил сорок вагонов хлеба. За этим – бесконечные перестрелки в пути и кровь… И еще одна удачная его перевозка: 25 миллионов золотых рублей он вывез из осажденного Петрограда в Уфимский банк. И опять погони, и опять выстрелы…

Таков был человек, который ранней весной 1918 года сидел в кабинете у Свердлова…

Именно Свердлов предложил послать Яковлева в Тобольск – вывезти Романовых. Троцкий, хорошо знавший Яковлева, одобрил его кандидатуру: тот уже не раз удачно осуществлял самые опаснейшие рейсы.

Но была одна деталь в биографии Яковлева, которую знал только долго работавший на Урале Свердлов: между уфимцем Яковлевым и екатеринбургскими боевиками пробежала некая «черная кошка». И когда в самом начале того же, 1918 года, Москва назначила Яковлева военным комиссаром всего Урала, в Екатеринбурге отказались от него наотрез. Они потребовали назначить другого. Глава уральских большевиков Филипп Голощекин и стал военным комиссаром. Мандат Яковлева пришлось отменить. Взаимное недоброжелательство Яковлева и уральцев получило новую пищу.

И, может быть, поэтому хитроумный руководитель ВЦИК назначил Яковлева во главе секретной миссии?

Свердлов вручил комиссару Яковлеву грозный мандат Уполномоченного ВЦИК за подписями своей и Ленина. Все обязаны содействовать миссии Уполномоченного, за неповиновение – расстрел. Но о задаче миссии в могущественном мандате не было сказано ни слова.

Задачу Свердлов объяснил Яковлеву устно: Царская Семья должна быть доставлена в Москву.

Свердлов спрашивает у Яковлева план его действий. Яковлев предлагает типичный план того сумасшедшего времени: никому ничего не объясняя (ссылаясь при этом на государственную тайну), он вывозит Царскую Семью из Тобольска. Через замерзший Тобол довозит до Тюмени, где есть железная дорога, сажает в поезд и везет по направлению в Екатеринбург, чтобы не вызвать враждебных действий со стороны уральцев. Но, отъехав всего разъезд от Тюмени, он поворачивает в сторону Омска – на восток. Через Омск, враждующий сейчас с Екатеринбургом, он направляется с Царской Семьей в Москву. Если обстоятельства ему помешают – он увезет их в родную Уфу. Там находятся верные Яковлеву люди, и оттуда достаточно просто вывезти Семью в Москву, когда это понадобится…

Свердлов предлагает иметь про запас и третий вариант: если все это не получится – Яковлев перевезет Семью в Екатеринбург. Но бывший боевик уверен в себе: во всех прежних опаснейших своих приключениях он всегда побеждал. Победит и на этот раз: Царская Семья будет в Москве.

В распоряжение Яковлева выделяются два телеграфиста – он должен держать непрерывную связь с Москвой и Свердловым. Телеграммы будут идти на условном языке: «груз», «багаж» – обозначают Царскую Семью, «старый маршрут» – путь в Москву, «новый маршрут» – в Уфу и, наконец, «первый маршрут» – путь в Екатеринбург.

Получив задание, Яковлев немедленно выезжает в Уфу набирать отряд. Уфа – родина, здесь старые друзья. Местная ЧК формирует для него отряд из надежных людей. В большинстве это бывшие боевики, сподвижники по захвату золота в Миассе. «Миасские разбойники» – как нежно зовет их Яковлев.

В Уфу Яковлев вызывает руководителя екатеринбургских большевиков, военного комиссара Филиппа Голощекина.

Предъявив мандат, Яковлев требует у Голощекина письменного распоряжения, подчиняющего ему всех тобольских екатеринбуржцев: главу Тобольского Совета – Павла Хохрякова, Авдеева и других. Что ж, Голощекин готов дать ему такую бумагу, но сначала он требует у Яковлева раскрыть цель своей миссии – ведь ВЦИК обещал перевезти Царскую Семью в Екатеринбург. Яковлев объясняет: Царская Семья и будет доставлена в Екатеринбург. Все, как обещал ВЦИК. Но об этом пока никто не должен знать. И особенно в Тобольске. Почему такая секретность? И на это у Яковлева есть достоверное объяснение: иначе омский отряд в Тобольске начнет бунтовать, и дело может дойти до открытого столкновения. Кроме того, могут взбунтоваться и бойцы старой охраны. У них давняя неприязнь к екатеринбургским большевикам из Тобольского Совета. Вот почему Яковлев просит приказа Голощекина о беспрекословном подчинении екатеринбуржцев.

Голощекин дает ему такое письменное распоряжение.

Все это была Игра. Конечно, у Голощекина, старого друга Свердлова, давно была информация об истинной цели секретной миссии Яковлева. И он хорошо к ней подготовился.

Что же поделывает «шпион», пока Яковлев вместе со своим отрядом направляется в Тобольск?

В середине марта, после того как Хохряков и Авдеев с отрядом вошли в город, он, видимо, возвращается в Пермь. Во всяком случае, 15 марта 1918 года Федор Лукоянов назначается главой Пермской ЧК. Но в конце апреля он вновь исчезает из города – «на подавление кулацких мятежей». На самом деле он, видимо, возвращается в Дом Свободы, ибо Голощекин объявляет – решительный момент приближается…

Меж тем в Доме Свободы текла обычная жизнь.

Из дневника: «7 апреля, суббота… В 9 часов была Всенощная. Пел отличный бас».

Как всегда, в эту субботу была Всенощная. В большой зале тускло горел электрический свет и светилась в полутьме икона Спасителя.

Аликс вошла в пустую залу, накрыла аналой своим вышиванием. И ушла. В 8 часов в залу вошел священник и четыре монахини из монастыря. Зажгли свечи… Долгоруков, Татищев, Боткин выстроились слева от аналоя, потом появились фрейлины бывшего двора, многочисленные «люди».

Наконец, открылась крохотная дверца в стене: вошла Семья. Запел хор и «отличный бас»: «Слава в Вышних Богу». Семья встала на колени, и все опустились вослед.

Так они встретили наступление любимого дня – 8 апреля – 24-ю годовщину их помолвки. В эту ночь они, как всегда, вспоминали… Брат Эрни, Вильгельм, Джорджи, Элла… Где они сейчас? Бабка королева Виктория давно в могиле… И все-таки это было. Был поцелуй в Кобургском замке. И были они, молодой человек и девушка, безумно счастливые. Точнее, счастливые и безумные, ибо «хотя бы ты был, как орел, и поднялся высоко»…

И вот 8 апреля; в этот прекрасный день Николай узнал: ему не разрешалось более носить погоны. И не только ему – «Маленькому» тоже. Погоны – это была некая связующая нить: он носил погоны с вензелями отца, а его сын носил его вензеля.

Я представляю, с каким нетерпением Матвеев и «шпион» ждали в тот день, когда он уйдет на прогулку. И, видимо, состоялся уже обычный ритуал: Матвеев прогуливался в коридоре, сторожил, а «шпион» вошел в комнату.

На столе, как обычно, все было педантично разложено: карандаши, несколько часов из его коллекции и, наконец, дневник.

«Шпион» прочел: «8 апреля. Воскресение. 24 годовщина нашей помолвки! В одиннадцать с половиной была обедница, после нее Кобылинский показал мне телеграмму из Москвы, в которой подтверждается постановление отрядного комитета о снятии мною и Алексеем погон. Поэтому решил: на прогулки их не надевать, а носить только дома. Этого свинства я им не забуду!..»

И «шпион» окончательно понял: царь упрямо записывал в дневнике все. Даже допуская (он не мог не допускать!) возможность чтения дневника врагами. В этом было его презрение к ним.

Видимо, тогда «шпиону» и пришла в голову идея. Но осуществить ее в Тобольске он не успел, ибо уже на следующий день все изменилось.

Приезд уполномоченного

Член Тобольского Совета – екатеринбургский большевик Авдеев апрельским утром 1918 года ехал из Тобольска в родной Екатеринбург. Авдеев был доволен: он вез с собой долгожданные документы. Это были сведения о монархическом заговоре зятя Распутина Соловьева, добытые «шпионом» (переписка царицы с Соловьевым и т. д.). И решение Тобольского Совета: ввиду угрозы побега «Николая Кровавого» из Тобольска просить Уральский Совет перевезти Царскую Семью в Екатеринбург.

На платформе, где Авдеев ждал своего поезда, он увидел выгружавшуюся из вагонов военную часть. Вид незнакомых вооруженных людей крайне обеспокоил екатеринбуржца. Он насчитал 15 кавалеристов и 20 пехотинцев. Это было время яростной вражды Омска с Уралом. Он подумал: «Не прибыл ли очередной омский отряд?» И решил разведать, что за солдатики.

Он подошел к вагону и попросил начальника. Его подвели к человеку в тулупе, надетом на матросскую блузу, и в папахе. Авдеев предъявил ему удостоверение Тобольского Совета. Человек прочел, очень оживился и объявил: «Вот вы-то мне и нужны». И показал екатеринбуржцу мандат за подписями Ленина и Свердлова. И еще – письменное распоряжение за подписью Голощекина, приказывавшее всем екатеринбургским большевикам в Тобольском Совете беспрекословно подчиняться Уполномоченному ВЦИК Яковлеву.

Пришлось возвращаться Авдееву в Тобольск вместе с этим отрядом.

Верхом на конях едут Авдеев и Яковлев. Яковлев расспрашивает Авдеева о Доме Свободы. Авдеев отвечает вяло: подробностей не знает, охрана в дом не допускает.

Проехав каких-то 20 верст, они замечают впереди цепи солдат. Сначала решили: белоказаки! К счастью, до стрельбы не дошло: в бинокль увидели красное знамя и красные ленточки на папахах. И поскакали навстречу друг другу всадники.

Оказалось, что это отряд, посланный из Екатеринбурга в Тобольск… за Романовыми!

Таков был первый сюрприз уральского военного комиссара Филиппа Голощекина. Яковлев с изумлением понимает: Екатеринбург его контролирует.

Теперь они едут вместе – два отряда. Яковлев скачет на коне в окружении двух уральских конников – Авдеева и командира отряда Бусяцкого.

И состоялся удивительный разговор (его записал в своих воспоминаниях один из «миасских разбойников»).

Бусяцкий предлагает Яковлеву план: когда тот повезет царя и Семью из Тобольска, на пути, в районе села Иевлево, отряд Бусяцкого устроит засаду, инсценирует нападение на отряд Яковлева, будто бы для освобождения царя и Семьи. И в перестрелке они покончат со всеми Романовыми. «Надо прикончить палача, а не возиться с ним», – говорит екатеринбуржец.

В ответ Яковлев молча показал Бусяцкому свой мандат: подчиняться во всем ему – Уполномоченному ВЦИК. Бусяцкий только усмехнулся. Всю дальнейшую дорогу они молчали.

Вот так 22 апреля 1918 года вошли оба отряда в город Тобольск.

В Тобольске – новый сюрприз: еще один отряд из Екатеринбурга под водительством большевика Заславского поджидал Яковлева в городе.

Так с первого дня Яковлев оказался в окружении двух отрядов уральцев. Хорошо подготовился Филипп Голощекин к встрече Уполномоченного ВЦИК…

Яковлев остановился в доме Корнилова, где жила свита. В ту же ночь он отправился в Тобольский Совет предъявлять свой мандат.

Ночью в Совете екатеринбургские тобольцы слушали краткую речь Яковлева. Он сообщил цель своей секретной миссии: увезти из Тобольска царя и Семью.

На естественный вопрос – «куда?» – Яковлев ответил, что «им рассуждать об этом не следует, как и предписано в мандате». В ответ Яковлев услышал яростные слова командира уральского отряда Заславского: «С Романовыми надо не возиться, их надо кончать!»

Яковлев жестко оборвал его.

Из воспоминаний Яковлева: «Я сказал ему только одно: „Все ваши отряды должны подчиняться мне и выполнять мои распоряжения! Надеюсь, вы поняли?“ И Заславский… сквозь зубы процедил: „Да“.

В заключение Яковлев объявил на завтра смену охраны. На все посты в Доме Свободы должны встать местные красногвардейцы. Новым комендантом Дома Свободы Яковлев назначил своего знакомца по платформе Авдеева. Это был реверанс в сторону уральцев.

Но как только Яковлев ушел, уральцы приняли постановление – зорко следить за Уполномоченным из Москвы. Да, подготовился Голощекин к его приезду!

Поняв, что уральцы в Тобольском Совете – враги, Яковлев должен теперь быть предельно осторожен с охраной и Кобылинским. Если и здесь не получится – миссия провалилась!

Утром он вызывает к себе Кобылинского.

Непривычно ласковое обхождение комиссара из Москвы подкупает полковника. Яковлев объясняет ему, что приехал увезти царя и Семью. К сожалению, он не может разгласить пока тайну маршрута. Но полковник может быть уверен – он все узнает, и уже вскоре.

Кобылинский отвечает доверием на доверие, сообщает Яковлеву обо всех трудностях, которые ждут его миссию: очень болен Алексей и везти его не представляется никакой возможности.

В последнее время мальчик был на удивление здоров и затевал в доме бесконечные игры.

Придумал отчаянную игру: на деревянной лодке съезжать по ступеням лестницы, ведущей со второго этажа на улицу. С грохотом, от которого затыкали уши обитатели дома, неслась его лодка. Он будто пытался что-то доказать себе. Была и другая игра – он катался на качелях, сделанных из бревна. «Не знаю, во время которой из этих игр, но он ушибся и, как всегда, слег», – вспоминала дочь доктора Боткина.

Что такое для Алексея ушиб в условиях заключения, описал сам доктор Боткин:

«Алексей Николаевич подвержен страданиям суставов под влиянием ушибов, совершенно неизбежных у мальчиков его возраста, сопровождающихся… жесточайшими болями. День и ночь в таких случаях мальчик так невыразимо страдает, что никто из его ближайших родных, не говоря уже о хронически больной сердцем матери, не жалеющей себя для него, не в силах долго выдерживать ухода за ним. Моих угасающих сил тоже не хватает. Состоящий при больном К.Г. Нагорный после нескольких бессонных и полных мучений ночей сбивается с ног и не в состоянии был выдержать вовсе, если бы на смену и помощь ему не являлись преподаватели Алексея Николаевича господин Гиббс и в особенности воспитатель его Жильяр… Сменяя один другого чтением и переменой впечатлений, они отвлекают в течение дня больного от страданий…»

10(23) апреля Яковлев в сопровождении нового коменданта Авдеева и полковника Кобылинского появляется в Доме Свободы. Но там еще накануне приготовились к встрече с ним.

Из дневника: «9 апреля. Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из Москвы. Он поселился в корниловском доме. Дети вообразили, что он сегодня придет делать обыск и сожгли все письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники…

10 апреля. В 10.30 утра явились Кобылинский с Яковлевым и его свитой.

Принял его в зале с дочерьми. Мы ожидали его к 11 часам, поэтому Аликс не была еще готова. Он вошел, бритое лицо, улыбаясь и смущаясь, спросил, доволен ли я охраной и помещением. Затем почти бегом зашел к Алексею, не останавливаясь осмотрел остальные комнаты и, извиняясь за беспокойство, ушел вниз. Так же спешно он заходил к другим в остальных этажах.

Через полчаса он снова явился, чтобы представиться Аликс. Опять поспешил к Алексею и ушел вниз. Этим пока ограничился осмотр дома…»

С какой-то симпатией записано все это в дневнике царя: «извиняясь за беспокойство», «улыбаясь». Уже отвык и от улыбок, и от извинений бывший владыка империи.

Умеет обращаться с людьми чекист Яковлев.

Дважды в этот день осмотрел комиссар из Москвы больного мальчика. Он все пытался представить: может быть, все-таки можно его перевезти? И понял – нельзя. Задача осложнилась еще более.

Уралец Авдеев, назначенный комендантом дома, производит смену охраны. Вместо солдат, прибывших из Царского Села, на посты становятся красногвардейцы. С одной стороны – выстроился взвод саженных красавцев гвардейцев, одетых в форму. С другой – красногвардейцы, «братва». Кто в засаленном полушубке, кто в пальто, кто в вылинявшей шинели. Вместо сапог – подшитые, в заплатах валенки. Соответственно и вооружение. У кого пулеметная лента через плечо, у кого – берданка, кто с наганом… Удивительно было и построение: красногвардейцы выстроились не по росту, а по дружбе…

Оба отряда с изумлением смотрели друг на друга. Обломок империи и войско революции – великая фотография эпохи.

«Мы представляем, что это Москва…»

На следующий день Яковлев в дом не приходил. Из дневника: «11 апреля. День был хороший и сравнительно теплый. Много сидел на любимой крыше оранжереи, там славно пригревает солнце. Работал у горы и над расчисткой глубокой канавы…»

Пока царь чистил канаву и размышлял на крыше оранжереи, Яковлеву предстояло самое трудное – встреча с охраной царя. Покорно дав заменить себя красногвардейцами, уже к вечеру они начали роптать…

Собрав охрану, Яковлев долго льстил стрелкам. А потом было главное – он торжественно передал им неполученное жалованье за 6 месяцев Советской власти. И сообщил радостную весть: их служба закончена, они могут наконец вернуться к семьям. Вечером он созывает совещание солдатского комитета охраны и здесь объявляет свою цель: он должен увезти из Тобольска царя и Семью. На все тот же вопрос – «куда?» – Яковлев ответил все той же фразой: «Об этом рассуждать не следует». Начался ропот, и он тотчас капитулировал: предложил включить 8 стрелков прежней охраны в караул, который будет сопровождать Николая и Семью до места назначения. «Чтобы они смогли убедиться: царь и семья будут в безопасности».

Яковлеву еще в Москве сказали: на председателя комитета Матвеева можно положиться.

Из «Записок» Матвеева: «Яковлев… вызывает меня к себе и задает вопрос: приходилось ли мне выполнять военные секретные поручения. Получив от меня утвердительный ответ, Яковлев сообщает, что ему дано задание перевезти бывшего царя в Москву (курсив мой. – Э.Р.). Он предложил мне выделить из моего отряда 8 человек для сопровождения в дороге Николая Романова».

Остается лишь предполагать: поделился ли Матвеев своей удивительной новостью с другом – «шпионом»?

Вечером у Яковлева главная встреча – с Кобылинским. В разговоре с полковником Яковлев делает ход: сообщает Кобылинскому, что должен увезти царя на суд в Москву, хотя, конечно же, никакого суда не будет, царя и Семью сразу вышлют в Скандинавию. Он берет с полковника обещание не разглашать эту тайну, но отлично знает, что тот разгласит. И ему нужно, чтобы разгласил. Чтоб успокоить Семью, царя и свиту. Чтобы все проходило гладко.

Той же ночью Кобылинский по секрету сообщает новость Боткину, а Боткин своей дочери.

Его дочь записала: «Отец сообщил нам важную весть… Яковлев приехал сюда по приказанию Ленина, чтобы повезти Их Величества на суд в Москву и вопрос в том, отпустит ли их отряд беспрепятственно. Несмотря на страшное слово – суд, все приняли это весело, так как были убеждены, что это вовсе не суд, а отъезд за границу. Наверное, сам Яковлев говорил об этом, так как Кобылинский ходил веселый и сказал: „Какой там суд. Никакого суда не будет, а их прямо из Москвы повезут в Петроград – в Финляндию, Швецию или Норвегию“.

Но царю Кобылинский сообщить все это не успел.

Ранним утром 25 апреля Яковлев вновь явился в Дом Свободы.

Он объявил Николаю: он должен увезти его из Тобольска, но не имеет права открыть – куда.

Николай потрясен. Он этого не ожидал, он был уверен, что Яковлев всего лишь новый комиссар вместо уехавшего Панкратова. Такой же «маленький человек в папахе». Разыгралась сцена: Николай отказался ехать – слишком болен Алексей, его нельзя трогать.

Яковлев спускается в комендантскую, где сидят Авдеев и Хохряков. Яковлев растерян (новая Игра!). Он советуется с уральцами, что предпринять. На самом деле (Игра! Игра!) он все пытается подключить уральцев к своей миссии.

И вновь Яковлев поднимается в комнату царя. Он объявляет: сопротивление бесполезно, если Николай не согласен добром, его увезут силой. Конечно, все мягко, опять бесконечно извиняясь. Он предлагает Николаю ехать одному. «Один!» – конечно же, в голове царя мелькнуло: выход! Ведь без него их наверняка тотчас отпустят на волю! И тогда Николай соглашается.

Яковлев уходит готовиться к отъезду. Отъезд немедленно, на рассвете! Он понимает, что слух о нем теперь не удержишь в доме.

Николай возвращается к Семье. И здесь его ждет неожиданное: Аликс уже узнала от Кобылинского, что царя везут в Москву, она в ужасе. Она сразу вспомнила: Брестский мир. Ну, конечно же, суд – это обман. Они везут его, чтобы он подписал этот позорный мир. Они хотят его именем освятить эту гнусную бумагу. Должно быть, немцы требуют. Потому что только мир, подписанный царем, будет иметь ценность. Вот почему его хотят увезти в Москву без нее! Без нее его всегда заставляли принимать ужасные решения. Нет, она этого не допустит. Есть долг матери больного сына и есть долг царицы. Долг перед народом и Богом.

Он ушел гулять. А она, которая и пяти минут не могла стоять из-за слабых ног, целый час беспрерывно металась по его кабинету. Ее мысли разбегались, она сходила с ума.

– Это первый раз в моей жизни. Я совершенно не знаю, как поступать. До сих пор Господь указывал мне дорогу, но сейчас я не слышу его указаний.

Когда царь вернулся с прогулки, она решительно сказала ему: «Я поеду с тобой».

Потом она пошла к сыну. Сумела взять себя в руки и объявила мальчику очень спокойно:

– Государь и я должны уехать. Но, как только поправишься, ты с сестрами приедешь к нам.

«Ночью, конечно, никто не спал»

Вечером мальчик кричал от боли, звал ее. Но она больше не входила к нему в комнату. Боялась, не хватит сил еще раз с ним проститься. Она рыдала и повторяла: «Нет, это невозможно, должно что-нибудь произойти… Нет, я уверена, к утру что-нибудь случится… Господь пошлет ледоход, и эта поездка не состоится…»

Но постепенно она успокоилась, теперь она выбрала окончательно. А мальчик все плакал и звал ее.

Она решила поделить Семью, не могла ехать одна с мужем. Но кого из дочерей взять? Татьяна – самая надежная – должна ухаживать за Алексеем и вести хозяйство. У Ольги – слабое здоровье, до Тюмени 300 километров и в открытом возке… Анастасия слишком мала, и «Солнечный Луч» так ее любит…

– Я поеду, – сказала Мария.

Так эту сцену пересказывали очевидцы.

Но Аликс и Ники сами описали всю драму в дневниках.

Он: «12 апреля. Четверг. После завтрака Яковлев пришел с Кобылинским и объявил, что получил приказание увезти меня, не говоря куда. Аликс решила ехать со мною и взять Марию: протестовать не стоило. Оставлять остальных детей, Алексея – больного, да при нынешних обстоятельствах, было более чем тяжело. Сейчас же начали укладывать самое необходимое. Потом Яковлев сказал, что он вернется обратно за О., Т., Ан. и А…Грустно провели вечер, ночью, конечно, никто не спал…»

Она: «Я должна была решаться: остаться с Бэби или сопровождать его (Николая). Я выбрала сопровождать его, так как он больше нуждается во мне. И слишком было рискованно (отпускать его) не зная куда и зачем (мы представляем, что это Москва). Ужасные страдания! После вечернего чая отослали всех „людей“, всю свиту и сидели всю ночь с детьми. Бэби заснул, и в 3 мы пошли к нему и там сидели до отъезда. В 4.15 утра тронулись в путь».

Но и Яковлев не спал в эту ночь. Пока Авдеев метался по городу, искал лошадей и возки, Яковлев готовился к поездке. Как к сражению. Он вызвал к себе командира второго отряда уральцев – Бусяцкого.

Из воспоминаний Яковлева:

«Я возлагаю на вас охрану дороги от Тобольска… На вашей обязанности лежит охрана моего проезда. Вы и ваш отряд отвечаете головой за безопасность… И если что-то случится – вы будете первым расстреляны. Бусяцкий стоял передо мною бледный, как полотно». Теперь на какой-то срок Бусяцкий был сломлен.

Одному из самых отчаянных своих «миасских разбойников» Яковлев поручает охранять выезд из Тобольска. Тот должен занять со своими людьми переправу через Тобол и постараться как можно дольше не выпускать из города другой и самый опасный уральский отряд – Заславского.

Рассвет. Во дворе стоят готовые «экипажи». Это сибирские возки – «кошевы» – плетеные корзины, положенные на длинные жерди; сидений нет, сидят или лежат прямо на дне.

Был единственный крытый возок, который сумел отыскать в городе комендант Авдеев, на нем и должна была ехать царица. Туда положили матрас и набросали сверху сено.

В пятом часу утра начинают носить вещи. Из воспоминаний Яковлева:

«По всем углам дома раздавались всхлипывания. Дочери Романовых и весь их штат вышли на крыльцо. Николай переходил от одного к другому, какими-то судорожными движениями крестил дочерей. Его надменная жена сдерживала слезы. Каждый ее жест… говорил: не надо показывать свою слабость перед „красным врагом“.

Путь им предстоял тяжелый и дальний. На этих возках в опасную распутицу, меняя сани на телеги (во многих местах под солнцем уже сошел снег) и снова пересаживаясь на сани, преодолеть 300 километров до Тюмени. И далее поездом – в неизвестность, куда их должен был увезти комиссар Яковлев.

Они рассаживаются по возкам. Аликс хочет ехать с Николаем, но Яковлев жестко объясняет: с бывшим царем обязан сидеть он сам. Она молча садится с Марией. И почти всю страшную дорогу «будет хранить упорное молчание».

Трое слуг отправляются с ними – камердинер царя Чемодуров, комнатная девушка Демидова и лакей Седнев. Усаживаются в возки Долгоруков (от свиты) и Боткин (врач) – это все, что мог разрешить Яковлев.

Царица упросила Жильяра не провожать их, и он сидит в темноте около спящего мальчика.

«Неужели возможно, чтобы никто так и не сделал ни малейшей попытки спасти Царскую Семью? Где же, наконец, те, кто остались верны своему Государю?»

Так восклицал в своем дневнике этот странный швейцарец, до конца верный русскому царю. Теперь он понял: никакого заговора не было!

А в это время из соседнего дома глядел еще один свидетель – дочь доктора Боткина.

В этот день она в последний раз увидела отца. Он перекрестил дочь на прощание и поцеловал… Она смотрела, как он переходил улицу – в пальто и фетровой шляпе… Раньше ее отец носил генеральскую шинель. Но после приказа о снятии погон не захотел расстаться с вензелями Николая и сменил шинель на штатское (и сразу изменился, как барон Тузенбах в чеховских «Трех сестрах»).

Ночью пришли за его чемоданами и за дохой. И вот рассвет, и она видит, как во дворе Дома Свободы – возки. Отец в заячьем тулупе князя Долгорукова (в огромную доху отца завернули императрицу и Марию. У них не оказалось подходящих шуб для лютых утренних морозов, для этого пронзительного ветра в мчащемся по льду возке)…

6 утра… В последний раз она видит лицо отца, хорошенькое личико Марии, скорбный лик императрицы. И спокойное лицо Николая…

Тронулись возки… И по коридору Дома Свободы пробежали три ученицы Жильяра – три рыдающие девушки.

Последнее путешествие

(Продолжение сибирского дневника арестанта)

Авдеев скакал на коне рядом с возком, где сидели царь и Уполномоченный ВЦИК. Впереди в возках – красногвардейцы с тремя пулеметами. Возглавляли и замыкали поезд отряды кавалеристов. И совсем впереди на конях скакала разведка.

Так в сопровождении лихих конников (всю жизнь – в «сопровождении», сначала они его охраняли, теперь они его сторожили) на горячих сибирских лошадях началось последнее его путешествие.

Он соскучился по воле, по этому морозному воздуху. Как мало нужно: дышать и быть свободным. Дорога была тяжелая. И он страдал за Аликс.

А она? Она темно молчала. Тряской выворачивало душу… Роскошные яхты, экипажи на мягких рессорах с шелестящими шинами – все заканчивалось этими нищенскими грязными телегами.

Телеги, телеги… Вот на таких же телегах скоро, очень скоро повезут их тела.

Николай с Яковлевым. Им было о чем поговорить – бывшему боевику и бывшему императору. Кучер, который вез их, потом рассказал, как всю дорогу они спорили на политические темы. Яковлев наступал, «вертел царя», а царь ему не поддавался.

Но, отвечая бывшему самодержцу и шутя с ним, Уполномоченный ВЦИК лихорадочно думал совсем о другом.

По всей дороге от Тобольска до Тюмени стояли оставленные Яковлевым патрули и ждали свежие лошади. Но патрули его были так малочисленны… Как будет вести себя идущий впереди Бусяцкий? Надолго ли хватит его испуга? Да и оставленные на переправе люди вряд ли сумеют задержать многочисленный отряд Заславского. Яковлев понимал: сзади и спереди, сжимая его в клещи, двигались оба отряда уральцев – такова была реальность! И он все гадал: посмеют ли напасть?

Из дневника Николая: «13 апреля. Пятница (напомним: он ведет дневник по старому стилю. – Э.Р.)… В четыре часа утра простились с дорогими детьми и сели в тарантасы. Я с Яковлевым, Аликс с Марией, Валя с Боткиным. Из людей с нами поехали: Нюта Демидова, Чемодуров и Седнев. Восемь стрелков и конный конвой Красной армии в десять человек. Погода была холодная, дорога очень тяжелая и страшно тряская от подмерзшей колеи. Переехали Иртыш через довольно глубокую воду, имели четыре перепряжки, на ночлег приехали в село Иевлево. Поместили в большом чистом доме, спали на своих койках крепко».

Записала в дневник и царица: «Путешествие на экипажах… Устала смертельно. Голова разламывалась».

На рассвете путешествие продолжалось. У села Иевлево холодная вода уже шла поверх льда. Ветер сек лица. На возках въехали в воду. Аликс отказалась ехать по воде. Принесли доски из села – устроили кладки, и императрица с Марией, держась за руку галантного Вали (как когда-то на балах в Зимнем дворце) и доброго доктора, перешли по доскам воду. В тот же день они достигли села Покровского.

Она увидела дом «нашего Друга» и была счастлива: знамение, обещание будущей удачи.

Записала в дневнике: «14 апреля (27) суббота…

Путешествие в экипажах… около 12 приехали в Покровское. Сменили лошадей, постояли долго перед домом Нашего друга… Видели Его родственников, глядящих в окно на нас».

Так благословил их на гибель «Святой черт».

Теперь оставался последний перегон до Тюмени. Если уральцы захотят напасть – это должно случиться здесь. Отряд Яковлева стал многочисленнее за счет присоединившихся патрулей. Уполномоченный приготовился к бою. Но, к его изумлению, опять обошлось.

Из дневника Николая: «14 апреля… Последний перегон сделали медленно, со всеми мерами военных предосторожностей. Прибыли в Тюмень в девять с четвертью при красивой луне с целым эскадроном, окружившим наши повозки при въезде в город. Приятно было попасть в поезд, хотя и не очень чистый. Сами мы и наши вещи имели отчаянно грязный вид. Легли спать в десять не раздеваясь. Я – над койкой Аликс, Мария и Нюта в отделении рядом».

В Тюмени Яковлева ждал его отряд в 250 человек. Впервые за всю дорогу он вздохнул облегченно. Он не знал, что оба уральских отряда имели совсем другую задачу. Они должны были только следить и довести его до поезда: все худшее ожидало впереди, там, на железной дороге.

Состав стоял готовый к отходу.

Охота за поездом

Семья заняла отдельный вагон.

В центральном купе разместились Яковлев с Авдеевым. Купе справа от них заняли Николай с Аликс, слева – Мария с Нютой Демидовой.

Как только Семья устроилась в купе, Яковлев со своим телеграфистом отправился на телеграф, к прямому проводу.

И тотчас следом за ним попытался покинуть вагон Авдеев. Но яковлевские стрелки его не выпустили.

Яковлев связался с Москвой. Его сообщение Свердлову: «Маршрут остается старый или ты его изменил? Сообщи немедленно в Тюмень…»

И через некоторое время поползла лента ответа из Москвы: «Маршрут старый. Сообщи, груз везешь или нет? Свердлов». И Яковлев сообщает: «Груз везу».

Яковлев возвращается в поезд. Состав трогается. Отъехав до ближайшего разъезда, Яковлев отдает приказ: прицепить новый паровоз и изменить направление. И уже вскоре Авдеев понимает: поезд не идет в Екатеринбург. С потушенными огнями поезд двигается на восток – в сторону Омска.

– Куда идет поезд? – требует ответа уралец.

Яковлев объясняет: стало известно, что в дороге готовилось нападение уральского отряда с «целью уничтожения Романовых». И потому он боится везти семью в Екатеринбург по старому маршруту… Он решил ехать в Екатеринбург кружным путем – через Омск.

Авдеев, конечно же, не верит. Он понимает: Семью везут не в Екатеринбург. Но куда?

Семья просыпается.

Из дневника: «15 апреля. Воскресенье. Все выспались основательно. По названиям станций догадались, что едем по направлению на Омск. Начали догадываться: куда нас повезут после Омска. На Москву или на Владивосток? Комиссары, конечно, ничего не говорили. Мария часто заходила к стрелкам – их отделение было в конце вагона… На станциях завешивали окна, так как по случаю праздника народу было много. После холодной закуски с чаем легли спать рано».

Но Мария ничего не узнала у стрелков, и Яковлев ничего не объяснял.

Ночью, когда они спали, разыгрались главные события.

Яковлев стремится в Омск. Но… не знает главного: информированный Свердловым об истинной цели секретной миссии, Голощекин уже помирился с омскими большевиками. Как всегда, провинцию примирила нелюбовь к столице. И, пока Яковлев, торжествуя, ехал к Омску, из Екатеринбурга уже пошли телеграммы.

В Москву: «28 апреля из Екатеринбурга. Ваш комиссар Яковлев привез Романова в Тюмень. Посадил его в поезд, отправился в Екатеринбург]. Отъехав один перегон, изменил направление, поехал обратно. Теперь поезд с Николаем находится около Омска. С какой целью это сделано, нам неизвестно. Мы считаем такой поступок изменническим. Согласно вашего письма 9 апреля Николай должен быть в Екатеринбурге. Что это значит? Согласно принятому Обл. Советом и Обл. Комитетом партии решению сейчас отдано распоряжение задержать Яковлева… и поезд во что бы то не стало, арестовать и доставить вместе с Николаем в Екатеринбург…»

Одновременно в Омск и в другие пункты уже шли телеграммы, объявляющие Яковлева вне закона:

«Обсудив поведение комиссара Яковлева, единогласным решением видим в нем прямую измену революции. Стремление вывести с неизвестной целью бывшего царя из пределов революционного Урала, вопреки точному указанию Председателя ВЦИК, является актом, ставящим комиссара Яковлева вне рядов революционеров. Облсовет Урала предложил всем совреворганизациям, особенно Омскому Совдепу, принять самые экстренные меры, включительно применение вооруженной силы, для остановки поезда…»

И вскоре Яковлеву приносят одну из этих уральских телеграмм. Яковлев узнает, что его поезд должен быть остановлен в Омске, а сам он арестован.

Яковлев потерялся. Он врывается в купе Авдеева, кричит ликующему уральцу: «Они что у вас там, все с ума посходили?» Но – поздно.

Поезд приближается к Омску. У Омска уже ждет отряд красногвардейцев.

Яковлев идет «ва-банк». Недалеко от Омска, у станции Люблинская, он останавливает поезд, отцепляет паровоз и вместе с телеграфистом направляется в пекло – в Омск.

Из воспоминаний Яковлева:

«Как только вагон остановился [и мы вышли на перрон], нас окружила густая масса людей».

Он стоял один посреди вооруженной толпы, наэлектризованной слухами об изменнике. Он был совсем рядом с гибелью, но сколько раз это уже бывало в его жизни…

«Я объявил, перекрикивая толпу: „Я – чрезвычайный комиссар ВЦИК Яковлев! Мне нужно увидеться с Председателем Омского Совета!“

И тут впервые за всю поездку ему повезло…

«Председателем Омского Совета оказался мой друг Косарев… Я узнал своего старого товарища, с которым мы когда-то были вместе в партийной школе в Италии… Я в общих чертах обрисовал ему события и попросил его поехать вместе со мной на телеграф: там мы вызовем Свердлова, от которого, во-первых, я получу дальнейшие инструкции, а, во-вторых, Косарев поймет, что я действую согласно предписаниям Центра… Пока мы неслись на телеграф, всюду видели вооруженные отряды».

Итак, ему удалось убедить старого друга, но… На телеграфе Яковлев узнал, что зря рисковал жизнью. К тому времени уже закончился длинный телеграфный разговор Екатеринбурга с Москвой. На первую екатеринбургскую телеграмму Москва ответила как должно: Свердлов сообщил, что Яковлев едет на восток… согласно его распоряжению!

Но Голощекин знает: надо быть энергичным. Надо до конца быть настойчивым.

И он был. До конца. Последовала грозная телеграмма уральцев: «Письмом 9 апреля товарищ Свердлов заявил, что Романов будет перевезен в Екатеринбург, сдан под ответственность Облсовета. Видя, что сегодня поезд ускользает с Урала по неизвестным нам причинам… мы сообщили Свердлову. Его ответ нас чрезвычайно удивил. Оказывается, Яковлев гонит поезд на восток согласно его распоряжению и он просит Яковлеву не чинить препятствий…»

И далее уральцы уже угрожали. Прямо угрожали.

«Единственный выход из создавшегося положения – отдать в Омск в адрес Яковлева распоряжение направить поезд обратно в Екатеринбург, в противном случае конфликт может принять острые формы, ибо мы считаем, что гулять Николаю по сибирским дорогам не нужно, а он должен находиться в Екатеринбурге под строгим надзором».

Да, они были настойчивы. Теперь Свердлову можно было уступить.

И Москва соглашается, конечно, «при условии, что все будет сделано для безопасности Романовых», что даны будут «соответствующие гарантии». Гарантии тотчас были даны.

И когда Яковлев усадил своего телеграфиста за аппарат, из Москвы пришло распоряжение Свердлова: «Немедленно двигаться в Тюмень обратно. С уральцами договорились. Приняли меры, дали гарантии…»

Яковлев ошеломлен: значит, все напрасно. Он начинает длинный телеграфный разговор с Москвой. Он сообщает сведения, которые вполне дают основания Свердлову отказать Екатеринбургу: «Несомненно, я подчинюсь всем приказаниям Центра. Я отвезу багаж туда, куда скажете. Но считаю своим долгом еще раз предупредить Совнарком, что опасность вполне основательная… Есть еще одно соображение: если вы отправите багаж в Симский округ (это уфимская губерния – родина Яковлева. – Э.Р.), то вы всегда свободно можете его увезти в Москву или куда хотите. Если же багаж будет отвезен по первому маршруту (т. е. Екатеринбург. – Э.Р.), то сомневаюсь, удастся ли вам его оттуда вытащить… Так же, как не сомневаемся в том, что багаж всегда в полной опасности. Итак, предупреждаем вас в последний раз и снимаем с себя всякую моральную ответственность за будущие последствия…»

Но, к изумлению Яковлева, Свердлов глух: решение Москвы – прежнее. Яковлев должен доставить Семью в Екатеринбург.

На том же паровозе возвращается на поезд Яковлев. Поезд начинает двигаться обратно.

Из дневника Николая: «16 апреля. Утром заметили, что едем обратно. Оказалось, что в Омске нас не захотели пропустить, зато нам было свободнее, даже гуляли два раза: первый раз вдоль поезда, а второй довольно далеко в поле, вместе с самим Яковлевым. Все находились в бодром настроении…»

Николай был «в бодром настроении», ибо он еще не знал истинной причины поворота поезда. От него ее скрыли.

Из «Записок» Матвеева:

«Поворот объяснили повреждением одного из мостов».

И Николай продолжал верить – они едут в Москву. Путешествие на воле продолжается, а это означало, что у него будут столь любимые им прогулки. «С самим Яковлевым» – как не без усмешки записал он в дневнике.

Они шли вдоль вагона и разговаривали. О чем? О власти? О толпе? О революции? Или на любимую тему Николая: ссорятся люди, досаждают друг другу, а вокруг прекрасная мудрая жизнь деревьев, зеленого простора и вечного неба с вечными облаками.

Так закончилась последняя прогулка на воле последнего царя.

Но, проснувшись утром, Николай все понял… Он увидел по названиям станций: приближались к Екатеринбургу…

Яковлев приказал опустить занавески на окнах: он не сомневался, как их встретит столица Красного Урала. Догадывался и царь. Уже на подъезде к городу в поезде произошла удивительная сцена. Матвеев увидел, как в его купе зашел Николай и вскоре оттуда вышел: царь жевал черный хлеб. Увидев Матвеева, Николай смущенно обратился к нему.

Из «Записок» Матвеева: «Простите, Петр Матвеевич, я у вас без разрешения отломил кусок черного хлеба…» Я предложил Романову белой булки, которую ребята купили на одной из станций, так как знал, что горбушка хлеба, лежавшая на столике, была суха до чрезвычайности, я ее собирался выбросить на станции собакам…»

Император Всероссийский, грызущий горбушку черного хлеба, предназначенную собакам?…

Нет, другой и совсем несентиментальный смысл был в этой сцене…

«Я посмотрел на Романова и увидел, что он сильно взволнован и грызет сухую корку больше от волнения…»

Да, чем ближе к Екатеринбургу, тем больше он волновался… Он не хотел пугать Аликс и наверняка ее успокаивал… Но Матвееву он сказал правду.

«Николай сказал: „Я бы поехал куда угодно, только не на Урал… Судя по газетам, Урал настроен резко против меня…“

Он все еще надеялся, что «хорошие стрелки» из старой охраны что-то предпримут.

В 8 часов 40 минут утра вагон остановился среди бесконечных путей станции «Екатеринбург-1». Поезд стоял за несколько путей от ближайшей платформы.

Из-за опущенных занавесок царь увидел: несмотря на ранний час, платформа была заполнена бушующей толпой.

Ипатьевский дом ждал их…

Ранним утром 30 апреля шоферу гаража Уралсовета Федору Самохвалову велели подать мотор к дому на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка. Дом этот прежде принадлежал инженеру Ипатьеву, но совсем недавно по приказу Уралсовета хозяину дома было предписано освободить свой дом. Здание обнесли высоким забором и поставили охрану. И вскоре по городу распространился удивительный слух: в этом охраняемом доме будет жить Царская Семья. У дома стояла огромная толпа.

К подъехавшему самохваловскому мотору из ворот Ипатьевского дома вышел сам уральский комиссар Голощекин. Он велел Самохвалову везти его на главный вокзал «Екатеринбург-1». На вокзале Голощекин велел подождать, сбегал куда-то, потом вернулся и велел Самохвалову ехать на товарную станцию «Екатеринбург-2».

Все это был хитрый маневр Голощекина – для того, чтобы толпа у дома разошлась.

Из «Воспоминаний» Жилинского, комиссара жилищ: «Мы решили обмануть народ, пустить машины на „Екатеринбург-1“. А потом оттуда проехать на товарную станцию „Екатеринбурге“, откуда взять Романовых. Так и сделали. И весь народ ушел за машинами на станцию „Екатеринбург-1“.

Толпа неистовствовала… Из воспоминаний Яковлева:

«В воздухе стоял невообразимый шум, то и дело раздавались угрожающие крики… Беспорядочная толпа начала надвигаться на наш состав… Стоявшая на платформе охрана весьма слабо сдерживала натиск народа…

– Выводи Романовых из вагона, дай я ему в рожу плюну…

– Приготовить пулеметы…

Это подействовало. Толпа отпрянула. По моему адресу полетели угрожающие крики…»

И в это время на толпу надвинулся поезд, посланный начальником станции… Толпа отхлынула – и длинный товарный состав отделил стеной бушующую толпу от вагона.

Из воспоминаний Яковлева: «Послышались брань и крики… и пока толпа перебиралась через буфера товарняка… мы снялись с места и исчезли в бесчисленных путях Екатеринбургской станции. Через 15 минут были в полной безопасности на станции „Екатеринбург-2“.

Из дневника Николая: «17 апреля. Вторник. Тоже чудный теплый день. В восемь сорок прибыли в Екатеринбург. Часа три стояли у одной станции. Происходило сильное брожение между здешними и нашими комиссарами…»

И ни слова о бушевавшей толпе!

На станции «Екатеринбург-2» приготовлена встреча. Сорок красногвардейцев немедленно оцепили состав. На платформе – три руководителя Уралсовета.

Двадцатисемилетний, в белой папахе – Александр Белобородов. Бывший электромонтер, ныне – председатель Совета, или, как любил он себя называть, – глава революционного правительства Красного Урала.

Филипп (Исай) Голощекин – вождь уральских большевиков.

И еще один влиятельнейший член Совета – большевик Борис Дидковский, сын царского офицера, воспитывался в Петербурге, учился в Кадетском корпусе, выпускник Женевского университета, блестящий горный инженер.

Все они были очень решительные мужчины.

И в этот момент возмутились стрелки старой охраны. Они уже поняли, что ожидает Романовых. Стрелки встали в дверях вагона и никого не пускали. И тогда Яковлев попытался использовать последний шанс.

Комиссар – не из тех, кто сдавался, не дойдя до конца. Яковлев опять требует связи с Москвой.

Полтора часа продолжается этот торг. Тройка устала. Трем решительным мужчинам надоело ждать. И они объявляют: если сейчас же их не впустят в вагон, красногвардейцы расстреляют поезд. Только тогда Яковлев утихомирил стрелков.

(Все 8 стрелков были разоружены и к вечеру сидели в екатеринбургской тюрьме. Откуда с большим трудом их вызволил все тот же Яковлев.)

В вагон входит Белобородов. После сухой встречи с Уполномоченным прямо в купе он пишет расписку «о получении». Яковлев выводит Семью из вагона.

Через 10 лет художник В. Пчелин нарисовал для областного Музея революции картину «Передача Романовых Уралсовету». Именно передача. Недаром слова «груз», «багаж» были обозначением беспомощной Семьи в яковлевских телеграммах. И приняли их, как багаж, – на товарной станции, под расписку. В этом был яростный юмор уральских революционеров.

Какая живописная группа убиенных стояла в этот день на екатеринбургской товарной станции: Николай, жена и дочь – все они будут расстреляны через два с небольшим месяца. Но и принимавшие их – Голощекин, Белобородов, Дидковский… – тоже будут расстреляны, правда, через 20 лет.

Их рассаживали по моторам. В одном – Николай, уралец Авдеев, назначенный комендантом Ипатьевского дома, или дома Особого назначения, как он будет именоваться во всех официальных бумагах. И рядом с Николаем – Белобородов. Бывший царь – рядом с нынешним правителем Урала. В другом моторе – Дидковский, Голощекин, Мария и императрица.

И сзади, в грузовике – красногвардейцы. Ну что ж, Николай, думаю, оценил иронию судьбы. Все как в старые добрые времена. На вокзале встречают руководители губернии, и эскорт солдат сопровождает до дома.

Из дневника Николая: «Поезд перешел к другой товарной станции. После полуторачасового стояния вышли из поезда. Яковлев передал нас обл[астному] комиссару, с которым мы втроем сели в мотор и поехали по пустынным улицам в приготовленный для нас дом Ипатьева».

Из дневника царицы: «В три нам предложили выйти из поезда. Яковлев должен передать нас Уралсовету. Их глава пригласил нас в мотор. И грузовик с солдатами следовал за нами».

Итак, они расстались – Яковлев и царь.

Но уральцы серьезные люди. И у них, видимо, по-прежнему были самые серьезные намерения в отношении лукавого комиссара. Свердлову пришлось вмешаться. На имя Белобородова и Голощекина пришла телеграмма: «Все, что делается Яковлевым, является прямым выполнением данного мной приказа. Яковлеву полное доверие. Свердлов».

Голощекин понял сигнал и моментально утихомирил ретивых уральцев. Вечером 30 апреля Уралсовет заслушал доклад Яковлева. Своей резолюцией Совет «реабилитировал» Уполномоченного.

Кто он?

И далее следует удивительный поворот в биографии Яковлева. В конце мая в Поволжье, на Южном Урале и в Сибири вспыхнуло восстание Чехословацкого корпуса против большевиков. Для борьбы с ним создается Восточный фронт во главе с бывшим царским офицером эсером М. Муравьевым. И командовать одной из армий в районе Уфы и Оренбурга поручено Яковлеву.

Но 10 июля Муравьев поднял мятеж против большевиков и был убит при аресте в Казани. И тогда Яковлев покидает фронт и тайно возвращается в занятую белыми войсками родную Уфу.

Здесь он объявляет, что «изжил идею большевизма», и переходит на сторону Белой армии.

Он обращается с воззванием к солдатам Красной Армии: «К вам обращаюсь я этим письмом, к вам, рядовые солдаты, а не к вашим безответственным руководителям, которые по своему произволу вершат судьбы нашей бедной истерзанной родины…

Народ ропщет, протестует, бьется в предсмертных судорогах. То тут, то там вспыхивают восстания… Идет ужасная гражданская бойня – и не осталось на Руси ни одного свободного гражданина, который был бы уверен в завтрашнем дне… И как в последние дни самодержавия… носились грозные призраки конца народного терпения, так и теперь вспыхнет все против Советской власти, и рухнет она, раздавив вас всех своей собственной тяжестью… Бывший главнокомандующий большевистским Урало-оренбургским фронтом В. Яковлев».

И далее следует совсем неожиданный финал: перешедшего к белым Яковлева торопливо расстреливают в подвале белогвардейской контрразведки. Такова общеизвестная версия конца Уполномоченного ВЦИК, приведенная во многих сочинениях…

Но мы должны привыкнуть: люди в этой книге будут порой воскресать. «Расстрелянный белыми Яковлев» оказался… жив! Следователь по особо важным делам майор Н. Лешкин, имевший доступ к секретным документам (естественно, после начала «перестройки»), опубликовал выписки из секретного «дела Яковлева».

Оказывается, Яковлев благополучно проживал в двадцатых годах в Китае под фамилией Стоянович. Никакого расстрела не было – в 1919 году Яковлев попросту бежал в Харбин из России. Но в 1927 году он решил вернуться из Китая в СССР. Разумеется, он попадает в руки соответствующей организации, которую сам же когда-то основал. После длительного следствия он был осужден. Только революционные заслуги спасли его от расстрела. Его отправляют в знаменитый Соловецкий лагерь и впоследствии – на Беломорско-Балтийский канал.

Но в своей статье следователь Н. Лешкин приводит показания одного из старых чекистов, который в 1929 году, «когда Мячина судили, как Стояновича», был на Высших курсах в Москве.

И слышал следующий рассказ Артура Артузова, руководителя советской разведки:

«В гражданскую войну были жертвы, которые на пользу дела порочили свое имя изменой… К примеру, Костя Мячин ушел на сторону Колчака с согласия ЧК. Он отступил в Китай, где много сделал, как Стоянович. Об этом пока говорить не время, это засветит нашу агентуру. Он был образцовым резидентом. К нему стали подбираться. Стоянович был вынужден вернуться. Сейчас он осужден, но так надо. Мы его вскоре оправдаем и наградим».

Действительно, уже через два года Яковлева досрочно освобождают – за «самоотверженный труд на Беломорско-Балтийском канале…».

Итак, оказывается, измены не было? Преступления не было? Был истинный большевик, верный чекист Костя Мячин? Но в страшном 1937 году, в разгар сталинских репрессий, когда Яковлева выгонят со всех работ, он напишет отчаянное письмо Сталину, где будет такая фраза: «Нельзя же допустить, чтобы за одно и то же преступление я снова нес наказание?»

Значит, преступление все-таки было? И за него было наказание? О преступлении пишет в своих «Воспоминаниях» и его жена Ольга.

Опять все запутал этот загадочный человек с тремя фамилиями. Так кто же все-таки он был?

Верный большевик, образцовый чекист? Или?…

Или азартный игрок, всю жизнь игравший в сложные двойные игры, шедший навстречу самым невероятным приключениям, который после своей секретной миссии окончательно разочаровался в большевиках. Он понял: высокие идеалы уже сменились бесстыдной борьбой за власть…

Но, уйдя к белым, он вскоре увидел: они не верят бывшему красному комиссару, ненавидят его. Его жена рассказывает в своих «Воспоминаниях», как часто он не спал ночами, как мучился и постоянно восклицал: «Что же я наделал!»

И тогда этот фантастический человек придумал новый поворот в своей судьбе: он бежит от белых в Китай. В Китае он становится советником знаменитого китайского революционера Сун Ятсена и, видимо, входит в контакт с советской разведкой.

Так он попытался заработать право вернуться в Россию. Но он ошибся: слишком заметной он был фигурой прежде, слишком много осталось у него недругов на родине…

Измены ему не простили. Очутившись в лагерях, он пишет бесконечные просьбы в правительство об освобождении, вспоминает свои заслуги перед революцией. Именно тогда он создает свои воспоминания – «Последний рейс Романовых». Написанные в лагере, они были всего лишь еще одной попыткой напомнить о своих заслугах. Но в это время Троцкий уже был выслан из страны, троцкизм разгромлен… И Яковлев, конечно же, боится написать, что главной целью его миссии было привезти Царскую Семью в Москву – на суд, о котором мечтал Лев Троцкий. Вместо этого он повторяет ложь, которой когда-то запутывал уральцев: он-де с самого начала вез царя в Екатеринбург. Что ж, Свердлов давно в могиле, опровергать Яковлева некому. Но он не знает, что на Урале его бывший попутчик Матвеев напишет в своих «Записках»: «Яковлев… вызывает меня к себе и задает вопрос: приходилось ли мне выполнять военные секретные поручения. Получив от меня утвердительный ответ, Яковлев сообщает, что ему дано задание перевезти бывшего царя в Москву» (курсив мой. – Э.Р.).

И, конечно же, в яковлевских воспоминаниях нет ответа и на самый важный вопрос: когда он «изжил идею большевизма». Если это произошло после его поездки за царем – тогда все понятно. Но если – до?

Тогда уже совсем в новом свете предстает все его путешествие. Его мягкость, задушевные разговоры… И, наконец, загадочная телеграмма, которую получили за его подписью в Тобольске великие княжны: «Едем благополучно. Христос с вами. Как здоровье маленького? Яковлев». Какая неожиданная лексика для большевика!

Конечно же, это – телеграмма царя! Последняя телеграмма Николая II, которую Яковлев отправил за своей подписью. За своей подписью большевистский комиссар отправляет телеграмму Николая Кровавого?!

Революция – время маленьких Наполеонов. И, может быть, этот человек с тремя фамилиями вел свою – третью Игру. Была Игра Свердлова, Игра Голощекина, но была и его отчаянная Игра. Возможно, совсем не в Москву он собирался повезти свой поезд после Омска. Интересная запись проскользнула в дневнике царицы: «16(29) апреля в поезде… Омский сов[ет] деп[утатов] не разрешает нам проехать через Омск, так как боятся, что нас захотят увезти в Японию».

Может быть, истина – в этом полунамеке? Может, только ей – подлинному главе семейства – намекнул таинственный Уполномоченный о своей цели? И отсюда – все его поведение с Царской Семьей?…

Но неминуемый конец ждал тех, кто свершил революцию. 16 сентября 1938 года загадочный спутник последнего царя Яковлев-Мячин-Стоянович был арестован и навсегда исчез в сталинском лагере. Так и унес он с собой свою тайну.

Часть третья. Ипатьевская ночь

Глава 12. Последний дом

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.

Иоанн. 12:24

Над городом на самом высоком холме возвышалась (возносилась) Вознесенская церковь. Рядом с церковью несколько домов образовали Вознесенскую площадь.

Один из них стоял прямо против церкви: приземистый, белый, с толстыми стенами и каменной резьбой по всему фасаду. Лицом – приземистым фасадом – дом был обращен к проспекту и храму, а толстым боком спускался по косогору вдоль глухого Вознесенского переулка. И здесь окна первого, полуподвального этажа с трудом выглядывали из-под земли.

Одно из этих полуподвальных окон было между двумя деревьями. Это и было окно той самой комнаты…

Но, подъезжая к дому, они ничего этого не увидели. Дом был почти до крыши закрыт очень высоким забором. Чуть-чуть выглядывала лишь верхняя часть окон второго этажа. Вокруг дома стояла охрана.

Прежнему хозяину дома, инженеру Ипатьеву, не повезло. Один из влиятельнейших членов Совета, Петр Войков, был сыном горного инженера, хорошо знал Ипатьева и не раз бывал в этом доме с толстыми стенами, очень удобно расположенном (удобно, чтобы охранять).

Вот почему в самом конце апреля несчастного инженера пригласили в Совдеп и приказали в 24 часа освободить особняк. Впрочем, особняк обещали «вскоре вернуть» (инженер Ипатьев тогда не понял, как страшно звучала эта фраза). Всю мебель велели оставить на своих местах, а вещи снести в кладовую.

Цементная кладовая находилась на первом этаже, как раз рядом с той полуподвальной комнатой – комнатой убийства. Оба мотора проехали вдоль забора к тесовым воротам.

Они раскрылись – и моторы впустили внутрь. Более никогда ни Николай, ни Аликс, ни их дочь не выйдут за эти ворота.

По мощеному двору их провели в дом. В прихожей – деревянная резная лестница поднималась на второй этаж.

Стоя у лестницы, Белобородов объявил: «По постановлению ВЦИК бывший царь Николай Романов и его семья переходят в ведение Уралсовета и будут впредь находиться в Екатеринбурге на положении арестованных. Вплоть до суда. Комендантом дома назначается товарищ Авдеев, все просьбы и жалобы через коменданта – в Уралисполком».

После чего оба уральских вождя – Голощекин и Белобородов – отбыли на моторах, а Семье было предложено в сопровождении коменданта и Дидковского осмотреть их новое жилье.

Из дневника Николая: «Мало-помалу подъехали наши, и также вещи, но Валю не впустили…»

Да, вещи приехали. С ними Боткин и «люди». Но не приехал Долгоруков. Бедного Валю увезли прямо с вокзала. Куда-то…

Впоследствии распространился слух, что у князя Долгорукова нашли целых два (?!) пистолета и много тысяч денег. Об этом сообщили в Тобольске вернувшиеся стрелки «старой охраны». Зачем Долгорукову были пистолеты? Но так или иначе, Николай больше не увидит Валю – князь исчез навсегда.

Впрочем, его след можно найти в показаниях князя Георгия Львова, данных в Париже следователю Соколову.

Опять насмешка истории: князь Львов – премьер Временного правительства, свергнувшего и арестовавшего последнего царя… сам был арестован большевиками после Октябрьского переворота! Более того, в 1918 году князь Львов сидел в тюрьме в том же городе Екатеринбурге и весьма недалеко от дома, который был тюрьмой для арестованного им год назад царя. И бывший премьер описывает встречу с сидевшим в той же тюрьме своим петербургским знакомцем, князем Долгоруковым. В тюрьме верный Валя все сокрушался о царских деньгах, отнятых у него «комиссарами». Впрочем, сокрушался он недолго, ибо вскоре был «отправлен в Москву». А на самом деле…

Из рассказа М. Медведева, сына чекиста – участника расстрела Царской Семьи: «Долгорукова расстрелял молодой чекист Григорий Никулин. Никулин сам говорил. Я уж не помню все подробности, помню, что он вывез Долгорукова с чемоданами в поле… и все проклял, когда после тащил эти чемоданы».

Так погиб этот очарователь, галантный кавалер на блестящих балах в Зимнем дворце…

Из дневника Николая: «Дом хороший, чистый. Нам были отведены четыре комнаты: спальня угловая, уборная, рядом столовая с окнами в садик и с видом на низменную часть города, и, наконец, просторная зала с арками вместо дверей.

Разместились следующим образом: Аликс, Мария и я втроем в спальне. Уборная общая. В столовой Демидова, в зале Боткин, Чемодуров и Седнев. Чтобы идти в ванную и ватерклозет, нужно проходить мимо часового. Вокруг дома построен очень высокий дощатый забор в двух саженях от окон: там стояла цепь часовых и в садике тоже».

Здесь развернется последнее действие драмы. Финал династии.

Декорация финала

Царь с царицей будут жить в угловой просторной комнате с четырьмя окнами. Два окна выходят на Вознесенский проспект. Только крест над колокольней виден из окон. Два других окна выходят в глухой Вознесенский переулок. Комната очень светлая, с палевыми обоями, с волнообразным фризом из блеклых цветов.

На полу ковер, стол с зеленым сукном, бронзовая лампа с самодельным абажуром, ломберный столик, между окон этажерка, куда она поставит свои книги. Две кровати (на одной из них будет спать Алексей, когда его привезут из Тобольска) и кушетка.

Ее туалетный столик с зеркалом и двумя электрическими лампами по бокам. На столе – баночка с кольдекремом и надписью «Придворная Его Величества аптека». Странно сейчас звучала эта надпись.

Умывальник с треснутой мраморной доской, платяной шкаф, где теперь помещалась вся одежда царя и царицы…

В Вознесенский переулок выходили окна еще одной большой пустой комнаты, там стояли стол, стулья и огромное трюмо. В этой комнате будут жить четыре великих княжны. Они приедут в мае. И, пока не привезут их походные кровати, будут спать на матрасах прямо на полу.

Обе эти комнаты как раз находились прямо над той полуподвальной комнатой.

Рядом с комнатой великих княжон в столовой с видом на сад спала Анна Демидова. В большой зале (гостиной) – Боткин, Чемодуров и Седнев.

Еще одна, пока запечатанная комната предназначалась для Алексея.

Наискосок от великих княжон – комната коменданта, с финиковыми обоями в золотой багетной раме и головой убитого оленя. И еще одна – рядом с комендантской – отведена под караул.

Завершала декорацию уборная («ватерклозет» – как именовал ее царь). Фаянсовое судно, оставшееся от инженера Ипатьева, будет загажено комендантом и караульными. И среди бесстыдных рисунков на стенах уборной, изображавших царицу и Распутина, среди матерных изречений охраны и размышлений типа: «Писал и сам не знаю зачем, а вы, незнакомые, читайте» – надпись на бумаге, приколотая к стене: «Убедительно просят оставлять стул таким же чистым, как его занимали». Это совместное творчество бывшего царя и его лейб-медика Боткина.

Войдя в комнату, Аликс подошла к правому окну, на косяке начертила карандашом свой любимый знак – «свастику» и число прибытия: 17(30).

Другую «свастику», как заклинание, она начертила прямо на обоях над кроватью, где должен был спать Бэби.

17(30) апреля – так, сама того не зная, она обозначила начало последней Игры с последним царем.

Игра началась сразу.

Последняя игра

(Уральский дневник арестанта)

Прибывшие вещи вынесли в коридор и в присутствии бывшего воспитанника Кадетского корпуса, а ныне члена Уралисполкома Дидковского и бывшего слесаря, а ныне коменданта Авдеева начался осмотр.

Открывали чемоданы, тщательно просматривали. Осмотрели ручной саквояж Аликс. Забрали фотоаппарат (это запомним!), который она привезла еще из Царского, и еще забрали, как напишет комендант Авдеев в своих «Воспоминаниях», – «подробный план города Екатеринбурга». Как он мог очутиться в ее саквояже, если они предполагали, что едут в Москву? Впрочем, даже если и не мог – то должен был там очутиться. Как два пистолета, которые «нашлись» у князя Долгорукова.

Открыли даже флаконы с лекарствами – перерыли всю ее походную аптечку.

Из дневника: «17(30) апреля. Осмотр вещей был подобен таможенному: такой строгий, вплоть до последнего пузырька аптечки Аликс. Это меня взорвало и я резко высказал свое мнение комиссару…»

Аликс не понимает причины этого обыска. Она нервничает, возмущается: «Истефательство!» Ее акцент вызывает улыбки обыскивающих: смешон бессильный гнев бывшей императрицы. А она продолжает гневный монолог, она вспоминает даже «хосподина Керенского». Она приводит в пример этого революционера, который, тем не менее, был джентльмен. Слово «джентльмен» очень веселит бывшего слесаря Авдеева… И, наконец, не выдержал Николай. Он заявил: «До сих пор мы имели дело с порядочными людьми!» Это было высшее проявление гнева воспитаннейшего из монархов.

Зачем проводили этот обыск?

Чтобы продемонстрировать им условия новой жизни в столице Красного Урала? Но лишь отчасти.

Искали драгоценности. Те легендарные царские драгоценности… «Шпион» не дремал, ему, видно, стало известно в Тобольске, что Аликс употребляла слово «лекарство», когда говорила в присутствии чужих о драгоценностях (так она будет называть их и в письмах к дочерям из Екатеринбурга). Вот почему они так тщетно и тщательно осматривали флаконы с лекарствами. Но ничего не нашли…

Теперь стало ясно: драгоценности остались в Тобольске.

Но была третья причина жестокого досмотра. И тоже – из главных. Со дня прибытия Семьи в Екатеринбург начинают собирать улики «монархического заговора». Потому и забрали фотоаппарат – улика. Потому будто бы обнаружилась у нее карта Екатеринбурга – еще улика. Плюс слух о двух пистолетах, отобранных у несчастного Вали, – уже цепь улик.

С екатеринбургского вокзала началась последняя Игра с царем: мы назовем ее – «Игра в монархический заговор».

Заговор – на основании которого они должны быть расстреляны!

«Справедливая кара» была решена с самого начала…

Из дневника: «21 апреля… Все утро писал письма дочерям от Аликс и Марии. И рисовал план этого дома».

Он хочет, чтобы в Тобольске представляли будущее жилище. Он подготавливает их к встрече с этим тесным домом. Но: «24 апреля… Авдеев – комендант вынул план дома, сделанный мною для детей третьего дня на письме, и взял его себе, сказав, что этого нельзя посылать».

В своих «Воспоминаниях» Авдеев совсем иначе опишет этот случай: «Однажды при просмотре писем мною было обращено внимание на одно письмо, адресованное Николаю Николаевичу (! – Э.Р.). При просмотре в подкладке конверта был обнаружен листок тонкой бумаги, на которой был нанесен план дома». И далее Авдеев описывает, как он вызывает в комендантскую Николая и как тот лжет, запирается, просит прощения у коменданта… Это не просто вымысел. План дома, якобы запрятанный под подкладку конверта, – еще одно «неопровержимое доказательство». Как и «испуганный и разоблаченный Николай»… Шьют дело! И ждут.

Пока приедут дети из Тобольска. И с ними приедут драгоценности.

«Дышал воздухом в открытую форточку»

«17 апреля… Караул помещался в двух комнатах около столовой, чтобы идти в ванную и в ватерклозет, нужно было проходить мимо часового и караульного у дверей».

Но уже 20 апреля караул переведен в нижнее помещение, где была «та самая комната». И они, еще столь недавно владевшие великолепнейшими дворцами, счастливы этому новому удобству и открывшемуся простору. О радость – перестало страдать их «чувство стыдливости». «Не придется проходить перед стрелками в ватерклозет и в ванную, больше не будет вонять махоркой в столовой».

В первый день их пребывания в Ипатьевском доме по постановлению Уралсовета было «отменено фальшивое титулование». Авдеев внимательно следил, чтобы прислуга не обращалась к Николаю «Ваше Величество». Теперь его следовало называть Николай Александрович Романов.

«18 апреля. По случаю первого мая слышали музыку какого-то шествия. В садик сегодня выйти не позволили. Хотелось вымыться в отличной ванне, но водопровод не действовал. Это скучно, так как чувство чистоплотности у меня страдало. Погода стояла чудная, солнце светило ярко, дышал воздухом в открытую форточку».

Еще недавно, год назад, в Царском Селе бывший арестованный император написал в этот день яростные слова: «18 апреля 1917 года. За границей сегодня 1 мая, поэтому наши болваны решили отпраздновать этот день шествиями по улицам с хорами, музыкой и красными флагами…»

Быки («тельцы») не любят красный цвет.

Теперь он уже научился не раздражаться, понял: «дышать воздухом в открытую форточку» – уже счастье. И «вымыться в отличной ванне» может быть несбыточной мечтой.

Но постепенно наладилось. Начали выпускать на прогулку. На целых два часа. Он все еще верил, что Долгоруков вернется, и все беспокоился о своем верном друге:

«20 апреля. По неясным намекам нас окружающих можно понять, что бедный Валя не на свободе, и что над ним будет произведено следствие, после которого он будет освобожден! И никакой возможности войти с ним в какое-либо сношение, как Боткин не старался».

Их быт в это время описал некто Воробьев, редактор «Уральского рабочего», описал, естественно, сохраняя классовый взгляд революционера:

«Кроме коменданта, первое время в Ипатьевском особняке несли дежурство по очереди члены областного исполкома. В числе других довелось нести такое дежурство и мне… Арестованные только что встали и встретили нас, как говорится, неумытыми. Николай посмотрел на меня тупым взглядом, молча кивнул… Мария Николаевна, напротив, с любопытством взглянула на меня, хотела что-то спросить, но, видимо, смутившись своего утреннего туалета, смешалась и отвернулась к окну.

Александра Федоровна, злобная, вечно страдавшая мигренью и несварением желудка, не удостоила меня взглядом. Она полулежала на кушетке с завязанной компрессом головой.

Целый день я провел в комендантской, на мне лежала проверка караула. Во время прогулки (арестованным разрешали первое время гулять два раза в день) Николай мерил солдатскими шагами дорожку.

Александра Федоровна гулять отказалась…»

В конце дежурства бывший царь попросил Воробьева подписать его на газету «Уральский рабочий». «Он уже вторую неделю не получал газет – и очень страдал». Воробьев обещал подписать и просил царя прислать деньги.

В «Уральском рабочем» и будет напечатано первое объявление о его расстреле.

«1 мая. Вторник. Были обрадованы получением писем из Тобольска. Я получил от Татьяны. Читали их друг другу все утро… Сегодня нам передали через Боткина, что в день гулять разрешается только час. На вопрос: „Почему?…“ „Чтобы было похоже на тюремный режим…“

2 мая. Применение «тюремного режима» продолжалось и выразилось в том, что утром старый маляр закрасил все наши окна во всех комнатах известью. Стало похоже на туман, который смотрится в окна…

5 мая. Свет в комнатах тусклый. И скука невероятная…»

Так он писал накануне своего пятидесятилетия.

Караулы

Внутри дома – на лестнице – с револьверами и бомбами несут охрану «латыши» из ЧК и молодые рабочие, которых Авдеев отобрал на родном Злоказовском заводе. «Латышами» называют австро-венгерских пленных, примкнувших к русской революции, и латышских стрелков. «Латыши» молчаливы, да когда и говорят между собой, рабочие не понимают их речи.

Эта внутренняя охрана живет в доме в комнатах первого этажа. Рядом с той комнатой. Часть охраны живет напротив, в «доме Попова» (по имени прежнего владельца).

Внешнюю охрану – караулы вокруг дома – несут злоказовские рабочие.

При доме – автомобиль. Водителем Авдеев назначил мужа своей сестры – Сергея Люханова. Их старшего сына тоже взял в охрану. Завидная это должность – охранять царя, и деньги платят, и кормят, и сам живой: не то что умирать на гражданской войне…

Сам Авдеев в доме не живет, уходит по вечерам к себе на квартиру. И в доме остается его помощник – тоже злоказовский рабочий, Мошкин.

Мошкин – веселый пьяница. Как только комендант за порог, Мошкин начинает блаженствовать. Из караульной комнаты звучит перенесенный туда рояль, песни под гармошку. Веселье идет полночи, гуляют стрелки…

А утром вновь в 9 утра появляется Авдеев. Нравится Авдееву его должность. Ни на мгновение не забывает бывший слесарь, кем он теперь распоряжается. Это его звездный час… Когда ему передают просьбы Семьи, отвечает: «А ну их к черту!» – и победоносно смотрит, каково впечатление стрелков. Возвращаясь из комнат Семьи, обстоятельно перечисляет в комендантской, о чем его там просили и в чем он отказал.

Комендант Авдеев, охранник Украинцев, некий «лупоглазый» – вот новые имена в царском дневнике. Они сменили – графа Витте, Столыпина, европейских монархов…

«22 апреля. Вечером долго беседовал с Украинцевым и Боткиным». А прежде он беседовал… с кем он только не беседовал!

«Вместо Украинцева сидел мой враг „лупоглазый“ (а прежде у него был враг – император Вильгельм). И здесь остановимся.

Уже заканчивая читать его предпоследнюю, 50-ю тетрадь дневника, можем подвести итоги: все, что истинно трогало, подлинно волновало его, все его внутренние бури только проскальзывают в отдельных фразах… Нет-нет, он умел прекрасно писать. Достаточно вспомнить его письма к матери или «Манифест об отречении…»

Просто таков стиль его дневника. И нам нужно научиться ощущать нашего героя сквозь кратко-равнодушные дневниковые строки.

Он был скрытен и молчалив… Он записывает разговоры с Авдеевым и Украинцевым про замазанные окна и столь же кратко, мимоходом, упоминает:

«Утром и вечером, как все дни здесь, читал соответствующие (места) Святого Евангелия вслух».

А это и есть главное.

«И в ту весну Христос не воскресал»

Их насильственный приезд в Екатеринбург совпал с днями Страстной Недели.

Приближалась Пасха 1918 года. Затопило кровью страну… «Россия, кровью умытая…»

В эти великие дни Страстей Господних, когда приближался час Его Распятия, вошли они в Ипатьевский дом. Для мистического героя нашего появление в Ипатьевском доме в такие дни полно смысла. Он должен был почувствовать трепет от грозного предзнаменования.

В это же время, на третий день Пасхи, из Москвы была выслана сестра царицы Элла. Вначале Эллу и ее Марфо-Мариинскую обитель новая власть не трогала. И она написала в одном из последних писем: «Очевидно мы еще не достойны мученического венца…» Ее любимая мысль: «Унижение и страдание приближают нас к Богу».

И вот начался ее крестный путь. На Пасху арестованную Эллу привезли в Екатеринбург. И она жила в том самом Новотихвинском монастыре, откуда вскоре будут носить еду Царской Семье. Но уже в конце мая Эллу сослали дальше – за 140 верст, в маленький городишко Алапаевск. Здесь собрали высланных из Петрограда Романовых: товарища детских игр Ники – Сергея Михайловича, трех сыновей великого князя Константина, и к ним присоединили сына великого князя Павла – 17-летнего поэта князя Палей.

На Пасху они получили от Эллы подарки. И, конечно, письмо.

Тема мученического венца – главная тема Эллы. Она не могла в эти дни не написать им об этом. Почитаемый Николаем и его отцом Иоанн Кронштадтский говорил в своих проповедях: «Христианин, претерпевающий бедствия или страдания, не должен сомневаться в благости и мудрости Божьей, и должен угадать, сколь можно, волю Божию, явленную в них… Да принесет каждый человек своего Исаака в жертву Богу…»

«Угадать, сколь можно, волю Божию, явленную в страданиях» – вот о чем он должен был размышлять в эти дни.

И с мыслями этими сомкнулось знаменательное событие, случившееся тогда же.

Из дневника: «6 мая… Дожил до пятидесяти, даже самому странно…»

Не так часто доживали Романовы до 50 лет. Мало жили цари из этой династии. И вот Господь даровал ему этот возраст… Зачем он дарует ему, отвергнутому собственной страной? И в эти же дни – видение только что отошедшей Пасхи, Страстной Недели…

Мученический венец?

Горит земля, пылают города, и брат идет на брата. И творит зло вверенный ему Богом народ. И он сам был при начале зла. Он помог его рождению?

Искупление?… Может быть, вся жизнь для этого? «Угадать, сколь можно, волю Божию!!!»

Медленно, одинаково тянутся дни, и медленное, упорное размышление «тельца»… Или агнца?

А что же Аликс?

Она проводит дни в палевой спальне среди замазанных известью четырех окон – в этом белом тумане – на кресле-каталке, с перевязанной головой (мигрень). Гулять царица выходит очень редко. Она грезит, читает святые книги, вышивает или рисует. И ее маленькие акварели разбросаны по дому.

Как презирает она этих людишек, которые смеют сторожить Помазанников Божьих! Но охранники ее уважают и даже боятся. «Царь – он был простой… И на царя-то он не очень был похож. А Александра Федоровна – строгая дама и как есть чистая царица!» (Так будут рассказывать потом их охранники.)

Она по-прежнему ждет освобождения. «Старец» защитит их, недаром возникло на их пути его село.

И действительно, легионы избавителей уже приближаются. Она знает, что вся Россия в огне. На севере, на юге, на востоке и на западе – Гражданская война.

И в своей переписке с девочками, в полушифрованных письмах в тобольский дом она пишет о «лекарствах, которые крайне необходимо им взять с собой в Екатеринбург». И хотя тобольские друзья умоляют оставить драгоценности в Тобольске в надежных руках и не возить в страшную столицу Красного Урала – она неумолима. Ибо верит – освобождение грядет. И потому драгоценности должны быть с ними.

И вот в Тобольске под руководством Татьяны (вечный «гувернер»!) нянечка Саша Теглева и ее помощница Лиза Эрсберг начинают подготавливать драгоценности к переезду: маскируют их. Драгоценности зашиваются в лифы: два лифа накладываются друг на друга и между ними вшиваются камни.

Бриллианты и жемчуга прячут в пуговицах, зашивают под бархатную подкладку шляп…

Но все драгоценности вывезти не удастся. Часть «романовских сокровищ» оставят в Тобольске у «преданных друзей». И через 15 лет после гибели Семьи они вновь возникнут…

Выписки из документов архива Свердловского ОГПУ (их передал мне загадочный человек, который еще появится в нашей книге под именем «Гость»):

«Материалы по розыску ценностей семьи б[ывшего] царя Николая Романова:

Совершенно секретно… В результате длительного розыска 20.11.1933 в городе Тобольске изъяты ценности царской семьи. Эти ценности во время пребывания царской семьи в Тобольске были переданы камердинером царской семьи Чемодуровым на хранение игуменье Тобольского Ивановского монастыря Дружининой».

Да, того самого монастыря, где они так мечтали жить.

«Дружинина, незадолго до своей смерти, передала их своей помощнице, благочинной Марфе Уженцовой, которая прятала эти ценности в монастыре в колодце, на монастырском кладбище и в ряде других мест».

Но, видимо, после закрытия монастыря, когда выгоняли монахов, стало негде Марфе прятать царские драгоценности. И, чтобы не достались они власти, убившей Царскую Семью, она и решается…

«В 1925–1929 годах М. Уженцова собиралась бросить ценности в реку. Но была отговорена от этого шага бывшим тобольским рыбопромышленником Корниловым, которому и сдала ценности на временное хранение».

Это тот Корнилов, в доме которого жила царская свита.

Но, видимо, то ли посоветовалась с кем-то Марфа о царских драгоценностях, то ли попросту проговорилась… Не поняла бывшая благочинная, что наступило новое время и нельзя советоваться с людьми в это время.

«Арестованная 15 октября с. г. Уженцова созналась в хранении царских ценностей и указала место их нахождения. В указанном месте ценностей не оказалось».

Все пыталась она спасти доверенные ей царские бриллианты. Но за нею, видимо, давно уже велась слежка.

«В результате агентурной разработки был арестован Корнилов В.М. Доставленный в Тобольск, Корнилов В.М. показал действительное место хранения ценностей. По указанию Корнилова были изъяты ценности в двух больших стеклянных банках, вставленные в деревянные кадушки. Они были зарыты в подполье дома Корнилова».

Под полом корниловского дома были отрыты царские драгоценности. В деле есть и фотография чекистов «с изъятыми драгоценностями». И их описание:

«Всего изъято 154 предмета общей стоимостью 3 270 693 рубля (золотых рубля) 50 копеек. Среди изъятых ценностей имеются:

1. Броши с бриллиантами (100 карат).

2. Три шпильки с бриллиантами в 44 и 36 карат.

3. Полумесяц с бриллиантами в 70 карат. По сведениям этот полумесяц был подарен бывшему царю турецким султаном.

4. Четыре диадемы царицы и др.».

Эта удачная операция откроет настоящую охоту за царскими бриллиантами.

В течение 1932–1933 годов произведены обыски у всех, кто так или иначе был связан с тобольским заточением Романовых.

Видимо, тогда же производились повальные обыски в Ленинграде, о которых писала родственница Елизаветы Эрсберг:

«Нашли и допросили родственников расстрелянного повара Харитонова… Разыскали воспитательницу графини Гендриковой Викторию Владимировну Николаеву…»

Но все безуспешно.

Наконец, отыскали в маленьком городке Орехово-Зуево вдову расстрелянного полковника Кобылинского. Несчастная женщина пыталась здесь спрятаться и тихо жила с 14-летним сыном Иннокентием – работала на местном заводе «Карболит». Она и рассказала о шашке Государя и царских драгоценностях, которые приносил в дом показывать ее муж и которые, по слухам, были спрятаны потом где-то в тайге на заимке (правду говорил капитан Аксюта – были зарыты в тайге царицыны драгоценности и царская шашка!).

Через Кобылинскую ГПУ выходит на след сестры и брата Печекос, у которых в 1918 году жили Кобылинские в Тобольске и которые, по словам Кобылинской, знали о кладе. Сначала арестовали Анелю Печекос. И, видимо, усердно допрашивали. И поняла Печекос, что не выдержит.

«8 июля 1934 года Печекос Анеля Викентьевна умерла в тюрьме, наглотавшись железных предметов».

Арестованный ее брат выбросился из окна, но остался жив.

Видимо, поняв, что эти люди предпочтут умереть, но тайны не раскроют, ГПУ решает выпустить из тюрьмы Печекоса и устанавливает за ним постоянное наблюдение. Это наблюдение велось в течение десятилетий и было снято только после смерти Печекоса.

А поиски все продолжались… Допросили людей, которые знали покойного камердинера Чемодурова. Выяснили, что старик умер в доме буфетчика Григория Солодухина, «который по слухам забрал большие ценности».

Но арестовать Солодухина не смогли: еще в 1920 году непредусмотрительные чекисты расстреляли буфетчика.

Но на новый след наконец напали.

Выяснили, что царица поручила отцу Алексею Васильеву (тому самому, который провозгласил в Тобольске «Многие лета» Царской Семье) «вынести и скрыть чемодан с бриллиантами и золотыми вещами не менее пуда».

И опять неудача: отец Алексей Васильев успел благополучно скончаться в 1930 году.

Допросили его детей. Но они ничего не знали. Надежно спрятал где-то царский чемодан отец Алексей…

Так что, может, и сейчас зарыт где-то в подполе старого тобольского дома чемодан коричневой кожи с царским гербом и пудом романовских драгоценностей. И лежат в сибирской тайге царская шашка и романовские бриллианты…

Но вернемся в Тобольск, в 1918 год…

Где же наш «шпион»? Конечно, в Тобольске, ибо там – драгоценности. Которые должны достаться – «трудовому люду Красного Урала, чьим потом и кровью…».

И там же, в Тобольске, наш старый знакомец – вечный слуга Александр Волков.

Уезжая из Тобольска, Николай обнял своего старого учителя военному делу и наказал: «Береги детей». Непросто исполнить верному слуге царский наказ. Теперь оставшейся в Тобольске Семьей распоряжается Совет и его председатель – бывший кочегар парохода «Александр III», а ныне хозяин города Тобольска Паша Хохряков. Он и готовит исход царских детей, оставшейся свиты и «людей» из Дома Свободы в столицу Красного Урала. Для многих из них – это последний путь.

Внутри дома хозяйничает комиссар Родионов с отрядом красногвардейцев. Впоследствии Саша Теглева говорила белогвардейскому следователю Соколову: «Про Хохрякова не могу сказать ничего плохого, но Родионов – это был злобнейший гад…»

Этого Родионова признала баронесса Буксгевден. Софья Карловна утверждала, что видела его на пограничной с Германией станции Вержболово. Жандарм, как две капли воды похожий на Родионова, проверял у них паспорта.

Кобылинский говорил о Родионове: «В нем чувствовался сразу жандарм… Кровожадный, жестокий жандармский сыщик».

Но оказалось, что оба они отчасти ошиблись.

Из письма Я. Веригина (Тверь):

«Когда-то в молодости, в пятидесятых годах, я жил в Риге на квартире профессора Университета, старого латышского большевика Яна Свикке… У него была удивительная биография. Он был профессиональный революционер, выполнял ответственные партийные поручения, он сумел внедриться даже в царскую тайную полицию… В 1918 году комиссар Ян Свикке под фамилией Родионов был послан в Тобольск, где руководил отрядом, перевозившим царских детей… Он умер в 1976 году в Риге в возрасте девяноста одного года – в полнейшем маразме и одиночестве. Он ходил по городу, нацепив на себя всевозможные значки – они ему казались орденами…»

Но тогда, в 1918 году, жандарм-революционер был молод и усердствовал.

Во время богослужения Родионов-Свикке ставил около престола латышского стрелка. И объяснял: «Следит за священником».

Он обыскивал священника, а заодно и монашек. Ему подозрительно нравилось раздевать их при обыске. И еще он ввел некий странный обычай: великим княжнам не разрешалось запирать свои двери на ночь. Даже затворять двери своей спальни царские дочери не имели права:

– Чтоб я каждую минуту мог войти и видеть, что делается. Наш знакомец Волков пытается возражать.

– Да как же так… девушки ведь, – жалко бормочет старик. Они выросли на его глазах, он все ждал – когда замуж выйдут. Все гадал, за каких королей отдадут их. Не дождался старик… И будут спать теперь великие княжны с открытыми по ночам дверями…

– Если не исполнят приказа, у меня есть полномочия: расстреливать на месте, – веселился жандарм-революционер.

Между тем вскрылись реки и начал выздоравливать Алексей. «Маленькому лучше. Но еще лежит. Как будет лучше, поедем к нашим. Ты, душка, поймешь как тяжело. Стало светлее. Но зелени еще нет никакой. Иртыш пошел на Страстной. Летняя погода… Господь с тобой, дорогая». (Это одно из последних писем Ольги из Тобольска.)

На Пасху Тобольскому Совету стало известно, что во время Крестного хода архиепископ Гермоген, предав анафеме большевиков, задумал вместе с прихожанами прийти к губернаторскому дому и освободить Алексея.

Была ли это очередная Игра Совета, чтобы получить повод побыстрее переправить Семью в Екатеринбург? Или действительно пастырь задумал выполнить то, о чем писала вдовствующая императрица? И, как триста лет назад тезка Гермогена мечтал прогнать поляков, нынешний архиепископ возымел мечту прогнать из города большевиков?

Во всяком случае, ЧК позаботилась: во время Крестного хода чекисты смешались с прихожанами. В те дни до всех сроков наступила в Тобольске жара. Солнце палило нещадно, и прихожане – все немолодые люди – постепенно покидали процессию. И, по мере ухода верующих, – все ближе к архиепископу теснились чекисты.

Наконец окружили его. И арестовали.

«А потом я вывез его на середину реки, и мы привязали к Гермогену чугунные колосники. Я столкнул его в реку. Сам видел, как он шел ко дну…»

Так, по словам чекиста Михаила Медведева, рассказывал ему Павел Хохряков. Рассказывал накануне своей гибели.

Исход из Тобольска

Но вот понесли бесконечные романовские чемоданы на пароход «Русь» – тот самый, который привез их в Тобольск. Теперь он вез их обратно – в Тюмень, к поезду. Поднимается на пароход пестрая толпа – свита, «люди» и охрана. Их расселяют по каютам.

На «Руси» продолжались странные причуды Родионова: Алексея и дядьку Нагорного он закрывает на ночь в своей каюте.

Великим княжнам по-прежнему строго-настрого запрещено запирать двери на ночь, у дверей ставит он часовых – веселые стрелки у открытых дверей каюты девушек.

Александра Теглева (из показаний следователю Соколову): «На пароходе Родионов запретил на ночь запирать княжнам каюту, а Алексея с Нагорным запер снаружи замком. Нагорный устроил даже скандал: „Какое нахальство! Больной мальчик! Нельзя даже будет в уборную выйти“. Он вообще держал себя смело с Родионовым, и будущую свою судьбу предсказал себе сам».

Весело плыл пароход «Русь». Палили красногвардейцы из ружей в пролетающих птиц. Стреляли из пулеметов…

Падают чайки, трещат пулеметы. Веселись, ребята, – свобода! Так во второй год от рождества революции под беспорядочную стрельбу мимо притихших берегов плыл этот безумный пароход, называемый «Русь».

Из письма А. Салтыкова (Киев):

«Прочел Ваш рассказ про Екатеринбург (имеется в виду мой очерк в журнале „Огонек“ „Расстрел в Екатеринбурге“. – Э.Р.). Читал в два приема – так устало сердце от всех этих ужасов… Хочу Вам сообщить, правда не знаю, так ли все это, но вы проверьте. У нас в доме жил старик, солдат из красногвардейцев, дядя Леша Чувырин, или Чувырев… Он умер в 1962 году, не позднее… Он рассказывал, что в молодости ехал на пароходе из Тобольска вместе с детьми царя. Караулил, когда их перевозили. И он рассказал такую вещь, даже не знаю стоит ли писать. Великие княжны должны были ночевать с открытыми каютами, и ночью стрелки надумали к ним войти. Конец этой истории он каждый раз говорил по-другому: то им воспретил старший, то они спьяну проспали».

А может быть, это опять наш «шпион»? Я все думаю о нем… И мерещится…

Банальная история

Четыре прелестные девушки в заточении и он. Совсем молодой. После всей грязи, расправ с мужиками, подвалов ЧК – чистые, очаровательные девушки… Кокетливая Анастасия. Ей, пожалуй, он должен был нравиться. А ему?… Как и положено железному революционеру – товарищу Маратову – конечно же, Татьяна. Ненавидевшая революцию. Самая красивая, самая гордая. И он старается столкнуться с нею в коридоре. И ее царственный, презрительный взгляд.

«Шпион»… Нет-нет, он исполнил свой долг. Он не позволил себе распуститься. Они остались для него «дочерьми тирана». Он победил себя!

Как он плыл из Тобольска на этом безумном пароходе с палящими в птиц красногвардейцами… С истекающим кровью наследником… Со свитой, которую уже ждала в Екатеринбурге ЧК! Горькая, горькая наша революция! И там, на пароходе, «шпион» услышал, как договаривались стрелки из отряда поозоровать с царскими дочерьми… Что ему до «дочерей тирана», когда тысячи солдат, оторванных от дома по милости их родителя, исходили мужской силой и свершали все эти бесчинства… И все-таки, конечно же, он не выдержал и повелел Родионову затворить на ночь каюту.

Екатеринбург

В Тюмени их ждал специальный поезд. Девочек, Алексея, его дядьку Нагорного, бывшего генерал-адъютанта Татищева, бывшую гофлектрису старуху Шнейдер, фрейлину графиню Гендрикову посадили в вагон второго класса.

Всех остальных – Жильяра, камердинера Гиббса, лакея царя Труппа, камер-фрау Тутельберг, баронессу Буксгевден, нянечку Теглеву, ее помощницу Эрсберг, повара Харитонова и поваренка Седнева – друга Алексея и других – в вагон четвертого класса. Поезд прибыл в Екатеринбург ночью – 9 мая, в день Николы Вешнего.

Состав тотчас отправили на запасной путь. Моросил дождь, и еле светили фонари. Из дневника:

«9 мая. Все еще не знаем, где находятся дети и когда они все прибудут? Скучная неизвестность.

10 мая. Утром в течение часа последовательно объявляли, что дети в нескольких часах от города, затем, что они приехали на станцию, и, наконец, что они прибыли к дому, хотя их поезд стоял здесь с двух часов ночи…»

Утром к поезду подали пролетки. Сидевшим в вагоне четвертого класса запретили выходить. Жильяр и Волков видели из окна, как под моросящим дождем великие княжны сами тащили свои чемоданы, проваливаясь ногами в мокрую грязь. Шествие замыкала Татьяна. Она следила, чтоб другие не отставали. Она чувствовала себя истинно старшей, тащила два чемодана и маленькую собачку.

А потом мимо окон вагона быстро пронес наследника к пролетке дядька Нагорный. Он хотел вернуться, чтобы помочь княжнам нести чемоданы. Но его оттолкнули: они должны нести сами! Нагорный не сдержался и что-то ответил. Ошибся бывший матрос, нельзя грубить этой власти. Нервная эта власть. И самолюбивая. И единственной платой признает теперь – жизнь. Ею платят и за неосторожное слово тоже. Возможно, тот, кому он ответил, и был верх-исетский комиссар Ермаков. Во всяком случае вскоре заберут в ЧК бедного Нагорного.

И в 30-х годах у пионерского костра бывший комиссар товарищ Петр Ермаков расскажет юным пионерам, как он расстрелял «царского холопа – дядьку бывшего наследника».

10 мая (продолжение дневника Николая): «Огромная радость была увидеть их снова и обнять после четырехнедельной разлуки и неопределенности. Взаимным расспросам и ответам не было конца, много они, бедные, претерпели нравственного страдания в Тобольске и во время трехдневного пути».

Конец царской свиты

Пока Николай встречал детей, из вагонов вывели «людей» и свиту: Татищева, графиню Гендрикову, Волкова, Седнева, Харитонова, фрейлин, нянечек и прочих. Сажают на пролетки.

Волков потом рассказывал:

«Родионов подошел к вагону:

– Выходите. Сейчас поедем…

Я вышел, взяв с собой большую банку варенья. Но они велели оставить банку. Банки этой я так и не получил». (Сколько же он потерял – и все забыл! А вот про банку варенья помнил.)

Тронулись пролетки. На первой – сам глава Красного Урала Александр Белобородов.

Пролетки ехали по Екатеринбургу. И вскоре наш знакомец Волков увидел высокую колокольню на холме. Подъехали к дому, обнесенному почти до крыши высоким забором. Здесь высадили повара Харитонова и лакея Седнева. Остальных повезли дальше…

Наконец вереница пролеток подъехала к некоему зданию. И тут товарищ Белобородов сошел с пролетки и скомандовал торжественно:

– Открыть ворота и принять арестантов!

– Правду говорят: от тюрьмы да от сумы не зарекайся, – шутил в тюремной конторе бывший генерал-адъютант двора Его Величества граф Татищев, а ныне арестант екатеринбургской тюрьмы.

– А я вот в тюрьме родился благодаря царизму, – сумел продолжить тему бывший электромонтер, а ныне глава Уральского правительства.

Скорее всего, это было иносказание, обычная революционная риторика: дескать, тюрьма родила во мне революционера. Ибо Саша Белобородов благополучно родился в отчем доме. Но осторожным надо быть с подобными фразами.

Белобородов родился в отчем доме. А умереть ему придется в советской тюрьме.

Татищев и Волков сидели в одной камере, пока однажды не вызвали графа в контору. Вернулся он счастливый: освободить его надумали и выслать из столицы Урала. И было прощание, и верный царский слуга обнимал верного царского генерала. Надел Татищев свою роскошную шубу – единственное, что осталось от той жизни (ох, не надо носить такие шубы в новое время. В горькую нашу революцию не ходят в таких шубах)… С тех пор никто никогда больше не видел Илью Леонидовича Татищева.

А что же Волков?

Пережил старый слуга своих хозяев: вскоре из одной тюрьмы перевезли его в другую. Когда белые взяли Екатеринбург, он уже сидел в Перми.

Однажды позвали и его из камеры с вещами. Увидел он давних своих знакомцев по Царскому Селу – молодую графиню Гендрикову и старуху Шнейдер. Сделали группу в 11 человек – все из «бывших», и повели их прочь из тюрьмы. Объявили, в пересыльную тюрьму ведут, а потом в Москву отправят.

Ох уж это «в Москву». Мы еще не раз поймем, что оно означало…

Они долго шли, и старуха Шнейдер уже еле передвигала ноги. В руках у нее была корзиночка. Волков взял: в ней были две деревянные ложки и маленькие кусочки хлеба – все имущество учительницы двух императриц.

Прошли город, вышли на тракт. Здесь конвоиры вдруг стали очень вежливы: все предлагали помочь нести чемоданчики. Была ночь, и, видимо, они уже думали о будущем – не хотели в темноте делить добычу. Тут Волков все понял. Он сделал прыжок в темноту и побежал. Вдогонку раздались ленивые выстрелы, а он бежал, бежал… И убежал старый солдат Волков.

А знакомцев его по Царскому – молодую графиню Гендрикову и гофлектрису Екатерину Шнейдер – умертвили. Их трупы потом нашли белые. Очаровательной Настеньке размозжили череп. Убили прикладом – пулю пожалели.

10 мая (продолжение дневника Николая): «Из всех прибывших впустили только повара Харитонова и племянника Седнева (мальчика-поваренка. – Э.Р.). До ночи ожидали привоза с вокзала кроватей и нужных вещей. Дочерям пришлось спать на полу. Алексей ночевал на койке Марии. Вечером он, как нарочно, ушиб себе колено, и всю ночь сильно страдал…»

Так в первый же свой день в Ипатьевском доме мальчик слег. Он не встанет до последнего дня.

Между тем Жильяр, камердинер Гиббс, баронесса Буксгевден и Лиза Эрсберг провели ночь в вагоне на запасных путях. (Здесь, в теплушках, собрались тысячи бездомных…) Почему их пощадили? Одних, видимо, спасли немецкие фамилии – все-таки существовал Брестский мир с немцами. Других – Жильяра и Гиббса – иностранное происхождение. Но почему пожалели Теглеву?

Она была в нежных отношениях со швейцарцем. И, видимо, тот, кто пожалел, знал об этом… Мне все кажется, что и это опять – наш «шпион»… Конечно же, он, знавший французский, должен был сдружиться в Тобольске с разговорчивым швейцарцем. И вот решил не разбивать пару… Но полно домыслов.

В теплушке, среди тысяч мешочников, в человеческом месиве живут «остатки двора».

Преданный русскому царю, швейцарец Жильяр все пытается получить разрешение вернуться к Семье. Но ему повторяют:

«В ваших услугах более не нуждаются». Жильяр идет за помощью к английскому консулу. Но консул объясняет, что во имя блага самих же арестованных лучше… ничего не предпринимать. Это излюбленное объяснение иностранцев, когда они боятся вмешиваться в русские дела.

Однажды ночью к их теплушке прицепляют паровоз и вагон с «остатками двора» оттаскивают из Екатеринбурга в Тюмень. Так пошутила с ними Екатеринбургская ЧК.

Из дневника: «12 мая… Дети разбирали некоторые свои вещи после невообразимо продолжительного осмотра в комендантской…»

Итак, приехала Семья. Приехали «лекарства». Драгоценности лежали в шкатулках. И еще они были на руках, в ушах, на шеях романовских женщин. Драгоценности, «созданные трудом, потом, кровью…». Теперь их оставалось только отнять. Вернуть в руки народа. С этого момента события стали убыстряться.

«13 мая. Спали отлично, кроме Алексея, боли у него продолжались… Как все последние дни, В. Деревенко приходил осматривать Алексея. Сегодня его сопровождал „черный господин“, в котором мы признали врача…»

«Господин», который появился в тот день в комнатах Семьи и в котором «признали врача», был чекист Яков Юровский.

Они

(«Железной рукой загоним человечество к счастью»)

Этот лозунг висел в Соловецком лагере.

Впоследствии, пытаясь объяснить то нечеловеческое, что произошло в полуподвале Ипатьевского дома, одни станут называть Юровского и товарищей убийцами, садистами. Другие увидят в расстреле Семьи кровавую месть евреев православному царю (месть Голощекина, Юровского; к евреям припишут и Чуцкаева, и Сафарова, и прочих чисто русских). Действительно, так было легче объяснить происшедшее. За зверские погромы, за ежедневное унижение – месть!

Если бы это было так, то (как это ни ужасно писать)… в этом было бы хоть что-то понятное разуму.

Но все было совсем иначе…

«Семья наша страдала меньше от постоянного голода, чем от религиозного фанатизма отца… В праздники и в будни дети обязаны были молиться, и неудивительно, что мой первый активный протест был против религиозных, националистических традиций. Я возненавидел Бога и молитвы, как ненавидел нищету и своих хозяев» – так, умирая в Кремлевской больнице, Юровский напишет в своем последнем письме перед смертью. Да, он возненавидел религию своих отцов и Бога.

Юровский и Голощекин с юности отринули свое еврейство. И служили они совсем другому народу. Народ этот тоже жил по всему миру. И именовался – всемирный пролетариат. Народ Юровского, Никулина, Голощекина, Белобородова, латыша Берзина… «Чтобы в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем», – так гордо писал поэт Владимир Маяковский.

И партия, в которой они состояли, обещала утвердить на всей земле господство этого народа. И тогда должно было наступить долгожданное счастье человечества.

Но произойти это могло только через жестокую борьбу. Вот почему повивальной бабкой истории именовали они кровь и насилие.

Когда-то революционеры Нечаев и Ткачев рассуждали, сколько людей из старого общества придется уничтожить, чтобы создать счастливое будущее. И пришли к выводу: нужно подумать о том, сколько следует «оставить».

«Метод выбраковки… из материала капиталистической эпохи» (Бухарин).

И они взялись за эту работу – выбраковывали. Из человеческого материала…

«Надо навсегда покончить с поповско-квакерской болтовней о священной ценности человеческой жизни» (Троцкий).

И они покончили. Непреклонная классовая ненависть владела их душами.

«Все время за окном проходит часовой.

Не просто человек, другого стерегущий,

Нет – кровный враг, латыш угрюмый и тупой,

Холодной злобой к узнику дышащий.

За что? За что? Мысль рвется из души…» —

спрашивал в заточении сын великого князя Павла, 17-летний поэт Палей.

«Не ищите на следствии материала или доказательств того, что обвиняемый действовал словом и делом против Советской власти. Первый вопрос: к какому классу он принадлежит (курсив мой. – Э.Р.). Этот вопрос и должен определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора», – писал член коллегии ВЧК М. Лацис в журнале «Красный террор».

Убийство Романовых – символа свергнутых классов – должно было стать негласным объявлением Красного террора. Всемирной войны классов.

«Надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от преступлений» (Ленин).

Вот почему, ступив на екатеринбургский вокзал, царь и Семья были обречены.

Яков Юровский в 1918-м… Скуластое лицо на короткой шее. Важная, неторопливая речь. В черной кожаной куртке, с черной бородкой, с черными волосами – он действительно был «черный господин». Он, видимо, уже знал от «шпиона», что Николай ведет дневник по старому стилю. Вот почему он пришел в дом 13-го числа «по старому стилю». Он знал, что мистик-царь отмечает приметы. И он явился к ним, «черный человек», в это чертово число, как грозное предзнаменование, как грядущая месть… Он вошел к ним в обличье врача. Ему – фельдшеру хирургического отделения – легко было сыграть эту роль. Даже доктор Деревенко поверил, расскажет потом, как профессионально осматривал «черный господин» ногу наследника. На самом деле это была все та же революционная символика. Револьверами лечили они этот мир, осуществляя великую миссию, которую завещал им во имя будущего Учитель Маркс: «Ускорить агонию отживающих классов…» Во имя этого светлого будущего и должна была погибнуть Царская Семья.

Романовых начинают готовить к концу.

14 мая. Из дневника Николая: «Часовой под нашим окном выстрелил в наш дом, потому что ему показалось, будто кто-то шевелится у окна после 10 вечера – по-моему, просто баловался с винтовкой, как всегда часовые делают».

Я листаю в архиве большую черную тетрадь. Это – дневник караула:

«5 июня на посту номер 9 часовой Добрынин нечаянно выстрелил, ставя затвор на предохранитель. Пуля прошла в потолок и застряла, не причинив вреда».

«8 июня. От неосторожного обращения постового произошел взрыв бомбы. Жертв и повреждений нет».

Простодушно и вольно обращалась «братва» с оружием. Так что царь был прав в той своей записи.

Но «баловство» часового тотчас превратилось в историю о царских дочерях, подающих кому-то сигналы из окон, и бдительном стрелке, немедля стреляющем в окно. Так описал этот случай Авдеев в своих «Воспоминаниях».

Шьют дело…

Увезли из дома храброго Нагорного и лакея Седнева. Из дневника 14 мая (продолжение): «После чаю Седнева и Нагорного вызвали для допроса в облсовет».

В эти дни, слоняясь у Ипатьевского дома, Жильяр увидел, как красноармейцы усаживали в пролетки арестованных Нагорного и Седнева. Они молча обменялись взглядами, но ничем не выдали присутствия швейцарца. Больше они не вернулись…

«16 мая. Ужинали в 8 часов при дневном свете. Аликс легла пораньше из-за мигрени. О Седневе и Нагорном ни слуху ни духу…»

Трудилась ЧК – уже прочесывали и пропалывали в Ипатьевском доме, сокращая обреченную компанию вокруг Семьи. Чтобы поменьше было хлопот в решающую ночь. Приближалась, приближалась та ночь!

Первая попытка убийства

А они жили обычной жизнью и продолжали свои дневники. Он: «20 мая. В одиннадцать часов у нас была отслужена обедница. Алексей присутствовал, лежа в кровати. Погода стояла великолепная, жаркая… Несносно сидеть так, взаперти, и не быть в состоянии выйти в сад, когда хочется, и провести хороший вечер на воздухе. Тюремный режим!»

Она: «23 мая (5 июня), среда. Встали в 6.30, но сейчас – 8.30 по часам (в этот день перевели часы на новое время. – Э.Р.). Великолепная погода. Бэби не спал – у него боли в ноге, возможно, потому, что ее трогал во время осмотра Владимир Николаевич (доктор Деревенко. – Э.Р.). Евгений Сергеевич (Боткин. – Э.Р.) возил его перед этим в течение часа в моем кресле-каталке. Я сидела вместе с ним на солнце. Когда он вернулся обратно в кровать, боли усилились, должно быть, от переодевания и катания на прогулке. Ланч принесли только в три часа, и сейчас они продолжают наращивать забор перед нашими окнами. Так что еле видны даже верхушки деревьев за забором…»

Итак, «сейчас они продолжают наращивать забор перед нашими окнами…». Уже к чему-то готовятся, но к чему?

И в это время Николай слег. От постоянного сидения в комнатах. Он любил прогулки не только потому, что любил ходить, – у него был наследственный геморрой, и наступило обострение.

Он: «24 мая. Весь день страдал болями от гем[орроидальных] шишек, поэтому ложился на кровать, потому что удобнее прикладывать компрессы. Аликс с Алексеем пробыли полчаса на воздухе, а мы после них час. Погода стояла чудная».

Она: «25 мая (4 июня), пятница. Прекрасная погода. Н. (Николай) оставался весь день в постели, так как с трудом спал ночью из-за болей. П…а (эти две буквы скрывают русское слово „попа“, которое она, скромно сокращая, вставляет в английский текст. – Э.Р.) лучше, когда он лежит тихо… Владимир Николаевич сегодня опять не пришел…»

Доктора Деревенко перестают пускать к Алексею.

Он: «27 мая. Наконец встал и покинул койку, день был летний, гуляли в две очереди. Зелень очень хорошая и сочная, запах приятный…»

И опять Николай чувствует: что-то происходит, что-то случится вот-вот!

«28 мая… Внешние отношения за последнее время изменились… Тюремщики стараются не говорить с нами, как будто им не по себе, и чувствуется как бы тревога и опасения чего-то у них! Непонятно!»

Но за пределами Ипатьевского дома все было понятно. В середине мая подняли восстание против большевиков его бывшие военнопленные – Чехословацкий корпус. К чехословакам примкнули казачьи части. Пал Челябинск. Теперь чехословаки двигались к столице Красного Урала.

В городе их ждали. Именно 28 мая (10 июня по новому стилю) произошли зловещие беспорядки. Накануне, 9 июня, прапорщик Ардатов со своим отрядом перешел к белым. Теперь главной опорой Уралсовета в городе остался отряд верх-исетских рабочих во главе с комиссаром Петром Ермаковым. И вот огромная толпа, выкрикивающая антибольшевистские лозунги, собралась на Успенской площади. Ермаков с отрядом, Юровский с чекистами и комиссар Голощекин с трудом разогнали мятежную толпу. Им так не хватало верных солдат! А между тем сколько красногвардейцев охраняли «тирана» и его Семью…

Он: «31 мая. Днем нас почему-то не выпускали в сад. Пришел Авдеев и долго разговаривал с Е.С. (Боткиным. – Э.Р.). По его словам, он и областной Совет опасаются выступления анархистов, и поэтому, может быть, нам предстоит скорый отъезд, вероятно, в Москву. Он просил подготовиться к отбытию. Немедленно начали укладываться, но тихо, чтоб не привлекать внимания чинов караула, по особой просьбе Авдеева. Около одиннадцати вечера он вернулся и сказал, что еще останемся на несколько дней. Поэтому и на первое июня мы остались по-бивачному, ничего не раскладывая. Наконец, после ужина Авдеев, слегка навеселе, объявил Боткину, что анархисты схвачены, и что опасность миновала, и наш отъезд отменен. После всех приготовлений даже скучно стало…»

Царица записала этот день глухо:

«31 мая (13 июня). Утренняя молитва, солнечное утро.

2.45 – не было прогулки. Авдеев велел собираться, так как в любой момент…

Ночью Авдеев – опять. И сказал: не раньше чем через несколько дней».

Странная история. Еще недавно Уралсовет сражался с Москвой, объясняя, как опасно перевозить Романовых по железным дорогам. И вот теперь, испугавшись анархистов, уральцы сами захотели увезти царя с Семьей в Москву. Теперь, когда чехословаки подходят к городу. Когда в самом городе так неспокойно и земля горит вокруг Екатеринбурга! И все из-за заботы о «кровавом тиране»?

Что-то не верится в эту внезапную заботливость уральцев. Какая-то очень странная готовилась поездка в Москву.

И тут пришла пора вспомнить разговор, который вел комиссар Яковлев с командиром екатеринбургского отряда Бусяцким по дороге в Тобольск, когда ехал за Царской Семьей. Посланец Уралсовета Бусяцкий простодушно предложил Яковлеву: «Во время поездки Романовых, по пути, инсценировать нападение и убить их!»

Убить во время поездки?

Последняя «поездка» Миши

Если бы знал Николай, когда выслушивал предложение заботливых уральцев о поездке в Москву, что произошло минувшей ночью! Какая «поездка» уже случилась! Но до гибели своей он так ничего и не узнает…

В ночь на 13 июня в бывшую гостиницу купца Королева в Перми явились трое неизвестных и предъявили «ордер ЧК на увоз великого князя Михаила и его секретаря Джонсона».

После высылки из Гатчины Михаил жил в Перми и, как неоднократно указывали из Москвы Пермскому Совету, «пользовался всеми правами гражданина республики». Вместе с ним в гостинице проживали его секретарь – англичанин Брайан Джонсон, камердинер и шофер (великий князь был страстный автомобилист – вспомним его удалую поездку по альпийским дорогам вместе со своей невестой). Но в тот день ему предстояла совсем иная поездка… Неизвестные вооруженные люди поднялись наверх к великому князю. Вниз они спустились уже не одни: рядом с ними шли длинный Михаил и толстый, маленький, похожий на мистера Пикквика, его секретарь англичанин Джонсон (так они разгуливали вдвоем по улицам Перми, как Пат и Паташон). После чего «Пат и Паташон» с тремя сопровождающими сели в две пролетки. И уехали.

Все, что произошло в номере, рассказал камердинеру Волкову сидевший с ним в пермской тюрьме камердинер великого князя Челышев.

Пришедшие разбудили Михаила, но тот не хотел идти с ними и требовал какого-то важного большевика: «Я его знаю, а вас нет». Тогда главный выругался и схватил князя за плечо:

– Вы, Романовы, надоели нам все!

После чего Михаил молча оделся. Камердинер просил: «Ваше Высочество, не забудьте взять лекарство». Приехавшие опять выругались и лекарство взять не позволили.

Утром ЧК объявила, что никаких мандатов на арест великого князя не выдавала и Михаил похищен. В Москву пошла телеграмма: «Сегодня ночью неизвестными в солдатской форме похищены Михаил Романов и секретарь его Джонсон. Розыски пока не дали результатов. Принимаются самые энергичные меры».

Но вскоре выяснилось, что среди «неизвестных» были люди очень известные – председатель Мотовилихинского Совета Мясников и начальник милиции Иванченко. Они увезли Михаила и его секретаря и расстреляли. Содеянное было объявлено ими актом пролетарской мести.

Пермская ЧК и московские власти назвали это «анархическим самосудом» и решительно от него отмежевались…

Итак, это был самосуд?

Но предоставим слово свидетелю.

В 1965 году, в преклонных летах, в Москве умер заслуженный человек, кавалер ордена Трудового Красного Знамени Андрей Васильевич Марков.

За год до смерти по просьбе заведующей Пермским партархивом Н. Аликиной, собиравшей биографии пермских большевиков, он встретился с нею, чтобы поведать о самом главном деянии прожитой жизни. Перед рассказом старик показал ей серебряные часы на руке – удивительной формы, напоминавшей срезанную дольку вареного яйца. Марков сказал, что часы эти идут без ремонта почти полсотни лет, а потом уже рассказал всю историю.

Он рассказал, как главный организатор убийства Михаила – Мясников – пригласил к себе в помощники начальника милиции Иванченко и его, Маркова. Но троих вооруженных показалось мало, и тогда позвали еще двоих – Жужгова и Колпащикова. «Около 7 часов вечера на двух крытых фаэтонах, – вспоминал Марков, – направились в Пермь. Лошадей поставили во дворе ЧК и посвятили в это дело председателя ГубЧК П. Малкова. Здесь окончательно выработали план похищения Михаила Романова… Малков остался в ЧК, Мясников ушел пешком в „Королевские номера“. А мы четверо – Иванченко, Жужгов на первой лошади, и я с Колпащиковым на второй около 11 часов вечера подъехали к парадному „Королевских номеров“. Жужгов и Колпащиков отправились в номера, мы же с Иванченко остались на улице в резерве».

Далее все происходило, как рассказывал Волкову камердинер великого князя: Михаил с пришедшими идти отказывался – все требовал, чтобы вызвали по телефону председателя ЧК Малкова («важного большевика»), ссылался на декрет о свободном проживании…

Пока Михаил отстаивал свои права, ожидавшим на улице надоело ждать.

«Я, вооруженный наганом и бомбой, вошел в номер, перед этим оборвал провод телефона, что был в коридоре. Михаил Романов продолжал упорствовать, ссылаясь на болезнь, требовал доктора и Малкова. Тогда я потребовал взять его в чем он есть. На него накинули что попало и взяли. После этого он стал собираться, спросил, нужно ли брать с собой какие-либо вещи. Я сказал, что вещи возьмут другие. Тогда он попросил взять с собою хотя бы личного секретаря Брайана Джонсона. Так как это было в наших планах, мы ему разрешили. Михаил Романов накинул плащ. Жужгов взял его за шиворот и потребовал, чтобы он выходил на улицу. Что он исполнил…

Джонсон добровольно шел следом. Михаила Романова посадили в фаэтон. Жужгов сел за кучера, а Иванченко рядом с Михаилом Романовым».

Смело взяли за шиворот великого князя – пятеро вооруженных на двух безоружных (не за плечо, как указывал камердинер, скрывший унижение господина). На смерть – да за шиворот!

«Доехали до керосиновых складов, что в 5 верстах от поселка Мотовилихи. Отъехали еще версту от складов и повернули направо в лес… По дороге никого не встретили (была ночь). Отъехав сажень 100–120, Жужгов кричит: „Вылезай“. Я быстро выскочил и потребовал, чтобы мой седок Джонсон тоже вышел. И только он стал выходить из фаэтона, я выстрелил ему в висок, он, качаясь, упал. Колпащиков тоже выстрелил в Джонсона, но у него застрял патрон в браунинге. Жужгов в это время проделал то же самое, но только ранил Михаила Романова. Романов с растопыренными руками побежал по направлению ко мне, прося проститься с секретарем. В это время у Жужгова застрял барабан нагана (у него пули были самодельные). Мне пришлось на довольно близком расстоянии (около сажени) сделать второй выстрел в голову Михаила Романова, отчего он свалился тотчас же…

Зарыть трупы нам нельзя было, так как светало быстро и было недалеко от дороги. Мы только стащили их вместе в сторону, завалили прутьями и уехали в Мотовилиху. Зарывать ездили на другую ночь Жужгов с одним надежным милиционером».

Высокий, худой Михаил, получив пулю, с растопыренными руками бежит, умоляя проститься, а ему в ответ – еще пулю!..

После убийства Марков и снял часы с убитого Джонсона. «На память», как объяснил он заведующей партархивом Аликиной… Мы еще вспомним эту традицию убийц – снимать часы с убиенных.

(Во втором номере «Огонька» за 1990 год я впервые опубликовал групповую фотографию «участников расстрела брата царя Михаила Романова». В 1920 году решили они запечатлеться для благодарных потомков.)

Но каков «самосуд», в котором участвуют руководители местной ЧК, милиции и глава одного из Советов… Самое интересное записала Аликина в конце беседы. «Андрей Васильевич Марков рассказал в конце, что после расстрела Михаила Романова он ездил в Москву. С помощью Свердлова попал на прием к В.И. Ленину и рассказал об этом событии…» Тщетно мы будем искать в биохронике Ильича эту встречу – такие встречи не для истории.

Но с версией самосуда покончим. Итак: в ночь на 13 июня состоялась «поездка» Михаила, а в следующую ночь должна была быть «следующая поездка» – Николая и Семьи.

Да, это была общая акция: предполагалась «ночь длинных ножей» – уничтожение обоих царственных братьев.

Как протекала «индивидуальная» поездка Михаила, мы теперь знаем.

Можем представить, как протекала бы «групповая» поездка Николая и Семьи.

Через месяц по разработанному в Екатеринбурге сценарию будет осуществлена еще одна такая «поездка» группы Романовых. Сестра царицы Элла, великий князь Сергей Михайлович, сыновья великого князя Константина – Иоанн, Игорь и Константин, молодой князь Палей и их слуги содержались под арестом в здании Напольной школы на окраине Алапаевска. 18 июля местная повариха видела, как все они преспокойно усаживались в возки вместе с красноармейцами: видимо, им тоже сообщили, что они едут в «поездку» – в безопасное место.

У безымянной шахты недалеко от Алапаевска остановились возки. Романовых начали избивать прикладами. Били и старую великую княгиню. Товарищ детских игр Ники и воздыхатель Кшесинской Сергей Михайлович, конечно, сопротивлялся. За что и получил, старый денди, пулю. Одного его сбросили мертвым в шахту, остальных – живыми. И забросали гранатами, завалили шахту хворостом, валежником и подожгли. Местные жители (прекрасная легенда?) долго слышали из-под земли пение молитв. У умиравшей в муках старой Эллы хватило сил не только на молитвы. Во тьме шахты, задыхаясь от дыма, искалеченная великая княгиня подползла к умиравшему Иоанну и перевязала ему пробитую голову. Она до конца исполнила заветы Марфо-Мариинской обители.

Белые, занявшие Алапаевск, нашли их тела в засыпанной шахте. Осмотр трупов раскрыл финал «поездки».

Захваченные белогвардейцами чекисты показали, что провели эту операцию по телеграмме из Екатеринбурга за подписями Белобородова и Сафарова.

Видимо, такая же секретная телеграмма была и об убийстве Михаила.

Как и в случае с Михаилом, ЧК инсценировала в Алапаевске «попытку бегства» убиенных.

Телеграмма от 19 июля 1918 года. Москва. Совнарком. Из Алапаевска:

«Доношу, что в городе Алапаевске узнал о нападении на помещение, где содержались бывшие князья Романовы, и об увозе таковых. При проведенном мною кратком дознании и осмотре места происшествия оказалось, что нападавшие ворвались в помещение и освободили всех Романовых, слуг и увели с собой. На поддержку караула был выслан отряд, но бандиты успели скрыться… При осмотре помещения оказалось, вещи Романовых упакованы и уложены… Полагаю, что нападение и побег заранее подготовлены. Политический представитель Кобелянко».

Вот что ждало Семью в готовившейся «поездке» в Москву. Один и тот же сценарий в основе всех убийств Романовых и всюду – провокация.

Да, революционеры выросли рядом с провокациями охранки. И, победив, они переняли знакомые методы. И бессмертное всероссийское учреждение – охранка – тотчас восстало, как Феникс из пепла. Теперь она называлась – ЧК. Она станет сильнее своих создателей. И убьет их. В 1917 году революционеры уничтожили охранку, в 1937-м охранка уничтожит революционеров.

Итак, в разгар приготовлений вдруг пришел Авдеев, и «поездку» Семьи отменили. Что же произошло?

Скорее всего, «поездка» была решением местных уральских «якобинцев». Но когда они задумывали уничтожение Романовых, они были «сами». Москва была для них чем-то далеким. Они гордо называли себя Уральским правительством – Уральским Совнаркомом.

Естественно, решение принимал его глава – Белобородов. Но был еще один человек, без которого Белобородов не мог действовать: глава уральских большевиков и военный комиссар Урала Голощекин.

Белобородов был горяч, свиреп и молод. Голощекин – намного старше. И осмотрительнее. Он непосредственно связан с фронтом. Когда они задумывали пролетарскую месть – истребление Романовых, обстановка еще не грозила неминуемой катастрофой. Теперь военный комиссар Голощекин уже точно знал: Екатеринбург падет и скоро им придется бежать. Бежать можно только в Москву. И если вчера они относились к столице с насмешливым пренебрежением, сегодня это единственный островок спасения. Нет, без Москвы, без разрешения Ленина и старого друга Свердлова ничего серьезного уже нельзя предпринимать. Уничтожение Царской Семьи – слишком опасно брать на себя такое…

И, видимо, Голощекин в последний момент отменяет решение… Он решил заручиться сначала согласием Москвы. А пока пустить пробный шар: посмотреть, как отреагирует Москва на уничтожение Михаила.

(Кстати, организатор убийства Михаила – Мясников, видимо, это понял. Не захотел быть подопытным кроликом. Вот почему, как только вывели Михаила из гостиницы, Мясников исчезает. И, по показаниям Маркова, его вообще не было при убийстве. Изворотлив был Мясников… В первые послереволюционные годы принимал участие в рабочей оппозиции, сражался с самим Лениным. А когда начался «Большой террор», сумел бежать за границу. Проживал благополучно в Париже, где и забыл о нашей горькой революции. И зря. Как когда-то силой увез он Михаила, так и его похитили из Парижа удалые сталинские чекисты. И привезли забывчивого бедолагу на родину. И как когда-то он Михаила, так и его расстреляли бессудно, как собаку. О чем в 1946 году официально сообщили его жене в помещении Бутырской тюрьмы.)

Или?…

Или все это задумывалось в Москве – как уничтожение обоих претендентов на русский престол? Но теперь, когда казалось, что дни большевистской власти сочтены – испугались… решили ограничиться Михаилом, поглядеть, как отреагирует мир… А Семью пока оставить, как козырную карту в возможных переговорах с державами…

Но так или иначе, готовившееся убийство Семьи отложили. А пока уральские вожди решили пойти по знакомому пути. И вновь потянулись дни…

«3 июня. Всю неделю читал и сегодня окончил „Историю императора Павла Первого“ Шильдера – очень интересно…»

О чем он думал, когда читал историю несчастного своего предка? О предсказании мама – тогда, в 1916-м, когда он стал Верховным Главнокомандующим? Или просто читал книгу о жизни, которая исчезла. Будто всегда был этот жалкий дом и эти длинные, скучные, мучительно жаркие дни…

«5 июня. Дорогой Анастасии минуло уже 17 лет. Жара снаружи и внутри была великая… Дочери учатся у Харитонова (повара. – Э.Р.) готовить и по вечерам месят муку, а по утрам пекут и хлеб. Недурно!»

Глава 13. «Побег»

Окончание последней игры

Это случилось в июне.

Я вижу то утро… Они только что встали. Рано вставать – мучение для нее. Но приходится: утром в комнаты приходит комендант Авдеев – «проверять наличие арестованных».

Николай стоит у окна – он разглядывает крохотный листочек бумаги.

По разрешению коменданта им начали носить еду из Новотихвинского монастыря: щедротами игуменьи носят сливки, яйца и молоко в бутылях. И в одной из этих монастырских бутылок он и нашел это письмо.

Тусклый свет сквозь замазанное известью окно. Еще утро. Еще не жарко. Потом наступит пекло и в комнатах станет невыносимо. Но окна не разрешают открывать. Когда-то он сражался с империями – с Японией, Германией, Австро-Венгрией. Теперь он сражается за разрешение открыть окна в комнате – с комендантом Авдеевым.

«9 июня, суббота… Сегодня во время чая вошло 6 человек – вероятно, из областного совета – посмотреть, какие окна открыть. Разрешение этого вопроса длится около двух недель! Часто приходили разные субъекты и молча при нас оглядывали окна… Аромат от всех садов в городе удивительный».

Но сейчас он забыл и про окна, и про аромат садов. Он мучительно вчитывается в полученное письмо – в этот ловко засунутый в молочную пробку клочок бумаги.

В призрачном свете утра сквозь замазанное окно постараемся рассмотреть последнего царя.

По-прежнему сильное, мускулистое тело. Но от вынужденной неподвижности он чуть располнел. Невысок ростом (охранников его рост очень разочаровывает. В простодушном их представлении царь должен быть велик, т. е. высок). На фоне отца, гигантов дядей, брата Миши он всегда казался маленьким. (Когда-то принцесса Вюртемберг-Штутгартская, жена Павла I, принесла в Романовскую Семью красоту и стать своей фамилии, и с той поры начали рождаться эти высокие люди – Александр I, Николай I, Александр III.) Сейчас, когда он один, видно, что он совсем не мал, обычного среднего роста. Его ладная фигура не совсем пропорциональна: мускулистый торс чуть массивен, а сильные ноги коротковаты. И шея чрезмерно мощна для небольшой и аккуратной головы.

Приятное лицо с небольшим носом, рыжеватые усы, желто-табачная бородка. В последнее время лицо его заросло бородой, но спасибо Аликс…

Ее дневник: «7(20) июня… Я подстригла волосы Н.».

Она успела его подстричь перед…

Сейчас, в дневном свете, в его усах, бороде уже видны редкие седые волосы. И подстриженная твердой рукой императрицы голова – уже с ровной проседью.

Его глаза изменчивые – то серо-голубые, то голубые, а иногда зеленовато-стальные… «Очарователь» (шармер), «глаза газели» – так скажет о нем знаменитый адвокат Кони. Загадка его взгляда… Он всегда ощущал себя немного ребенком. От могучего роста отца, дядей и брата? Или от силы женщин, которые были рядом с ним? И вот эта его детскость, в соединении с постоянным предощущением будущего страдания, чувство Многострадального Иова – все это в его взгляде. Взгляде беспомощного «тельца для заклания».

Через много лет Матильда Кшесинская в Париже, уже глубокой старухой, встретится с загадочной женщиной, объявившей себя его дочерью – «чудом спасшейся Анастасией». И, отвечая на вопросы журналиста, скажет так:

– У этой женщины его взгляд… тот, кто смотрел в его глаза… Он никогда не мог забыть…

– А вы знали эти глаза?

– Очень хорошо… Очень хорошо, – с пугающей нежностью шептала 90-летняя старуха.

Сейчас его лицо потемнело. Погрубело от солнца. Шея стала красной. И под светлыми глазами – мешки…

Он расхаживает по комнате строевым шагом – неистребимая гвардейская привычка. Обдумывает. Наконец молча протягивает ей письмо. Но она не успевает прочесть.

Входит комендант Авдеев – «проверять наличие арестованных». Николай выходит из-за стола навстречу коменданту. Так он всегда встречал просителей во время аудиенций – стоя впереди стола. Так он встречает нынче бывшего злоказовского слесаря.

Авдеев, как всегда по утрам, мрачен, потому что ночью «перебрал». Запах винного перегара в комнате с закрытыми окнами…

Николай не выносит пьяниц. Была легенда о его собственном пьянстве. На самом деле этот медлительный человек выпивал за обедом рюмку водки, традиционную для мужчин Романовской Семьи. Иногда по вечерам – стакан французского вина. Бочку с этим вином и разбили тогда в Тобольске.

Ровным, тихим голосом (ни один из его министров никогда не слышал, как он повышает голос) Николай здоровается с комендантом.

Наконец Авдеев уходит.

«Ждите свистка к полуночи – это и будет сигналом»

Аликс читает загадочное письмо. Письмо написано по-французски, с подозрительными ошибками. Но она сразу верит письму. Ошибки? Что ж, значит, пишут не аристократы. Где они, эти аристократы? Они предали. Пишут люди из народа, «хорошие русские люди». Лихорадочно проглатывает она этот долгожданный текст: «Мы, группа офицеров русской армии…»

Так появилось это письмо, в котором им предлагали побег. Письмо было подписано: «Готовый умереть за Вас офицер русской армии». Ах как нравится Аликс эта подпись. Мигрени как не бывало. Она вновь прежняя «Шпицбубе». Да, свершилось. Они не оставили их! Хорошие русские люди! Они готовы освободить своего императора. «Друг» прислал «легион ангелов».

Она умоляет Ники ответить. Николай, как всегда спокойно, соглашается. Да, он напишет ответ. Так устанавливается эта тайная переписка.

«Ваши друзья не спят, – сообщалось в очередной записке, посланной в бутылке из монастыря, – час, столь долгожданный, настал. С Божьей помощью и с Вашим хладнокровием надеемся достичь нашей цели не рискуя ничем».

И новое письмо.

«Необходимо расклеить одно из ваших окон, чтобы Вы могли его открыть. Я прошу точно указать мне окно. В случае если маленький царевич не сможет идти, дело сильно осложнится… Нельзя ли было бы на час или на два усыпить царевича каким-нибудь наркотиком? Пусть решит это доктор. Будьте спокойны, мы не предпримем ничего, не будучи уверены в удаче заранее…»

Это был побег, задуманный в стиле романов Дюма. Вот так когда-то бежала из замка романтическая Мария Стюарт.

Но как открыть окно? И вдруг, будто по велению «Старца», окно открывают. «10 июня Троицын день… ознаменовался разными событиями: у нас утром открыли одно окно… Воздух в комнате стал чистый, и к вечеру даже прохладный».

Бывший Верховный Главнокомандующий отправляет очередное послание в бутылке из-под молока – послание, напоминающее диспозицию сражения:

«Второе окно от угла, выходящего на площадь, стоит открыто уже два дня и даже по ночам. Окна 7 и 8 около главного входа тоже открыты всегда. Комната занята комендантом и его помощниками, которые составляют в данный момент внутреннюю охрану. Их 13 человек, вооруженных ружьями, револьверами и бомбами… Комендант и его помощник входят к нам когда захотят. Дежурный делает обход дома ночью два раза в час… На балконе стоит один пулемет, а под балконом другой – на случай тревоги. Напротив наших окон на той стороне улицы помещается стража в маленьком доме. Она состоит из 50 человек. От каждого сторожевого поста проведен звонок к коменданту и провода в помещение охраны и другие пункты…»

Эти звонки… они зазвонят в ту ночь, в их последнюю ночь.

«Известите нас, – заканчивает Николай, – сможем ли мы взять с собой наших людей».

И, как всегда, в своем дневнике он аккуратно записывает все, раскрывая тайну этого заговора:

«14 июня. Нашей дорогой Марии минуло 19 лет. Погода стояла та же тропическая. 26 градусов в тени, а в комнатах 24. Даже трудно выдержать!.. Провели тревожную ночь и бодрствовали одетыми. Все это произошло оттого, что на днях мы получили два письма, одно за другим, в которых нам сообщили, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми! Но дни проходили, и ничего не случалось, а ожидание и неуверенность были очень мучительны».

Теперь в его дневнике уже была его собственноручная запись, перед всем миром свидетельствующая «о монархическом заговоре с целью побега и освобождения семьи».

Аликс осторожней: в ее записи от 14 июня нет об этом ни слова. Но она ждала. Ждала следующую ночь. Вслушивалась в ночную тишину.

Но будто кто-то издевался над ними: вместо шороха шагов крадущихся заговорщиков в раскрытое окно она услышала:

«15(28) июня, пятница. Мы услышали ночью, как под нашими окнами очень строго приказали часовому следить за каждым движением в нашем окне…»

Через 70 лет я сижу в архиве.

«Дело о семье б[ывшего] царя Николая Второго 1918–1919» (ЦГАОР, ф. 601, оп. 2, ед. хр. 35).

Долго, ох как долго – 70 лет не выдавалась эта тонкая папка. И я один из первых, кому довелось увидеть ее сразу после рассекречивания. Мы еще не раз вернемся к удивительному ее содержанию.

В середине папки и находились те самые письма, которые посылались в молочной бутылке в Ипатьевский дом. Которые станут одним из оснований расстрела Романовской Семьи.

Вот последнее письмо, за подписью «Офицер». Письмо написано аккуратно, ученическим почерком, по-французски. «Мы, группа офицеров русской армии, которая не потеряла совести, долга перед царем и отечеством…

Мы вас не информируем насчет нас детально по причине, которую вы хорошо понимаете, но ваши друзья Д. и Т. (Долгоруков и Татищев. – Э.Р.), которые уже спасены, нас знают.

Час освобождения приближается, и дни узурпаторов сочтены. Во всяком случае, армии словаков приближаются все ближе и ближе к Екатеринбургу. Они в нескольких верстах от города… Не забывайте, что большевики в последний момент будут готовы на всяческие преступления. Момент настал, нужно действовать. Ждите свистка к полуночи (к 12 ночи) – это и будет сигналом. Офицер».

Но Долгоруков и Татищев, «которые уже спасены», покоились тогда в безымянных могилах.

Как странно лжив этот доброжелатель. И при этом как хорошо осведомлен о том, что Романовы ничего не знают о судьбе «Д. и Т.»!

И вот, когда я сам устал от своей подозрительности, однажды позвонил телефон, и тихий старческий голос церемонно представился: «Владимир Сергеевич Потресов, провел 19 лет в лагерях».

Вот что рассказал мне 82-летний Владимир Сергеевич:

«Мой отец до революции – член кадетской партии и сотрудник знаменитой газеты „Русское слово“, известный театральный критик, писавший под псевдонимом Сергей Яблоновский…» (Как тесен мир – сколько раз Вера Леонидовна называла мне это имя, когда-то гремевшее в театральной России!)

«В голодном 1918 году отец выехал в турне по Сибири с лекциями. Весь сбор от лекций моего полуголодного отца шел в пользу… голодающих! Последняя его лекция была в Екатеринбурге…

И вскоре во время отсутствия отца к нам в дом пришли чекисты и произвели обыск. Матери объявили, что екатеринбургская ЧК заочно приговорила отца к расстрелу за участие в заговоре с целью освобождения Николая II.

Когда отец вернулся домой и все узнал, он был страшно возмущен: «Да что они там, помешались? Я по своим убеждениям (он был кадет, сторонник Февральской революции) не могу быть участником царского заговора. Я пойду к Крыленко (тогдашний председатель Верховного трибунала)!»

Отец был типичный чеховский интеллигент-идеалист. Но мать сумела его убедить, что большевики объяснений не слушают – они расстреливают… И отец согласился уехать из Москвы, он перебрался к белым. Потом эмиграция, Париж, нищета – и могила на кладбище для бедных…

Меня арестовали в 1937 году за участие отца в заговоре, о котором тот не имел никакого понятия. Вышел я только в 1956-м».

Итак, лжезаговорщик! Что это – ошибка Екатеринбургской ЧК? Или. Или это делалось сознательно, потому что настоящих заговорщиков не существовало? На это ответили сами палачи.

Об их поразительных показаниях я узнал из письма историка М.М. Медведева, сына чекиста М.А. Медведева, участвовавшего в расстреле Царской Семьи (это письмо стало началом многих наших бесед).

Тайна заговора

(«Специальное задание»)

В 1964 году на Московское радио пришли два старика. Эти двое были последними оставшимися в живых из всех, кто был причастен к расстрелу Семьи.

Один из этих стариков был Григорий Никулин – убийца князя Долгорукова и один из главных участников расстрела Царской Семьи. Другой был И. Родзинский (кстати, в некоторых документах он – Радзинский. Как все мистично в этой истории!).

И. Родзинский в расстреле Романовых не участвовал, но был в 1918 году членом Уральской ЧК.

Это приглашение на радио организовал все тот же историк Михаил Медведев. С большим трудом удалось ему их уговорить записать свои показания для Истории. С таким же трудом удалось уговорить и власти: только после обращения к самому Хрущеву была разрешена эта запись на радио. Вопросы задавал М. Медведев, но в беседе принимал участие и «представитель ЦК».

Долго длилась эта запись. И мы еще к ней вернемся. Но сейчас нас интересуют показания чекиста И. Родзинского, который, в частности, поведал следующее:

«Письма за подписью „Офицер“, которым поверил Николай Романов, были составлены в ЧК. Их автор – член исполкома Совета Петр Войков».

Петр Лазаревич Войков (1888–1927), партийная кличка «Интеллигент». За революционную деятельность исключен сначала из гимназии, а потом из Петербургского горного института. Участвовал в террористических актах. Эмигрировал, жил в Швейцарии, закончил Женевский университет, в августе 1917-го вернулся в Россию и примкнул к большевикам. В 1918 году – нарком снабжения в правительстве Красного Урала. С 1924 года – посол СССР в Польше. Ему повезло – он не дожил до 1938 года, был убит в 1927 году в Польше монархистом за участие в расстреле Романовской Семьи.

Вот этот выпускник Женевского университета и составил, по словам Родзинского, все эти письма.

Но у Войкова был дурной почерк (а может быть, попросту не захотел «Интеллигент» оставить доказательств своей роли провокатора), и письма он предложил переписать Родзинскому. У чекиста был хороший почерк, и он их переписал. Чтобы не было сомнений в правильности его слов, И. Родзинский тогда же, на радио, оставил образец своего почерка.

Только когда я уже закончил эту книгу, я получил возможность проверить этот рассказ Медведева.

В бывшем Центральном партархиве, в секретном фонде, хранилась стенограмма той записи на радио. Наконец-то и она была рассекречена и мне удалось ее прочесть.

Правду говорил Михаил Медведев.

Вот что дословно рассказал тогда Родзинский: «Мы решили затеять переписку… по тому времени надобно было… нужны были доказательства, что готовилось похищение. Надо сказать, что никакого похищения не готовилось. Собирались Белобородов, Войков и я. Текст составлялся, придумывался тут же. И дальше, значит, Войков по-французски диктовал эти письма, а я писал… так что почерк там мой».

Как все поразительно продумано в этой истории, начиная с еды из монастыря, которую вдруг разрешили приносить Романовым заботливые уральцы. А потом монастырь становится каналом, по которому к Романовым приходят «документы широкого монархического заговора».

Причем делалось все очень ловко. В начале июня приехал в Екатеринбург некто Иван Сидоров (явный псевдоним), от верных друзей Царской Семьи Толстых – с большой суммой денег. Сидоров через доктора Деревенко связался с Новотихвинским монастырем. Одновременно удалось ему через того же Деревенко связаться с комендантом Авдеевым. И вскоре вдруг ставший сердобольным комендант разрешил носить еду из монастыря. Таким образом, монастырь для Царской Семьи становился как бы связанным с кругом их добрых, верных друзей. И оттого должно было быть у них доверие к письмам, пришедшим из этого монастыря.

А как продумана история с окном!

Закрытое окно – мучительная духота. Эта ежедневная пытка должна породить ярость. Должна была подтолкнуть, ускорить согласие Семьи на побег.

А потом простодушный Авдеев вдруг оказался до удивления бдительным: тщательно проверил все продукты, доставляемые из монастыря. И «обнаружил» переписку. И наконец – заранее ожидаемый кем-то финал: запись Николая о побеге в дневнике. Теперь «монархический заговор» был налицо.

Тот, кто все это задумал, знал обычай Николая – записывать все в своем дневнике.

Без этой записи Игра была бы не законченной. Запись предполагалась с самого начала как неопровержимое доказательство.

Нет, прямолинейно-жестокий Юровский тут не подходит. Здесь действовал субъект поинтеллигентнее, хорошо изучивший Николая.

Да, скорее всего, это наш «шпион»!

После приезда из Тобольска он жил в Перми, руководил Пермской ЧК, но уже в июне он в Екатеринбурге. С конца июня оформлен на новую высокую должность.

Из письма А. Сорокиной:

«Мой отец – краевед, изучал документы о Федоре Лукоянове. В его бумагах осталась выписка из Музея КГБ в Свердловске: „Лукоянов Ф.Н. с 15 марта 1918 года – председатель Пермской губчека. С 21 июня 1918 года – председатель УралЧК. Руководил специальным заданием ВЦИК по царской семье“.

Он отлично справился со «специальным заданием ВЦИК по царской семье».

Я представляю его торжество: они ушли на прогулку. А он читал его запись в дневнике. Да, он все вычислил заранее. И это чувство… как астроном, рассчитавший звезду и увидевший ее в телескоп… И только потом, когда наш «шпион», как обычно, аккуратно уложил царский дневник на место (чтобы простодушный царь ничего не заметил), только тогда осознал: он приговорил их к смерти. Его, ее, Татьяну и всех этих милых девушек. И больного мальчика. Это бывает у азартных людей. Игра заслонила цель.

Итак, Николай поверил. Простодушно. Почти глупо. И сделал эту роковую запись в своем дневнике. Но поверил ли?

Кто играл?

В это время Чехословацкий корпус уже стоял под Екатеринбургом. Впоследствии будут много писать, как яростно рвались белые к Екатеринбургу – освободить Царскую Семью.

А между тем они очень странно «рвались». Пала Тюмень, уже взяты все крупные города вокруг, а Екатеринбург все стоит.

Город обходят с юга: уже захвачены Кыштым, Миасс, Златоуст и Шадринск. Никакого «яростно рвались»: хотят медленно взять в кольцо, медленно удушить. Ощущение, будто не торопятся.

В это время в Екатеринбурге – всего несколько сот вооруженных красногвардейцев. В городе много царских офицеров, здесь – эвакуированная из Петрограда Академия Генерального штаба… И ни одной достоверной попытки освободить ипатьевских узников!

Да, Царская Семья была непопулярна.

И, свергая большевиков, чехи и сибирская армия отнюдь не восстанавливают царскую власть. Но – власть Учредительного собрания… «Комитет Учредительного собрания» – так называлось правительство в Самаре.

Распутинщина, ненавистная народу жена, кровавая война, слухи об измене… Да, он действительно был очень нелюбим – свергнутый император. И если бы его освободили – у освободителей наверняка возникли бы проблемы.

За этот страшный год бывший самодержец многое понял. И главное: живым он никому не нужен.

Но мертвый? «Нет такой жертвы, которой я не принес бы» (его слова перед отречением).

И еще: убив его, они, конечно же, отпустят Семью на свободу. Это был единственный путь, чтобы всех их освободить.

Его смерть – благо?

И, конечно же, рассудительный Николай понял, кто был этот «один офицер» с его ученическим французским, называвший цесаревича «царевичем».

Всю жизнь с Николаем играли: Департамент полиции, мать, Кшесинская, Аликс, Дума, Вырубова, Распутин. На этот раз была его Игра. Он сыграл ее сам. Отправляя письма «Офицеру», оставляя ту запись в дневнике, он знал, что тем самым приговаривает себя. Они бросили наживку – письма, но сами попались на его крючок…

Москва, июль 1918 года

Итак, в конце июня Уралсовет получил доказательства «монархического заговора».

Голощекин выезжает в Москву.

Со страхом ждала Москва известий с Урала: как долго может продержаться Екатеринбург? Что будет дальше? «Двинуть максимум рабочих из Питера, иначе мы слетим, ибо положение с чехословаками из рук вон плохо» (Ленин).

Да, они «слетят». Казалось, это вопрос дней. Гибель окружала большевиков. От Тихого океана по всей Сибири и Уралу рушилась их власть.

На Украине хозяйничают немцы, формируется против большевиков Добровольческая армия. На севере, в Мурманске, высаживаются англичане… И голод.

Приехавший в Москву Голощекин попадает в кипящий котел. Грозные события – каждый день.

4 июля открывается V съезд Советов. Когда-то на этом съезде предполагалось решить вопрос о суде над царем. Но сейчас не до суда! Идет схватка революционных партий. Левые эсеры, покинувшие правительство после «предательского Брестского мира», дают бой Ленину. «Святая Дева русской революции» – знаменитая террористка Мария Спиридонова – произносит яростную речь против большевиков.

6 июля раздался взрыв в здании германского посольства. Через ограду посольства перемахнули двое и умчались в ожидавшем их автомобиле. Так был убит левыми эсерами германский посол граф Мирбах.

«Эсеры попытались взорвать Брестский мир» – такова официальная версия правительства. И неофициальная: все это была провокация, устроенная большевиками, чтобы расправиться с опаснейшей оппозицией. Тотчас после убийства Мирбаха большевики арестовывают всю фракцию левых эсеров на съезде. В ответ эсеры захватывают телеграф, телефон и здание ЧК. И тогда Ленин двинул латышских стрелков – ударную силу большевиков. Мятеж подавлен. Вот так, в яростной междоусобице революционных партий, живет столица…

А в стране разгорается огонь восстаний: 7 и 8 июля – офицерские мятежи в Ярославле, Рыбинске и Муроме. 11 июля – главнокомандующий войсками против наступающих чехословаков Муравьев поднял мятеж.

Атмосфера ужаса и крови… Призрак Апокалипсиса над столицей.

Приближался Красный террор. Формально его объявят через несколько месяцев – после убийства большевика Урицкого, главы Петроградской ЧК, и выстрела в Ленина эсерки Каплан. Но на самом деле начался он уже тогда – жарким летом…

В ноябре 1918 года, сидя на кремлевской гауптвахте, вождь партии левых эсеров Мария Спиридонова горестно подводила итоги революции в своем открытом письме большевикам: «Когда Советская власть стала не Советской, а только большевистской…понадобилась усиленная охрана латышей Ленину, как раньше из казаков царю или из янычар султану… Понадобился так называемый Красный террор… Из-за поранения левого предплечья Ленина убили тысячи людей. Убили в истерике (сами признают), убили без суда и следствия, без справок, без подобия какого-то юридического, не говоря уже нравственного смысла… Да, Ленин спасен… Но именно тогда отлетел последний живой дух от революции, возглавляемой большевиками…»

Ирония истории: с эсерами – главной силой, боровшейся с царем, и с самим царем, расправились в одно и то же время – тогда, летом 1918 года…

Что же касается того, что Красный террор убил «живой дух революции»… Нет, Красный террор учился у революции. Создавая ВЧК, Ленин мечтал о якобинцах – о новом Фукье-Тенвиле, который научит «зарвавшихся контрреволюционеров». Погибая в огне Гражданской войны, кремлевские революционеры смотрели из 18-го года в XVIII век – в страшные дни Французской революции… Вся Франция горела тогда в огне интервенции. Англичане заняли Тулон, австрийцы двигались вдоль берегов Рейна. В Лионе – второй столице Франции – поднялось восстание против республики. И тогда якобинцы ответили…

Ранним утром из тюрьмы в Лионе вывели 60 юношей, в десяти метрах от них поставили пушки. И по беззащитным, связанным веревками палили ядрами, отрывая руки, ноги, куски тел… Склеенная кровью, трепещущая человеческая масса… Вечером 200 новых жертв были построены на берегу той же реки.

«Мы пролили немало нечистой крови, но лишь во имя человечности и исполнения долга… До тех пор мы будем непрестанно убивать наших врагов, пока не истребим их всех самым совершенным, самым ужасным и самым быстрым способом». Эти слова принадлежали вождю расправы – члену Конвента Жозефу Фуше, будущему министру Наполеона и христианнейшего короля Людовика XVIII. И тот, кто жил тогда, в 1918 году, легко узнал бы знакомые фразы: кровь во имя человечности…

Но верные ученики якобинцев забыли про гильотину – где сложили головы почти все их французские учителя…

О чем договорился с Москвой Голощекин?

Но вернемся в 1918 год. Итак, Голощекин прибыл в Москву… В будущем все уральские цареубийцы будут единодушны в своем ответе: Голощекин в Москве обсуждал только защиту Екатеринбурга, судьбы Царской Семьи он не касался. Решение о казни Романовых было принято Уралсоветом по собственной инициативе.

Логически понятно: это ложь. Мог ли Голощекин, обсуждая в Москве возможную сдачу Екатеринбурга, не затронуть участь царя и Семьи? Не решить, что делать с ними, если город падет?

В своем дневнике Троцкий, вернувшийся с фронта, описал свой разговор со Свердловым: «– Да, где царь?

– Конечно, расстрелян (бесстрастное торжество Свердлова: процесса не будет. – Э.Р.).

– А семья где?

– И семья с ним.

– Вся?

– Вся. А что? (И опять незримая свердловская усмешка: уж не жалеет ли их пламенный революционер Троцкий? – Э.Р.)

– А кто решал? (Ярость: он хочет знать, кто посмел, не посоветовавшись с ним. – Э.Р.)

– Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени (курсив мой. – Э.Р.), особенно в наших трудных условиях».

Но, когда гнев прошел, сверхреволюционер Троцкий, сказавший в страшные дни революции: «Мы уйдем, но так хлопнем дверью, что мир содрогнется», не мог не оценить этого сверхреволюционного решения:

«По существу, это решение было необходимо. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет. Впереди – полная победа или полная гибель… Никакого другого решения массы рабочих и солдат не поняли бы и не приняли. Это Ленин хорошо чувствовал».

Итак, по Троцкому, все решилось в Москве. Значит, вот о чем в Москве договорился Голощекин?

Но это всего лишь свидетельство Троцкого, а История признает документ. Сначала появился его след.

Из письма О.Н. Колотова (Ленинград):

«Могу сообщить Вам интересную подробность по интересующей вас теме: мой дед часто говорил мне, что Зиновьев принимал участие в решении о расстреле царя и что царь расстрелян по телеграмме, которая пришла в Екатеринбург из Центра. Деду можно было доверять, по роду своей работы он очень многое знал. Он говорил, что сам принимал участие в расстрелах. Он называл расстрел „пинком под зад“, утверждая, что это в буквальном смысле: приговоренного поворачивали лицом к стене, потом приставляли пистолет к затылку и, когда спускали курок, одновременно давали ему пинка под зад, чтобы кровью не обрызгал гимнастерку…»

Телеграмма

И она нашлась. Несмотря на то что ее должны были уничтожить. Но кровь вопиет…

И вот она лежала передо мною! Душным июльским днем я сидел в Архиве Октябрьской революции и смотрел на эту телеграмму, посланную 72 года назад. Она была в архивном деле со скучным названием: «Телеграммы об организации и деятельности судебных органов и ЧК. Начато 21 января 1918 года и окончено 31 октября 1918 года». За этим названием и датами – Красный террор. Среди телеграмм о расстрелах – полуграмотных текстов на нечистой бумаге – бросился в глаза двуглавый орел! Царский герб!

Это и была она. На бланке, оставшемся от царского телеграфа, украшенном царским орлом, была эта телеграмма – сообщение о предстоящей казни Царской Семьи. Что это – опять ирония Истории или ирония людей?!

В самом верху этой телеграммы на кусочке телеграфной ленты был адрес: «Москва Ленину». Ниже – отметка карандашом: «Принято 16.7.1918 г. в 21 час 22 минуты. Из Петрограда».

Итак, 16 июля в 21 час 22 минуты, то есть до расстрела Романовых, пришла в Москву эта телеграмма.

Телеграмма шла длинным путем. Ее отправили из Екатеринбурга «Свердлову, копия Ленину». Но отправили через Зиновьева, хозяина второй столицы – Петрограда, ближайшего тогда сподвижника Ленина. И уже Зиновьев из Петрограда переправил Ленину екатеринбургскую телеграмму.

Отправили эту телеграмму из Екатеринбурга известный нам Голощекин и некто Сафаров – один из вождей Уралсовета. А вот ее точный текст:

«Москва, Кремль, Свердлову, копия Ленину. Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите в Москву, что условленного с Филипповым суда по военным обстоятельствам… ждать не можем. Если ваше мнение противоположно, сейчас же, вне всякой очереди сообщите. Голощекин, Сафаров. Снеситесь по этому поводу сами с Екатеринбургом».

И подпись – Зиновьев.

Зная, что «товарищ Филипп» – партийная кличка Голощекина, легко понять условный язык этой телеграммы, присланной за считанные часы до расстрела Царской Семьи. «Условленный с Филипповым суд» – так не без лукавства шифруется условленная с Голощекиным казнь Романовых. (Николая собирались судить, но истинно революционный суд над тираном – это и есть казнь тирана.)

«Военные обстоятельства» – безнадежное положение Екатеринбурга: со дня на день город должен был пасть.

Итак, содержание телеграммы: через Зиновьева екатеринбургский Уралсовет сообщает в Москву Свердлову и Ленину, что условленная с Голощекиным казнь Царской Семьи не терпит более отлагательств ввиду ухудшившегося военного положения Екатеринбурга и близкой сдачи города. Но если у Москвы есть возражения, они просят немедленно им сообщить.

После этой телеграммы о миссии Голощекина в Москве можно говорить определенно: он обсуждал вопрос о судьбе Екатеринбурга и условился о казни Семьи.

Двое старых друзей

Но в телеграмме упомянуты еще двое, сыгравшие, видимо, немалую роль в участи Царской Семьи… Фотография Президиума Уралсовета: рядом с Голощекиным и Белобородовым стоит типичный интеллигент в очках, так не сочетающихся с его удалой папахой. Это и есть Сафаров – член Президиума и товарищ председателя Совета. Подпись этого очкастого интеллигента – на самых кровавых телеграммах Уралсовета…

Сафаров Георгий Иванович, сын инженера, 1891 года рождения. У него была типичная биография «образованного марксиста»: ссылки, эмиграция в Швейцарию… Именно в это время рядом с Сафаровым возникает могущественнейший Григорий Зиновьев – фигура, следующая сразу за Лениным и Троцким в большевистской иерархии.

Они сблизились в Швейцарии. Зиновьев познакомил его с Лениным. Сразу после Февральской революции благодаря Зиновьеву Георгий Иванович прибыл в Петроград вместе с Лениным в том самом знаменитом «пломбированном вагоне».

Но вот победил Октябрь: с сентября 1917-го Сафаров – «товарищ председателя Уралсовета». И действия Сафарова в Екатеринбурге так напоминают действия его кумира Зиновьева в Петрограде…

В окруженном белыми Петрограде Зиновьев вводит институт заложников. В ответ на наступление белых вместе с прибывшим в Петроград Сталиным он устроил кровавую вакханалию: ночные расстрелы заложников – белых офицеров, священников и прочих «бывших». В 1919 году еще один кровавый ответ Зиновьева – за убийство в Берлине немецких коммунистов Карла Либкнехта и Розы Люксембург в Петропавловской крепости казнены заложники: четверо великих князей – Николай и Георгий Михайловичи, Павел Александрович и Дмитрий Константинович Романовы. Кстати, вскоре после этой акции международной солидарности Ленин рекомендует Зиновьева руководить Коминтерном.

И, конечно же, с самого начала Зиновьев поддерживает идею уральцев – расстрелять Романовых. Согласно его логике, таков и должен быть ответ на наступление белых на Екатеринбург. И еще: он не хочет суда, он ненавидит Троцкого. «Партия давно хочет набить морду Троцкому», – мило написал этот образованный марксист о своем сопернике в борьбе за власть.

Всю жизнь старые друзья были тесно связаны друг с другом. Когда Зиновьев в 1919 году возглавил Коминтерн, он берет к себе заведующим отделом своего друга Г.И. Сафарова. После смерти Ленина глава Петрограда Зиновьев укрепляет свой тыл. Верного Сафарова он делает руководителем партийной газеты «Ленинградская правда». И когда Сталин наградил Зиновьева кровавым «пинком в зад», расплатиться пришлось и Сафарову.

Из письма С.И.Пожарского (Ростов-на-Дону): «В „Огоньке“ напечатан ваш материал „Расстрел в Екатеринбурге“ и там на фото есть Сафаров. Поскольку вы в материале, то, может быть, сможете сказать мне, что с ним было дальше. Объясняю. В 1941 году, в Саратове в одной камере со мной сидел Сафаров. Весьма примечательная личность. С его слов: был при Ленине то ли секретарем, то ли библиотекарем в эмиграции… был делегатом какого-то съезда партии и редактором газеты. А затем долгие годы был свидетелем почти во всех „делах“ 1937-го и т. д. годов. Сообщите два слова: он это или нет, мой сокамерник?»

«Условленный с Москвой…»

Итак, Свердлов и Зиновьев – такова в Москве могущественная поддержка уральских якобинцев, мечтавших о расправе над Романовыми. Поддержка при главной встрече Голощекина – встрече с Лениным.

Могло ли не быть этой встречи? Мог ли Голощекин – член ЦК, руководитель гибнущего Урала, где, по словам Ильича, решалась судьба всей большевистской власти, хозяин Царской Семьи – быть не принят Лениным? И то, что в биохронике вождя нет этой встречи, лишь доказывает понятное нежелание, чтобы о ней знали.

Два вопроса, касающихся Царской Семьи, должен был решить Голощекин на этой встрече: первое – условиться, что делать с царем, если Екатеринбург падет… Здесь колебаний не было. Тем более что можно было предъявить миру неоспоримые доказательства «монархического заговора», которые привез Голощекин. И другой вопрос – условиться о Семье.

Из письма Л. Шмидт (Владивосток):

«В журнале „30 дней“ (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева – главного героя „Бесов“ Достоевского (Верховенский)… На вопрос: „Кого надо уничтожить из царствующего дома?“ – Нечаев дал точный ответ: „Всю Большую Ектению“ (молитва за царствующий дом – с перечислением всех его членов. – Э.Р.). «Да, весь дом Романовых, ведь это же просто, до гениальности!» – восторгался Нечаевым Ленин. «Титан революции», «один из пламенных революционеров» – называл его Ильич».

Убитый император отбрасывал тень мученичества на детей. Алексей и сестры могли тоже стать «живым знаменем». Мог ли не думать об этом тот, кто когда-то оценил «удачный» ответ Нечаева.

Так, приговаривая себя к смерти, Николай приговорил и всю Семью.

Видимо, заодно (ужасно писать это) была определена участь Эллы и всех алапаевских узников. И, конечно же, условились о щекотливом вопросе: как объявить о расстреле. Наверное, тогда уже было решено: официальное сообщение должно касаться только Николая. И родилась эта ужасная формула – кровавый каламбур – «семья эвакуирована в надежное место». Возможно, она принадлежала язвительному Зиновьеву.

Да, расстрел Семьи должен был пока оставаться секретом, но секретом Полишинеля. Троцкий прав: Ленин знал – опасность расправы за кровавое деяние должна была сплотить ряды большевиков в эти ужасные для революции дни.

При этом, предвидя возможный крах, правительство, конечно же, пожелало остаться непричастным к расстрелу. Решение о казни должно было исходить от членов Екатеринбургского Совета. Это было полезно: у казнивших царя уральцев оставалось только два выхода – победа над белыми или смерть.

Но, в отличие от кровавых романтиков Троцкого и Зиновьева, Ленин был прагматиком. Казнь царя и Семьи должна свершиться только в одном случае: если падет Екатеринбург. Иначе Романовы должны были по-прежнему оставаться козырной картой в будущей Игре с великими державами.

Видимо, тогда и был продуман механизм: сигнал к началу казни Семьи не должен был исходить от яростных уральских революционеров. Он должен быть подан извне. Кем? Это мы узнаем позднее.

Таковы должны были быть результаты этой беседы. И Ленин не мог не чувствовать ее исключительность: июль – страшный месяц для революционеров. В июле был когда-то казнен Робеспьер, повешены пятеро декабристов… И вот в июле наступал час возмездия. Сыну того, кто когда-то убил его брата. Вековая охота революционеров за русскими царями заканчивалась…

Видимо, обсуждение участи царя вызвало у Ленина определенные ассоциации. Во всяком случае, в эти дни, когда вокруг все рушилось, он вдруг заинтересовался исполнением «Декрета о снятии памятников в честь царей и их слуг» (9 июля он настойчиво ставит этот вопрос на Совнаркоме).

С удивительным энтузиазмом борется Ленин с каменными изваяниями Романовых.

Из воспоминаний коменданта Кремля П. Малькова:

«А вот это безобразие не убрали… – Ленин указал на памятник, воздвигнутый на месте убийства великого князя Сергея Александровича… Ильич ловко сделал петлю и накинул на памятник. Взялись за дело все, и вскоре памятник был опутан веревками со всех сторон. Ленин, Свердлов, Аванесов… и другие члены ВЦИК и Совнаркома… впряглись в веревки, налегли, дернули, и памятник рухнул на булыжник…» (Фантастическая картина!)

Уже после смерти Ильича традиция продолжится. При уничтожении Вознесенского собора Кремля вскроют саркофаги, разденут останки спеленутых московских цариц и свалят их на телегу. И повезет их лошадка – через древнюю Кремлевскую Ивановскую площадь. На одной телеге – мать и жена Ивана Грозного, жены первых Романовых, мать Петра Великого. После смерти через дыру по доскам спустят их в подвал Архангельского собора.

Впрочем, через семьдесят лет начнут сбрасывать с пьедесталов уже памятники Ленину: насмешница-история!

Но вернемся в 1918 год. В Москве заканчивалась мучительная июльская неделя. Голощекин возвращался в Екатеринбург. Ильич уехал за город. Выходные дни он провел в Кунцеве – вместе с женой и сестрой. Он отдыхал.

Глава 14. Приготовление к убийству

Две последние недели

В Екатеринбурге, в ожидании возвращения Голощекина, уже шла подготовка к концу Романовых.

4 июля состоялась смена коменданта. Авдеев смещен, и комендантом стал чекист Яков Юровский. Одновременно заменена вся внутренняя охрана внутри дома. Но внешняя охрана из приведенных Авдеевым злоказовских рабочих осталась.

Остался и муж сестры Авдеева, водитель автомобиля при доме – Сергей Люханов.

Внутри дома появились незнакомые светловолосые молчаливые молодые люди. Это были новые «латыши» из ЧК. Они заняли весь нижний этаж. И – ту комнату.

Николай сразу почувствовал: пришел «черный человек» – теперь скоро… Его Игра, его ловушка сработала.

Юровский вошел в Ипатьевский дом в облике избавителя. Сначала он был врач. Теперь он борец с бесчестным воровством.

Он сообщает Николаю о бесконечных хищениях прежней охраны. В саду отыскали закопанные серебряные ложки. Они торжественно возвращены Семье.

Но заодно переписано имущество. Естественно, только для того, чтобы узнать размеры хищений. Эту перепись начали с драгоценностей.

«Романовы арестованы, и они, конечно же, не должны носить драгоценности, такова участь всех арестантов, – объяснял Юровский, – пока не должны». И это «пока» опытный чекист ловко ввернул в разговор… Пока. Пока не наступит развязка.

Но царь понял: пока не решится его участь. И, конечно же, поверил. Этот скрытный и притом такой доверчивый человек не знал лозунг великих революций: «Грабь награбленное». Ему показалось, что между ним и этой столь непонятной ему властью впервые возникло понимание. Город падет. И они решили отнять у него жизнь. Но при этом, естественно, они должны отдать Семье в целости и сохранности то, что ей принадлежит: драгоценности. Неясно, где им придется жить после. И на что им придется жить. Он был отец семейства, он обязан был думать об их будущем. Он был рад этому негласному джентльменскому соглашению…

Из дневника: «21 июня. Сегодня произошла смена коменданта. Во время обеда пришли Белобородов и др. и объявили, что вместо Авдеева назначается тот, которого мы принимали за доктора, – Юровский. Днем до чая они со своим помощником составляли опись золотым вещам: нашим и детей. Большую часть (кольца, браслеты) они взяли с собой. Объяснили тем, что случилась неприятная история в нашем доме… Жаль Авдеева, но он виноват в том, что не удержал своих людей от воровства из сундуков в сарае».

Юровский оценил его доверие. Он не стал даже проводить обыск, чтобы не спугнуть этой веры. Впрочем, зачем ему было обыскивать их сейчас, когда можно будет обыскать после.

Но Аликс не поверила новому коменданту. Она не верила ни единому их слову. И она была счастлива, что так предусмотрительно укрыла все самое ценное.

«21 июня (4 июля), четверг, – записывала она. – Авдеев смещен, и мы получаем нового коменданта (однажды он уже приходил – осматривал ногу Бэби). С молодым помощником, который показался более приличным по сравнению с другими – вульгарными и неприятными… Все наши охранники внутри сменены… Затем они велели нам показать все наши драгоценности, которые были на нас. Молодой (помощник) переписал их тщательно и затем они их забрали (куда, зачем, на какой срок, не знаю). Оставили только 2 браслета, которые я не смогла снять».

«Молодой помощник» коменданта, который «показался более приличным» Аликс, действительно был приятнейшим молодым человеком. Ясноглазый, в чистой косоворотке, с именем, ласкающим слух царицы, – Григорий. Это и был Никулин, который всего через несколько дней будет стрелять в ее сына.

Из автобиографии Никулина (хранится в Музее Революции):

«Родители мои мещане. Отец – каменщик, печник, мать – домохозяйка. Образование – низшее, окончил два класса.

С 1909 года работал каменщиком, а потом на динамитном заводе (это уже было во время войны, чтобы освободиться от воинской службы). По закрытии завода с марта 1918 года работаю в Уральской областной ЧК».

Юровский приметил его сразу. Никулин не пил, что было редкостью среди бывших рабочих, приходивших в ЧК. И главное – он умел сразу внушить к себе доверие. Юровский все это ценил и нежно звал его «сынок». И когда стал комендантом, в помощники он взял Григория Никулина.

Дневник Аликс: «22 июня (5 июля). Комендант предстал перед нами – с нашими драгоценностями. Оставил их на нашем столе и будет приходить теперь каждый день наблюдать, чтоб мы не раскрывали шкатулку».

А он по-прежнему верил в нового коменданта:

«23 июня. Суббота. Вчера комендант Ю. принес ящичек со всеми взятыми драгоценностями, просил проверить содержимое и при нас запечатал, оставив у нас на хранение… Ю. и его помощник начинают понимать, какого рода люди окружали и охраняли нас, обворовывая нас…»

«25 июня. Понедельник. Наша жизнь нисколько не изменилась при Ю. Он приходит в спальню проверять целость печати на коробке и заглядывает в открытое окно… Внутри дома на часах стоят новые латыши, снаружи остались те же – частью солдаты, частью рабочие. По слухам, некоторые из авдеевцев уже сидят под арестом. Дверь в сарай с нашим багажом запечатана, если бы это было сделано месяц тому назад. Ночью была гроза, и стало еще прохладней».

Грозовое лето. Он часто отмечает грозы в своем дневнике. Молнии на небе и вода на земле. Много воды. И оттого лесные дороги сильно развезло и трудно будет проехать по этим дорогам будущему грузовику – с их трупами…

А между тем дом уже готовили к последнему событию. Он не обратил на это внимания, но она записала:

«25 июня (8 июля). Ланч только в 1.30, потому что они чинили электричество в наших комнатах».

Итак, драгоценности переписаны, электричество исправлено.

На следующий день, 26 июня (9 июля) 1918 года, доктор Боткин начал писать свое письмо. Необъяснимый ужас, неотвратимость надвигающегося, галлюцинации и тоска заживо погребенных – в воздухе страшного дома…

«Я умер, но еще не похоронен»

(Последнее письмо)

После расстрела в комнате доктора Боткина Юровский забрал бумаги последнего русского лейб-медика…

Я разглядываю их: «Календарь для врачей на 1913 год». Извещение Главного штаба о гибели его сына Дмитрия в бою, декабрь 1914 года.

А вот его письмо (он писал своему товарищу по курсу, по выпуску далекого 1889 года). Он начал писать его 3 июля и, видимо, все следующие дни продолжал сочинять, а потом переписывал это длиннейшее письмо своим мелким, бисерным почерком. Переписывал он его до последнего дня, когда кто-то прервал его на полуслове…

«Дорогой мой, добрый друг Саша. Делаю последнюю попытку писания настоящего письма – по крайней мере отсюда, – хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь куда-нибудь откуда-нибудь писать. Мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер – умер для своих детей, для дела… Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен – как хочешь: последствия почти тождественны… У детей моих может быть надежда, что мы с ними еще свидимся когда-нибудь в этой жизни, но я лично себя этой надеждой не балую и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза… Поясню тебе маленькими эпизодами, иллюстрирующими мое состояние. Третьего дня, когда я спокойно читал Салтыкова-Щедрина, которым зачитываюсь с наслаждением, я вдруг увидел как-будто в уменьшенном размере лицо моего сына Юрия, но мертвого, в горизонтальном положении с закрытыми глазами. Вчера еще, за тем же чтением, я услыхал вдруг какое-то слово, которое прозвучало для меня как „папуля“. И я чуть не разрыдался. Опять-таки это не галлюцинация, потому что слово было произнесено, голос похож, и я ни секунды не сомневался, что это говорит моя дочь, которая должна быть в Тобольске… Я, вероятно, никогда не услышу этот милый мне голос и эту дорогую мне ласку, которой детишки так избаловали меня…

Если «вера без дел мертва есть», то дела без веры могут существовать. И если кому из нас к делам присоединилась и вера, то это только по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания, потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, оказался и я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился и о «Господнем». Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть моих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына…»

Из дневника Николая: «28 июня. Четверг. Утром, около десяти тридцати к открытому окну подошли двое рабочих, подняли тяжелую решетку и прикрепили ее снаружи рамы без предупреждения со стороны Ю[ровского]. Этот тип нам нравится все менее! Начал читать восьмой том Салтыкова».

Ну конечно же, эта решетка – финал. Было в этом что-то ужасное: входя в комнату, видеть эту темную решетку…

Он страдал за нее и за мальчика. А она… она жила трудным бытом заточения:

«28 июня (11 июля). Четверг. Комиссар настоял, увидеть нас всех в 10. Он задержал нас на 20 минут и во время завтрака не разрешил нам больше получать сыр и никаких сливок.

Рабочий, которого пригласили, установил снаружи железную решетку перед единственным открытым окном. Несомненно, это постоянный страх, что мы убежим или войдем в контакт с часовым. Сильные боли продолжаются. Оставалась в кровати весь день».

Да, «черный человек» нанес им в этот день два удара. В конце концов, эти сливки, сыр, яйца, которые приносили из монастыря, были каким-то разнообразием в постоянной скуке Алексея.

«Скучно!», «Какая скука!» – этими восклицаниями переполнен дневник мальчика. И еще решетка!

Но Юровский лишь выполнял свою работу.

Жить им оставалось считанные дни, и он уже начал изолировать их от мира. Он боялся монастыря. Да, это ЧК придумала передавать им письма от «Офицера», но вдруг еще кто-нибудь… Он должен был думать об этом «вдруг». В городе безвластие. Маленький отряд – вот все, что у него есть.

Исчезнувшее постановление о казни

12 июня – на следующий день после решетки – состоялось… Вернувшийся из Москвы Голощекин собрал заседание Исполкома Уральского Совета.

Нет, ни слова не сказал верный Голощекин о своем соглашении с Москвой, о них узнал только самый узкий круг – Президиум Уралсовета. Рядовые же члены Совета были уверены: сегодня они сами должны принять решение о судьбе Романовых. Подходили белые. Каждый понимал, что может значить в его жизни это решение.

И все-таки единогласно они приняли это Постановление. Постановление Уралсовета о казни…

Исполнение Постановления было поручено Якову Юровскому, коменданту Дома Особого назначения. Каким страшным каламбуром зазвучало теперь название дома!

«Когда-нибудь потомство соберет все документы этого великого процесса между целой нацией и одним человеком». (Из речи защитника Людовика XVI.)

И вот теперь мы пытаемся собрать документы о гибели нашего монарха.

Постановление Совета о казни Романовых? Оно исчезло! Но в наше время документы просто так не исчезают.

Почему же оно исчезло? Чтобы понять это, попробуем восстановить его текст.

Слово самому Юровскому. В своей «Записке» он напишет: «Комендант сказал Романовым, что „ввиду того, что их родственники продолжают наступление на Советскую Россию, Уралисполком постановил их расстрелять…“

Как-то уж очень не похож этот текст на риторический язык ранних лет нашей революции.

А теперь обратимся к официальной телеграмме Уралсовета о казни Романовых:

«Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия ЧК большого белогвардейского заговора, имевшего цель похищение бывшаго царя и его семьи точка документы в наших руках постановлением президиума облсовета в ночь на 16 (? – Э.Р.) июля разстрелян Николай Романов точка семья его евакуирована в надежное место. По етому поводу нами выпускается следующее извещение: Ввиду приближения контрреволюционных банд красной столице Урала и возможности того запятая что коронованый палач избежит народного суда скобки раскрыт заговор белогвардейцев пытавшихся похитить его самого и его семью и найдены компрометирующие документы будут опубликованы скобки президиум облсовета исполняя волю революции постановил разстрелять бывшаго царя Николая Романова запятая виновнаго в бесчисленных кровавых насилий русского народа…»

Вот это уже похоже!

Из письма читателя Круглова А.С.:

«У моего отца хранится переписанный им текст Постановления о расстреле царя, который был расклеен по городу.

«Постановление Уралисполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Имея сведения, что чехословацкие банды угрожают красной столице Урала – Екатеринбургу, и принимая во внимание, что коронованный палач, скрывшись, может избежать суда народа, Исполнительный комитет, исполняя волю народа, решил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях».

Почти дословно совпадает с телеграммой.

Таков исчезнувший текст Постановления.

Итак, клочок бумаги, который прочел Юровский в ночь расстрела, никакого отношения к официальному Постановлению Уралсовета не имел. Не только по убогой фразеологии, но и по существу дела. Юровский читал о казни Романовых, а официальное Постановление было только о казни Романова.

И 10 человек, которые должны вскоре встать рядом с Николаем в том полуподвале, расстреляны незаконно. Вот почему оно потом исчезло!

Так сразу начинает выполнять Голощекин соглашение с Москвой. Так рождалась традиция: одно Постановление – для мира, а другое, тайное, – для исполнителей.

Постановление для мира торжественно скрепили своими подписями все члены Президиума: Белобородов, Дидковский, Толмачев, Голощекин и Сафаров…

Фотография, хранящаяся в Музее Революции. На ней – подписавшие, Президиум Уралсовета: все молодые, все в папахах. Новые генералы Октября. И в центре – Бонапартом, нога на ногу – Белобородов. На обороте – торжественная дарственная надпись: «Первому командарму уральских рабочих, честному солдату революции Р. Берзину».

Латышский революционер Рейнгольд Берзин командовал в те дни фронтом против белочехов. От него и зависела судьба столицы Красного Урала.

«Вестей извне никаких не имеем»

Из дневника Николая:

«30 июня. Суббота. Алексей принял первую ванну после Тобольска. Колено его поправляется, но совершенно разогнуть его не может. Погода теплая и приятная. Вестей извне никаких не имеем».

Этой безнадежной фразой на следующий день после Постановления о казни, будто почувствовав что-то, Николай закончил дневник. Дальше идут пустые, заботливо пронумерованные им до конца года страницы.

Все эти дни она ждала. Ждала новых известий от внезапно замолчавшего «Офицера русской армии». И вслушивалась, вслушивалась в звуки за окном…

Ее дневник: «29 июня (12 июля). Постоянно слышим артиллерию, проходящую пехоту и дважды кавалерию – в течение последних двух недель. Также части, марширующие с музыкой, – это австрийские военнопленные, которые выступают против чехов (также наших бывших военнопленных), которые вместе с частями идут сквозь Сибирь. И не так далеко уже отсюда. Раненые ежедневно прибывают в город.

30 июня (13 июля). В 6.30 Бэби имел первую ванну со времени Тобольска. Ему удалось самому залезть в нее и выйти, он также сам карабкается и вылезает из кровати. Но стоять он может только пока на одной ноге… Всю ночь дождило, слышала три револьверных выстрела в ночи».

Последние три дня

Итак, за три дня до их конца Николай оборвал свой дневник. Она продолжала. Она довела их повесть до конца.

«1 июля (14), воскресенье. Прекрасное летнее утро. Едва проснулась из-за спины и ног… В 10.30 была большая радость – служили обедницу. Молодой священник – он приходит к нам уже во второй раз…»

Было воскресенье. И пока новый лидер страны атеист Ульянов отдыхал на даче в Кунцеве, прежний лидер страны арестант Романов получил разрешение на богослужение.

Обедницу, которую заказала Семья, пригласили служить отца Сторожева. Он уже служил однажды в Ипатьевском доме, и Юровский согласился позвать его во второй раз.

В комендантской было неряшливо, грязно, на рояле лежали гранаты и бомбы. На кровати, не раздеваясь, спал после дежурства Григорий Никулин. Юровский медленно пил чай и ел хлеб с маслом. Пока священник с дьяконом облачались, началась беседа.

– Что с вами? – спросил Юровский, заметив, что отец Сторожев все время потирает руки, пытаясь согреться.

– Я болен плевритом.

– У меня тоже был процесс в легком.

И Юровский начал давать ему советы. Он был фельдшер и любил медицинские советы. Кроме того, только он понимал величие момента: он, ученик портного, из нищей еврейской семьи, разрешает последнему царю последнюю службу. Последнюю – это он точно знал.

Когда отец Сторожев вошел в зал, Семья уже собралась. Алексей сидел в кресле-каталке, он очень вырос, но лицо его было бледно после долгой болезни в душных комнатах. Александра Федоровна была в том же сиреневом платье, в котором ее увидел отец Сторожев во время первой службы. Она сидела в кресле рядом с наследником. Николай стоял – он был в гимнастерке, в защитных брюках и сапогах. Дочери – в белых кофточках и темных юбках. Волосы у них отросли и уже доходили до плеч. Сзади за аркой стояли доктор Боткин, слуги и мальчик – поваренок Седнев.

По чину обедницы надо было прочесть молитву «Со святыми упокой». А дьякон вдруг почему-то запел.

И священник услышал, как сзади вся Семья молча опустилась на колени. Так, на коленях, встретили они эти слова: «Со святыми упокой».

Конечно же, это он первым опустился на колени. Он, царь, который всегда знал, что участь царя «в руце Божией».

И еще он знал: скоро! Совсем скоро.

На обратном пути дьякон сказал отцу Сторожеву:

– У них там что-то случилось… Они стали какие-то другие.

Заботливый комендант

В эти дни часто отлучался из дома Юровский. Вместе с верх-исетским комиссаром Ермаковым он ездил в деревню Коптяки – 18 верст от Екатеринбурга. Там, недалеко от деревни, в глухом лесу, находились заброшенные шахты…

Юровский знал, что расстрел Романовых – это только начало. А потом будет самое трудное: захоронить, чтобы не нашли.

«Семья эвакуирована в надежное место…» И Юровский с Ермаковым искали здесь это надежное место.

Она: «2 июля (15), понедельник. Серое утро, дальше – вышло солнышко. Ланч – на кушетке в большой комнате, пока женщины, пришедшие к нам, мыли полы. Затем легла в кровать опять и читала вместе с Марией. Они уходили (гулять) дважды, как обычно. Все утро Татьяна читала мне духовное чтение. Я чувствую, Владимир Николаевич опять не придет. В 6.30 Бэби принял вторую ванну. Безик, в 10.15 пошла в кровать… Слышала гул артиллерийских выстрелов в ночи и несколько выстрелов из револьвера».

Владимир Николаевич – доктор Деревенко. Не мог разрешить комендант приходить ему в эти последние дни. Точнее, в предпоследний день.

Женщины, которые мыли пол в предпоследний день, рассказали потом, что пол приказали вымыть всюду: в комнатах Семьи и внизу – на первом этаже, где жила охрана. Вымыли они пол и в той комнате.

Починили электричество, поставили решетку, помыли полы… Обо всем подумал Юровский.

В эти дни завершились записи в книге дежурств караула:

«10 июля заявление Николая Романова об открытии окон для проветривания помещений, в чем ему было отказано.

11 июля. Была обычная прогулка семьи: Татьяна и Мария просили фотографический аппарат, в чем, конечно же, им было отказано комендантом».

Да, в доме был фотоаппарат. Тот самый, конфискованный у царицы, когда впервые она вошла в Ипатьевский дом. Аппарат лежал в комендантской бывшего фотографа Якова Юровского.

Сын чекиста Михаила Медведева: «Отец говорил, что в „Американской гостинице“ в эти дни было совещание. Его проводил Яков Юровский. Участие в расстреле было добровольным. И добровольцы собрались в его номере… Договорились стрелять в сердце, чтобы не страдали. И там же разобрали – кто кого. Царя взял себе Петр Ермаков. У него были люди, которые должны были помочь тайно захоронить трупы.

И главное, Ермаков был единственный среди исполнителей политкаторжанин. Это был один из самых почетных титулов среди революционеров. Отбывший каторгу за революцию!

Царицу взял Юровский, Алексея – Никулин, отцу досталась Мария. Она была самая высоконькая».

(Михаил Медведев мог считать себя обиженным. Следующий почетный титул революционера – политзаключенный. Им и был Михаил Медведев – профессиональный революционер, бывший матрос, отсидевший в царской тюрьме. Его настоящая фамилия – Кудрин; Медведев – партийный псевдоним по одному из бесчисленных паспортов во время партийной работы в Баку. С 1918 года работал в ЧК. Это было не так часто среди «старых» революционеров. Как правило, они отказывались работать в ЧК: не хотели арестовывать эсеров – сподвижников по прежней борьбе с царем.)

Остальные княжны и челядь достались однофамильцу чекиста Медведева – Павлу, начальнику охраны в Ипатьевском доме, еще одному чекисту – Алексею Кабанову и шести латышам из ЧК.

Юровский договорился: ровно в полночь во двор должен был въехать грузовик. С грузовиком должен был приехать Петр Ермаков. Грузовик этот должны были забрать из гаража Совета. И заменить шофера.

За руль должен был сесть Сергей Люханов – шофер автомобиля при Ипатьевском доме. На этом грузовике и должны были увезти их трупы.

В городе было неспокойно. Юровский назначил пароли. Пароль в день казни был «трубочист».

Они обожали революционную риторику, именно «трубочист», ибо они собрались чистить грязные трубы истории…

Теперь оставалось решить, где совершить казнь. Сомнений у коменданта не было. Рядом с кладовой была та комната – он ее сразу приметил: комната выходила в глухой Вознесенский переулок. На окне ее была решетка, и окно это утыкалось в косогор. Так что комната была полуподвальная, и если зажечь свет, его совсем не будет видно на улице из-за высокого забора…

Время было голодное. Работать придется всю ночь. И Юровский разрешил монашкам из монастыря принести молоко и корзину яиц – для Алексея. И попросил получше укладывать яйца, чтоб не бились. Он позаботился обо всем.

Последний день

В тот последний свой день, 16 июля, они встали в 9 утра. Как всегда, собрались в комнате отца и матери и вместе молились.

Раньше они часто пели хором – херувимскую песнь и другие духовные песни. Но в последние дни (как отмечали стрелки охраны) они не пели.

В 9 утра, как всегда, пришел в Ипатьевский дом комендант Юровский. В 10 они пили чай, а комендант обходил комнаты – «проверял наличие арестованных».

В это же время и принесли яйца и молоко. И Юровский сообщил об этом Аликс, он был рад этой своей идее – во всяком случае, у них будет хорошее настроение. И яйца пригодятся. Потом.

На прогулку в этот день он отвел им час, как обычно. И, как всегда, они гуляли – по полчаса утром и до обеда.

На прогулке их видел охранник Якимов. Он сказал, что гуляли только царь и княжны, а Алексея и царицу он не видел.

Она не выходила и целый день провела в комнате.

Из «Записки» Юровского: «16 июля пришла та телеграмма из Перми на условном языке, содержащая приказ об истреблении Романовых. В 6 часов вечера Филипп Голощекин предписал привести приказ в исполнение».

Что это за телеграмма? И откуда это слово – «приказ»? И кто мог отдать приказ военному комиссару всей Уральской области Голощекину?

Механизм расстрела

Еще раньше, в конце июня, когда в Москве распространился ложный слух о расстреле Николая II, от имени Совнаркома был послан запрос на Урал. Полученный ответ – «Все сведения об убийстве Николая Романова – провокация» – пришел за подписью: «Главнокомандующий Северным Урало-сибирским фронтом Р. Берзин».

После измены Муравьева власть на Урале сосредоточилась в руках латышского революционера, командующего фронтом против наступавших чехов – Рейнгольда Берзина. Ему, очевидно, и было поручено Москвой запустить механизм расстрела Семьи. Это было логично, он мог быть гарантом того, что Уралсовет не сделает этого прежде, чем судьба Екатеринбурга будет решена.

Только он мог точно знать этот роковой час. Только он – Главнокомандующий – мог приказывать военному комиссару. И 16 июля, поняв, что положение города безнадежно, Берзин, видимо, отдает свой приказ, приговорив к смерти 11 человек, в том числе несовершеннолетнего мальчика.

В 1938 году Рейнгольд Берзин погибнет в сталинских лагерях.

Перед Апокалипсисом

Было 7 вечера.

В это время Семья Романовых пила чай. Последний чай. Еще утром пришли и забрали поваренка Седнева. Аликс очень обеспокоилась и послала Боткина спросить, в чем дело. Объяснили: у поваренка встреча с дядей и он скоро вернется.

Получив приказ Берзина, осторожный Филипп Голощекин решает на всякий случай протелеграфировать в Москву. И он шлет ту свою телеграмму о том, что условленная с Москвой казнь Семьи не терпит отлагательств из-за готовящейся сдачи города.

«Если ваше мнение противоположно, сейчас же, вне всякой очереди, сообщите».

Он хочет заручиться прямым приказом Москвы. Телеграмму эту он шлет через Зиновьева – горячего сторонника расстрела. Он понимает – Зиновьев не допустит отмены прежнего решения о казни. Зиновьев пересылает телеграмму в Москву – Ленину.

В 21 час 22 минуты она была в Москве, как явствует из пометы на телеграмме.

Получил ли Екатеринбург ответ? Или, как часто бывало, Москва промолчала, что и стало согласием?

Был ли ответ Ленина?

11 августа 1957 года в «Строительной газете» был напечатан очерк под названием «По ленинскому совету». Вряд ли много читателей было у статьи с подобным названием. И зря – очерк был самый что ни на есть прелюбопытнейший.

Героем его был некто Алексей Федорович Акимов – доцент Московского архитектурного института. У Акимова было заслуженное революционное прошлое, о котором и писал автор очерка. С апреля 1918 года по июль 1919-го Алексей Акимов служил в охране Кремля – вначале он охранял Я.М. Свердлова, а затем – В.И. Ленина.

И вот газета рассказывает случай, произошедший с Акимовым летом 1918 года…

«Чаще всего он стоял на посту у приемной В.И. Ленина или на лестнице, которая вела в его кабинет. Но иногда ему приходилось выполнять и другие поручения. Мчаться, например, на радиостанцию или телеграф и передавать особо важные ленинские телеграммы. В таких случаях он увозил обратно не только подлинник телеграммы, но и телеграфную ленту. И вот после передачи одной из таких телеграмм Ленина телеграфист сказал Акимову, что ленту он не отдаст, а будет хранить у себя. „Пришлось вынуть пистолет и настоять на своем“, – вспоминает Акимов. Но когда через полчаса Акимов вернулся в Кремль с подлинником телеграммы и телеграфной лентой, секретарь Ленина многозначительно сказала: „Пройдите к Владимиру Ильичу, он хочет вас видеть“.

Акимов вошел в кабинет бодрым военным шагом, но Владимир Ильич строго остановил: «Что ж вы там натворили, товарищ? Почему угрожали телеграфисту?

Отправляйтесь на телеграф и публично извинитесь перед телеграфистом».

В этом очерке, в который раз свидетельствовавшем о чуткости вождя нашей революции, была одна очень странная деталь: ни слова не говорилось, о чем была эта «особо важная телеграмма», которую, угрожая револьвером, отнимал у телеграфиста Алексей Акимов.

Из письма Н.П. Лапика, директора музея завода «Прогресс» (Куйбышев):

«Есть у нас в музее машинописная запись беседы А.Ф. Акимова с А.Г. Смышляевым, ветераном нашего завода, занимавшимся поисками материалов по его истории.

В протокольной записи этой беседы, состоявшейся 19 ноября 1968 года, со слов А.Ф. Акимова записано следующее:

«Когда тульский (ошибка в записи – уральский. – Э.Р.) губком решил расстрелять семью Николая, Совнарком и ВЦИК написали телеграмму с утверждением этого решения. Я.М. Свердлов послал меня отнести эту телеграмму на телеграф, который помещался тогда на Мясницкой улице. И сказал – поосторожней отправляй. Это значило, что обратно надо было принести не только копию телеграммы, но и ленту.

Когда телеграфист передал телеграмму, я потребовал от него копию и ленту. Ленту он мне не отдавал. Тогда я вынул револьвер и стал угрожать телеграфисту. Получив от него ленту, я ушел. Пока шел до Кремля, Ленин уже узнал о моем поступке. Когда пришел, секретарь Ленина мне говорит: «Тебя вызывает Ильич, иди, он тебе сейчас намоет холку»…»

Итак, в Екатеринбург от СНК и ВЦИК (то есть от Ленина и Свердлова) пошла эта телеграмма «с утверждением этого решения» – о казни Царской Семьи.

В Екатеринбурге в этот момент дело уже шло к полуночи. Они все ждали ответа. И, уже за полночь получив ответ, Голощекин отправил грузовик. Это и была та причина, по которой, опоздав на два часа, только в половине второго ночи пришел грузовик с Ермаковым. Об этой задержке с досадой напишет в своей «Записке» Юровский.

Пока в Екатеринбурге ждали телеграмму, Семья готовилась спать. Алексей спал в эту ночь в их комнате. Перед сном она подробно описала в дневнике весь день – последний день.

«3(16) июля, вторник. Серое утро, позднее вышло милое солнышко. Бэби слегка простужен. Все ушли (на прогулку) на полчаса утром. Ольга и я принимали лекарство. Татьяна читала духовное чтение. Когда они ушли, Татьяна осталась со мной и мы читали книгу пророка Авдия и Амоса».

Из книги пророка Амоса: «И пойдет царь их в плен, он и князья его вместе с ним, говорит Господь». (1:15)

«Клялся Господь Бог святостью Своею, что вот, придут на вас дни, когда повлекут вас крюками и остальных ваших удами». (4:2)

«Поэтому разумный безмолвствует в это время, ибо злое это время». (5:13)

«Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, – не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его». (8:11–12)

Из книги пророка Авдия: «Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь».

И, слушая эти священные грозные слова, вдруг затихла, задумалась Татьяна.

«Как всегда, утром комиссар пришел в наши комнаты. И наконец после недели перерыва опять принесли яйца для Бэби! В 8 часов ужин.

Внезапно Лешка Седнев был вызван повидать своего дядю и он исчез – удивлюсь, если все это правда и мы опять увидим мальчика вернувшимся обратно».

Да, она, как всегда, им не поверила: она помнила, как бесследно исчезли все, кого они уводили: Седнев, Нагорный…

«Играли в безик с Н[иколаем]. 10.30 – в кровать…»

В это время к дому Попова подошли двое подвыпивших охранников. Это были стрелки Проскуряков и Столов.

Вчера была получка (это запомним). Они напились у знакомого милиционера и весело вошли в дом Попова. Но там их встретил начальник охраны Павел Медведев. Он был почему-то очень злой и с матом загнал их обоих в баню во дворе дома Попова. Ночь была теплая. Они улеглись и тотчас заснули.

Между тем охранник Якимов разводил караул. На пост номер 7 у дома встал стрелок Дерябин. Пост номер 8, в саду у окна в прихожую, занял стрелок Клещев. Якимов расставил посты и пошел спать.

Она закончила запись в дневнике – отметила температуру воздуха: «15 градусов». Это и стало последними словами. Они помолились перед сном. Девочки уже спали. В 11 часов свет в их комнате погас…

8 доме Попова – напротив Ипатьевского, где на втором этаже жила охрана, на первом проживали обычные городские обыватели. Поздно ночью проснулись двое. Глухие выстрелы… много выстрелов – там, снаружи, откуда-то из-за забора того страшного дома. Ипатьевского дома.

И оба тихо зашептали друг другу:

– Слыхал?

– Слыхал.

– Понял?

– Понял.

Опасная жизнь была в те годы, и опасливы были люди, хорошо усвоили они: только опасливые выживают. И оттого ничего более не сказали друг другу, затаились в своих комнатах до утра.

Об этой своей ночной беседе в ту теплую, пахнущую «ароматами садов» ночь на 17 июля рассказали они потом белогвардейскому следователю.

17 июля. Утро в Ипатьевском доме

Утро было хмурое. Но опять, как вчера, распогодилось, цвели сады – «аромат садов», как написал он.

По-прежнему неслись караулы вокруг Ипатьевского дома. Из монастыря в то утро опять пришла послушница и, как накануне, – принесла яйца, сливки. Но в этот раз послушницу в дом не пустили. На крыльце ее встретил молодой помощник коменданта – Никулин. Продуктов он не взял и сказал: «Идите обратно и больше ничего не носите».

Разводящий Якимов пришел в Ипатьевский дом рано утром. Внутри дома латышей уже не было. Караулы стояли только во дворе. Ему сказали, что утром латыши ушли к себе в «чрезвычайку», только двое остались. Но спать внизу после вчерашнего они не захотели и спят теперь в комендантской на втором этаже. Якимов прошел в комендантскую и увидел латышей, спящих на походных кроватях великих княжон. В комендантской Юровского не было, но за столом сидели Никулин и Павел Медведев. На столе лежало множество драгоценностей: они были в открытых шкатулочках и просто навалены на скатерть. Медведев и Никулин были какие-то усталые и даже подавленные. Они не разговаривали и молча укладывали драгоценности в шкатулки. Двери из прихожей в комнаты Царской Семьи были закрыты.

У дверей тихо стоял спаниель Джой, уткнувшись носом в закрытую дверь. И ждал. Но из комнат Семьи, откуда обычно звучали голоса, шаги, теперь не доносилось ни звука.

Так рассказывал потом разводящий Якимов белогвардейскому следователю.

17 июля для непосвященных членов Исполкома Совета Белобородов разыграл забавнейшую сцену под названием: «Сообщение о расстреле ни о чем не ведающей Москве».

Один из этих непосвященных – редактор газеты «Уральский рабочий» В. Воробьев – добросовестно описал эту сцену в своих воспоминаниях: «Утром я получил в президиуме облсовета для газеты текст официального сообщения о расстреле Романовых. „Никому пока не показывай, – сказали мне. – Необходимо согласовать текст сообщения о расстреле с Центром“. Я был обескуражен. Кто был когда-либо газетным работником, тот поймет, как мне хотелось немедленно, не откладывая, козырнуть в своей газете такой редкой сенсационной новостью: не каждый день случаются такие события, как казнь царя!

Я поминутно звонил по телефону, узнавал, не получено ли уже согласие Москвы на опубликование? Терпение мое было подвергнуто тягчайшему испытанию. Лишь на другой день, то есть 18 июля, удалось добиться к прямому проводу Свердлова. На телеграф для переговоров с ним поехали Белобородов и еще кто-то из членов президиума. И я не утерпел, поехал тоже. К аппарату сел сам комиссар телеграфа. Белобородов начал говорить ему то, что надо передать Москве».

(Надо было передать Москве, что в результате наступления белых и монархического заговора по решению Уралсовета расстрелян Николай Романов, а его семья эвакуирована в «надежное место».)

Это и передали:

«Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия ЧК большого белогвардейского заговора, имевшего целью похищение бывшаго царя и его семьи точка документы в наших руках постановлением президиума облсовета расстрелян Николай Романов точка семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: „Ввиду приближения контрреволюционных банд Красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев пытавшихся похитить его самого и его семью и найдены компрометирующие документы)… президиум облсовета исполняя волю революции постановил расстрелять бывшаго царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях…“

После чего начали ждать ответа из Москвы. Затаив дыхание, мы все качнулись к выползавшей ленте ответа Свердлова:

«Сегодня же доложу о вашем решении Президиуму ВЦИК. Нет сомнения, что оно будет одобрено. Извещение о расстреле должно последовать от центральной власти, до получения его от опубликования воздержитесь».

Мы вздохнули свободней, вопрос о самоуправстве можно было считать исчерпанным».

А за день до того – 17 июля в девять часов вечера – посвященные члены Совета отправили посвященным членам Президиума ВЦИК следующую шифрованную телеграмму:

«Москва, Кремль, секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации».

Эту телеграмму потом захватили белогвардейцы в екатеринбургской телеграфной конторе, и ее расшифровал белогвардейский следователь Соколов.

Но еще раньше, утром, они отчитались перед главой партии… В 1989 году после первой моей статьи в «Огоньке» я получил прелюбопытнейшее письмо. Анонимный автор писал:

«В свое время, работая в Центральном партийном архиве в фонде Ленина, я видел странный пустой конверт со штампом „Управление делами Совнаркома“.

На конверте была надпись:

«Секретно. Тов. Ленину из Екатеринбурга. 17.07. 12 часов дня».

Из этой надписи легко было понять, что в конверте когда-то хранилась какая-то секретная телеграмма, которая была послана из Екатеринбурга ранним утром 17 июля, т. е. сразу после убийства. На конверте стояла также роспись самого Ленина: «Получил. Ленин». Но самой телеграммы в конверте не было – конверт был пуст…»

Проверить это письмо я тогда не смог – в партийный архив меня категорически не пустили…

И вот новые времена, я сижу в бывшем Центральном архиве Коммунистической партии.

И передо мной лежит этот пустой конверт от секретной телеграммы с ленинским автографом о ее получении.

И хотя телеграмму предусмотрительно изъяли, нетрудно догадаться, о чем была эта телеграмма из Екатеринбурга, поступившая утром после расстрела Царской Семьи в адрес лица, отдавшего распоряжение об этом расстреле.

Есть что-то грозное в этом оставшемся свидетеле убийства – пустом конверте с трусливо вынутой телеграммой и такими ясными надписями.

Последующие дни

(Хроника)

18 июля. Москва. Вечером Свердлов явился на заседание Совета Народных Комиссаров. Совет проходил под председательством Ленина. Слушали доклад наркома здравоохранения. Свердлов сел сзади Ленина и что-то зашептал ему на ухо. Ленин объявил: «Товарищ Свердлов просит слово для внеочередного сообщения».

И Свердлов доложил Совнаркому все, что официально передали из Екатеринбурга: и о том, что царь собирался бежать и что он расстрелян, а Семья эвакуирована в надежное место и т. д.

«Выписка из протокола номер 1 заседания ВЦИК.

Слушали: Сообщение о расстреле Николая Романова (телеграмма из Екатеринбурга).

Постановили: По обсуждении принимается следующая резолюция: ВЦИК в лице своего Президиума признает решение облсовета правильным. Поручить тт. Свердлову, Сосновскому, Аванесову составить соответствующие извещения для печати. Опубликовать об имеющихся во ВЦИК документах (дневник, письма). Поручить т. Свердлову составить особую комиссию для разбора».

Во время обсуждения Ленин молчал, а потом продолжил заседание.

В этом молчании Ильича пытались найти осуждение случившегося. Но Ленина можно обвинять во многом – только не в том, что вождь был способен смолчать, если был с чем-то не согласен.

После одобрения расстрела вновь обсуждались вопросы здравоохранения.

18 июля по-прежнему неслись караулы вокруг Ипатьевского дома. В этот день в городе появлялись и таинственно исчезали комендант Юровский вместе с комиссаром Голощекиным.

19 июля. Екатеринбург. Утром Юровский наконец возвращается в город. Падения Екатеринбурга ждут с часу на час. И Юровский спешит.

19 июля к Ипатьевскому дому подъехал извозчик, из дома вышел Юровский и начал грузить свои вещи. Извозчик ему помогал. В своих показаниях белогвардейскому следователю извозчик отметил, что у Юровского было 7 мест багажа и один очень большой темный чемодан, опечатанный сургучными печатями. Это и был архив Романовых.

19 июля Юровский выезжает в Москву. Он так спешит, что забывает бумажник со всеми деньгами на столе в Ипатьевском доме. (С дороги он дает об этом телеграмму – ее найдут белые в телеграфной конторе.)

Да что там деньги… Он не успевает вывезти из города даже свою мать Эстер. Ее арестуют белые, но, к счастью, у них не хватит классового сознания расстрелять несчастную старуху, и Эстер Юровская дождется победного возвращения в Екатеринбург своего сына.

Тогда же, 19 июля, Москва объявила официально о расстреле Николая Романова.

20 июля. Екатеринбург. Из города уезжает другой главный участник событий – помощник коменданта Григорий Никулин.

В Музее Революции хранится грозное удостоверение, написанное на бланке Уральского правительства и выданное в тот день Никулину: «Выдано товарищу Никулину Г.П. в том, что он командируется Уральским Советом для охраны груза специального назначения, находящегося в двух вагонах, следующих в город Пермь. Все железнодорожные организации, городские и военные власти должны оказывать товарищу Никулину полное содействие.

Порядок и место выгрузки известны товарищу Никулину согласно имеющимся у него инструкциям. Председатель областного Совета Урала А. Белобородов».

В этих вагонах везли имущество из Ипатьевского дома.

И отдельно вез Никулин нечто в грязном мешке.

Страшно было на дорогах. Гуляли по стране веселые банды и грабили нещадно поезда и пассажиров. Вот почему из Перми следует Никулин в одежде крестьянина-мешочника.

Опасно содержимое его грязного мешка. Смерти мог стоить ему этот мешок…

В 1964 году старик Никулин рассказал, что в этом мешке (для маскировки) вез он романовские драгоценности из города Екатеринбурга. Те самые – из шкатулок в Ипатьевском доме…

20 июля. Опустел дом инженера Ипатьева. Сняты караулы, охранников отправили прямо на фронт. И придется им биться до последней капли крови, ибо никак нельзя им попадаться в плен. Смертельным был для них белый плен после Ипатьевского дома.

На последнем митинге в городском театре комиссар Голощекин торжественно объявил о казни Николая Романова. По городу расклеили на афишных столбах официальное сообщение о расстреле царя и «эвакуации Семьи в надежное место».

Только 23 июля редактору Воробьеву разрешили напечатать долгожданное сообщение в «Уральском рабочем» вместе со статьей Г. Сафарова.

«Пусть при этом были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства и не был соблюден традиционно-исторический церемониал казни коронованных особ. Но рабоче-крестьянская власть проявила при этом крайний демократизм. Она не сделала исключения для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником», – писал Сафаров.

Ну что ж, и Спаситель висел на кресте «наравне с обыкновенным разбойником».

«Нет больше Николая Кровавого… И рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: „Вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита, получите сдачи одну пустую коронованную голову!“ (Видимо, из-за этой образной фразы публициста Сафарова пошла легенда об отрезанной „коронованной голове“, которую вывез Юровский в Москву.)

21 июля. Инженера Ипатьева вызвали в Совет и передали ему обратно ключи от его собственного дома.

Что он почувствовал, когда зашел в замусоренный, страшный свой дом, хранивший вечный ужас ночи 17 июля?

Глава 15. Расследование начинается

25 июля большевики сдали Екатеринбург, и в город вошли части сибирской армии и Чехословацкий корпус. И сразу бросились белые офицеры в Ипатьевский дом.

Дом представлял из себя зрелище поспешного отъезда. Все помещения были сильно замусорены. По комнатам разбросаны булавки, зубные щетки, гребенки, щетки для волос, пустые пузырьки, поломанные рамки от фотографий. В гардеробе висели пустые вешалки, и все печи в комнатах были забиты золой от сожженных вещей.

В столовой возле камина стояло пустое кресло-каталка. Старое, вытертое кресло на трех колесиках, где, болея ногами, изнемогая от постоянной головной боли, провела она почти все дни. Последний трон императрицы Александры Федоровны.

В комнате дочерей была пустота. Коробка с одной конфеткой монпансье, судно больного мальчика – вот и все вещи. И еще на окне висел шерстяной плед. Походные кровати великих княжон нашли в комнатах охраны. И никаких ювелирных вещей, никакой одежды в доме! Хорошо поработал Григорий Никулин с товарищами.

По комнатам и на помойке у дома Попова, где жила охрана, валялось самое драгоценное для Семьи – иконы. Остались и книги. Ее коричневая Библия с закладками, «Молитвослов», «О терпении скорбей…» и, конечно же, «Житие Святого Серафима Саровского…», Чехов, Салтыков-Щедрин, Аверченко, тома «Войны и мира» – все это было разбросано на полу по комнатам или валялось на помойке.

В их спальне нашли хорошо выструганную доску – это и была та доска, на которой играл и ел больной мальчик. И еще было множество пузырьков со святой водой и лекарствами. В прихожей валялась коробка. В ней были волосы великих княжон, остриженные в февральские дни, когда они болели корью.

В столовой нашли чехол со спинки кровати одной из великих княжон. Чехол этот был с кровавым следом обтертых рук.

На помойке в доме Попова нашли Георгиевскую ленточку, которую царь до последних дней носил на шинели. К тому времени в Ипатьевский дом уже пришли бывший его жилец лакей Чемодуров и воспитатель Жильяр.

Чемодуров – старый лакей, вечный тип верного русского слуги, преданный чеховский Фирс, который всю жизнь как за ребенком ходил за своим господином.

С Чемодуровым царь приехал из Тобольска, но, когда в Ипатьевский дом вместе с детьми приехал другой лакей, молодой Трупп, он решил отпустить больного старика отдохнуть и подлечиться. Но не ездят лечиться в такие времена царские лакеи – отправили в тюрьму старика Чемодурова. Горевал он в тюрьме и не знал, что тюрьма спасет ему жизнь – там он благополучно досидел до прихода белых. И вот привели его в Ипатьевский дом. Когда среди разбросанных по дому святых икон Чемодуров увидел образ Федоровской Божьей Матери, старый слуга побледнел. Он знал, что с этой иконой госпожа его живой никогда не рассталась бы! Нашли на помойке и другой ее любимый образ – святого Серафима Саровского. Глядя на страшное разорение, верный лакей все продолжал искать «носильные вещи» своего господина. В который раз перечислял он следователю все, что они привезли из Царского Села: «Одно пальто офицерского сукна, другое – простого солдатского. Одну короткую шубу из романовской овчины, четыре рубахи защитного цвета, 3 кителя, 5 шаровар, и 7 пар хромовых сапог, и 6 фуражек». Все запомнил старый слуга. Но – ни рубах, ни кителей, ни полушубка…

Книги и иконы посреди «мерзости и запустения» – вот это и был портрет свершившегося.

Но среди книг нашлось, быть может, самое важное…

Книги великой княжны Ольги… «Орленок» Ростана по-французски. Она взяла с собой историю жизни сына свергнутого императора Наполеона. Старшая дочь другого свергнутого императора перечитывала историю мальчика, который до конца оставался верен поверженному отцу.

Как и тот мальчик, она обожала отца. На груди носила образ святого Николая (скоро найдут его на дне грязной шахты). В Екатеринбурге у них было много времени для разговоров. И она, боготворившая отца, конечно же, была отражением его тогдашних мыслей. И эти мысли – в стихотворении, переписанном рукой Ольги и заложенном ею в книжку. Оно осталось в ней как завещание – его и ее завещание – тем, кто придет в ограбленный дом.

Молитва

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину бурных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

Дай крепость нам, о, Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И Крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и оскорбленье,

Христос Спаситель, помоги.

Владыка мира, Бог вселенной,

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый страшный час.

И у преддверия могилы

Вдохни в уста

Твоих рабов

Нечеловеческие силы —

Молиться кротко за врагов.

«И Крест тяжелый и кровавый…» «Молиться кротко за врагов…» Мученический венец. И – Прощение…

Со второго этажа дома перешли на первый – в комнаты охраны. Здесь царил тот же беспорядок.

И только одна комната… Чтобы попасть в ту комнату со второго этажа из комнат Семьи, нужно было сначала спуститься по лестнице и выйти во двор, затем пройти по саду, войти в другую дверь и, пройдя через всю анфиладу комнат первого этажа, где жила охрана, попасть в маленькую прихожую.

В прихожей этой было окно в сад. В окне – деревья, радость летнего июльского дня.

Из этой прихожей дверь и вела в ту комнату. Это была маленькая комната, размером 30–35 квадратных метров, оклеенная обоями в клеточку, темная; ее единственное окно упиралось в косогор, и тень высокого забора лежала на полу. На окне была установлена тяжелая решетка.

В этой комнате был полнейший порядок: все было вымыто, вычищено.

Комната соседствовала с кладовой и была отделена от нее перегородкой. В перегородке находилась наглухо заколоченная дверь в кладовую. И вот вся эта перегородка и заколоченная дверь были усеяны следами от пуль.

Стало ясно: здесь расстреливали!

Вдоль карнизов на полу – следы от замытой крови. На других стенах комнаты было также множество следов от пуль, следы шли веером по стенам: видно, люди, которых расстреливали, метались по комнате.

На полу – вмятины от штыковых ударов (здесь докалывали) и два пулевых отверстия (тут стреляли в лежащего)…

Большинство пуль в комнате были от системы «наган», но были пули от «кольта» и «маузера».

На одной стене, как бы завершая всю картину, была нацарапана по-немецки строка из Гейне: «В эту ночь Валтасар был убит своими холопами».

К тому времени уже раскопали сад у дома, обследовали пруд, разрыли братские могилы на кладбище, куда особый подрядчик возил трупы из ЧК, но никаких следов проживавших в доме 11 человек не смогли найти. Они исчезли.

Действующие лица: Соколов

Началось следствие.

Но в новом Уральском правительстве были сильны идеи Февральской революции. И, затевая это расследование, правительство беспокоилось, не будет ли в нем «данных для реакционных начал… Не пища ли оно для монархических заговоров».

И первых два следователя – Наметкин и Сергеев, достаточно осторожны. Но Уральское правительство было сменено Колчаком. И тогда назначен был третий следователь – 36-летний Николай Соколов.

До революции он – следователь по особо важным делам. После Октябрьского переворота попытался раствориться в крестьянской среде, ушел в деревню. Когда в Сибири рухнула советская власть, в крестьянском платье добрался до Урала.

Назначенный Колчаком новым следователем по делу о Царской Семье, он повел следствие страстно и фанатично. Уже был расстрелян Колчак, вернулась советская власть на Урал и в Сибирь, а Соколов продолжал свою работу. В эмиграции в Париже он брал показания у уцелевших свидетелей. Он умер от разрыва сердца во Франции, продолжая свое бесконечное расследование…

Из письма Аминева П.М. (Куйбышев):

«В 1918 году я жил в городе Ирбите. Ирбит был занят белыми, и жизнь пошла по дореволюционному руслу. У нас выходили „Ирбитские уездные ведомости“ и там появилось сообщение, взволновавшее наш город. Посылаю вам вырезку из этой газеты (1918 г., номер 18):

«К судьбе Николая II.

Корреспондент «Нью-Йорк таймс» Аккерман сообщил в свою газету следующие сведения, написанные личным слугою отрекшегося царя:

«Поздним вечером 16 июля в комнату царя вошел комиссар охраны и объявил:

– Гражданин Николай Александрович Романов, вы должны отправиться со мною на заседание Совета рабочих, казачьих и красноармейских депутатов Уральского округа…

Николай Александрович не возвращался почти два с половиной часа. Он был очень бледен и подбородок его дрожал.

– Дай мне, старина, воды.

Я принес, и он залпом выпил большой стакан.

– Что случилось? – спросил я.

– Они мне объявили, что через три часа прибудут меня расстрелять, – ответил мне царь.

После возвращения Николая с заседания к нему вошла Александра Федоровна с царевичем, оба плакали. Царица упала в обморок, и был призван доктор. Когда она оправилась, она упала на колени перед солдатами и молила о пощаде, но солдаты отозвались, что это не в их власти.

– Ради Христа, Алиса, успокойся, – сказал Николай несколько раз тихим голосом. Он перекрестил жену и сына, подозвал меня и сказал, поцеловав:

– Старина, не покидай Александры Федоровны и Алексея. Царя увели, и никому не известно куда. Той же ночью он был расстрелян двадцатью красноармейцами».

Так представляли себе происшедшее в дни, когда еще верили: «Семья эвакуирована в надежное место».

Первые свидетельства

Вскоре к военному коменданту явился поручик Шереметьевский.

До прихода белых скрывался поручик в деревне Коптяки – в 18 верстах от Екатеринбурга на берегу Исетского озера. Недалеко от этой деревушки, окруженные вековым бором, были старые, заброшенные шахты.

Поручик рассказал:

«17 июля несколько крестьян из этой деревни были задержаны, когда они шли через лес, заставой вооруженных красноармейцев и возвращены обратно.

Задержаны они были около глухого лесного урочища по прозванию «Четыре брата». Им объяснили: лес оцеплен и там маневры – будут стрелять. Действительно, уходя домой, они услышали глухие разрывы ручных гранат.

После падения Екатеринбурга, когда большевистские отряды отошли из города по направлению на Пермь, коптяковские крестьяне тотчас отправились в район урочища «Четыре брата» поглядеть, что же там такое происходило.

«Четыре брата» – такое название дали урочищу четыре высокие сосны, когда-то стоявшие среди векового бора. Сосны давно упали, погибли, и остались от них два полуразрушенных пня. И старое прозвание – «Четыре брата». Недалеко от этих жалких пней, в четырех верстах от самой деревни, находились закрытые лесом старые шахты. Когда-то здесь добывали золото старатели. Но выбрали давно все золото, и залило дождем старые шахты. В одной из них образовался маленький прудик, она получила прозвание «Ганина яма». Саженях в пятидесяти от Ганиной ямы была еще одна шахта, уже без прозвища. Эта безымянная шахта была тоже залита водой. Вот сюда – в глухой лес, к брошенным шахтам – и пришли крестьяне.

В безымянной шахте, на поверхности наполнявшей ее воды плавали свежие ветки, обгорелые головешки. Край шахты был разворочен разрывами гранат. Крестьяне поняли: что-то внутри шахты взрывали. Вся поляна рядом с шахтой была истоптана копытами лошадей, и глубокие следы от телег остались на мокрой земле.

Здесь они и нашли следы двух кострищ – одного у той безымянной шахты, а другого – прямо на лесной дороге под березой. Странные это были кострища. В одном из них померещились коптяковцам сгоревшие человеческие кости. Но при прикосновении они тотчас рассыпались в прах. Порывшись в кострищах, крестьяне нашли обгоревший изумрудный крест, топазовые бусинки, военную пряжку детского размера, стекло от очков, пуговицы, крючки… Нашли также крупный бриллиант.

Следствие сличило найденное с вещами в Ипатьевском доме – те же пуговицы, крючки, пряжечки от туфель… Стало ясно: тут сжигали одежду. Значит, трупы бросили в шахту?

Решили откачать воду из этой безымянной шахты, а заодно из шахты рядом – Ганиной ямы. Приступили к откачке. В Ганиной яме ничего не нашли. Но в безымянной шахте отыскалось… Открыли дно этой шахты, промыли ил и нашли отрезанный холеный палец с длинным ногтем, вставную челюсть, которую вскоре опознали как принадлежавшую доктору Боткину, застежку от его же галстука, жемчужную серьгу из пары серег, которые носила императрица. В шахте нашли и крохотную собачку. Нашли и портретную рамочку от фотографии Аликс, которую Николай всегда носил с собой. И изуродованные ударами образа, которые надевали на себя в дорогу его дочери, и Ольгин образ Николая Чудотворца. В иле оказался и воинский значок из серебра, покрытый золотом. Это был знак полка, шефом которого была императрица. Значок, когда-то подаренный ей командиром этого полка и мистическим ее другом – генерал-адъютантом Орловым.

Как странно было произносить: «Полк Ее Величества… генерал-адъютант», стоя на краю грязной шахты, роясь в вонючем иле. Пожалуй, только большой кусок брезента с пятнами крови, выловленный из шахты, был уже из этой жизни.

Но никаких тел в шахтах не нашли. После чего всю эту глухую местность истоптали, изрыли вдоль и поперек – тел не было.

В это время объявился горный техник, который рассказал, как в середине июля встретил коменданта Ипатьевского дома в этом глухом краю. И о том, как расспрашивал его Юровский, сможет ли проехать по коптяковской дороге очень тяжелый грузовик».

Выяснились и подробности о грузовике. Вечером 16 июля из гаража Совета по распоряжению ЧК был забран грузовик. Шофера грузовика сменили, и грузовик вывел из гаража невысокий, средних лет человек с крючковатым носом.

Один из шоферов гаража узнал в нем Сергея Люханова, работавшего шофером при Ипатьевском доме. Грузовик вернули только 19-го. Он был весь в грязи, и в кузове были отчетливо видны замытые следы крови.

Теперь следствию становилось ясно, что это был за грузовик и что он привез к шахте.

Следы этого грузовика были еще видны на размытой грозовыми дождями дороге на Коптяки.

Нашли и свидетелей путешествия грузовика по коптяковской дороге.

Сторожиха в железнодорожной будке номер 184 на пересечении дороги с горнозаводской железнодорожной линией рассказала, как на рассвете 17 июля разбудил ее шум приближавшегося грузовика. Потом она услышала, как грузовик буксовал в топком болотце недалеко от будки. Потом в дверь постучали, она открыла и увидела шофера и темневший в рассветном небе силуэт грузовика.

Шофер сказал, что мотор «согрелся», и попросил у нее воды. Сторожиха привычно заворчала, и тут шофер почему-то рассвирепел: «Вы тут, как господа, спите… а мы вот всю ночь маемся».

Сторожиха хотела ответить, но увидела фигуры красноармейцев вокруг грузовика и вмиг замолчала. «На первый раз простим. Но в другой так не делайте», – мрачно сказал на прощание шофер. Она увидела, как на болотце стелили шпалы – они взяли их около ее будки – и как поехал потом дальше этот грузовик.

Поступили и еще свидетельства. На рассвете 17 июля из деревни Коптяки отправились в город люди.

Вышли они на дорогу и вдруг увидели странное шествие. Впереди скакал в матросской тельняшке на коне некто Ваганов. Кронштадтский матрос, работавший в ЧК. Один из жителей сразу признал его. За конным чекистом ехали какие-то телеги, накрытые брезентом. Увидев крестьян, матрос закричал яростно: «А ну назад! Кругом! И не оборачиваться». И матом их, и матом. И погнал он перепуганных, изумленных крестьян назад в деревню. И гнал их, наверное, с полверсты.

В это время по городу шли обыски и аресты. Не успел уйти с красными начальник всей охраны Ипатьевского дома Павел Медведев. Велено ему было взорвать мост. Но и моста не взорвал, и из города не ушел… И вскоре оказался Пашка у следователя на допросах.

Взяли еще охранника – бывшего сысертского рабочего Проскурякова. И разводящего Якимова, того самого, который в ночь на 17-е расставил посты. Взяли и охранника Летемина. Его собака выдала, рыжий спаниель Джой. Взял он собачку к себе, в свой дом. «Чтоб с голоду не подохла» – так он объяснил потом следователю. Но опасной оказалась собака – фотографии наследника со спаниелем были известны по всей России. И забрали Летемина. Кроме собаки, обнаружились у него и другие вещи, а среди них дневник царевича, начатый в марте 1917 года в Царском Селе – сразу после их ареста.

Взял Летемин и ковчежцы с мощами нетленными с кровати Алексея, и образ, который он носил…

К тому времени много царских вещей нашлось по екатеринбургским квартирам. Оказалось, дарили их охранники своим женам и любовницам. Дарили Голощекин с Белобородовым друзьям и приближенным – как диковинные сувениры того мира, который они так удачно «разрушили до основания». Нашелся черный шелковый зонтик Государыни, и белый полотняный зонтик, и лиловое ее платье, и даже карандаш – тот самый, с ее инициалами, которым она всегда делала записи в дневнике, и серебряные колечки царевен. Как ищейка, ходил по квартирам камердинер Чемодуров. Опасными оказались царские вещи. Сколько людей отправили они к следователю…

Показания арестованных

Охранник Филипп Проскуряков.

Тот самый, который пришел пьяный в ночь на 17-е. И уснул в бане со своим дружком-охранником Столовым.

Заступать ему со Столовым надо было на дежурство в 5 утра.

В три ночи их разбудил Пашка Медведев и привел в ту комнату. То, что встретило их в этой комнате, заставило тотчас протрезветь.

Дым… пороховой дым все еще стоял в комнате. На стенах – отчетливые следы пуль. И кровь. Всюду. Пятнами и брызгами по стенам и маленькими лужицами на полу. Следов крови было много и по другим комнатам. Видно, капала, когда выносили расстрелянных. И следили кровью люди, которые их выносили, сапоги у них были в крови.

Медведев велел им вымыть комнату. Опилками и водой замывали кровь и мокрыми тряпками затем стирали. С ними работали двое латышей из ЧК, еще двое охранников и сам Медведев.

Когда они вымыли комнату, Медведев вместе с охранником Стрекотиным рассказали им все происшедшее.

(Этот Стрекотин стоял на посту у пулемета в нижних комнатах. И все видел.)

Из показаний Проскурякова:

«Оба они (Медведев и Стрекотин) говорили согласно…

В 12 часов ночи Юровский стал будить царскую семью. По словам Медведева, Юровский будто бы такие объяснения привел: ночь будет опасная… на верхнем этаже будет находиться опасно на случай стрельбы на улицах и потому потребовал, чтобы все они сошли вниз. Они требования Юровского исполнили. Внизу Юровский стал читать какую-то бумагу. Государь недослышал и спросил Юровского: «Что?» А он, по словам Медведева, поднял руку с револьвером и ответил государю: «Вот что!..»

Медведев рассказывал, что он сам выпустил пули 2–3 в государя и в других лиц, кого они расстреливали. Когда их всех расстреляли, Андрей Стрекотин, как он сам рассказал, снял с них драгоценности. Но их тут же отобрал Юровский и унес наверх. После этого убитых навалили на грузовой автомобиль и куда-то увезли. Шофером был Люханов».

Охранник Летемин.

Он тоже не видел расстрела и дал показания следователю со слов все того же Стрекотина.

17 июля он пришел на дежурство в восемь утра. Он зашел в казарму и увидел мальчика, состоявшего в услужении у Царской Семьи (поваренка Леонида Седнева). И спросил, почему он здесь. На этот вопрос находившийся тут же Стрекотин только махнул рукой и, отведя Летемина в сторону, сообщил, что минувшей ночью убиты царь и царица, вся их семья, доктор, повар, лакей и состоявшая при них женщина. По словам Стрекотина, он в эту ночь находился на пулеметном посту нижнего этажа.

«В его смену (с 12 ночи до четырех утра) сверху повели вниз царя и царицу, всех царских детей и прислугу… и доставили в ту комнату, которая рядом с кладовой. Стрекотин объяснил, что на его глазах комендант Юровский вычитал бумагу и сказал: „Жизнь ваша кончена“.

Царь не расслышал и переспросил, а царица и одна из дочерей перекрестились. В это время Юровский выстрелил в царя и убил его на месте, затем стали стрелять латыши и разводящие…»

По рассказу Стрекотина, были убиты решительно все.

Тот же Стрекотин сказал ему, что сразу после царя был убит черноватенький слуга. Он стоял в углу и после выстрела присел и тут же умер.

В казарме Летемин 18 июля увидел и шофера Люханова. Тот рассказал ему, что убитых он увез на грузовом автомобиле, и добавил, что еле выбрался: темно да пеньков много. Но куда он увез трупы, Люханов ему не объяснил.

Разводящий Якимов.

Как мы помним, в ночь убийства он благополучно заснул, расставив на постах охранников.

На рассвете в 4 утра Якимова разбудили охранники Клещев и Дерябин и рассказали следующее.

К ним на посты приходили Медведев с Добрыниным и предупредили, что в эту ночь будут расстреливать царя. Получив такое известие, они оба подошли к окнам.

Клещев к окну прихожей нижнего этажа, рядом с которым и был его пост. В это окно, обращенное в сад, видна дверь в ту комнату, где расстреливали. Дверь была открыта, и Клещеву было видно все, что происходило в комнате.

Пост Дерябина находился рядом с другим окном – единственным зарешеченным окном той комнаты. И он тоже видел происходящее.

Через свои окна они увидели, как в ту комнату со двора вошли люди. Впереди Юровский и Никулин, за ним Государь, Государыня и дочери, а также Боткин, Демидова, лакей Трупп, повар Харитонов. Наследника нес Николай. Сзади шли Медведев и латыши, которые были выписаны Юровским из «чрезвычайки», они разместились так: в комнате справа от входа находился Юровский, слева от него стоял Никулин, латыши стояли рядом в самой двери, сзади них стоял Медведев. Дерябин видел через окно часть фигуры и главным образом руку Юровского. Он видел, что Юровский говорит что-то, махая рукой. Что именно он говорил, Дерябин не мог передать, не слышно было слов. Клещев же положительно утверждал, что слова Юровского он слышал: «Николай Александрович, ваши родственники старались вас спасти, но этого им не пришлось, и мы принуждены вас сами расстрелять». Тут же за словами Юровского раздалось несколько выстрелов, вслед за выстрелами раздался женский визг и крики. Расстреливаемые стали падать один за другим: первым пал царь, за ним наследник… Демидова металась… Оба охранника сказали Якимову, что она закрывалась подушкой. По их словам, была она приколота штыками…

Когда они все уже лежали, их стали осматривать, некоторых из них достреливать и докалывать… Но из лиц царской фамилии они называли только Анастасию, приколотую штыками. Когда уже все лежали, кто-то принес из комнат Семьи несколько простыней. Убитых стали заворачивать в них и выносить в грузовой автомобиль. В автомобиль положили сукно из кладовой, на него трупы и сверху накрыли тем же сукном.

Но опять это не показания очевидца. Это все те же рассказы с чужих слов.

И вот наконец следствие получило первое и единственное свидетельство того, кто сам находился в той комнате. Показания Павла Медведева – начальника охраны.

Вечером 16 июля он вступил в дежурство, и комендант Юровский в восьмом часу вечера приказал отобрать у команды и принести ему все револьверы системы «наган». Юровский сказал: «Сегодня будем расстреливать семейство все и живших при них доктора и слуг – предупреди команду, чтоб не тревожились, если услышат выстрелы».

Мальчик-поваренок с утра по распоряжению Юровского был переведен в дом Попова – в помещение караульной команды. Часам к десяти Медведев предупредил команду, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы. Часов в двенадцать ночи (по-старому) – в третьем часу по-новому – Юровский разбудил Царскую Семью. Объявил ли он, для чего их беспокоит и куда они должны пойти, Медведев не знает…

Приблизительно через час вся Царская Семья, доктор, служанка и двое слуг встали, умылись и оделись. Еще прежде чем Юровский пошел будить Царскую Семью, в дом Ипатьева приехали из ЧК двое. Один – Петр Ермаков (родом с Верх-Исетского завода), а другой – Медведеву не известный. Царь, царица, четыре царские дочери, доктор, повар и лакей вышли из своих комнат. Наследника царь нес на руках. Государь и наследник одеты были в гимнастерки с фуражками на головах. Государыня и дочери в платьях без верхней одежды. Впереди шел Государь с наследником. По словам Медведева, при нем не было ни слез, ни рыданий и никаких вопросов. Спустились по лестнице, вошли во двор, а оттуда через вторую дверь в помещение нижнего этажа. Привели их в угловую комнату, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел принести стулья.

Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери. Государь сел в центре, рядом наследник, за ним встал доктор Боткин. Служанка – высокого роста женщина – встала у левого косяка двери, ведущей в кладовую. С ней встала одна из дочерей. У служанки была в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены царскими дочерьми, одну положили на сиденье стула наследника, другую Государыне. Одновременно в ту же комнату вошли одиннадцать человек: Юровский, его помощник, двое из ЧК и семь латышей. По словам Медведева, Юровский ему сказал: «Сходи на улицу, посмотри, нет ли там кого и не будут ли слышны выстрелы».

Он вышел во двор и услышал выстрелы. Когда же он вернулся в дом, прошло две-три минуты. И, зайдя в ту же комнату, увидел, что все члены Царской Семьи лежат на полу с многочисленными ранами на телах.

«Кровь текла потоками… наследник был еще жив – стонал. К нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор. Наследник затих. Картина вызвала во мне тошноту…

Трупы выносили на грузовик на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятых от стоящих во дворе саней. Шофером был злоказовский рабочий – Петр Люханов. Кровь в комнате и во дворе замыли. В три ночи все было кончено».

Следователь спросил его о Стрекотине.

«Я припоминаю – он действительно стоял у пулемета. Дверь из комнаты, где стоял на окне пулемет, в переднюю была открыта. Открыта была дверь из передней в ту комнату, где производился расстрел».

Из этой фразы Медведева следствие могло заключить, что Стрекотин и Клещев действительно могли видеть происходившее.

Свидетели Апокалипсиса.

Итак, Медведев отрицал, что он сам стрелял, но уличила его жена: «По словам Павла, все разбуженные встали, умылись, оделись и были сведены на нижний этаж, где их поместили в одну комнату. Здесь вычитали им бумагу, в которой было сказано: „Революция погибает, погибнете и вы“. После этого начали стрелять, и всех до одного убили. Стрелял и мой муж».

Уличил его и Проскуряков, которому он тоже неосторожно рассказывал, как стрелял в царя и «выпустил в него 2–3 пули». Наверняка и жене он сказал, что стрелял в царя. Только не захотела она уличить мужа в таком ужасном преступлении.

Впрочем, для нее это преступление, а для Пашки Медведева, конечно, – гордость. Начальник охраны в Ипатьевском доме наверняка был человек надежный, фанатичный, иначе не взяли бы его на такую должность Юровский и Голощекин. А показания о расстреле он дает, потому что знает: все равно другие расскажут. Запираться бессмысленно.

Следствие продолжалось. Выяснилось, что 18 июля в коптяковский лес приехали еще два грузовика. Они привезли какие-то три бочки, которые перегрузили на подводы и увезли в лес. Одна из этих бочек была с бензином.

Узнали, что было и в других бочках. Нашли записку от комиссара снабжения, все того же «Интеллигента» П. Войкова, в екатеринбургскую аптеку – о выдаче большого количества серной кислоты.

Итак, после совпадавших в основном показаний свидетелей следствие пришло к заключению: в ночь на 17 июля Царская Семья, приближенные и слуги – 11 человек – были расстреляны в полуподвальной комнате Ипатьевского дома.

После чего, по гипотезе следствия, трупы сложили в грузовик, увезли к безымянной шахте у деревни Коптяки. 18 июля туда было привезено большое количество бензина и серной кислоты. Тела убитых были изрублены топорами (один из таких топоров был найден следствием), облиты бензином и серной кислотой и сожжены на кострах, обнаруженных недалеко от шахты.

Но…

(Воскресение убиенных)

Но Соколов так и не нашел трупов Царской Семьи. Был чей-то отрезанный палец, чья-то вставная челюсть… И кострище рядом с безымянной шахтой, которое он объявил могилой и прахом Царской Семьи…

Да, показания свидетелей о расстреле совпадали, но… Но Соколов был монархист. И он внес политическую одержимость в свою работу. Что и делало весьма подозрительными добытые показания. Обе стороны в Гражданской войне с успехом учились жестокости друг у друга, и подвалы белой контрразведки состязались с подвалами ЧК. И допросы Соколова отнюдь не были идиллическими. Возможно, именно поэтому показания совпадали? Скептики рассуждали: пристрастное следствие, спорное заключение о том, что можно бесследно сжечь 11 тел… И бесспорный факт – трупов нет.

Через полтора года после «расстрела Семьи в Ипатьевском доме» (так утверждал Соколов), или «исчезновения Романовской Семьи из Ипатьевского дома» (так формулировали его оппоненты), появляется «Анастасия». Таинственная женщина, судьба которой уже более 70 лет волнует мир.

Краткое изложение этой общеизвестной истории.

В Берлине неизвестная девушка решает покончить с собой: бросается ночью в канал. Ее спасают, помещают в лечебницу, она в депрессии, почти безмолвна. В лечебнице ей попадается фотография Царской Семьи. Фотография эта приводит ее в поразительное волнение, она не может с ней расстаться. И вскоре возникает слух: чудом спасшаяся дочь русского царя Татьяна находится здесь, в берлинской больнице… «Татьяна» – так она вначале себя называла. Но вскоре она станет называть себя Анастасией.

И в этом факте нет ничего уличающего ее как самозванку. Просто сильный шок мог выжечь память. Она не помнила, кто она. Раскопки в памяти – и вот уже ей кажется, она встретилась с собой – она Анастасия…

Она рассказывает историю своего спасения: выстрел, она падает, за нею – сестра, закрывая ее от пуль своим телом… И дальше – бесчувствие, провал в памяти… потом звезды… ее везут на какой-то телеге. Потом путь в Румынию с солдатом, который, как оказалось, и спас ее. Рождение ребенка от солдата… Ее бегство… И все это наплывами, бессвязно…

И при этом она не говорит по-русски. Впрочем, и на это может быть объяснение… русская речь во время чудовищного убийства, когда лежала она, заваленная трупами своей Семьи, навсегда создала некое табу в ее сознании. Она не может произносить русские слова, они воскрешают в ее сознании тот ужас… Но это обстоятельство очень ободряло ее оппонентов. (Хотя, на наш взгляд, женщина, не говорившая по-русски и решившая объявить себя русской великой княжной, должна быть или сумасшедшей или… воистину верить, что она Анастасия.)

Но было и удивительное ее сходство с фотографиями дочери русского царя. И был след сведенной родинки на теле – там, где когда-то свели родинку у юной Анастасии, и одинаковое строение ушной раковины, и сходство их почерков, и, наконец, подробности жизни Семьи, о которых так свободно рассказывала эта таинственная женщина.

Она пыталась отстоять в суде свое право называться царской дочерью и потерпела поражение.

Но когда таинственная «Анастасия» умрет, ее похоронят в склепе романовских родственников – принцев Лейхтенбергских.

Кто она была?

Для меня – женщина, по каким-то ужасным причинам пережившая шок и забывшая, кто она, и всю жизнь пытавшаяся это вспомнить… Она действительно верила, что она царская дочь, но, видимо, не знала точно – которая из четырех… Она объявила себя Анастасией, потому что из всех она больше всего была на нее похожа, но… но до конца жизни она вела мучительные раскопки в своей памяти. И потому при всей уверенности в ней была такая неуверенность. И эта сжигающая мука: все время вспоминать, идти назад туда, в чудовищное прошлое, чтобы пытаться встретиться там, в этом ужасе, с собой и… так никогда и не встретиться.

Но если «Анастасия» объявила себя «спасшейся после расстрела», то впоследствии начинают появляться книги, доказывавшие, что вообще никакого расстрела царских дочерей не было.

Казнены были только царь и наследник. Челядь и несчастного Боткина убили, чтобы создать видимость уничтожения всей Семьи. На самом же деле по требованию немцев, на основании секретных статей Брестского мира царица и ее дочери были вывезены из России. Правда, как мог не знать об этом второй человек в государстве – Троцкий, – участвовавший в заключении Брестского мира и уже в изгнании утверждавший, что вся Царская Семья была расстреляна? (Сколько бы он тогда дал, чтобы это было не так!)

Впрочем, все эти фантастические версии не могли не возникать. Ведь в течение 70 лет после расстрела не было опубликовано ни одного добровольного показания участников расстрела в Ипатьевском доме. И страшная ночь на 17 июля 1918 года оставалась уделом таинственных слухов и легенд.

Начиная свое расследование, я не верил никому – ни Соколову, ни его оппонентам. И я ставил перед собой одну цель – найти добровольные показания свидетелей той страшной ночи. Я был уверен, что они существуют в секретных хранилищах. И только они смогут дать ответ: что же произошло в Ипатьевском доме. Об одном таком документе – легендарной «Записке» Юровского – ходило много слухов.

И я начал выспрашивать своих прежних соучеников по Историко-архивному институту, работавших в архивах. Все, с кем я разговаривал, слышали о ней, но никто ее не читал.

«Вещественные доказательства – орудие казни…»

В конце 70-х годов мне позвонила моя старая подруга. Мы учились вместе в Историко-архивном – и вот через много лет, пугая друг друга изменившимися лицами, встретились. Она села в мою машину и молча положила мне на колени бумагу…

Я начал читать:

«В Музей Революции. Директору Музея, товарищу Мицкевичу.

Имея в виду приближающуюся 10-ю годовщину Октябрьской революции и вероятный интерес для молодого поколения видеть вещественные доказательства (орудие казни бывшего царя Николая II, его семьи и остатков верной им до гроба челяди), считаю необходимым передать Музею для хранения находившиеся у меня до сих пор два револьвера: один системы «кольт» номер 71905 с обоймой и семью патронами и второй системы «маузер» за номером 167177 с деревянным чехлом-ложей и обоймой патронов 10 штук. Причины того, почему револьвера два, следующие – из «кольта» мною был наповал убит Николай, остальные патроны одной имеющейся заряженной обоймы «кольта», а также заряженного «маузера» ушли на достреливание дочерей Николая, которые были забронированы в лифчики из сплошной массы крупных бриллиантов, и странную живучесть наследника, на которого мой помощник израсходовал тоже целую обойму патронов (причину странной живучести наследника нужно, вероятно, отнести к слабому владению оружием или неизбежной нервности, вызванной долгой возней с бронированными дочерями).

Бывший комендант дома особого назначения в городе Екатеринбурге, где сидел бывший царь Николай II с семьей в 1918 году (до расстрела его в том же году 16.07), Яков Михайлович Юровский и помощник коменданта, Григорий Петрович Никулин свидетельствуют вышеизложенное.

Я.М. Юровский – член партии с 1905 года, номер партбилета 1500. Краснопресненская организация.

Г.П. Никулин – член ВКП(б) с 1917 года, номер 128185. Краснопресненская организация».

Значит, все было!!!

Она сказала: «Это копия документа, который находится в закрытом хранении в Музее Революции… Мне сказали, что ты хочешь узнать, как это происходило. Я рада, что даю тебе эту возможность. Но… этот документ скопировали по моей просьбе – и я не хочу никого подводить. Так что ты должен молчать. Впрочем, в ближайшие сто лет вряд ли тебе удастся обо всем этом заговорить. Так что наслаждайся абстрактным знанием, этого достаточно.

– Это и есть «Записка» Юровского?

– Что ты! Это всего лишь обычное заявление, написанное Юровским…

(В 1989 году мне наконец удалось увидеть это «обычное заявление» – оно оказалось написанным от руки характерным почерком коменданта.)

– Нет, нет, – усмехнулась она, – «Записка» Юровского совсем другое. Это большой документ. Кстати, в двадцатых годах он передал свою «Записку» Покровскому.

(Михаил Покровский – руководитель Коммунистической академии, в 20-е годы – вождь советской исторической науки.)

– Ты ее видела – она есть в Музее Революции?!

– Не знаю… – сказала она сухо, – знаю только, что эти револьверы Юровского были изъяты из Музея перед войной сотрудниками НКВД. И все его бумаги тоже. Есть соответствующая запись в описи… Но иначе и быть не могло. Ведь его дочь была посажена.

– Дочь Юровского?! Посажена?

– Ее звали Римма… Была комсомольским вождем, по-моему, одним из секретарей ЦК, отсидела, кажется, больше четверти века в лагерях… Впрочем, если бы эта «Записка» Юровского и была в Музее, тебе, как ты сам понимаешь, ее не дали бы. Документы о расстреле Царской Семьи – это «документы особой секретности».

Она ушла, и я остался с его заявлением. Первым прочитанным мною добровольным показанием участника…

Значит, все правда! Расстрел был! И через 10 лет Юровский продолжает жить этим расстрелом. Он не может написать обычное заявление. Ипатьевский дом преследует его – «бронированные девицы»… мальчик, которого «достреливают»… И если таково «обычное заявление», какова должна быть его «Записка»! Я понимал: она права – в Музее мне ничего не дадут, но…

Биография Юровского в стиле советских «житий святых» была изложена в книге Я. Резника, изданной небольшим тиражом в Свердловске под гордым названием «Чекист».

В этой книге напечатано завещание коменданта. В нем он опять обращается к своему верному «сынку» – помощнику по расстрелу Г. Никулину. Умирая от мучительной язвы, он вновь вызывает призрак страшного Ипатьевского дома:

«Г.П. Никулину.

Друг мой, жизнь на ущербе. Надо успеть распорядиться последним, что у меня осталось. Тебе передадут список основных документов и опись моего имущества. Документы передай Музею Революции…

Ты мне был, как сын и обнимаю тебя, как сыновей своих. Твой Яков Юровский».

Итак, «документы передай Музею Революции». Круг замкнулся. И я, понимая, что это безнадежно, все-таки пошел в архив Музея. На мой вопрос был ясный ответ: про «Записку» мы даже не слышали…

Тогда я решил составить список учреждений, где работал Юровский. Я начал идти за событиями его жизни… После расстрела и отъезда в Москву коменданту довелось вернуться на Урал. Сначала ему поручают доставить из Перми в столицу «золотой поезд» – сокровища уральских банков.

Августовской ночью 1918 года его жена Муся, дочь Римма – вождь екатеринбургского комсомола, сын Шурик и вернувшийся с ним из Москвы еще один «сынок» Никулин участвуют в погрузке в вагоны бесконечных холщовых мешков с золотом, серебром и платиной. И вновь Юровский – комендант, комендант поезда, и вновь при нем помощник – «сынок» Григорий Никулин.

Приехав в Москву, Юровский получает знакомую работу. Он – в ВЧК. После покушения Фани Каплан на Ленина Юровский включен в группу, которой поручено отыскать эсеров, подозреваемых в связях с Каплан. Он один из самых дотошных следователей. Но Каплан до конца заявляет: она – одна. Каплан была расстреляна.

После сдачи белыми Екатеринбурга Юровский возвращается в город. Он – председатель Собеса и одновременно – один из руководителей ЧК. «Уральский рабочий» регулярно публикует рубрику «Карательная деятельность ГубЧК».

В мае 1921 года его переводят в Москву – на работу в Государственное хранилище ценностей РСФСР (Гохран). Туда, где хранились и сокровища, «отнятые у поработителей». И он преданно сторожит их. «Надежнейшим коммунистом» назвал его Ленин в своем письме к наркому финансов… В конце жизни наш герой уже на прозаических работах – возглавляет завод «Красный Богатырь», Политехнический музей.

Я добросовестно запросил все учреждения, где работал «надежнейший коммунист», о его документах. Или не было никакого ответа, или: «У нас нету никаких бумаг Юровского».

«Записка» Юровского

Это случилось, когда уже началось рассекречивание архивов.

В маленькой комнатке ЦГАОР (Центрального государственного архива Октябрьской революции), где я занимался, на моем столе лежало дело. У него было любопытнейшее название:

«ВЦИК (Всероссийский Центральный Исполнительный комитет).

Дело о семье б[ывшего] царя Николая Второго. 1918–1919». (Ф. 601, оп. 2, ед. хр. 35.)

1919 год? Дело о Семье? Но в 1919 году ее уже не существовало!

Значит, в этом деле, принадлежащем ВЦИК, был какой-то документ, касавшийся Семьи, но созданный уже после ее расстрела – в 1919 году!..

С каким нетерпением листал я дело…

Оно начиналось телеграммой о снятии погон с бывшего царя… дальше была знаменитая телеграмма Уралсовета во ВЦИК о расстреле царя… и документы «монархического заговора» – все эти письма за подписью «Офицер»…

И в самом конце дела находились две дурно напечатанные машинописные копии некоего документа – без названия и подписи…

Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…

Передо мной лежала легендарная «Записка» Якова Юровского.

Удивителен был стиль изложения «Записки». Новая власть предложила вчерашним полуграмотным рабочим, солдатам, матросам – соблазнительную должность – творцов Истории. И, описывая расстрел, Юровский гордо именует себя в третьем лице «комендант» («ком», как он пишет сокращенно в своей «Записке»). Ибо в ту ночь не было Якова Юровского, но был грозный Комендант – орудие пролетарской мести. Орудие Истории.

Я решил опубликовать этот документ. Шел уже 1989 год – торжество гласности, однако номер журнала «Огонек», где были набраны семидесятилетней давности показания «надежнейшего коммуниста», был все-таки задержан цензурой. Но времена уже изменились – журнал вышел. И еще одна мистическая усмешка судьбы: благодаря цензурной проволочке журнал появился – 19 мая (6 мая по старому стилю!). В день Иова Многострадального! В день рождения императора впервые увидел свет этот страшный отчет о гибели его и Семьи.

«Бирнэмский лес…»

И пошли бесконечные письма читателей. Ибо очень многие впервые узнали, в какой крови закончилась династия, правившая страной 300 лет!

И вместе с этими откликами шла бесценная почта: я начал получать и в письмах, и телефонными звонками все новые сведения, документы… Исчезнувшие или навсегда засекреченные, они возникли из небытия, и – как в шекспировском «Макбете» – Бирнэмский лес пошел на убийц…

И свершилось то, на что я надеялся: в Музее Революции вдруг тотчас нашлась еще одна копия опубликованной мною «Записки». Но она уже имела и заглавие и подпись:

«Копия документа, переданного моим отцом Яковом Михайловичем Юровским в 1920 г. историку Покровскому М.Н.».

Копию прислал и заверил своей рукой его сын Шурик (в 1964 году убеленный сединами Александр Яковлевич Юровский).

Но в этом документе уже не было адреса тайной могилы.

Итак, Юровский в 1920 году передал свою «Записку» историку! Но писалась она ранее, в 1919 году, как отчет для власти. Вот почему я нашел ее в фонде ВЦИК.

Впрочем, сам историк Покровский был членом Президиума ВЦИК. Вождь официальной исторической науки относился к «посвященным». И, передавая ему «Записку», Юровский совсем не предполагал, что она будет опубликована. Он писал ее для потомков, для будущей Истории. Его современники были еще слишком несознательны, чтобы знать всю правду о расстреле.

«То, что я здесь расскажу, увидит свет только через много лет…» – напишет Юровский в «Стенограмме воспоминаний участников расстрела» 1924 года, рассказывающей о казни Царской Семьи.

Новые очевидцы апокалипсиса

А письма все шли и шли… И вскоре я уже знал, что в маленьком районном архиве в уральском городке на секретном хранении находились показания Александра Стрекотина. Того самого пулеметчика Александра Стрекотина, со слов которого рассказали о расстреле следователю Соколову охранники Летемин и Проскуряков.

И вот оказалось, что он сам оставил воспоминания (они были пересланы мне сразу двумя читателями)… Теперь в моих руках были главные показания. Я называю их главными, ибо Юровский – главный исполнитель, а устный рассказ Стрекотина лежал в основе белогвардейского следствия Соколова.

Причем оба показания были записаны авторами добровольно.

Стрекотин служил в охране Ипатьевского дома вместе со своим братом. В охране часто встречались родственники: сын и отец Люхановы, братья Стрекотины… и т. д.

«Личные воспоминания Стрекотина Александра Андреевича, бывшего красноармейца караульной команды по охране царской семьи Романовых и очевидца их расстрела»… Простодушный заголовок сразу дает интонацию и подсказывает, как происходила запись: малограмотный Стрекотин вспоминал, а кто-то (работник местного музея?) записывал.

Воспоминания составлены к юбилею расстрела в 1928 году и впервые частично опубликованы мною через 62 года в журнале «Огонек».

Стрекотин начинает с истории:

«В Сысерти производилась запись добровольцев в команду по охране бывшего царя Николая II и его семьи, прибывшей в то время в Екатеринбург. Вербовали в основном рабочих – из тех, кто был на Дутовском фронте. Желающих нашлось большое количество, и в том числе в команду вступили я и мой старший брат Андрей. Команду нашу поместили в доме напротив – в доме Попова…

Начальником нашей команды был назначен сысертский товарищ Медведев Павел Спиридонович – рабочий, унтер-офицер царской армии, участник боев при разгроме Дутовщины».

А вот описание Семьи:

«В царевнах ничего особенного нет. А я думал, что они какие-то особенные. Ничего особенного. Если их платья и прочие наряды на наших бедных девчат надеть, то многие из них будут особенно прелестны. А царь, так тот по-моему на царя-то и не похож. Экс-император был всегда в одном и том же костюме военной формы защитного цвета. Роста выше среднего. Плотный блондин с серыми глазами. Подвижный и порывистый. Часто подкручивает свои рыжие усы…»

Наконец Стрекотин подходит к описанию той ночи…

И еще отыскался свидетель, глазами которого мы будем глядеть сейчас в ту ночь, – Алексей Кабанов.

О нем я узнал от сына чекиста Медведева-Кудрина. В 1964 году по его просьбе Кабанов в письме подробно описал ту ночь…

И, наконец, верх-исетский комиссар Петр Ермаков – один из самых зловещих участников Ипатьевской ночи. Его «Воспоминания» хранились в секретной папке Свердловского партархива. Они тоже благодаря читателю оказались в моих руках. Передал их мне странный помощник (я еще расскажу подробно о его удивительном визите).

И еще свидетель – чекист Михаил Медведев-Кудрин.

Я много беседовал с его сыном – историком М.М. Медведевым…

В его памяти хранятся воспоминания его отца, а в его доме – та черная кожаная куртка чекиста, которая была на его отце в ту ночь.

Получил я от читателей и выписки из «Стенограммы воспоминаний участников расстрела», которую составили в Свердловске в 1924 году. И выписку из удивительной лекции. Ее читал перед партийным активом города, собравшимся в доме Ипатьева – в доме убийства – убийца Юровский…

Так собрались они – добровольные показания находившихся в комнате… Я соединил их с показаниями другого Медведева, Павла – начальника охраны; они были в материалах следствия Соколова…

И случилось невероятное: то, что должно было остаться вечной тайной, предстало во всех деталях… Вся невозможная, нечеловеческая ночь…

«Истребление Романовых»: хроника Ипатьевской ночи

Юровский: «Близко к середине июля Филипп (Голощекин) мне сказал, что нужно готовиться в случае приближения фронта к ликвидации…

Как будто 15-го вечером или 15-го утром он приехал и сказал, что сегодня надо это дело начать ликвидировать…

16.7. была получена телеграмма из Перми на условном языке, содержавшая приказ об истреблении Романовых… в шесть часов вечера Филипп предписал привести приказ в исполнение. В 12 часов (ночи) должна была приехать машина для отвоза трупов».

Итак, 15 июля, получив от Берзина указание: «пора!» – Голощекин запускает механизм расстрела. Он предупреждает Юровского и 16 июля телеграфирует о предстоящем расстреле в Москву – через Зиновьева.

Голощекин ожидает ответа из Москвы. А пока в Ипатьевском доме вовсю идут приготовления.

Павел Медведев: «Юровский в восьмом часу вечера приказал отобрать у команды и принести ему все револьверы системы „наган“. Я отобрал револьверы и принес их в канцелярию коменданта. Тогда Юровский сказал: „Сегодня будем расстреливать семейство все и живших при них доктора и слуг – предупреди команду, чтоб не тревожились, если услышат выстрелы“. Я не спросил, кем и как постановлено».

Юровский: «Увели мальчика… что очень обеспокоило Р[оманов]ых и их людей».

Из дневника царицы: «В 8 часов ужин… Внезапно Лешка Седнев был вызван повидать своего дядю и он исчез – удивлюсь, если все это правда и мы опять увидим мальчика вернувшимся…»

Юровский прав, она не поверила. И, конечно же, это она послала доктора к коменданту.

Юровский: «Приходил д-р Боткин спросить, чем это вызвано. Было объявлено, что дядя мальчика, который был арестован, а потом бежал, теперь вернулся и хочет увидеть племянника. Мальчик на следующий день был отправлен на родину (кажется, в Тульскую губернию)».

Павел Медведев: «Мальчик-поваренок… по распоряжению Юровского был переведен в дом Попова – в помещение караульной команды. Часам к десяти я предупредил команду, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы».

В это ночное дежурство Александр Стрекотин назначен пулеметчиком на нижний этаж. Пулемет стоит на окне, и Стрекотин занимает свое место. Этот пост – совсем рядом с прихожей и той комнатой.

Стрекотин стоит у своего пулемета в темноте, когда по лестнице вдруг раздаются шаги.

Стрекотин: «По лестнице кто-то быстро спустился, молча подошел ко мне и также молча передал мне револьвер. (Это был Медведев.) „Зачем он мне?“ – спросил я Медведева.

– Скоро будет расстрел, – сказал он мне и быстро удалился».

Медведев исчез в темноте, а Стрекотин продолжал стоять у своего пулемета.

Из дневника царицы: «Играли в безик с Н[иколаем]. 10.30 – в кровать…»

В это время во дворе на посту номер 7 (напротив зарешеченного окна той комнаты) становится охранник Дерябин. Пост номер 8 – в саду около окна в прихожую – занимает стрелок Клещев. Из прихожей дверь ведет как раз в ту комнату. Дверь раскрыта, и освещенная комната ему хорошо видна.

Только что Клещев и Дерябин узнали от Пашки Медведева, что должно случиться. И они примеряются, как половчее встать, чтобы все увидеть…

К дому Попова подходят двое подвыпивших охранников – Проскуряков и Столов. Начальник охраны Медведев загоняет обоих в баню во дворе дома Попова. В бане они и заснули.

Близится полночь. В комендантской Юровский нервничает, ждет Ермакова с грузовиком. Но грузовик задерживается. Юровский – «непосвященный», он не знает, что Голощекин ждет ответа из Москвы.

Стрекотин: «Скоро спустился с Медведевым Акулов или еще кто-то, не помню. („Акулов“ – это Никулин, его чекистская кличка. – Э.Р.)…

В этот миг появилась неизвестная мне группа людей, человек шесть-семь. Акулов ввел их в комнату… Теперь окончательно мне стало ясно, что это расстрел…»

Итак, команда латышей-расстрельщиков (это были они) уже ждет. Та комната уже готова, уже пуста, уже вынесли из нее все вещи.

Чего они ждут? Того же, что и Юровский, – когда приедет грузовик и к ним присоединятся последние участники. А в это время Голощекин и Белобородов тоже ждут ответа из Москвы, и грузовик с Ермаковым все задерживается…

В 21 час 22 минуты переправленная Зиновьевым Ленину екатеринбургская телеграмма была в Москве.

По екатеринбургскому времени было 22 минуты двенадцатого. Но к тому времени в Москве уже решили все вопросы.

Акимов: «СНК и ВЦИК написали телеграмму с утверждением решения. Я.М. Свердлов послал меня отнести эту телеграмму на телеграф, который помещался тогда на Мясницкой улице».

В это время в Екатеринбурге на втором этаже Ипатьевского дома спала Семья. Точнее, спал он… А она? Она, наверное, как все последние ночи, вслушивалась в звуки за окном… в эту отдаленную канонаду, сулящую скорое освобождение. И ждала, когда придет долгожданный сон. Конечно же, она должна была услышать шум грузовика, въехавшего во двор. (Ответ из Москвы был получен глубокой ночью, и только около половины второго к дому Ипатьева подъехал грузовик за трупами.)

По паролю «трубочист» ворота раскрываются, грузовик впускают во двор.

Юровский: «Грузовик в 12 часов не пришел, пришел только в 1/2 второго. Это отсрочило приведение приказа в исполнение. Тем временем были сделаны все приготовления, отобраны 12 человек (в т[ом] числе – шесть латышей) с наганами, которые должны были привести приговор в исполнение. Двое из латышей отказались стрелять в девиц… Отказались они стрелять в последний момент. Мне пришлось их вывести и заменить другими… Когда приехал автомобиль, все спали».

Павел Медведев: «Еще прежде чем Юровский пошел будить царскую семью, в дом Ипатьева приехали из ЧК два члена. Один – Петр Ермаков (родом с Верх-Исетского завода), а другой неизвестный мне…»

Имя другого «неизвестного» сообщает сам Ермаков: «Получил постановление о расстреле 16 июля в 8 вечера… сам прибыл с двумя своими товарищами – Медведевым и другим латышом, теперь фамилию не помню…»

«Товарищ» Медведев, приехавший с Ермаковым, – бывший матрос, член коллегии Уральской ЧК Михаил Медведев-Кудрин.

(Когда-то в Баку Медведев-Кудрин был в одной подпольной организации РСДРП с Мясниковым. В день Трехсотлетия Романовых они выпустили листовку, где приговорили к смерти Николая. Месяц назад Мясников отчасти исполнил тот приговор – организовал убийство родного брата Николая. Теперь настала очередь Медведеву-Кудрину исполнить обещанное.)

Команда

Итак, команда в сборе.

Шесть «латышей из ЧК» (кто те неизвестные двое, которые отказались – все-таки отказались!), среди тех, кто не отказался, по легенде, был Имре Надь – будущий лидер венгерской революции 1956 года. Во всяком случае, гибель Надя (бессудно расстрелян советскими войсками, ворвавшимися в Будапешт) очень подходит к нашей истории: мистические совпадения, мистические отмщения…

К латышам присоединятся Юровский, Никулин, Ермаков и двое Медведевых – Павел, начальник охраны, и чекист Медведев-Кудрин.

Будет и еще один. Любопытнейший персонаж. К началу расстрела он подоспеет сверху – с чердака, где сейчас стоит он у пулемета: Алексей Кабанов, бывший лейб-гвардеец.

У царя была удивительная зрительная память. Охранник Якимов рассказал следователю Соколову: «Однажды Кабанов дежурил на посту внутренней площадки. Проходивший мимо царь, всмотревшись в Кабанова, остановился: „Вы служили в моем Конном полку?“ Кабанов ответил утвердительно».

Теперь прежний лейб-гвардеец Алексей Кабанов служит в ЧК и назначен в Ипатьевский дом начальником пулеметного взвода.

Это «узнавание», возможно, все и решило. У Алексея Кабанова брат на ответственной должности – начальник екатеринбургской тюрьмы. И решил Алексей засвидетельствовать преданность новой власти участием в расстреле…

Павел Медведев: «Часов в двенадцать ночи (по-старому) в третьем часу (по-новому) Юровский разбудил царскую семью… Объявил ли он, для чего их беспокоит и куда они должны пойти, не знаю…»

Стрекотин: «В этот миг послышались электрические звонки. Это будили царскую семью…»

Юровский: «Тогда я пришел и разбудил их. Вышел доктор Боткин, который спал ближе к двери комнаты (нет, не спал доктор – последнее письмо писал, и прервали его на полуслове)… Объяснение было дано такое: „Ввиду того, что в городе неспокойно, необходимо перевести семью Романовых из верхнего этажа в нижний“… Я предложил сейчас же всем одеться. Боткин разбудил остальных. Одевались они достаточно долго, вероятно, не меньше сорока минут… Когда они оделись, я сам их вывел по внутренней лестнице в подвальное помещение…

Внизу была выбрана комната с деревянной оштукатуренной перегородкой (чтоб избежать рикошетов), из нее была вынесена вся мебель. Команда была наготове в соседней комнате. Р[омано]вы ни о чем не догадывались».

Павел Медведев: «Наследника царь нес на руках. Государь и наследник одеты были в гимнастерки с фуражками на головах. Государыня и дочери в платьях без верхней одежды. Впереди шел государь с наследником. При мне не было ни слез, ни рыданий и никаких вопросов. Спустились по лестнице, вошли во двор, а оттуда через вторую дверь в помещение нижнего этажа. Привели их в угловую комнату, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел принести стулья».

Юровский: «Ник[олай] нес на руках Алексея, остальные несли с собой подушечки и разные мелкие вещи. Войдя в пустую комнату, А[лександра] Ф[едоровна] спросила: „Что же, и стула нет? Разве и сесть нельзя?“ Ком[ендант] велел внести два стула. Ник[олай] посадил на один А[лексе]я, на другой села А[лександра] Ф[едоровна]. Остальным ком[ендант] велел встать в ряд».

Стрекотин: «Всех их ввели в ту комнату… Рядом с моим постом. Акулов (Никулин) вскоре вышел и, проходя мимо меня, сказал, для наследника понадобилось кресло… видимо, умереть он хочет в кресле… Ну что ж, принесем».

Никулин приносит те два стула, о которых писал Юровский. Один – для царицы, другой – для Алексея. Стулья не были капризом Александры Федоровны. Она не могла долго стоять, у нее вечно болели ноги. Поэтому и привезла она кресло-каталку. Не мог стоять и мальчик, у которого был тогда приступ болезни. Вот отчего они «захотели умереть в креслах».

Медведев: «Государыня села у той стены, где окно ближе к заднему столбу арки. За нею встали три дочери. Государь… в центре, рядом наследник, за ним встал доктор Боткин. Служанка – высокого роста женщина встала у левого косяка двери, ведущей в кладовую. С ней встала одна из дочерей. У служанки была в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены царскими дочерьми; одну положили на сиденье стула наследника, другую государыне».

В это время Дерябин видит ту же картину, но с другой точки – через окно полуподвальной комнаты: «Они разместились так: в комнате справа от входа находился Юровский, слева от него стоял Никулин, латыши стояли рядом в самой двери, сзади них стоял Медведев (Пашка)».

Дерябин видит через окно часть фигуры и главным образом руку Юровского. Он видел, что Юровский говорит что-то, махая рукой. Что именно он говорил – Дерябин не мог передать. Ему не слышно было слов.

Стрекотин: «Юровский скорым движением рук направлял куда кому нужно становиться. Спокойно тихим голосом: „Пожалуйста, вы станьте сюда, а вы – сюда… вот так, в ряд…“ Арестованные встали в два ряда, в первом ряду – царская семья, во втором – их люди. Наследник сидел на стуле… в первом ряду стоял царь, в затылок ему стоял один из лакеев…»

Да, Николай именно стоял. Все было так же, как при том последнем молебствии, когда раздалось «Со святыми упокой».

Все ясно в этой сцене. Неясно только одно: почему они так картинно построились? Ну тогда, когда слушали молебен, они построились перед отцом Сторожевым и дьяконом. Но теперь? Когда они пережидают? Ведь так объяснил им Юровский: «пережидают возникшую опасность». Почему же они так странно, живописно выстроились? И почему попросили только два стула, ведь «пережидать» придется неизвестно сколько?

Фоторасстрел

Этот человек позвонил мне по телефону после опубликования первой моей статьи. Он начал сразу: «Я расскажу вам то, что говорилось второму поколению советских разведчиков в разведшколе. Что такое второе поколение? Если Рихард Зорге был первым поколением, то это 1927–1929 годы. Все они давно в могилах – и вы вряд ли услышите это от кого-нибудь, кроме меня… Итак, на разведуправских курсах нам рассказали следующее: надо было расставить Семью как можно удобнее для расстрела. Комната была узкая – и боялись, что сгрудятся. И тогда Юровский придумал. Он им сказал, что надо сойти в подвал, потому что есть опасность обстрела дома. А пока суть да дело – их должны сфотографировать. Потому что в Москве-де беспокоятся и слухи разные ходят – о том, что они сбежали (действительно, в конце июня была тревожная телеграмма об этом из Москвы. – Э.Р.).

И вот они спустились вниз и встали, для фотографии, вдоль стены. И когда они построились…»

Как все, оказывается, просто! Ну конечно же, он придумал, будто Семью собираются фотографировать. Возможно, даже пошутил, что он-де бывший фотограф. Отсюда его команды, о которых пишет Стрекотин: «Станьте налево… а вы направо». И отсюда спокойное подчинение всех действующих лиц этой сцены. А потом, когда они встали, ожидая, что внесут фотоаппарат…

Юровский: «Когда встали – позвали команду».

Стрекотин: «Группа людей направилась к комнате, в которую только что ввели арестованных. Я пошел за ними, оставив свой пост. Они и я остановились в дверях комнаты».

Итак, расстрельщики уже толпятся в широких двустворчатых дверях комнаты. И рядом Стрекотин.

Ермаков: «Тогда я вышел и сказал шоферу: „Действуй“. Он знал, что надо делать, машина загудела, появились выхлопки. Все это нужно было для того, чтобы заглушить выстрелы, чтобы не было звука слышно на воле».

Шофер Сергей Люханов во дворе сидит в кабине грузовика, слушает работающий мотор и ждет…

Юровский: «Когда вошла команда, ком[ендант] сказал Р[оманов]ым: „Ввиду того, что их родственники продолжают наступление на Сов[етскую] Россию, Уралисполком постановил их расстрелять. Николай повернулся спиной к команде – лицом к семье, потом, как бы опомнившись, обернулся к ком[енданту] с вопросом: «Что? Что?“

Стрекотин: «Перед царем стоял Юровский, держа правую руку в кармане брюк, а в левой небольшой кусочек бумаги… Потом он читал приговор. Но не успел докончить последнего слова, как царь громко переспросил… И Юровский читал вторично».

Юровский: «Ком[ендант] наскоро повторил и приказал команде готовиться… Николай больше ничего не произнес, опять обернувшись к семье, другие произнесли несколько бессвязных восклицаний, все это длилось несколько секунд».

Последние слова последнего царя

«Переспросил» – и «больше ничего не произнес»! Так пишут Юровский и Стрекотин.

Но царь сказал еще несколько слов… Юровский и Стрекотин их не поняли. Или не захотели записать.

Ермаков тоже не записал. Но о них помнил. Немногое он запомнил, но это не забыл. И даже иногда об этих словах рассказывал.

Из письма А.Л. Карелина (Магнитогорск): «Помню, Ермакову был задан вопрос: „Что сказал царь перед казнью?“ „Царь, – ответил он, – сказал: «Вы не ведаете, что творите“.

Нет, не придумать Ермакову эту фразу, не знал он ее – этот убийца и безбожник. И уж совсем не мог знать, что эти слова Господа написаны на кресте убиенного дяди царя – Сергея Александровича. Царь повторил их. Как повторяла, должно быть, на дне шахты Элла: «Прости им… не ведают, что творят».

И через несколько месяцев их повторил другой Романов – великий князь Дмитрий Константинович в Петропавловской крепости, когда поведут его на расстрел…

«Тюремный сторож говорил, что когда Дмитрий Константинович шел на расстрел, то повторял слова Христа: „Прости им, Господи, не ведают, что творят…“ (Из воспоминаний великого князя Гавриила Константиновича „В Мраморном дворце“.)

Его последние слова… В тот миг и завершилась история о Прощении.

И сразу после чтения бумаги Юровский рывком выхватил свой «кольт».

Юровский: «Команде заранее было указано, кому в кого стрелять, и приказано целить прямо в сердце, чтоб избежать большого количества крови и покончить скорее…»

Стрекотин: «При последнем слове он моментально вытащил из кармана револьвер и выстрелил в царя. Царица и дочь Ольга попытались осенить себя крестным знамением, но не успели».

Юровский: «Ник[олай] был убит самим комендантом наповал… Затем сразу же умерла А[лександра] Ф[едоровна]…»

Юровский пишет, что это он убил царя. И Стрекотин тоже видел, как Юровский, прочтя бумагу, тотчас вырвал руку с пистолетом и выстрелил в царя. Впрочем, у Юровского в тот день было с собой два пистолета…

Юровский: «Один системы „кольт“ номер 71905 с обоймой и семью патронами и второй системы „маузер“ за номером 167177 с деревянным чехлом-ложей и обоймой патронов 10 штук… Из „кольта“ мною был наповал убит Николай».

Но Стрекотин следил тогда только за читающим Юровским, и только его руку, направленную на бывшего самодержца всея Руси, видел охранник.

Но еще двое стрелявших будут утверждать, что царя застрелили они…

Сын чекиста Медведева: «Царя убил отец… Как я уже говорил, у них было договорено, кто в кого стреляет. Ермаков – в царя. Юровский взял царицу, а отец – Марию. Но когда они встали в дверях, отец оказался прямо перед царем. Пока Юровский читал бумагу, он стоял и все рассматривал царя. Он никогда его не видел так близко. И сразу, как только Юровский повторил последние слова, отец их уже ждал и был готов и тотчас выстрелил. И убил царя. Он сделал свой выстрел быстрее всех… Только у него был „браунинг“. У „маузера“, „нагана“ и „кольта“ надо взводить курок, и на это уходит время. У „браунинга“ – не надо…»

Но и Ермаков, которому, по уговору, «принадлежал царь», утверждал: «Я дал выстрел в него в упор, он упал сразу…»

Впрочем, уверен, что все толпившиеся в дверях страшной комнаты – 12 революционеров – пришли, чтобы убить царя. И все 12 сначала послали в него свои пули. И торжествующая надпись по-немецки, оставленная на стене кем-то из «латышей» – «В эту ночь Валтасар был убит своими холопами», – была буквальной.

Вот отчего с такой силой Николай сразу опрокинулся навзничь…

А потом они уже принялись за остальных. И пошла беспорядочная пальба.

Алексей Кабанов: «Я хорошо помню: когда мы все, участвующие в казни, подошли к раскрытой двери помещения, то получилось три ряда стреляющих из револьверов, причем второй и третий ряды стреляли через плечи впереди стоящих. Рук, протянутых с револьверами в сторону казнимых, было так много и они были так близки друг к другу, что впереди стоящий получал ожог тыловой стороны кисти руки от выстрелов позади стоящего соседа».

Все пространство крохотной комнаты казни они отдали одиннадцати несчастным… И те метались в этой клетке, а 12 стрелков, разобравших свои жертвы, непрерывно палили из горловины двустворчатой двери, обжигая огнем выстрелов стоящих впереди.

И руки с револьверами торчали из двери…

Сын чекиста Медведева: «У отца был ожог шеи, а Юровскому обожгло палец». (Да, они оба были в первом ряду!)

Юровский: «А[лексе]й и три из его сестер, фрейлина и Боткин были еще живы. Их пришлось пристреливать. Это удивило ком[енданта], т. к. целили прямо в сердце. Удивительно было и то, что пули от „наганов“ отскакивали от чего-то рикошетом и как град прыгали по комнате…»

Итак, царь лежал, сраженный первыми выстрелами, сраженный – всеми. Лежала и царица, убитая на стуле, и черноватенький слуга Трупп, который рухнул вслед за своим господином. И Боткин, и повар Харитонов. А девушки все еще жили…

Пули странно отскакивали от них. Пули летали по комнате. И Демидова металась с визгом… Она закрывалась подушкой, и пулю за пулей они всаживали в эту подушку.

Почти в безумии, бесконечно палила команда. В пороховом дыму еле видна лампочка… Лежащие фигуры в лужицах крови… с пола протягивал руку, защищаясь от пуль, странно живучий мальчик. И Никулин в ужасе, не понимая, что происходит, палил в него, палил.

Юровский: «Мой помощник израсходовал целую обойму патронов (причину странной живучести наследника нужно, вероятно, отнести к слабому владению оружием или неизбежной нервности, вызванной долгой возней с дочерями)».

И тогда комендант вступил в лютый, едкий дым.

Юровский: «Остальные патроны одной имеющейся заряженной обоймы „кольта“, а также заряженного „маузера“ ушли на достреливание дочерей Николая и странную живучесть наследника».

Двумя выстрелами он закончил эту «живучесть». Так он считал. И мальчик затих. Бойня заканчивалась.

Кабанов: «Две младшие дочери царя, прижавшись к стенке, сидели на корточках, закрыв головы руками, а в их головы в это время двое стреляли… Алексей лежал на полу, в него также стреляли. Фрельна (т. е. фрейлина – как и Юровский, так он называл служанку Демидову. – Э.Р.) лежала на полу еще живая. Тогда я вбежал в помещение казни и крикнул – прекратить стрельбу, а живых докончить штыками… Один из товарищей стал вонзать в грудь фрельны штык американской винтовки „винчестер“. Штык вроде кинжала, но тупой и грудь не пронзил. Она ухватилась обеими руками за штык и стала кричать… Потом ее добили прикладами ружей».

Теперь все одиннадцать были на полу – еле видные в этом дыму.

Павел Медведев: «Кровь текла потоками. При моем появлении наследник был еще жив – стонал. К нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор. Наследник затих. Картина вызвала во мне тошноту».

Сын чекиста Медведева: «Когда Павел Медведев вернулся – подошел уже к лежащему царю. И разрядил револьвер. Многие потом в него револьверы разрядили».

Стрекотин: «Дым заслонял электрический свет. Стрельба была прекращена. Были раскрыты двери комнаты, чтобы дым рассеялся… Начали забирать трупы…»

Надо было побыстрее выносить. Пока над городом висела июльская ночь, должен был тронуться этот грузовик. Быстро, поспешно переворачивали трупы, проверяя пульс. Спешили. Чуть светила лампочка в пороховом дыму.

Юровский: «Вся процедура, считая проверку (щупанье пульса и т. д.) взяла минут двадцать».

Трупы нужно было нести через все комнаты нижнего этажа к парадному подъезду, где стоял грузовик с шофером Люхановым.

Видимо, Павел Медведев придумал выносить их в простынях, чтобы кровью не закапать комнаты. Отправился наверх – в царские комнаты. И когда собирал простыни в спальне княжон, снял чехол с кровати и руки, запачканные царской кровью, обтер. И в угол бросил. И нашли потом чехол – с его, Медведева, кровавыми пальцами.

Павел Медведев: «Трупы выносили на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятые от стоящих во дворе саней».

Стрекотин: «Первый был вынесен труп царя. Трупы выносили на грузовой автомобиль…»

На дне автомобиля постелили брезент, который лежал в кладовой, укрывая их вещи. Теперь он укрывал дно грузовика от царской крови.

В широкой супружеской простыне первым выносили царя. Отца семейства. Потом понесли дочерей.

Стрекотин: «Когда ложили на носилки одну из дочерей, она вскричала и закрыла лицо рукой. Живыми оказались также и другие. Стрелять было уже нельзя, при раскрытых дверях выстрелы могли быть услышаны на улице. По словам товарищей из команды, они были слышны на всех постах».

И когда убитая княжна с криком поднялась в простыне и зашевелились на полу ее сестры – ужас охватил команду.

Они еще не знали тогда «причину странной живучести», как назовет ее Юровский. И им показалось, что само небо против них. И опять не сплоховали чекисты. Ермаков подал пример. Он не боялся неба.

Стрекотин: «Ермаков взял у меня винтовку со штыком и доколол всех, кто оказался живыми»…

Ливадийский дворец, детские балы, роскошь Зимнего, ожидание любви – все заканчивалось на грязном полу, под пыхтение бывшего каторжника. В невозможной боли под тупым штыком.

Юровский: «Когда одну из девиц пытались доколоть штыком, то штык не мог пробить корсаж…»

Но мы запомним: когда несли на грузовик – расстрелянная оказалась живой. А ведь «проверяли пульсы».

Впрочем, «проверять» – это только на бумаге легко писать, какая тут была проверка – в этом дыму, в этом ужасе, в этой лихорадке среди «лужиц крови».

И опять в грузовик несли трупы. Перед тем как вынести – обирали: снимали драгоценности и ценные вещи.

Как сказано в показаниях Соколову, Стрекотин сразу начал обыскивать лежавших – снимать драгоценности.

Но про свое усердие Стрекотин не пишет: «При выносе трупов некоторые из наших товарищей стали снимать находящиеся при трупах разные вещи, как-то: часы, кольца, браслеты, портсигары и другие вещи. Об этом сообщили тов. Юровскому, и он поспешил вернуться вниз. В это время уже выносили последний труп. Тов. Юровский остановил нас и предложил добровольно сдать снятые с трупов разные вещи. Кто сдал полностью, кто часть, а кто и совсем ничего не сдал…»

Юровский: «Потом стали выносить трупы и укладывать в автомобиль, выстланный сукном (чтоб не протекала кровь). Тут начались кражи: пришлось поставить трех надежных товарищей для охраны трупов, пока продолжалась переноска (трупы выносили по одному). Под угрозой расстрела все похищенное было возвращено (золотые часы, портсигар с бриллиантами и т. д.)».

Сын чекиста Медведева: «Когда в Ипатьевском доме снимали драгоценности с мертвых Романовых, моментально исчезли часы. И с убитого Боткина тоже успели снять часы. Тогда Юровский сказал: „Мы сейчас выйдем, а через 3 минуты вернемся. Чтоб часы были“. И он вышел из комнаты с моим отцом. И через 3 минуты вернулся. И часы – на месте. Юровский тщательно следил, чтоб ничего не украли. Когда царь упал, его фуражка откатилась в угол. И один из охранников, выносивших трупы, взял фуражку царя… Юровский кивком головы тотчас указал отцу. На следующий день отец пошел за фуражкой. Оказалась – самая обычная, без инициалов… Отец снял с нее кокарду. Кокарда долго была у нас в доме. Я маленький с нею играл… Потом при переездах она куда-то делась».

Теперь Царская Семья лежала на грузовом автомобиле, укрытая брезентом… кто-то нашел крохотную мертвую собачку – ее прижимала к себе одна из великих княжон… она лежала на полу с этой собачкой. Трупик собачки зашвырнули в грузовик – пусть охраняет Царскую Семью…

Юровский: «Ком[енданту] было поручено только привести в исполнение приговор, удаление трупов и перевозка лежала на обязанности тов. Ермакова (рабочий Верхне-Исетского завода, бывший политкаторжанин). Он должен был приехать с автомобилем и был впущен по условному паролю „трубочист“. Опоздание автомобиля внушило ком[енданту] сомнения в аккуратности Ермакова и ком[ендант] решил проверить сам всю операцию до конца. Около трех часов выехали на место, которое должен был приготовить Ермаков за Верхне-Исетским заводом. Сначала предполагалось везти на автомобиле, а после известного места на лошадях (т. к. автомобиль дальше проехать не мог, местом выбранным стала брошенная шахта)».

Двое суток предстоит провести Юровскому и Ермакову вместе с этими трупами. Неразлучно.

Захоронение Царской Семьи описано Юровским очень подробно. И, возможно, скрывает почти фантастическую историю. И вот здесь прервемся… Мы еще вернемся к страшному грузовику, который едет сейчас по ночному городу…

Открылись ворота дома – и в наступавшем рассвете на Вознесенский проспект выехал грузовик.

Стрекотин: «Когда были вынесены трупы и ушла автомашина, только после этого наша смена была снята с дежурства».

Глава 16. Гость

Он позвонил мне сам. И попросил о встрече. Я услышал его дребезжащий старческий голос и, естественно, сказал: «Я могу прийти к вам сам». Но он тотчас ответил, как многие из звонивших ко мне людей его возраста, его поколения: «Ну зачем? Я сам к вам приду». Потом он засмеялся: «Вы зря подумали: нет, я никого не боюсь… Это меня боялись другие. Просто я старый солдат, и я люблю ходить».

И вот он сидит в моей комнате.

Он бьет по своему колену и со смешком указывает на свои странные брюки. Это – потерявшие цвет и форму – когда-то зеленые шаровары с кантом:

– Эти брюки принадлежали Николаю. Я достал их в 1945 году в Чехословакии. Они принадлежали бывшему легионеру… В 1918 году он купил их в Екатеринбурге… У него было много вещей якобы Царской Семьи.

Его смешок…

– Нет, нет, конечно, я не верю, что это брюки последнего императора, но… в любом случае вещь из той эпохи. Я люблю эти штаны и позволяю себе иногда этот маскарад… Теперь об интересующем вас деле… Много лет я работал в одном серьезном учреждении… Я жил тогда в Свердловске… С какого-то времени… нет, не по работе… просто для души… заболел вашей темой… Точнее, меня интересовал один вопрос… Возник он давно, вас еще на свете не было, – и всю жизнь я ищу ответ. Началось со знакомства: я был неплохо знаком с Петром Захаровичем Ермаковым… Сложный был человек. Точнее, простой. У него зудели руки: убить. За революционную ярость его прозвали – «товарищ Маузер». В царское время он убил провокатора преоригинальным способом – никогда не догадаетесь… отпилил у него голову. По екатеринбургской легенде, когда решили изуродовать их трупы, поехал он в аптеку взять запас кислоты. Провизор засомневался: уж очень много требовали. Петр Захарович собрался было его уговаривать, но не успел – рефлекс сработал – застрелил… Кстати, знаете ли вы, что Ермаков заявлял всем и каждому, что это он убил последнего царя? И как реагировал на это Юровский?

Про это я хорошо знал…

С 1921 года Юровский жил в Москве. И работал в Гохране…

Сын чекиста Медведева: «Они часто встречались у нас на квартире. Все бывшие цареубийцы, переехавшие теперь в Москву». (Да, вскоре после расстрела они переправились в Москву на повышение. Белобородов становится заместителем Дзержинского в ВЧК, ответственнейшие посты занимает Голощекин. «Кремлевскими боярами» стали екатеринбургские владыки. А вот чекист Михаил Медведев оказался поскромнее. Он звезд с неба не хватал, жизнь закончил скромным полковником – преподавателем в милицейской школе. Оттого и выжил. А «кремлевские бояре» – все погибнут.)

Но тогда, в 20-х годах, все они были живы. И молоды. И любили застолье в хлебосольном доме Медведева. Приходили Голощекин, Никулин и, конечно же, Юровский.

Сын чекиста Медведева: «Отец часто подшучивал над его фанаберией: дескать, он убил Николая. Кстати, мне отец как-то предложил эксперимент. У отца была вся коллекция оружия – „маузер“, „кольт“ и „браунинг“. И вот он предлагал попробовать: кто быстрее выстрелит. Из какого оружия. Мы с отцом этот эксперимент провели. Конечно, первым выстрелил „браунинг“. Первым – как и тогда. Юровский никогда об этом не спорил с отцом. Более того, однажды он сказал отцу: „Эх, не дал ты мне докончить чтение – начал стрельбу! А ведь я, когда второй раз читал ему постановление, хотел добавить, что это – месть за казни революционеров…“

Так они беседовали. И мирно вспоминали за чашкой чая, как им посчастливилось исполнить «Историческую Миссию».

Но если Медведев рассказывал о своем выстреле дома, то вскоре у Юровского появился другой, куда более опасный соперник. Это и был Петр Ермаков. Бывший верх-исетский комиссар с 1918 года повсюду заявляет: царя убил он.

Юровский начинает свою борьбу за «честь расстрела последнего царя». Возможно, это одна из причин, почему он передал свою «Записку» историку Покровскому. Главный советский историк должен был навсегда оставить в официальной советской истории имя Якова Юровского – цареубийцы.

Между тем наступил 1927 год. Десятилетие революции. И Юровский уже жил в предощущении 1928 года – великого юбилея: десятилетия расстрела Царской Семьи.

Именно тогда он сдал оба своих револьвера в Музей Революции – туда, где хранилась История их нового мира.

Но тотчас последовал ответ: в том же, 1927 году Петр Ермаков сдает тоже в местный Музей революции свой «маузер».

Из акта бывшего Свердловского областного Музея революции:

«10 декабря 1927 года приняли у товарища П.З. Ермакова револьвер 161474 системы „маузер“, которым, по свидетельству П.З. Ермакова, был расстрелян царь». (ПАСО, ф. 221, оп. 2, д.842, л. 7.)

И – новый ход Юровского.

Сын чекиста Медведева: «В том же 1927 году Юровский подал в ЦК ВКП(б) идею издать к 10-летию расстрела Романовых сборник документов и воспоминаний участников расстрела. (Он предполагал воспоминания нужных ему участников, то есть Никулина, Стрекотина – тех, кто подтвердил бы его „Историческую Миссию“ – тот выстрел в царя. – Э.Р.) Но через члена коллегии ОГПУ Ф. Голощекина был передан устный приказ Сталина: „Ничего не печатать и вообще помалкивать“.

Уже тогда, в 1927 году, Сталин начинал свою борьбу с человеческой памятью: гибель Царской Семьи воскрешала множество имен, которые должны были быть навсегда забыты: главный обвинитель на предполагавшемся суде над Романовым Троцкий, председатель Уралсовета троцкист Белобородов (пусть тогда и раскаявшийся) и т. д…

Но, как всегда, было две модели: «для них» и «для нас». Для них – то есть «прогрессивной мировой общественности» – все оставалось по-прежнему: расстрел кровавого деспота – святая месть народной революции. Вот почему, когда в Свердловске в 30-х годах появляется журналист Ричард Холиберден, Петр Ермаков охотно ему рассказывает и о расстреле Романовых, и о том, как он собственноручно застрелил царя. Мы помним (и долго будем помнить!), что тогда без разрешения «соответствующих организаций» встреча с иностранным журналистом была невозможна. Бедный Холиберден поражен откровенностью Ермакова, но лукавый чекист объясняет ее раком горла – так сказать, предсмертная исповедь. Ужо смеялся Петр Захарович, который благополучно здравствовал после того целых 20 лет! А «рак горла» он позаимствовал у одного своего друга по Уралсовету… мы еще поговорим об этом друге…

И до последних дней верх-исетский «товарищ Маузер» неутомимо боролся за первенство. На бесчисленных пионерских кострах июльскими ночами в очередную годовщину Ипатьевской ночи он с энтузиазмом повествовал…

Из письма А.Л. Карелина (Магнитогорск):

«Я имел возможность видеть и слушать одного из „героев“, участвовавших в расстреле Царской Семьи – П. Ермакова. Это было в 1934 или в 1935 году в пионерском лагере „Ч.Т.З.“ на озере близ Челябинска. Мне тогда было 12–13 лет, моя детская память отлично сохранила все услышанное и увиденное на встрече с Ермаковым у пионерского костра. Его нам представили как героя… Ему дарили цветы. Боже мой, как нас воспитывали патриотизму! Я ведь и впрямь смотрел на Ермакова с такой завистью!.. Свою „лекцию“ Ермаков закончил особо торжественными словами: „Я собственноручно расстрелял царя и его семью…“ Затем он перечислял всех по имени и отчеству членов Царской Семьи и какого-то придворного дядьку… Ермаков говорил, что основанием для расстрела было личное распоряжение Ленина…»

В тот же вечер у пионерского костра Ермаков рассказал о последних словах Николая…

Написал Ермаков и свои «Воспоминания»… И к тридцатилетию расстрела сдал их в Свердловский партархив.

Я много слышал о ермаковских «Воспоминаниях». Естественно, я их не мог прочесть. Они хранились в спецхране Свердловского партархива. Хотя из читательских писем я уже знал некоторые цитаты из этих «Воспоминаний».

Все это я добросовестно рассказал Гостю. Он только усмехнулся – понял: я не умею слушать. И продолжал:

– Ну что ж, и меня занимала эта борьба за право быть цареубийцей… И вы правы, в 1947 году Ермаков составил «Воспоминания». Но и до этого – при жизни Юровского – он неоднократно писал… – И тут он открыл свой «дипломат» и положил передо мной бумаги.

– Не волнуйтесь и не включайте незаметно магнитофон, тем более что вы не умеете это делать незаметно… Все эти документы я вам оставлю, я их для вас принес. Прочтите сначала первый…

Я начал читать:

«Из краткой автобиографии П.З. Ермакова.

Уральским Исполнительным Комитетом в конце июня 1918 года я был назначен начальником охраны дома особого назначения, где содержался бывший царь Романов и его семья под арестом. 16 июля 1918 года по постановлению Областного Исполнительного Комитета о расстреле бывшего царя Романова я постановление привел в исполнение – сам царь, а также и семья была мною расстреляна. И лично мной самим трупы были сожжены. При захвате белыми Свердловска остатков трупов царя найти не удалось. 3 августа 1932 года».

Он продолжал:

– Как видите, каждое слово в этих нескольких строчках – хвастливый вымысел. Казалось бы, Юровскому было легко открыто, раз и навсегда разоблачить притязания лживого соперника…

Но… с самого начала будто что-то останавливает железного коменданта. Он избегает прямых столкновений с Ермаковым. Вместо этого январским вечером 1934 года он устраивает публичную лекцию для партактива в Ипатьевском доме.

Партактив сидит на стульях Ипатьевского дома (среди них – те два стула, на которых в час убийства сидели Алексей и царица)… Поэт прав – «гвозди бы делать из этих людей».

– …Короче, в лекции Юровский подтверждает свою «Записку». Но что касается притязаний Ермакова, то он как-то очень скромно его урезонивает: «Надо сказать, что отдельные товарищи, как я слышал, стараются рассказывать, что они убили Николая. Может быть, и стреляли, это верно…»

Короче, до самой смерти Юровского Ермаков спокойно излагает свои фантастические бредни. Будто точно знает, что никогда не посмеет Юровский разоблачить его. Будто между ними стоит какое-то обстоятельство, исключающее столкновение друг с другом.

И уже после войны, в конце сороковых годов, это меня очень заинтересовало…

Кстати, кроме «Воспоминаний» о расстреле, Ермаков сдает в Свердловский партархив большую автобиографию… Все это хранится в спецхране, хотя сейчас, я слышал, появилась идея – опубликовать… – И, усмехнувшись, добавил: – Но пока они решатся… Короче, я их тоже принес и тоже вам оставлю…

Что со мной было, когда я их увидел! Наконец, наконец!!! Я мог прочесть то, за чем столько охотился!

– Эта часть называется «Расстрел бывшего царя». Но учтите, здесь не все – здесь только до момента, когда из ворот выехал грузовик с трупами… Окончание я вам отдам позже.

К «Воспоминаниям» Ермакова был подколот отрывок из «Автобиографии»:

«На меня выпало большое счастье произвести последний пролетарский советский суд над человеческим тираном, коронованным самодержцем, который в свое царствование судил, вешал и расстрелял тысячи людей, за это он должен был нести ответственность перед народом. Я с честью выполнил перед народом и страной свой долг, принял участие в расстреле всей царствующей семьи».

И дальше шли воспоминания Ермакова П.З. о расстреле:

«Итак, екатеринбургский Исполнительный комитет сделал постановление расстрелять Николая, но почему-то о семье, о их расстреле в постановлении не говорилось. Когда позвали меня, то сказали: „На твою долю выпало счастье – расстрелять и схоронить так, чтобы никто и никогда их трупы не нашел, под личную ответственность, что мы доверяем тебе, как старому революционеру“.

Поручение я принял и сказал, что будет выполнено точно. Подготовил место, куда везти и как скрыть, учитывая все обстоятельства важности момента политического.

Когда я доложил Белобородову, что могу выполнить, то он сказал: «Сделай так, чтобы были все расстреляны, мы это решили». Дальше я в рассуждения не вступал, стал выполнять так, как это нужно было.

Получил постановление 16 июля в 8 часов вечера, сам прибыл с двумя товарищами – Медведевым и другим латышом, теперь фамилию не знаю, но который служил у меня в моем отряде в отделе карательном. Прибыл в 10 часов ровно в дом особого назначения, вскоре пришла моя машина, малого типа грузовая. В 11 часов было предложено заключенным Романовым и их близким, с ними сидящим, спуститься в нижний этаж. На предложение сойти книзу были вопросы: для чего? Я сказал, что вас повезут в центр, здесь вас держать больше нельзя, угрожает опасность. Как наши вещи, – спросили? Я сказал: Ваши вещи соберем и выдадим на руки, они согласились. Сошли книзу, где для них были поставлены стулья вдоль стены.

Хорошо сохранилось в моей памяти: первого фланга сел Николай, Алексей, Александра, старшая дочь Татьяна, далее доктор Боткин сел, потом фрейлина и дальше остальные. Когда все успокоилось, тогда я вышел, сказал шоферу: «Действуй». Он знал, что надо делать, машина загудела, появились выхлопки. Все это нужно было для того, чтобы заглушить выстрелы, чтобы не было звука слышно на воле. Все сидящие чего-то ждали. У всех было напряженное состояние, изредка перекидывались словами. Но Александра несколько слов сказала не по-русски. Когда все было в порядке, тогда коменданту дома Юровскому дал в кабинете постановление Областного Исполнительного комитета. Он усомнился: почему всех? Но я ему сказал: надо всех, и разговаривать нам с вами долго нечего, времени мало, пора приступить. Я спустился к низу совместно с комендантом, надо сказать, что уже заранее было распределено, кому и как стрелять, я себе взял самого Николая, Александру, дочь, Алексея, потому что у меня был «маузер», им можно было работать. Остальные имели наганы. После спуска в нижний этаж мы немного обождали. Потом комендант предложил всем встать, все встали, но Алексей сидел на стуле. Тогда стал читать приговор-постановление, где говорилось: по постановлению Исполнительного комитета – расстрелять. Тогда у Николая вырвалась фраза: «Так нас никуда не повезете?» Ждать больше было нельзя, я дал выстрел в него в упор, он упал сразу, но и остальные также. В это время поднялся между ними плач, один другому бросились на шею. Затем дали несколько выстрелов – и все упали. Когда я стал осматривать их состояние – которые были еще живы, я давал новый выстрел в них. Николай умер с одной пули, жене дано две и другим также по несколько пуль. При проверке пульса, когда уже были мертвы, то я дал распоряжение всех вытаскивать через нижний вход в автомобиль и сложить, так и сделали, всех покрыли брезентом». (Ф. 221, оп. 2, ед. хр. 774.)

– Я специально дал вам ссылку на архив, чтобы исключить подозрения… – сказал он, когда я закончил чтение.

Но все-таки я проверил. В то время я уже получил письмо от читательницы из Свердловска с выписками из ермаковских «Воспоминаний». Их сделал когда-то ее муж, армейский политработник, которого допустили в секретный архив. Выписки в точности до забавной орфографии совпадали.

Передо мною были подлинные «Воспоминания» одного из главных действующих лиц той чудовищной ночи.

– Не правда ли – странные «Воспоминания», – продолжал мой Гость, – почти каждая деталь – неверна.

Действительно, если «Записка» Юровского и показания остальных свидетелей совпадали – рассказ Ермакова на удивление отличался множеством неточных деталей.

Во-первых, он соединяет себя с Юровским, приписывая себе все, что делал комендант. Но если отбросить этот хвастливый вымысел, то все «Воспоминания» – это перевранный набор общеизвестных фактов. Как только дело касается деталей – начинаются ошибки. Машина прибыла не в 10, а в полночь по старому, то есть – около двух ночи по новому времени. «Маузер» был не только у Ермакова, но и у Юровского, постановление читал Юровский, стульев было только два и т. д…Единственная, видимо, правдивая деталь – это история с включенным мотором грузовика. Что же касается последней фразы Николая, то и она, видимо, очередной вымысел, сам Ермаков в своих рассказах множество раз менял эту последнюю фразу царя. (Здесь я пересказал моему странному Гостю историю с последней фразой царя, о которой сказал Ермаков у пионерского костра.)

– Ну что ж, «не ведают, что творят» – слова, которые Петр Захарович действительно вряд ли мог выдумать… При всем своем буйном воображении! Уж очень он был далек от этих слов… Так что вполне вероятно – это последние слова Николая, которые вдруг всплыли в ермаковской памяти.

К слову «всплыли» сейчас вернемся… Итак, трудно поверить, что человек, который принимал активное участие в расстреле, – не запомнил ни одной правдивой детали и способен лишь перевирать общеизвестные факты… Такое ощущение, будто его там попросту не было, будто он рассказывает со слов других… Или будто все это для него как бы в тумане… и появляется наплывами… Нет-нет, я понимаю, что он там был, но был… – он усмехнулся, – пьян!

Ну конечно, конечно – он был пьян! Как я раньше не понял! Чтобы распалить себя, нагнать революционную ярость? Или – нервы? Не выдержал ожидания? (В ожидании ответа из Москвы задержал Голощекин на пару часов его грузовик.) Или, что всего вероятней, он был пьян просто потому, что в этот день была получка и многие стрелки охраны (как Проскуряков и Столов) напились… Кричащее, яростное зверство Ермакова, докалывавшего в оружейном дыму несчастных девушек, и было продолжением этого хамского, зверского «был пьян».

И я пересказал Гостю еще одно страшное письмо.

Из письма М.Е. Афанасьева (Москва):

«В 20-х годах мой отец работал инспектором пожарной охраны в Рязанской губернии в городе Сапожке. Местный священник рассказал ему некоторые подробности со слов одного из убийц семьи Романовых. Кто был этот умиравший убийца, он отцу не сказал, а грехи умирающему отпустил. Умиравший сказал, что руководитель убийства предлагал им изнасиловать великих княжон. Они были все пьяные, в тот день они получили зарплату. Убивать женщин они не хотели. „Баб не стреляем! Только мужиков!“ Сам этот главный убийца страдал хроническим алкоголизмом. И был в тот день пьян. Они ему кричали: „Так революцию не делают“…»

И опять кашляющий смех Гостя:

– Значит, мой давний друг Петр Захарович пообещал девиц? Нет, не расстрельщикам… тут священник просто не понял – своей лихой братве – верх-исетской дружине пообещал… И, конечно, умиравший в рязанском городе Сапожек не был из цареубийц, он был из ермаковского отряда. Ермаковцы только присутствовали при захоронении трупов, но гордо причисляли себя к убийцам… Я с этим сталкивался. Ну а что касается самой идеи: пообещать изнасилование перед расстрелом – это бывало в те годы… об этом написано и у Мельгунова в «Красном терроре»… кстати, у белых это тоже практиковалось… здесь ничего нового. Ну а то, что Ермаков был пьян… в этом я никогда не сомневался. Именно потому Юровский вынужден был поехать «проконтролировать» погребение трупов… Иначе никогда не посмел бы комендант проверять самого верх-исетского комиссара Ермакова. Вот почему садится Юровский в грузовик везти трупы. И Ермаков с пьяной настойчивостью наверняка тоже в погрузке тел участвовал – ведь это была его работа. Я так понял из бесед с Петром Захаровичем, что он даже на грузовик влез – руководил погрузкой. Но думаю, уже не мог слезть, так и остался в кузове с трупами.

Итак, Петр Захарович в ответственнейший момент революционной истории был, попросту говоря, пьян. Но почему, борясь с ним за честь расстрела, Юровский ни разу не использовал это обстоятельство… даже не намекнул? Щадил честь политкаторжанина? Или что-то ему мешало? Я много раз пытался прощупать самого Ермакова… когда догадываться начал… Но узнать точно ничего не смог. Я про дорогу говорю…

Я никак не мог приноровиться к его манере разговора.

– Я недолго вычислял, где могло что-то случиться с ними обоими: конечно, дорога и грузовик с трупами… Вот тогда и стал я его осторожно расспрашивать про дорогу. А он на самые простые вопросы… Ну, допустим, спрашиваю его: «Стрелки охраны грузовика в кузове ехали или конными?…» Но даже на такой обычный вопрос он каждый раз отвечал по-разному: дескать, ничего не помню, безумный я человек, память пропил… Да, выпить он очень любил. По пивнушкам народ все забавлял рассказами, как он царя убивал. Но и в пивнушке, пьяненький, ни слова про дорогу… Но все же раз… раз… очень он был пьян… Я тогда опять завел свой разговор, а он, как всегда, нес свое: как он всех убил… И, уже уходя, вдруг спросил: «А ты, как я погляжу, не веришь, что они все?…» И ухмыльнулся. А потом добавил: «Все, все погибли!» И вдруг зверем посмотрел.

Перед смертью я его навестил… В мое время в воздухе носилась революционная идея, чтобы к умирающим вместо священника приходил чекист. В конце концов, даже атеистам нужно облегчить свою душу. Но кому же рассказывать, как не учреждению, где положено говорить только правду. Так что в ЧК можно было бы создать специальный корпус – чекистов-священников. Назвать их как-нибудь – «правдособиратели»… Вот в должности «правдособирателя» я побеседовал с Петром Захаровичем… Но – опять ничего!.. Кстати, вы пытались представить ту дорогу и путь грузовика?

Я изучал этот путь. Его пытался восстановить когда-то следователь Соколов – по следам, оставленным страшным грузовиком на влажной от грозовых дождей земле, и по показаниям свидетелей. Но главное – путь царских трупов к их первой могиле оказался подробно описанным в секретной «Записке» коменданта Юровского.

И наконец, два энтузиаста из Свердловска, изучавших историю расстрела, прислали мне карту пути грузовика…

Так соединились все свидетельства… И я увидел…

Грузовик с трупами

Открылись ворота Ипатьевского дома, и шофер Сергей Люханов вывел на улицу грузовик. Было три часа ночи. Грузовик поехал по Вознесенскому проспекту, потом свернул по Главной улице, у ипподрома выехал за пределы города и далее направился по дороге на деревню Коптяки.

Пройдя мимо Верх-Исетского завода, грузовик затем пересек железную дорогу на Пермь и вошел в густой смешанный лес, который тянулся до самых Коптяков. Верстах в трех к северу от Пермской железной дороги грузовик пересек у разъезда номер 120 еще одну железнодорожную линию – горнозаводскую.

Все это были дикие места, никаких строений, кроме железнодорожных будок… Здесь дорога раздвоилась: грузовик свернул к железнодорожному переезду – к будке номер 184. Тут было топкое болотистое место, и метров за сто до будки он застрял в трясине. Люханов пытался выбраться. Но перегрелся мотор. Теперь была нужна вода для мотора и шпалы, чтобы застелить болотце – и проехать топь. К счастью, рядом был железнодорожный переезд у будки номер 184. Люханов вылез из грузовика.

В это время в будке проснулась сторожиха, которую разбудил шум грузовика, буксовавшего в болотце. В дверь постучали, она открыла, увидела шофера Люханова и темнеющий в рассветном небе силуэт грузовика.

Шофер сказал, что мотор «согрелся», и попросил у нее воды. Сторожиха ворчит, и тут Люханов свирепеет: «Вы тут, как господа, спите… а мы вот всю ночь маемся».

Сторожиха видит в открытую дверь фигуры красноармейцев вокруг грузовика и вмиг с готовностью начинает наливать воду для мотора… Потом красноармейцы берут шпалы, сваленные около ее будки, стелят на болотце. И по этому настилу и прошел через болотце грузовик с трупами. Проехав будку, он вошел в лес и три версты лесной дорогой шел до урочища «Четыре брата».

В это время у Коптяков на пригорке стояла застава красноармейцев и отправляла всех жителей обратно в деревню. Другая застава стояла недалеко от будки номер 184, где жила сторожиха. Они никого не впускали на дорогу. Они, видимо, и встретили грузовик и повели его по урочищу «Четыре брата».

Юровский: «Проехав Верх-Исетский завод в верстах пяти, наткнулись на целый табор – человек 25 верховых, в пролетках и т. д. Это были рабочие (члены исполкома совета), которых приготовил Ермаков. Первое, что они закричали: „Что ж вы нам их неживыми привезли“. Они думали, что казнь Р[омано]вых будет поручена им».

Кровавая, пьяная толпа поджидала обещанных Ермаковым великих княжон… И вот не дали поучаствовать в правом деле – порешить девушек, ребенка и царя-батюшку. И опечалились: «Что ж вы нам их неживыми привезли».

Юровский: «Меж тем… начали перегружать трупы на пролетки, тогда как нужны были телеги. Это было очень неудобно. Сейчас же начали очищать карманы – пришлось и тут пригрозить расстрелом…

Тут и обнаружилось, что на Татьяне, Ольге, Анастасии были надеты какие-то особые корсеты. Решено было раздеть трупы догола, но не здесь, а на месте погребения».

Но не все трупы заняли место на пролетках. Не хватало хороших телег. Разваливались телеги. Вот почему продолжает двигаться к шахте грузовик, на нем осталась часть трупов.

Юровский: «Но выяснилось, что никто не знает, где намеченная для этого шахта. Светало. Ком[ендант] послал верховых разыскивать место, но никто ничего не нашел. Выяснилось, что вообще ничего приготовлено не было, не было лопат и т. д.».

Да, никто не знает, куда везти. Вдруг потеряли место. Правда, очень трудно поверить, что местные верх-исетские сподвижники Ермакова потеряли то, что еще вчера так хорошо знали. Но Юровский отгадывает эту дикарскую хитрость: они надеются, что он устал и уедет, – они хотят остаться наедине с трупами, они жаждут заглянуть в «особые корсеты».

Юровский терпеливо ждет. Пришлось им отыскать шахту. И вновь двигается жуткий поезд.

Впереди скачет верный помощник Ермакова, один из командиров ермаковской братвы, кронштадтский матрос Ваганов. Весь этот район совершенно глухой и закрыт от коптяковской дороги высоким лесом. Здесь поезд с трупами и встретил коптяковских крестьян и Ваганов погнал их обратно. Уже поднялось солнце, когда они подъехали к первому повороту с дороги – к безымянной шахте, выбранной Ермаковым и Юровским. И вот здесь провалился грузовик.

Юровский: «Т. к. машина застряла между двух деревьев, то ее бросили и двинулись поездом на пролетках, закрыв трупы сукном. Увезли от Екатеринбурга на шестнадцать с половиной верст и остановились в полутора верстах от деревни Коптяки. Это было в шесть – семь утра».

Грузовик провалился в одну из ям, служивших когда-то для выборки руды. Яма эта прижимала дорогу к большим деревьям, и Люханов не рассчитал и сорвался.

До выбранной шахты оставалось 200 шагов. Пока одни красноармейцы вытаскивают грузовик, другие начали делать носилки – из молодых сосенок и кусков брезента, которым были покрыты трупы. (Обломанные, обструганные ветки вдоль дороги и обнаружило белогвардейское следствие.)

Теперь трупы – на телегах и на носилках – двинулись к шахте.

Юровский: «В лесу отыскали заброшенную старательскую шахту (добывали когда-то золото) глубиной три аршина с половиной. В шахте было на аршин воды…»

Около шахты трупы сложили на ровную глиняную площадку. Юровский: «Комендант распорядился раздеть трупы и разложить костры, чтоб все сжечь. Кругом были расставлены верховые, чтоб отгонять всех проезжающих. Когда начали раздевать одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями, и в отверстия видны были бриллианты. У публики явно разгорелись глаза… Ком[ендант] решил сейчас же распустить всю артель, оставив на охране нескольких человек часовых и пять человек команды. Остальные разъехались».

У шахты, на размокшей от дождей глиняной площадке, лежала Царская Семья, слуги, доктор Боткин.

Уже поднялось солнце, когда трупы раздели и сняли с них те самые корсеты с зашитыми бриллиантами, которые так долго спасали несчастных девушек. И жемчужный пояс, который не спас императрицу…

Юровский: «Команда приступила к раздеванию и сжиганию. На А.Ф. оказался целый жемчужный пояс, сделанный из нескольких ожерелий, зашитых в полотно… Бриллианты тут же переписывались, их набралось около полупуда…»

Одежду сожгли тут же на костре. Голые люди на голой земле лежали у шахты. И, как удавки, на обнаженных телах девушек – шнурки…

Юровский: «На шее у каждой из девиц оказался портрет Распутина с текстом его молитвы, зашитой в ладанки». «Святой черт» был с ними и после смерти.

Из рапорта колчаковскому министерству юстиции:

«От прокурора Казанской судебной палаты Н. Миролюбова…

По свидетельству Кухтенкова, он после освобождения от военной службы принял должность завхоза рабочего клуба… Числа 18–19 июля, часа в 4 утра в этот клуб пришли председатель Верх-Исетского исполкома Совета Сергей Малышкин, военный комиссар Ермаков и видные члены партии большевиков, Александр Костоусов, Василий Леватных, Николай Партин, Сергей Кривцов.

Здесь, в клубе, названные лица таинственно совещались… Вопросы предлагал Кривцов, а объяснения давали Леватных и Партин. Так, Леватных сказал: «Когда мы пришли, они были еще теплые. Я сам щупал царицу, и она была теплая… Теперь и умереть не грешно, щупал у царицы… (в документе последняя фраза зачеркнута чернилами. – Э.Р.). Затем следовали вопросы: как были одеты убитые, красивы ли они?… Про одежду Партин сказал, что они все были в штатском платье, что в одежде были зашиты разные драгоценности, что красивых среди них нет: «У мертвых красоту не узнаешь».

Наконец их прикрыли брезентом. И стали решать. Решили: одежды сжечь, трупы сбросить в безымянную шахту – на дно.

Юровский: «Сложив все ценное в сумки, остальное найденное на трупах сожгли, а сами трупы опустили в шахту. При этом кое-что из ценных вещей (чья-то брошь, вставная челюсть Боткина. – Э.Р.) было обронено…»

Бриллиантов и жемчуга собралось очень много, и за мелочью уже не следили. Устали.

Юровский: «Это (царские драгоценности. – Э.Р.) было похоронено на Алапаевском заводе в одном из домиков в подполье. В 19-м году откопано и привезено в Москву».

Трупы лежали под водой.

Комендант позавтракал на пеньке яйцами. Теми самыми – для мальчика. Когда Юровский поел, он придумал: надо бросить в шахту несколько гранат…

Юровский: «При попытке завалить шахту при помощи ручных гранат, очевидно, трупы были повреждены и от них оторваны некоторые части – этим комендант объясняет нахождение на этом месте белыми (к[отор]ые потом его открыли) оторванного пальца и т. д.».

После чего Ермаков с товарищами поехали в Верх-Исетск, а Юровский позаботился, чтобы драгоценности отправились в Алапаевск. Этой ночью в Алапаевске должны были быть «ликвидированы» Элла и ее товарищи по заключению.

Так в тайнике – в подполе безымянного алапаевского дома – соединятся все драгоценности, снятые с убитых «уральских Романовых»…

Юровский: «Кончив операцию и оставив охрану, комендант часам к 10–11 утра (уже 17 июля) поехал с докладом в Уралисполком, где нашел Сафарова и Белобородова. Комендант рассказал, что найдено, и выразил сожаление, что ему не позволили в свое время произвести у Р[оманов]ых обыск».

На самом деле в Совете Юровский получил жестокий удар, который он скрыл в своей «Записке».

Сын чекиста Медведева: «Утром отец пришел на базар – и от местных торговок услышал подробный рассказ, где и как спрятали трупы Царской Семьи. Такова истинная причина, почему состоялось второе захоронение трупов».

Не удержала языка за зубами ермаковская братва.

Теперь надо было все начинать сначала. Заново искать, думать, где спрятать трупы. Времени уже не было – белые были на пороге.

Юровский: «Комендант узнал от Чуцкаева (председателя горисполкома), что на девятой версте по московскому тракту имеются очень глубокие шахты, подходящие для погребения Романовых… Комендант отправился туда, но до места не сразу доехал из-за поломки машины. Добрался до шахт уже пешком. Нашел действительно три шахты очень глубоких, заполненных водою, где и решил утопить трупы, привязав к ним камни. Так как там были сторожа, являвшиеся неудобными свидетелями, то решено было, что одновременно с грузовиком, который привезет трупы, придет автомобиль с чекистами, которые под предлогом обыска арестуют всю публику. Обратно коменданту пришлось добираться на случайно захваченной по дороге паре… На случай, если не удался бы план с шахтами, решено было трупы сжечь и похоронить в глинистых ямах, наполненных водой, предварительно обезобразив трупы до неузнаваемости серной кислотой.

Вернувшись, наконец, в город уже к восьми часам вечера (17 июля) – начали добывать все необходимое – керосин, серную кислоту. Телеги с лошадьми без кучеров были взяты из тюрьмы…

Отправились только в двенадцать с половиной ночью с 17-го на 18-е. Чтобы изолировать шахты на время операции, объявили в деревне Коптяки, что в лесу скрываются чехи, лес будут обыскивать, чтобы никто из деревни не выезжал ни под каким видом. Было приказано, если кто ворвется в район оцепления, расстрелять на месте».

Захватить пару лошадей у случайно встретившегося крестьянина, пристрелить ненароком зашедшего в зону охранения обывателя – и все во имя светлого будущего.

Тайная могила

В полночь комендант возвращается к шахте…

Сын чекиста Медведева: «Светили факелами. Ваганов, матрос, влез в шахту и стоял внизу во тьме – в ледяной воде. Вода была по грудь. Спустили веревки. Он привязывал трупы и подавал наверх».

И опять комендант увидел в свете факелов всю Царскую Семью…

Юровский: «Меж тем рассвело (это был третий день, 18-го). Возникла мысль: часть трупов похоронить тут же у шахты. Стали копать яму, почти выкопали, но тут к Ермакову подъехал его знакомый крестьянин, и выяснилось, что он мог видеть яму. Пришлось бросить дело, решено было везти трупы на глубокие шахты».

И вновь тронулись трупы. Сначала на телегах, потом на грузовике. И вместе с ними Юровский. Третьи сутки он – рядом с мертвецами, «эвакуируя семью в надежное место».

Юровский: «Т. к. телеги оказались непрочными, разваливались, комендант отправился в город за машинами – грузовик и две легких для чекистов. Смогли отправиться в путь только в девять вечера, пересекли линию ж. д. в полуверсте, перегрузили трупы на грузовик. Ехали с трудом, вымащая опасные места шпалами, и все-таки застревали несколько раз. Около четырех с половиной утра 19-го машина застряла окончательно. Оставалось, не доезжая шахт, хоронить или жечь… последнее обещал на себя взять один товарищ, фамилию комендант забыл, но он уехал, не исполнив обещания.

Хотели сжечь А[лексе]я и А.Ф., по ошибке вместо последней сожгли фрейлину. Потом похоронили тут же под костром останки и снова разложили костер, чтоб совершенно закрыть следы копанья. Тем временем вырыли братскую могилу для остальных. Часам к семи утра яма аршина в два с половиной глубины и три с половиной в квадрате была готова. Трупы сложили в яму, облив лица и вообще все тела серной кислотой, как для неузнаваемости, так и для того, чтобы предотвратить смрад от разложения (яма была неглубока). Забросав землей и хворостом, сверху наложили шпалы и несколько раз проехали – следов ямы и здесь не осталось. Секрет был сохранен вполне – этого места погребения белые не нашли».

В конце своей «Записки» Юровский сделал приписку, где указал место этой тайной могилы:

«Коптяки, в 18 в[ерстах] от Екатеринбурга к Северо-западу. Линия ж[елезной] д[ороги] проходит на девятой версте между Коптяками и Верхне-Исетским заводом. От места пересечения ж. д. погребены саж[енях] в 100 ближе к Исетскому заводу».

Была ли эта могила?

Гость усмехнулся:

– Вы рассказали историю захоронения так, как описал в «Записке» Юровский. Но… ведь был еще один, и не менее важный, свидетель – мой друг Петр Захарович…

И он ведь тоже описал, как происходило захоронение… Так что существует два описания… Правда, в пятидесятых годах на Западе появилось еще одно описание очевидца…

– Вы говорите о брошюре Иоганна Мейера?

– Совершенно справедливо. Это фальшивка, где действуют мифические, никогда не существовавшие люди… Так что рукопись Петра Захаровича – один из двух существующих достоверных документов, принадлежавших перу подлинных участников. Причем не просто участников – распорядителей этого страшного захоронения, если можно назвать «захоронением» ужас, которым они занимались.

После этой тирады Гость опять открыл свой дипломат, и я получил старательно переписанное от руки окончание «Воспоминаний» Ермакова. Вот оно:

«Когда эта операция была окончена, около часа ночи с 16-го на 17 июля 1918 года, автомобиль с трупами направился в лес через Верх-Исетск по направлению дороги в Коптяки, где мною было выбрано место для зарытия трупов.

Но я заранее учел момент, что зарывать не следует, ибо я не один, а со мной еще есть товарищи. Я вообще мало кому мог доверять это дело, и тем паче, что я отвечал за все, что я заранее решил их сжечь. Для этого приготовил серную кислоту и керосин, все было усмотрено. Но не давая никому намека сразу, то я сказал: мы их спустим в шахту, и так решили. Тогда я велел всех раздеть, чтобы одежду сжечь, и так было сделано. Когда стали снимать с них платья, то у «самой» и дочерей были найдены медальоны, в которых вставлена голова Распутина. Дальше под платьями на теле были особо приспособленные лифчики двойные, подложена внутри материала вата и где были уложены драгоценные камни и прострочены. Это было у самой и четырех дочерей. Все это было штуками передано члену Уралсовета Юровскому. Что там было я вообще не поинтересовался на месте, ибо было некогда. Одежду тут же сжег. А трупы отнесли около 50 метров и спустили в шахту. Она не была глубокая, около 6 саженей, ибо все эти шахты я хорошо знаю. Для того чтобы можно было вытащить для дальнейшей операции с ними. Все это я проделал, чтобы скрыть следы от своих лишних присутствующих товарищей. Когда все это было окончено, то уж был рассвет, около 4 часов утра. Это место находилось совсем в стороне дороги, около 3 верст.

Когда все уехали, то я остался в лесу, об этом никто не знал. С 17-го на 18 июля я снова прибыл в лес, привез веревку, меня спустили в шахту, я стал каждого по отдельности привязывать (то есть трупы привязывать), по двое ребят вытаскивали (эти трупы). Когда всех вытащили, тогда я велел класть на двуколку, отвезли от шахты в сторону, разложили на три группы дрова, облили керосином, а самих (то есть трупы) серной кислотой. Трупы горели до пепла и пепел был зарыт. Все это происходило в 12 часов ночи 17-го на 18 июля 1918 года. После всего 18-го я доложил. На этом заканчивая все. 29.10.47 г. Ермаков».

Я спросил его:

– Могу ли я опубликовать это?

Гость как-то равнодушно пожал плечами:

– Мне все равно. Я стар… скоро, скоро я увижусь с ними… так что перед уходом с удовольствием все вам оставляю. (Эти хранившиеся тогда в спецхране «Воспоминания» Ермакова были вскоре опубликованы мною все в том же «Огоньке».)

– Опасной вы темой занялись, – продолжал он, – съест она вашу жизнь, как мою съела… Однако к делу… Я разочарован вашим вопросом. Я на вашем месте заинтересовался бы совсем другим… Опуская обычное хвастовство Петра Захаровича, когда он привычно приписывает себе все, что делали другие, – обратите внимание на главное: по Ермакову, никакого второго погребения не было – трупы сожгли недалеко от Коптяков… Здесь у него совершенное разночтение с Юровским, причем в важнейшем факте – существует ли могила. И здесь Ермаков повторяет то, к чему пришел Соколов: могилы не существует – тела Семьи исчезли в пламени костра… Грешным делом, я подумал: а может, Петра Захаровича за пьянство просто не взяли на второе захоронение? Нет, Юровский, рассказывая про события 18 июля, ясно пишет в «Записке»: «Тут к Ермакову подъехал его знакомый крестьянин». Значит, присутствовал Ермаков и видел все до конца. Тогда что же?… Вот почему я его все пытал, а он в ответ одно и то же: «Сожгли трупы».

Вот почему и возникла моя встреча с третьим.

«Харон»

В 1943 году, когда я его впервые увидел, – третий жил в Перми, тогда это был город Молотов… Я так его и называл: «товарищ Харон». Но он не смеялся. Даже когда объяснил ему, что Харон – это перевозчик в царство смерти у греков. Он никогда не смеялся и никогда не говорил на интересующую нас тему. Я увидел его в 1953-м, незадолго до смерти. Он был сухонький старичок, мал росточком, нос тонкий, хищный, волосики реденькие, в жалкой ушаночке и истертом зимнем пальтишке ходил наш Харон… В ужасной хибаре, в крохотной комнатушке жили бывший водитель грузовика с царскими трупами, а за занавеской – его младший сын с женой. Хибара эта находилась на улице 25 Октября… Там он и умер… На улице имени своей Революции в грязном бараке умер этот старый большевик…

Вы уже поняли, о ком я собираюсь рассказать? Сергей Иванович Люханов – третий свидетель той ужасной дороги… Биография у него прелюбопытная… В отличие от всех цареубийц он никогда не упоминал о своем участии в великой пролетарской миссии цареубийства, не боролся ни за какие выгоды. Более того, его сын мне рассказал, что он никогда не упоминал, что был в Екатеринбурге в 1918 году. И вообще, за все наши встречи он мне так ничего и не рассказал. Ох как трудно было говорить с этим молчальником. Помню, я в ресторан его позвал, он весь вечер просидел молча, потом взял счет, который я оплачивал, и сказал: «Жаль, я мог бы жить на это целый месяц…» И ушел. Все, что я узнал о нем, узнал от младшего сына… Алексеем сына звали, как наследника – вот он мне и рассказал о папаше. Оказывается, дожив до 80 лет, его отец не получал даже пенсии – сын объяснил, что, дескать, Сергей Иванович не знал. Странно. Большевик с 1907 года не знает, что в стране победившего социализма старикам положена пенсия… Много в его жизни было странного. К примеру, эти постоянные переезды из города в город. Сразу же после расстрела он покидает Екатеринбург вместе с отступающими большевиками. Но после возвращения в Екатеринбург советской власти Сергей Иванович в город не возвращается. Он уезжает в город Осу, но вскоре покидает и этот город. И дальше частая смена мест, он будто мечется по Уралу – меняет места… только немного освоится с местом и, глядь, от выгодной должности отказывается – и в путь! Он будто чего-то боится. Но самое интересное – его взаимоотношения с женой Августой.

Августа – учительница, родная сестра бывшего коменданта Ипатьевского дома Авдеева, – она в 1918 году вступает в партию. Кстати… на кладбище лежит она не под крестом, а под звездой – одной из первых на екатеринбургском кладбище… И вот эта «идейная и атеистка» вскоре после расстрела уходит от Люханова. Она возвращается в Екатеринбург, где в 1921 году умирает от тифа в партийной должности управляющей детскими домами. Перед смертью она прощает мужа, – так мне рассказал его сын Алексей.

Итак, наш Харон сделал нечто такое, отчего она ушла с четырьмя детьми! И за что пришлось ей прощать его перед смертью?

(Причем «страстная любовь к другой» исключается – только через два года он женится в следующий раз.) Нет, здесь было что-то иное, чего не выдержала «идейная» сестра бывшего коменданта Ипатьевского дома Авдеева… И, видно, боясь того, что сделал, Люханов и метался по стране. А потом так затаился, что боялся даже получать пенсию… Я видел его фотографию 1918 года – барин… И последнюю – жалкий нищий старик.

Секрет двоих

– Но хватит недомолвок, – усмехнулся Гость. – Я расскажу вам то, что, по-моему, подчеркиваю – по-моему, случилось…

Это могло произойти только в одном месте, когда грузовик подъехал к железнодорожной будке номер 184, где спала сторожиха. Подъехал и застрял. Где-то недалеко от этой будки (так написал Юровский) их должна была ждать застава из ермаковских людей. К тому времени Ермаков должен был спать пьяным сном – развезло его на тряской дороге… Юровский будит его… и они идут разыскивать ермаковский отряд. В это время шофер Люханов направляется в будку будить сторожиху – просить воду для перегревшегося мотора.

Остается застрявший грузовик и сопровождающие красноармейцы. Сколько их? Скажем уклончиво – трое или четверо. И полутьма рассвета.

Вы обстановку представляете?… Белые город должны взять. С советской властью, казалось, навсегда будет покончено. Офицеры за Царскую Семью вешать будут. Так что в грузовичке ехать им непросто было. Все-таки под брезентом убитая Царская Семья лежит… И вот пока Ермаков спал мертвецки пьяным сном, они, видимо, и услышали… эти стоны из-под брезента…

Надеюсь, вы знаете, что после расстрела некоторые из Романовых оказались живы и их пришлось достреливать и докалывать. Но добили тех, кто был в сознании… легко вообразить, что кто-то… допустим, двое… были только ранены и были без сознания. И сознание вернулось к ним в этом жутком грузовике… Что было дальше? Когда осовевший от пьяного сна Ермаков удалился с Юровским в лес искать своих людей, а Люханов отправился будить сторожиху – вот тогда-то и могло случиться.

У оставшихся у грузовика красноармейцев появился шанс… Участие в страшном деле обрекало их на смерть, а тут – спасти кого-то из Семьи!.. Сговорились ли они, когда стоны услышали? Или поняли друг друга без слов?… Как они стащили двоих недостреленных с грузовика? Как отнесли их в лес… кругом был глухой лес… Видел ли это Люханов из окна будки? Или не видел, продолжая браниться со сторожихой?… Все это я могу только предполагать. Как и дальнейшее: сбежали сразу эти красноармейцы? Скорее, нет. Подозрительно было бы. Вероятно, вернулись к грузовику и начали стелить шпалы на болотце. А потом явились Ермаков и Юровский: нашли они ермаковских людей.

Что было дальше с красноармейцами? Сумели ли они сбежать по дороге к шахтам?… И вернуться в лес к спасенным? Умерли ли спасенные сразу – там же, в лесу? Или действительно удалось кому-то выжить и те звезды, которые, очнувшись в телеге, увидела та, которая звала себя Анастасией, – были звезды той невозможной ночи?… И что сказал Юровский Ермакову, когда, перегружая тела с грузовика на телеги, он обнаружил, что нету двух мертвецов. И ужас Ермакова, сразу протрезвевшего! Но у них уже не было времени искать исчезнувших двух мертвецов. Белые стояли на пороге. Надо было довершать сделанное – уничтожать оставшиеся трупы… А Люханов? Он – в кабине, он вроде ничего не видел… Он ни при чем… И люди Ермакова, которые были весело-пьяны и, конечно, ничего не заметили… почти всех их сразу отослали, как пишет Юровский. Только самых верных оставили… Такова была общая тайна двух претендентов на «честь расстрела…». Так вдвоем они укрыли «недостачу» двух трупов. Только вот фотоаппаратом Юровскому не удалось воспользоваться – двух трупов не хватало – он ведь съемкой наверняка мечтал «ликвидацию» завершить!

– Съемкой?!

– А как же, он ведь был фотограф. Как он мог не запечатлеть «величайший исторический момент»?! Он ради этого момента, можно сказать, жил. Тем более что в комендантской у него лежал конфискованный фотоаппарат, принадлежавший Александре Федоровне! Царским аппаратом снять расстрелянную Царскую Семью…

И то, что он фотоаппаратом не воспользовался, – еще одна улика…

– Но почему вы все время говорите о двоих?

– Читайте внимательно опубликованную вами же «Записку» Юровского. Он там пишет – на трех дочерях были «бриллиантовые лифы»… А четвертая что ж? Почему на четвертой не было? – Гость засмеялся. – Не хватило? Или история с Алексеем? Ведь с двух шагов в него стреляли, а застрелить не могли.

Вряд ли так уж разнервничался чекист Никулин, что с двух шагов попасть не мог. Значит, и на Алексее – «бриллиантовая защита» была и спасла его. Он тоже был «бронированный». В этом причина «странной живучести»! Но ничего не пишет об этом Юровский… Почему? Потому что Алексея не раздели! Если б его раздели, то наверняка тоже нашли бы ладанку Распутина! Не могла царица сына без ладанки его спасителя оставить. А Юровский пишет только о ладанках на царских дочерях. Значит, точно не раздели… может, Бога побоялись? Смешно, да? Но тогда почему?

А вот вам и ответ – он в конце «Записки» Юровского. Сжигают только двоих: Алексея и некую особу женского пола. Почему двоих? И почему остальных не сжигают? Или: если остальных не сжигают, то почему именно этих двоих сжигают? И почему не сжигают Николая? Ведь это сделать куда важнее!

Он снова засмеялся.

– А все потому же: двух трупов не хватало: мальчика и девушки… И бриллиантов, которые на них были, тоже не хватало. Вот почему Юровский придумал написать, что двоих сожгли – мальчика и особу женского пола. Итак, кто была эта особа женского пола?… Демидова, как пишет Юровский? Но они могли перепутать в безумии той ночи. И, может, та якобы сожженная женщина была не Демидова?

Во всяком случае, после появления Анастасии в Берлине в Екатеринбурге появляются подозрительные показания друга Ермакова – Сухорукова… В этих показаниях он тоже утверждает, что видел, как сожгли два трупа – Алексея и… Анастасии! Уже не Демидовой, как написал Юровский, а Анастасии!..

А Люханов, конечно, видел, как двоих с грузовика сняли… И задержался – переругивался со сторожихой, чтоб их унести успели. У него ведь сынишку младшего Алексеем звали тоже… Сын сказал, что он любил повторять: «Бог все может»… Жене, видно, потом он все рассказал… Долго молчал и не выдержал – рассказал… Но сестра коменданта Авдеева не смогла его понять! Она была человек идеи. Как Юровский, как все они… Максимум, что она смогла – не донести на отца четверых своих детей. Но жить с ним – не могла. Так он потерял идейную Августу… Но, видимо, страдание в смертный час что-то ей приоткрыло. И она его простила…

Помолчали. Я сказал:

– Но в белогвардейском следствии кто-то рассказывает со слов кого-то из ермаковских людей, будто видел у шахты труп Алексея?

– Вот именно: кто-то рассказывает со слов кого-то… Перед его уходом я показал ему письмо из Челябинска:

«Я лично знал тов. Ермакова и неоднократно слышал от него, что трупы были сожжены, причем он лично принял участие в этой акции, „чтобы они не стали предметом фальшивого поклонения“.

– Возможно, – сказал Гость, – мысль о двух недостающих трупах в могиле не давала ему покоя. И он распространял слухи, что никакой могилы вообще не существует, что все Романовы сожжены… Хотя, как работник органов, которым все дозволено, он смог сделать и это: вскрыть могилу и организовать сожжение. Объяснить это было ему легко: чтобы могила Романовых и впоследствии не могла стать местом «фальшивого поклонения» и чтобы не осквернять прахом тирана землю Революции. Это было тогда принято: например, труп расстрелянной Каплан сожгли в бочке… Короче, только вскрытие могилы может ответить на все эти вопросы.

Кстати, тревожился и Юровский – видимо, слухи об Анастасии заставили его действовать. Именно в 1920 году, когда появилась в Берлине эта загадочная «чудом спасшаяся», он передает историку Покровскому свою «Записку», смысл которой – «погибли все»…

– Неужели вы… при ваших, видимо, больших возможностях не пытались проверить и вскрыть могилу, указанную Юровским? И открыть загадку?… Ведь вы знали, где она?…

Он усмехнулся, потом сказал:

– Пытался я или нет, но это ужасное место, поверьте… и прежде туда должен прийти священник… Как всех тянет эта могила!.. В 1928 году Маяковский приехал в Свердловск и тотчас захотел увидеть могилу Царской Семьи. Тогда председателем Уралсовета был некто Парамонов… его, конечно, потом репрессировали, но редкий случай: не расстреляли, и он после реабилитации вернулся живым… Он рассказывал мне, как возил Маяковского… Это был его любимый рассказ – как он искал на «месте сожжения» памятные зарубки на березе… В тот день, когда он привез Маяковского, был сильный мороз, деревья заиндевели, и он долго искал их, но все же нашел зарубки. Так что учтите – в 1928 году глава тогдашнего Урала называл могилу «местом сожжения трупов»… (Кстати, насчет зарубок на березах и Парамонове – все подтвердилось потом в полученном мною письме. – Э.Р.)

Из письма литературоведа И.А. Шерсток (Фрунзе): «Когда я работал над кандидатской диссертацией о Маяковском, Парамонов рассказал мне, как у него дважды был Маяковский и как они ездили к месту последнего пристанища последнего русского императора… Парамонов говорил, что в стихотворении „Император“ о царской могиле Маяковский допустил ошибку, утверждая, что император зарыт „под кедром“. Он зарыт у трех берез. Я спросил его, а где это место? Он ответил, что осталось два человека, которые его знают: он, Парамонов, и еще один человек, которого он не назвал. Запомнилась мне фраза Парамонова: „Никому это знать не положено, – и добавил: – Чтобы не было шествий к нему…“

Уже уходя, мой Гость сказал:

– Вся наша история – будто полемика с Достоевским. Начиная с вопроса Алеше Карамазову: «Если для возведения здания счастливого человечества необходимо замучать всего лишь ребеночка, согласишься ли на слезе его основать это здание?»… Одному Алеше задали вопрос и при помощи другого убиенного Алеши ответили… – Он помолчал. – Но одно все-таки ясно: он к нам возвращается. Я переспросил.

– Я говорю о Государе-императоре. Впрочем, это банальная история… Когда убивали Семью, эти глупцы уже предвосхитили его возвращение… «В моем конце мое начало» – эти слова когда-то вышила его родственница Мария Стюарт…

Кстати, после того как этой родственнице отрубили голову и понесли вон обезглавленное тело, ее широкое платье зашевелилось, и оттуда с лаем выскочила крохотная собачонка. И вот точно такая же собачонка – той же самой породы – через несколько столетий окажется спрятанной, и так же во время убийства, в рукаве потомицы Марии Стюарт – великой княжны. Все, все возвращается…

«В моем конце мое начало»… Жертвоприношение… Он это знал, последний царь?…

Конечно, я попытался проверить рассказ Гостя… Удалось отыскать в Перми уже престарелого сына Сергея Люханова – того самого Алексея, тезку наследника…

В тесной, убогой комнатушке, где жил и умер шофер страшного грузовика, со слов Алексея была записана биография его отца. Вот она.

«Мой отец, Сергей Иванович Люханов, родился в 1875 году в Челябинской области, в крестьянской семье. Образование 4 класса. С 1894 года работал на мельнице братьев Степановых.

В 1900 году переехал в Челябинск, где работал до 1916 года в товариществе «Братья Покровские» – заведующим электрической телефонной станцией… Работал он и личным шофером Покровских и бывал с ними в Петербурге. В 1899 году он женился на Августе Дмитриевне Авдеевой (она была его на 4 года моложе, закончила гимназию и работала учительницей).

В 1900 году родился старший сын Валентин, который вместе с отцом служил в охране Ипатьевского дома. Потом Владимир, Алексей (в 1910 году) и дочь Антонина. В 1907 году отец вступил в партию большевиков. Летом 1916 года он устроился работать на фабрику братьев Злоказовых машинистом. Позже туда из Челябинска приехал брат Августы – Александр Авдеев, будущий комендант Ипатьевского дома. Люханов устроил его на фабрику помощником машиниста, делал за него всю работу, так как сам Авдеев делать ничего не умел.

О екатеринбургском периоде жизни отец никогда не вспоминал и не рассказывал».

После сдачи Екатеринбурга, в 1918 году, Люхановы уехали в город Оса Пермской области, где Сергей Иванович устроился работать на электростанцию.

«Вскоре моя мать с ним из-за чего-то расходится. В 1921 году, со всеми детьми, она возвращается в Екатеринбург и работает там заведующей детскими домами. 23 марта 1924 года она умирает от тифа. Умирая, она попросила передать Сержу (так она называла отца), что она была неправа. Старший сын ее просьбу не выполнил, и только незадолго перед смертью Сергей Иванович узнал от меня о последних словах матери. Переданное его очень взволновало, и он очень был расстроен, что узнал об этом только в конце жизни.

Августа Дмитриевна похоронена в Свердловске на Михайловском кладбище. После смерти матери я был отдан в детский дом, а сестру Антонину забрал в Москву дядя – Авдеев.

С 1918-го по 1926 год отец работает в городе Оса. Был заведующим электростанцией. В 1923 году он женился второй раз на немке, учительнице немецкого языка Галине Карловне (умерла в 1928 году). С 1926 по 1939 год отец много раз переезжал – работал по разным городам Урала, но всюду работал механиком. Наконец в 1939 году перебрался в город Молотов, во время войны работал там на заводе имени Сталина (сейчас завод имени Свердлова). После войны и до 1952 года работал слесарем в инфекционной больнице города Перми. Работал много и безотказно, постоянно чинил всякую домашнюю утварь работникам больницы. (Больше рубля за работу никогда не брал). Работал до 80 лет и не подозревал, что ему полагается пенсия. Был очень молчалив, говорил редко. С 1944 года жил вместе со мной и моей второй женой в комнате на улице имени 25 Октября, дом 30. Умер в 1954 году и похоронен на старом кладбище в городе Перми».

Все это было почти дословным повторением того, что уже рассказывал мой Гость. На расспросы о Госте Алексей отвечал смутно: «Вроде кто-то приезжал… Точно не помню!»

Вот все, что смог рассказать восьмидесятилетний Алексей Люханов. На прощание отдал все оставшиеся у него документы отца. Среди них «Удостоверение», выданное Сергею Люханову «товариществом братьев Покровских» в 1899 году, украшенное царской медалью с профилем того, чей труп вез он на своем грузовике. И фотокарточки отца. Одна из них, последняя, где бывший шофер грузовика – маленький, жалкий старичок.

Больше моего Гостя я никогда не видел, но часто думаю о нем. И о том, что он мне рассказал… Слишком увлекательно все это… Как правило, правда так скучна…

Хотя иногда мне кажется, что Гость знал много больше, чем мне рассказывал… И тогда я вспоминаю шекспировское: «Есть многое на свете, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам».

Во всяком случае, я вспомнил своего странного Гостя, когда получил одно письмо. Писала врач-психиатр Д. Кауфман (Петрозаводск):

«Речь пойдет о человеке, который некоторое время находился на лечении в психиатрической больнице г. Петрозаводска, где я работала ординатором с сентября 1946 года по октябрь 1949 года после окончания Второго Ленинградского мединститута, ныне санитарно-гигиенический институт… Контингент наших больных состоял как из гражданских лиц, так и из заключенных, которых нам присылали в эти годы для лечения или для прохождения судебно-психиатрической экспертизы…

В 1947 или 1948-м году в зимнее время к нам поступил очередной больной из заключенных. У него было состояние острого психоза по типу истерической психогенной реакции. Сознание его было неясным, он не ориентировался в обстановке, не понимал, где находится… Размахивал руками, порывался бежать… В бессвязных высказываниях наряду с массой других выразительных восклицаний два или три раза промелькнула фамилия Белобородова, на которую мы вначале не обратили внимания, так как она нам ни о чем не говорила. Из сопроводительных документов… стало известно, что в лагере он находится уже давно, что состояние психоза у него развилось внезапно, когда он пытался защитить женщину (заключенную) от побоев охранника. Его связали и, естественно, «обработали». Хотя видимых телесных повреждений при поступлении в больницу, насколько помню, у него не было отмечено. В документах его был указан год рождения 1904-й, что же касается его имени и фамилии, я их не могу вспомнить точно. Варианты, которые я припоминаю, следующие: Филиппов Семен Григорьевич, или Семенов Филипп Григорьевич. Через один – три дня, как это обычно бывает в таких случаях, проявление острого психоза полностью исчезло. Больной стал спокоен, вполне контактен. Ясное сознание и правильное поведение сохранялось впоследствии в течение всего срока его пребывания в психбольнице. Внешность, насколько сумею передать, у него была такая: человек довольно высокого роста, полноватый, плечи покатые, сутуловат… Лицо удлиненное, бледное, глаза голубые или серые, слегка выпуклые, лоб высокий, переходящий в лысину, остатки волос каштановые с проседью…»

(Далее она рассказывает, как больной стал откровенен с нею.)

«Итак, нам стало известно, что он был наследником короны, что во время поспешного расстрела в Екатеринбурге отец его обнял и прижал лицом к себе, чтобы он не видел наведенных на него стволов. По-моему, он даже не успел осознать, что происходит нечто страшное, поскольку команды о расстреле прозвучали неожиданно, а чтения приговора он не слышал. Он запомнил только фамилию Белобородова…

Прозвучали выстрелы, он был ранен в ягодицу, потерял сознание и свалился в общую кучу тел. Когда он очнулся, оказалось, что его спас, вытащил из подвала, вынес на себе и долго лечил какой-то человек…»

Далее шла история его дальнейшей жизни, нелепости, приведшей его в лагерь. Но самое интересное – в конце ее длинного письма.

«Постепенно мы стали смотреть на него другими глазами. Стойкая гематурия, которой он страдал, находила себе объяснение. У наследника была гемофилия. На ягодице у больного был старый крестообразный рубец… Наконец, мы поняли, кого нам напоминала внешность больного – известные портреты Николая, только не Второго, а Первого. И не в гусарском мундире, а в ватнике и полосатых пижамных штанах поверх валенок.

В то время к нам раз в полтора-два месяца приезжал консультант из Ленинграда… Тогда нас консультировал С.И. Генделевич, лучший психиатр-практик, которого я встречала на своем веку. Естественно, мы представили ему нашего больного… В течение двух-трех часов он «гонял» его по вопросам, которые мы не могли задать, так как были несведущи, и в которых он оказался компетентным. Так, например, консультант знал расположение и назначение всех покоев Зимнего дворца и загородных резиденций в начале века. Знал имена и титулы всех членов Царской Семьи и разветвленной сети династии, все придворные должности и т. д.

Консультант знал также протокол всех церемоний и ритуалов, принятых при дворце, даты разных тезоименитств и других торжеств, отмечаемых в семейном кругу Романовых. На все эти вопросы больной отвечал совершенно точно и без малейших раздумий. Для него это было элементарной азбукой… Из некоторых ответов было видно, что он обладает более широкими познаниями в этой сфере… Держался он как всегда: спокойно и достойно. Затем консультант попросил женщин выйти и осмотрел больного ниже пояса, спереди и сзади. Когда мы вошли (больного отпустили), консультант был явно обескуражен, оказалось, что у больного был крипторхизм (неопущение одного яичка), который, как было известно консультанту, отмечался у погибшего наследника Алексея. Мы этого не знали…

Консультант разъяснил нам ситуацию: существует дилемма, и нужно принять общее решение – либо поставить диагноз «паранойя» в стадии хорошей ремиссии с возможностью использовать больного на прежних работах по месту заключения, либо признать случай неясным, требующим дополнительного обследования в больнице. Но в этом случае мы обязаны тщательно мотивировать свое решение в органах прокурорского надзора, который непременно пришлет следователя по особо важным делам из Москвы… Взвесив эти возможности, мы сочли за благо для больного выставить ему окончательный диагноз – паранойя, в котором совсем не были уверены, и вернуть его в лагерь… Больной был согласен с нашим решением о возвращении в лагерь (разумеется, диагноз ему не сообщили), и мы расстались друзьями…»

Письмо врача Д. Кауфман было столь красочно, что я подумал – не стал ли я жертвой мистификации.

И я проверил. Опубликовал письмо в «Огоньке». Вскоре пришел отклик из той больницы. Писал заместитель главного врача В.Э. Кивиниеми, который отыскал историю болезни этого пациента, находившуюся в архиве больницы. Вот что он пишет:

«Итак, у меня в руках история болезни номер 64 на Семенова Ф.Г. 1904 года рождения, поступившего в психиатрическую больницу 14.01.49 г. Красным карандашом помечено „заключенный“… Выбыл из больницы 22.04.49 г. в ИТК номер 1. (Имеется расписка начальника конвоя Михеева.)

В больницу Семенов поступил из лазарета ИТК (исправительно-трудовой колонии. – Э.Р.). В направлении врача… описывается острое психотическое состояние больного и указано, что Семенов все время «ругал какого-то Белобородова». В психиатрическую больницу поступил в ослабленном физическом состоянии, но без острых признаков психоза… С момента поступления был вежлив, общителен, держался с достоинством и скромно, аккуратен. Врачом в истории болезни отмечено, что он в беседе не скрывал своего происхождения. Манеры, тон, убеждение говорят за то, что ему знакома была жизнь высшего света до 1917 года. Семенов Ф.Г. рассказывал, что он получил домашнее воспитание, что он сын бывшего царя, был спасен в период гибели семьи, доставлен в Ленинград, где жил какой-то период времени, служил в Красной Армии кавалеристом, учился в экономическом институте (по-видимому, в городе Баку), после окончания работал экономистом в Средней Азии, был женат, имя жены Ася, затем говорил, что Белобородов знал его тайну, занимался вымогательством… В феврале 1949 года был осмотрен врачом-психиатром из Ленинграда Генделевичем, которому Семенов заявил, что у него нет никакой корысти присваивать чужое имя, что он не ждет никаких привилегий, так как понимает, что вокруг его имени могут собраться различные антисоветские элементы и, чтобы не принести зла, он всегда готов уйти из жизни. В апреле 1949 года Семенову была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, он был признан душевнобольным, подлежащим помещению в психиатрическую больницу МВД. Последнее следует рассматривать как гуманный акт по отношению к Семенову для того времени, так как есть разница между лагерем и больницей. Семенов положительно относится к этому…»

К этому посланию было приложено письмо странного пациента жене Асе.

Через некоторое время мне позвонил старик, бывший заключенный. Оказывается, в его лагере сидел загадочный Семенов, и все звали его «сын царя», и все в это совершенно верили…

По моей просьбе в ЦГАОР сделали ксерокс нескольких страниц хранящегося там дневника Алексея 1916 года.

Вместе с письмом, которое в 1949 году из больницы отправил странный пациент жене Асе, я пришел в Институт криминалистики… Они старались помочь, но… Но документы оказались несопоставимы: письмо Асе, написанное изысканным, изощренным почерком, и дневник тринадцатилетнего Алексея с его неровными каракулями.

Так что не смогли сказать ни «да» ни «нет».

Эпилог. Судьбы участников расстрела

Лукоянов

Он отсутствовал во время расстрела, не было его и когда хоронили царские трупы. Буквально накануне «ликвидации Романовых» председатель Уральской ЧК Ф.Н. Лукоянов вдруг отбыл в Пермь – перевозить архив ЧК. Да, глава всей Урал-ЧК, руководитель «особого задания» не присутствовал при исполнении этого задания! Не смог перебороть себя, не смог присутствовать?

Во всяком случае, он так и оставался в Перми во время страшной казни.

Вскоре, в 1919 году, Ф.Н. Лукоянов заболел тяжелым нервным расстройством. И мучился им всю жизнь.

Бывший председатель Уральской ЧК умер в 1947 году – накануне тридцатилетия Ипатьевской ночи. Юбилея он не пережил. Похоронен на родине в Перми.

Юровский

В тридцатых годах в лагеря и на смерть отправлялись один за другим виднейшие партийцы. В 1935 году пришла очередь и его семьи. Красавица Римма, любимица комсомола, была арестована и отправлена в лагерь. Он было бросился за помощью к Голощекину, но и тот ему помочь не смог.

Теперь он должен был доказать: партия – его семья.

И если партии нужна его дочь…

По-прежнему они встречались на квартире Медведева и вспоминали. Все о том же, о расстреле. Больше в их жизни уже ничего не было. Прозаично вспоминали об Апокалипсисе за чашкой чая. И обсуждали, кто все-таки выстрелил первым.

Сын чекиста Медведева: «Однажды! Юровский пришел торжествующий – ему привезли вышедшую на Западе книгу, где было черным по белому написано, что это он – Юровский – убил Николая. Он был счастлив…»

Белобородов

Но никогда на эти посиделки не приходил их прежний друг Саша Белобородов, тогдашний нарком внутренних дел РСФСР. Как и дочь Юровского Римма, Белобородов поддерживал Троцкого. Накануне ссылки Троцкий жил в его квартире. Белобородов был исключен из партии, но покаялся, перестроился и был восстановлен. И занимал большие должности. Из письма Н. Бялер:

«В 30-е годы наша семья жила в Париже в посольстве. Мой отец, Бялер Аким Яковлевич, был секретарем военного атташе.

В 1935 году отец привел домой человека, которого представил как Соколова Николая Алексеевича. Была ли это фамилия настоящая? Не знаю. Приезжали из СССР не всегда под своей фамилией. Почему я его запомнила? Ведь я видела в посольстве и в нашем доме очень много знаменитых в то время людей. Приезжали со своими экипажами Чкалов и Громов, были Тухачевский, Уборевич и Якир… Этого направил в Париж лично Ворошилов. На консультацию к онкологу, которого звали, кажется, профессор Рокар. Мой отец был с ним знаком. Рокар поставил диагноз: рак горла, лечить отказался. Когда об этом доложили Ворошилову, тот приказал: пусть все-таки проведут курс лечения. К Рокару ездил сам посол Потемкин, после чего был назначен курс лечения, в том числе протертая, полужидкая пища 5 раз в день, вот эту пищу готовила Соколову моя мать. Мы с матерью водили Соколова на лечение, гуляли с ним по Парижу, в общем, проводили с ним весь день…

Пишу об этом подробно, чтобы было понятно, почему Соколов был откровенен с моей матерью. О своем близком конце он хорошо знал. Так вот, он рассказал матери, что командовал взводом, который расстрелял царскую семью. Считал, что это грех на его совести… Когда мы вернулись в Москву, отец нам сказал, что Соколов умер в Кремлевской больнице в 1938 году…

Мне мать передала этот рассказ в конце 60-х годов, после смерти отца, так как дала ему слово, что это навсегда останется между ними…»

Почему же атташе Бялер берет у жены слово не рассказывать никогда о знакомстве с таинственным Соколовым? А потому, что неправду сказал он жене о конце «Соколова», ибо решил не пугать жену. Нет, совсем не в больнице, но действительно в 1938 году окончил жизнь этот «командир взвода, расстрелявшего царскую семью».

Впрочем, «командир взвода» – это такой же псевдоним, как Соколов Николай Алексеевич. Хотя последний – псевдоним насмешливый. Ибо мы помним – так звали знаменитого следователя, занимавшегося расследованием убийства Царской Семьи…

Но кто же он?

Выяснить несложно. Этот человек должен был занимать такую должность, чтобы «сам товарищ Ворошилов» – «Первый маршал» заставлял советского посла в Париже хлопотать об этом странном пациенте. Из всех участников расстрела таким мог быть только один – Александр Белобородов. Жестокий Белобородов. Веселый, беспощадный молодой Белобородов, который оставил навсегда лежать в уральских горах пятнадцать Романовых. Теперь – нарком внутренних дел РСФСР и смертельно больной, несчастный человек, с трудом глотавший жидкую пищу, которую подносила ему на ложечке сердобольная женщина… Но это еще не был его конец. Конец его ждал в Москве.

В 1938 году заберут «кремлевского боярина». И в лубянском доме жалкий, бессильный, придерживая спадающие брюки, познает он многое в этот миг… И уже потом, пройдя сквозь все муки ада, отправится уральский Наполеон к той последней стенке… К «пинку под зад».

Так с пулей в сердце встретил двадцатилетний юбилей казни Семьи Александр Белобородов.

Голощекин и Ко

А потом пришла и его очередь.

Длинная вереница титулов товарища Филиппа:

С XII по XV съезд – кандидат в члены ЦК партии, с XV съезда – уже член ЦК. Главный государственный Арбитр при Совнаркоме. И с каждой ступенькой наверх – на ступеньку ближе к смерти.

В 40-х годах и он выполнил всю неминуемую программу «кремлевских бояр»: ГУЛАГ – расстрел и безымянная братская могила – яма, засыпанная землей.

В яме, предназначенной для них Отцом и Учителем, окончили свои дни расстрелянные Дидковский и Сафаров и командарм Берзин. Лишь Толмачев, единственный из руководителей Урал-совета, – успел погибнуть на гражданской войне.

Но, так или иначе все подписавшие приговор о расстреле погибли от пули.

«Но Давид сказал Авессе: не убивай его; ибо кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным?» (1 Цар. 26:9)

А непосредственные палачи?

Все, чьи имена нам достоверно известны, скончались в своей постели.

Ну что ж: «Прости им – не ведают, что творят», – молил в свой последний миг последний царь.

Команда уходит

В 1938-м, в том же году двадцатилетнего юбилея убийства Царской Семьи и в том же самом июле умирал от мучительной язвы другой главный участник – Яков Юровский.

Сын чекиста Медведева: «Отец говорил, что в последнее время у Юровского было плохо с сердцем, сильно переживал за дочь. И не мог ничего сделать. Никак помочь ей не мог».

Да, теория оказалась куда легче практики. А на практике отдать дочь… вот и платил железный комендант и сердцем и язвой. Смертельная язва пожирала его внутренности. И уже зная, что умрет, в тот душный июльский день написал он письмо своим детям.

Окруженный бесконечными мертвецами, с отправленной на муки любимой дочерью, в ожидании гибели ближайших друзей – в страшном 1938 году он пишет своим детям… о прекрасном прошлом, настоящем и будущем.

«Дорогие Женя и Шура! 3 июля по новому стилю мне минет шестьдесят лет. Так сложилось, что я вам почти ничего не рассказывал о себе, особенно о моем детстве и молодости… Сожалею об этом. Римма может вспомнить отдельные эпизоды революции 1905 года: арест, тюрьму, работу в Екатеринбурге.

(Жутковатая фраза! Где тогда могла несчастная Римма вспоминать о годах отца в царской тюрьме? В тюрьме советской, перед которой царская тюрьма ее отца была идиллией, санаторием. – Э.Р.)

В грозе Октября судьба повернулась ко мне самой светлой стороной… много раз видел я и слышал Ленина, он принял меня, беседовал со мной и как никто другой поддерживал меня в годы моей работы в Гохране. Мне посчастливилось близко знать вернейших учеников и соратников Ильича – Свердлова, Дзержинского, Орджоникидзе. Работать под их руководством, соприкасаться с ними по-семейному…

Судьба меня не обидела: если человек прошел три бури с Лениным и ленинцами, он может считать себя счастливейшим из смертных…

Хотя я смертельно устал от моих болезней, мне все еще кажется, что вместе с вами буду участвовать в будущих грядущих событиях, обнимаю вас, целую Римму, жен ваших и внуков моих. Отец».

И, читая это предсмертное письмо, я все время вспоминал другое последнее письмо убитого им и его товарищами доктора Боткина. Эти письма – автопортреты двух миров.

Юровский умирал, достигнув цели: в Музее Революции лежала его «Записка», где было рассказано, что это он застрелил последнего царя. В многочисленных книгах, вышедших на Западе, это подтверждалось. Он мог назвать себя «счастливейшим из смертных».

В 1952 году, совсем немного не дожив до семидесяти, благополучно умер персональный пенсионер Петр Захарович Ермаков. Его именем была названа улица в Свердловске.

В 1964 году скончался Михаил Медведев. Свой «браунинг» незадолго до смерти он сдал в Музей Революции.

Тот самый «браунинг» – номер 389965…

У «браунинга» была история. В самом начале века в Баку начали бороться с провокаторами, засланными в подпольные организации РСДРП. Для этой цели Медведев и приобрел свой «браунинг». В это время в Баку вождь бакинских революционеров Шаумян подозревал Кобу (Сталина) в том, что он – засланный в их организацию провокатор. Но Сталин арестовывается охранкой и исчезает из Баку. Так что вполне возможно: останься Сталин в Баку, и первая пуля из «браунинга» могла достаться будущему революционному царю. Но он вовремя исчез – и «браунинг» дождался последнего царя из рода Романовых.

К 1964 году оставались в живых только двое из бывших в той страшной комнате. Один из них – Г. Никулин. После расстрела судьба была к нему благосклонна.

Из автобиографии Никулина, написанной в 1923 году:

«В 1919 году по приезде в Москву оставлен в административном отделе Московского Совета, где исполнял следующую работу: зав. арестными домами города Москвы, начальника МУРа, заведующего управления принудительными работами и заместителя начальника МУРа».

В 1921 году бывший расстрельщик был переведен на новую работу – стал заведовать конторой государственного страхования. И служащие в конторе страхования очень удивились бы, узнав о недавнем прошлом своего начальника. Впрочем, он никогда о нем не говорил. Даже в автобиографии он не писал о нем. И только авторитет Юровского мог заставить «сынка» подписать то самое заявление в 1927 году – о передаче оружия коменданта в Музей Революции.

После смерти Юровского он окончательно вычеркивает из памяти происшедшее. Он женится второй раз. Его жена – красивая, властная, еще молодая женщина.

Из рассказа А.И. Виноградовой (Москва):

«Мои родители с ним дружили. Он был подтянутый, поджарый, со стройной фигурой. Очень приятный, с хорошим лицом. Он никогда не говорил о расстреле. И жена запрещала его об этом спрашивать… Никулин похоронен на Новодевичьем кладбище, недалеко от моего родителя».

Сын чекиста Медведева: «В конце жизни Никулин заведовал всем водоснабжением Москвы – Сталинской водопроводной станцией. Его жена хвасталась изобильной жизнью: что живут они в отдельном особняке, есть у них даже комната отдельная для собаки. Действительно, у них был огромный пес. Во время этого рассказа в комнате находилась Римма Юровская. Она только что вернулась в Москву после 20 лет лагерей. Ей негде было жить. И она насмешливо сказала: „Вот бы мне поселиться в комнате вашей собаки“…

20 лет просидела любимица екатеринбургского комсомола, всю школу сталинских лагерей прошла она, все прелести светлого будущего, о котором так любил мечтать ее отец, познала. И теперь, без квартиры, без здоровья, потеряв жизнь, – слушала она рассказ о жизни новых богачей, новых хозяев.

И все-таки, кто убил последнего царя?

(Конец одной борьбы)

Однако вернемся к Никулину.

В 1964 году сын чекиста Михаила Медведева, М.М. Медведев, уговорил Никулина записать на радио свои показания.

Это было непросто. Никулин привык «помалкивать» – как приказал им когда-то Вождь и Учитель. И хотя Сталин умер уже 11 лет назад, страх остался навсегда в этих людях…

Все-таки сыну чекиста Медведева удалось уговорить «сынка» Никулина. Сыграла, видно, роль смерть отца Медведева… Никулин почувствовал себя последним, кто мог для истории дать ответ очевидца…

Только недавно по подлинной стенограмме я узнал точное содержание его ответа. Вопросы задавал М.Медведев:

«Вот, я помню, в 1936 году, я еще был маленький, и Яков Михайлович Юровский к нам приходил и что-то писал… Помню, что они что-то с папой уточняли, иногда, как я помню, спорили… Тот первый выстрел в Николая… отец говорил, что он выстрелил, а Юровский говорил, что он выстрелил…»

«А я бы не сказал… – осторожно произнес Никулин, но тут же добавил: – Там ничего разобрать было нельзя. Был залп».

Высказался на эту тему во время беседы на радио и Родзинский: «Михаил Медведев (Кудрин) избрал мишенью Николая…»

Впрочем, он сам не видел расстрела – он рассказывает со слов других цареубийц… Но повторное захоронение Царской Семьи он видел, в нем участвовал. И описал его во всех страшных подробностях…

Все запомнил чекист: как приехали к шахте на рассвете, «как один человек спустился в воду с веревками и тащил трупы из воды… первым вытащили Николая…». Помнит он, «что такая холодная вода была, что лица у трупов краснощекие были, словно живые…». Помнит, как увидел обнаженное тело царя и как поразило его «удивительное физическое развитие Николая… мышцы, торс, живот, руки». Запомнил, как Юровский отправился за серной кислотой в город, а они «ходили в это время в деревню молоко пить…».

Описал в деталях, как создали они эту страшную тайную могилу: «Застрял в трясине грузовик, и мы машину еле вытащили… И тут у нас мелькнула мысль, которую мы осуществили…

Мы решили, что лучше места не найти… Мы сейчас же эту трясину расковыряли… залили трупы серной кислотой… обезобразили… Неподалеку была железная дорога…» Помнит, как они привезли гнилых шпал для маскировки могилы.

Похоронили в трясине только часть расстрелянных, «остальных сожгли…».

Но как только он переходит к сожжению, память тотчас начинает странно отказывать чекисту: «Сколько мы сожгли, точно не помню… и кого, точно не помню…» И он начинает странно ошибаться: «Вот Николая точно сожгли – помню… И Боткина… и, по-моему, Алексея…»

Незадолго до своей смерти, в начале 60-х годов, написал свои «секретные показания о расстреле» и сам чекист Михаил Медведев-Кудрин. И они также хранились в Центральном партийном архиве:

«Юровский читает решение о расстреле… „Так значит нас никуда не повезут?“ – спросил Боткин. Юровский хочет что-то ему ответить. Но я уже спускаю курок. И всаживаю первую пулю в царя… Юровский и Ермаков также стреляют в грудь Николая почти в упор… На моем пятом выстреле Николай II валится снопом на спину…»

Но, видимо, сын Юровского узнал обо всех этих опасных записях.

И в том же, 1964 году в Музее Революции появляется переданная им копия «Записки» отца, где комендант из гроба вновь заявляет: «Я убил последнего царя».

Но Никулин оказался не последним из цареубийц, кто еще жил тогда на белом свете. В том же, 1964 году М.М. Медведев получил письмо из далекого Хабаровска от бывшего лейб-гвардейца и цареубийцы Кабанова. Жив, жив, курилка! Прочитав некролог в «Правде» о своем старом знакомом чекисте Медведеве, он написал его сыну. Так возникла их переписка. И старый чекист-пулеметчик, один из последних свидетелей Ипатьевской ночи, отвечает из Хабаровска на главный вопрос: «Тот факт, что от пули Вашего отца умер царь – это тогда знали все работники Уральской ЧК».

Так продолжалась эта удивительная борьба «за честь расстрела».

В том же, 1964 году, когда записывались на Московском радио последние свидетели гибели Семьи, в Финляндии, на местном православном кладбище, хоронили 80-летнюю монахиню. Была она пострижена, но в монастыре не жила, и обряд пострижения ее в инокини был совершен тайно. Постриглась она, исполняя обет, данный ею еще на родине, в России. После тайной инокини осталось множество удивительных фотографий – Царское Село, дворец в Ливадии – допотопный, канувший в вечность мир. Остались и акварели, писанные рукой последней императрицы, и рисунки последнего цесаревича, и письма царицы и ее детей.

Да, это была она. Перевалив за половину двадцатого века, ушла из жизни Анна Вырубова… И с нею ушла эпоха.

И опять – тайны?

Гора новых читательских писем – мучительных писем. Я все пытаюсь поставить точку в книге. А они все приходят и приходят…

Пишет племянница Елизаветы Эрсберг – комнатной девушки Царской Семьи: «Несколько слов о судьбе тетки после расстрела Царской семьи. Когда Колчак взял Тобольск, Елизавету пригласили на допрос в комиссию следователя Николая Алексеевича Соколова (как оказалось, он был однокашником моего отца по третьей гимназии). С авангардными белыми частями Елизавета прибыла в Екатеринбург. Наняла лодочника, искала трупы в пруду и на каком-то болоте (такую она получила информацию), но ничего не нашла. Потом с миссией Красного Креста проследовала через Дальний Восток, Японию, Америку, Францию в Данию, к матери царя императрице Марии Федоровне. Получила от Марии Федоровны субсидию, далее через Швейцарию и Чехословакию прибыла в Россию в ноябре 1928 года. Впустили ее на родину опять же по личной просьбе моего отца Молотову. На границе Лиза дала подписку о 24-часовой явке в ЧК. Когда она пришла, то дала подписку о неразглашении данных жизни семьи царя и обстоятельств с этим связанных… В 1937 году умер отец, и мы с тетками стали мало общаться…

Теперь об истории подруги тети Лизы – Анны Демидовой, будто бы расстрелянной в Ипатьевском доме.

Нет, история Анны Демидовой не кончилась в день расстрела. И вот почему я делаю этот вывод. Отец любил фотографировать, у нас были в коробке негативы, где были виды загородных парков, а на их фоне фотографии знакомых. Очень много было изображений тетки Елизаветы в обществе Демидовой и других царских служащих. Поэтому я хорошо знала лицо Анны Стефановны и как сейчас вижу ее перед глазами. Среднего роста, полная, с простоватым круглым лицом, с зализанными у висков волосами и кичкой на макушке…

Еще до возвращения в Россию тетки Елизаветы я была вывезена в гости к ее сестре. Чтобы позабавить меня, мне дали альбом в красивом ониксовом переплете – альбом тети Елизаветы. В нем было не менее 10 фотографий Демидовой. Я ее уже узнавала. А вот кто была в этом же альбоме высокая, худощавая, рябая женщина, мне объяснить не могли – дескать, тетя приедет и расскажет. На Рождество 1929 года, когда тетя Елизавета была уже дома, мы приехали к теткам. Я снова попросила альбом и начала его листать, но все фото Демидовой, даже в группах, исчезли или были замазаны. На мой вопрос, где фотография «папиной невесты», тетки зашикали, а когда я осведомилась насчет неизвестной высокой, рябой женщины, Елизавета сказала, что это был очень хороший человек, но она погибла. И заплакала.

Тетки умерли от голода в один день, 12 марта. Их хотели эвакуировать и взяли в ЖАКТ паспорта, но они не поехали. А хлебные карточки без паспорта им не дали. (Так от голода умерла комнатная девушка царицы. – Э.Р.)

История Демидовой выплыла позже. Я работала на заводе ЭРТО (Ленинград, Лермонтовский, 54). В 1968 году к нам в цех номер 17 пришел мастер-техник компрессорных установок Демидов. Я увидела его в первый раз и оторопела – где я видела это лицо? И вдруг осенило – Анна Демидова. Я как-то пошутила в разговоре с ним, что если одеть ему капор, то он сойдет за знакомую даму. И спросила, нет в его роде Анны Степановны Демидовой. Он ответил: не Степановны, а Стефановны, это старшая сестра моего отца. Он рассказал, что Анна Демидова умерла после Отечественной войны. Как описал мне ее Демидов, она была среднего роста, полная, с зализанными волосами, выпивала, курила, из дома не выходила… племянника своего то ли боялась, то ли не любила. Как встретит в коридоре – убегала. По ночам бредила, кричала. Так что брат ее в комнате запирал. Просила я Демидова написать о тетке, он: «Под монастырь подведешь».

Расстрелянная под именем Демидовой по всем описаниям была – высокая… Так кто же она была, та высокая женщина из альбома, которую расстреляли вместо Демидовой?»

Я откладываю письмо… «Вместо Демидовой?» Еще один миф? Или еще одна загадка…

И новое письмо: сведения о странном человеке – Филиппе Григорьевиче Семенове, который считал себя спасшимся Алексеем… Оказалось, этот загадочный человек во времена Хрущева вышел из лагеря, жил в Ленинграде, женился и умер только в 1979 году…

И, умирая, взял с жены слово, что она его перезахоронит рядом с остальной Царской Семьей…

А вскоре раздался звонок междугородной… В трубке послышался кашель, и заговорил знакомый голос… Боже мой, я уже закончил книгу, я уже написал эту строчку, похожую на цитату из романа: «Больше моего Гостя я никогда не видел», – и вот опять этот загадочный человек! Голос произнес без всякого вступления:

– Вчера в одну из больниц города Свердловска, переименованного нынче, как вам известно, опять в Екатеринбург, в морг привезли останки 9 человек. Надеюсь, вы поняли, о ком я говорю?

– Нет, – сказал я, уже догадавшись.

– Да это останки, которые были в могиле, описанной Юровским… Вчера могилу вскрыли.

И в трубке раздались гудки.

Только через несколько дней после этого звонка в газетах появились сообщения: 12 июля в окрестностях деревни Коптяки вскрыта могила, где предположительно захоронены останки Царской Семьи.

И вот Гость опять сидит в моем доме. Он сильно сдал за эти месяцы, видимо, болен, разговор все время прерывался его кашлем, но постоянная саркастическая усмешка – все та же.

– Ну вот, видите… Немного прошло после нашей последней встречи, а сколько событий: Ленинград опять стал Санкт-Петербургом, Свердловск – Екатеринбургом, запрещена КПСС… Да, как совпало: вы окончили книгу о последнем царе одновременно с окончанием эры коммунизма в России…

Итак, могила, описанная Юровским, вскрыта. (Я понял, что вступление окончено и начался рассказ.) Впрочем, первая попытка ее вскрыть была еще в 1979 году…

– Я знаю об этом.

Но, будто не слыша, он продолжал:

– В 1979 году трое свердловских геологов и один московский литератор нашли могилу, описанную Юровским.

Они вынули из могилы три черепа, сделали слепки и возвратили черепа обратно в могилу. Один из черепов с зубным золотым «мостом», по их предположениям, принадлежал Николаю… Обо всем этом они, естественно, хранили молчание. И через 10 лет они впервые рассказали в печати всю историю.

И вот сейчас, через 12 лет, во второй раз вскрывают могилу. Дело в том, что в Екатеринбурге пронесся слух, что Москва решила вскрыть захоронение и увезти останки. И как когда-то Екатеринбург не отдал Романовых Москве при их жизни, так и теперь решил не отдавать после смерти… И вообще, все это напоминало те времена: тогда тайно убили, сейчас тайно выкапывают… солдаты обнесли место работ оградой. Охрана никого туда не пропускала. И как тогда, в июле 1918 года, нынче стояла страшная жара… но в день раскопок могилы пошел проливной дождь…

– Вы присутствовали при этом?

– Мне – необязательно. Мне обязательно знать… Вскрывали варварски, без священника… Было около полуночи, когда они наткнулись на настил из шпал. А потом пошли кости и целые скелеты, черепа с пулевыми отверстиями, со следами ударов прикладами… осколки сосудов от той самой серной кислоты, которая должна была обезобразить трупы «для неузнаваемости», и обрывки той веревки, при помощи которой тела когда-то доставали из первой шахты… Кстати, все это непрерывно снималось тремя камерами… Потом в ящиках от солдатских карабинов торопливо вывезли останки… А на месте могилы осталась яма и быстро заполнилась дождем… Грязная лужа… Потом солдаты забросали ее землей и дерном… В морге местной больницы положили Царскую Семью. Судебно-медицинские эксперты очищали от земли кости, черепа, сушили их, ставили инвентаризационные номера… Мученики, превращенные в археологическую находку… И опять под охраной. – Он замолчал.

– Значит, вы считаете, что это действительно царская могила?

– Я считаю, что обнаружена та могила, о которой написал Юровский. Находятся ли в ней останки Царской Семьи? Или они были сожжены, а это всего лишь лжемогила?… Я думаю, что те, кто создавал это страшное захоронение, постарались, чтобы на сей вопрос ответить было нелегко… Но если все-таки будет доказано, что это – Царская Семья, тогда очень интересны первые итоги экспертизы, сообщенные недавно на пресс-конференции: из 11 расстрелянных в могиле найдено только 9 скелетов.

Останки Алексея и один женский скелет в могиле отсутствуют…

После этого визита я стал получать от него удивительные «подарки». Вся работа екатеринбургской экспертизы была тогда окружена строжайшей секретностью – и тем не менее он прислал мне подробный чертеж расположения трупов в таинственной могиле. А потом на моем столе оказались фотографии найденных царских черепов… Этот череп с пулевым отверстием и есть очаровательная Ольга?… А этот, с проломом на месте носа, – наш герой, последний русский царь?

В очередной раз Гость позвонил мне и сказал:

– Раскопки продолжаются: ищут недостающих двоих, точнее, остатки кострища, где, по утверждению Юровского, были сожжены эти двое. Ищут, потому что рассчитали: не мог он совершенно бесследно сжечь два тела – для этого понадобилось бы слишком много дров, слишком много бензина и слишком много времени. Всего этого у Юровского не было… Но тем не менее кострища пока не нашли. – Он засмеялся. – Двое по-прежнему отсутствуют.

– А если их все-таки найдут?

– Это будет лишь означать, что спасенным двоим не удалось долго прожить, что они все-таки умерли от полученных ран. Или спасители, перевязывая раны, наткнулись на бриллианты и попросту их ограбили, оставив умирать в лесу… А далее легко представить, как трупы обнаружил там мой друг Петр Захарович Ермаков, не находивший себе места после их исчезновения. И, возможно, сам сжег их или попросту где-то закопал за неимением времени… – И опять раздался его смешок.

– Хотя… зная изворотливый характер славного чекиста, не следует исключать и другой вариант: никого не найдя, он мог для страховки сжечь похожие трупы, благо в те годы в ЧК был большой выбор расстрелянных… Так что экспертизе следует быть особенно тщательной…

И опять его новый звонок – и, как всегда, без предисловия:

– Я слышал, вас долго не было в России. Надеюсь, вы в курсе последних достижений экспертизы… Компьютерным совмещением черепов и фотографий установлено на 90 процентов, что два черепа принадлежат царю и царице. Так они объявили.

Ну а для проверки – «фрагменты останков», или, попросту говоря, осколки костей скелетов, отправились в Англию… Там есть Центр криминальных исследований в министерстве внутренних дел Британии… Из костей будет выделена ДНК… ее хотят сравнить с генетическим кодом кого-то из ныне здравствующих представителей английского королевского дома. Они – ближайшие родственники Романовых… Согласились помочь… не захотели помочь им при жизни – помогут после смерти… Кстати, в Москве, в вашем любимом Архиве Октябрьской Революции, который стыдливо именуется нынче Государственный Архив России – нашлись волосы Николая…

Я все это знал. Я знал, что их прах отправился в страну, где в конце прошлого века они были так счастливы. И я уже видел в бывшем Архиве Октябрьской Революции эту папку…

70 лет хранилась в Архиве папка со странным названием: «Конверт с короной и надписью „Аничков дворец“. Внутри папки действительно лежит маленький конвертик с типографской надписью „Аничков дворец“ и тисненой короной.

Но на нем есть еще одна надпись – уже от руки, по-английски: «Волосы Ники, когда ему было три года». И подпись – «Аликс».

В конвертике лежат золотистые кудри маленького Ники…

Как на той первой, его младенческой фотографии.

– И опять загадка, – продолжает Гость. – Есть версия… Но я не хочу его больше слушать. Хватит!

Хватит загадок, хватит воскрешений! Но опять из небытия – призрак Ипатьевского дома, и княжны на коленях у стены… и торчащие из дверей руки с револьверами… и фуражка Государя, откатившаяся к стене… и сам он, упавший навзничь… Господи, помилуй!

Неужели никогда не закончить мне эту книгу?

Примечания

1

Полная библиография и ее обзор будут опубликованы в следующих изданиях.

2

Здесь и далее во всех цитируемых документах, дневниках, письмах, воспоминаниях и т. п. сохраняются стиль, орфография и пунктуация оригиналов. Курсив в цитатах мой. – Примеч. Э.Р.

Content

Эдвард Радзинский
Цари. Романовы. История династии

Последняя из дома Романовых

Домики старой Москвы

Несколько точных дат

Действующие лица: «Орлов со шрамом»

Действующие лица: Она

Действующие лица: Рибас

Действующие лица: Екатерина

Секретный агент в XVIII веке

Два рассказа об одной женщине

Двойные игры в галантном веке

Орлов: Сиятельная любовь

Христенек: Чин майора

Орлов: Последние письма

Франциска фон Мештеде: Призрак свободы

Тюрьма в галантном веке

Голицын Следствие: «Кто она?»

Екатерина в Москве

Голицын: «И все-таки – кто ОНА?»

Голицын: «Кто ОНА? Кто ОНА? Кто ОНА?»

Орлов: Дым отечества

Опять несколько дат

Тайна Княжны Таракановой: Версия

Эпилог Последняя встреча

Александр II

Предисловие Воспоминание о будущем

Вступление «Цезарь, бойся мартовских ид»

Часть первая Великий князь

Глава первая Родословная героя

«Рок суровый»

Походы гвардии на дворец царей Кухарка-императрица

Второй поход гвардии Императрица-нимфа

Открытие прабабушки нашего героя

Третий поход гвардии на дворец – галантный

«Династия, загадочная для самое себя»

Тайна его династии

Страсти по прадеду

Четвертый поход гвардии: табакеркой – государя

Семейный призрак

Престол, которого никто не хотел

Новая тайна

Воскресший император

Глава вторая Наследник престола

Великий бунт воды

Корону перебрасывали, как мячик

Призрак отца Гамлета

Последний поход гвардии на дворец

Декабристы

Заря нового царствования

Открытие государя

Глава третья Империя отца

Создание тайной полиции

Друг государя

Предтеча большевиков

Глава четвертая Как воспитать Цезаря

Николай и Александра

Воспитатель-романтик

«Путешествие» началось

«Все это делалось так скрытно, так порядочно»

Из легенд Царского Села

Встречи с прошлым… и будущим

Царственные погорельцы

Невеста ждала его где-то в Германии

Мы мчались вихрем…

Счастливая семейная жизнь

Таинственный Цесаревич

Либералы в семье Романовых «Эзоп»

Семейный ученый

Насмешник-солдафон

«Мне нужны не умники, а верноподданные»

«Неправильные» евреи

Горе уму!

«Подлец маркиз»

«Зову живых»

Война в вавилоне: воины идут в рай

Финал отцовской империи

Оригинал

Эшафот

Крах

Прозрение

«Держи все! Держи вот так!»

Часть вторая Император

Глава пятая Великое время

Оттепель

Позорный мир

Европейский вельможа

Против кого дружить будем?

Исламские дела: конец великого кавказца

Погода на завтра

Двуликий Янус

Царь-освободитель

Наши либеральные бюрократы

Явление покойного императора

Опасные предзнаменования

«Я так повелеваю! Я так хочу!»

«С сегодняшнего дня… началась новая эпоха»

Конец «медового месяца»

Еще раз о «горе от ума»

И случилось невиданное

Рождение бесов

Кто желал?

Ретроградная партия

«Падший ангел»

И тотчас – поворот!

«Русский витязь»

«Патриотический сифилис»

Тысячелетие России

Янусу приходится глядеть вперед

Глава шестая Разбуженная Россия

Рождение загадочного слова

«Если пишешь, не бойся, если боишься, не пиши»

Самый популярный образ в России

Сердитый молодой человек XIX века

Властитель дум из сумасшедшего дома

Титаны

Пророк возвращается

Роман, «перепахавший» Ленина

Русский че

Великий и испуганный поэт-гражданин

«Но лишь божественный глагол»

Обломовщина во дворце

Глава седьмая Ужасные годы

Гибель «надежды России»

Брачная эстафета

Мартиролог

Тигрица

«Много амбиции, но мало амуниции»

Ад

Каракозов – первая кровь

Попали!

Расправа

Падение великого гражданина

Первая виселица нового царя

Петр IV. Возвращение тайной полиции

Глава восьмая Любовь

«Русский флаг не захотел спускаться»

Великая германия великого Бисмарка

Император уходит в ночь

Она (Платонический роман Дон-Жуана)

Другая

Предсказание цыганки

Польская месть

Часть третья Подпольная Россия

Глава девятая Рождение террора

Путешествие к властителям дум

В гостях у Карла Маркса

1867 год в ноевом ковчеге

Подлинная история и приключения русского дьявола

Поход за деньгами

Провокация и революция

Учебник разрушения общества

Как захватить империю

Народная расправа

Прозрение и ошибка Достоевского

Глава десятая Одинокий дворцовый утес

Зимний дворец: дела иностранные

Петр IV и маленькая иллюзия

И опять иностранные дела

Главная гостья дворцового бала

Глава одиннадцатая Голливудская история

Скандалы в благородном семействе

«Американская танцовщица»

Немного политики

Вор

Ловушка

Расправа

Послесловие к воровской истории

Еще одно послесловие: «нечеловечески красивое лицо»

Глава двенадцатая Небывалый исход

Азиатский капитализм

Зачем шли народники?

Рождение террориста

«Земля и воля»

Балканская война

Наследник и воспитатель

Мир

Фельдмаршал

«Нагло срывают с тебя победный венец»

Выстрел

Они были первыми!

Суд

Пошли часы революции

«Всероссийский суд по совести»

Степняк-Кравчинский

Ангел мести

Кинжал степняка

«Жертва баб и литераторов»

«Скоро честному человеку нельзя будет показаться на улице»

Глава тринадцатая Съезд цареубийц

«Слово – за револьвером и бомбой!»

Опасный провинциал

Наш Робеспьер

Рождение смертников

Битва в «земле и воле»

«Его травили, как зайца»

Показания убийцы

Вот до чего дожили!

Глава четырнадцатая Война с террором

Голос двора

Они

Война с террором

Императрица

Прощание

Ливадийская идиллия

Глава пятнадцатая Таинственный и великий И.К

«Они» съезжаются

Немного предыстории

Курортный парад террористов

Беседы на Антихристовом пруду

Террор – сила бессильных

Динамит – новая технология великого террора

Террористы – партия нового типа

«Народная воля»

Девочка Сонечка

Великий род великой революционерки

Императорский поезд был обречен

Подкоп в Александровске

Обычные будни террористов

Губительный динамит

Вагон превратился в мармелад

Но они не знали главного

Они знали его вагон!

Вопрос к царской полиции

«Возможна ли в этих условиях борьба с новыми варварами?»

«С больной горничной обращаются лучше»

Царь должен умереть от руки рабочего

Обреченные гвардейцы

Адское приданое

Еще один вопрос к полиции

Свершилось!

Взрыв, потрясший Россию

Ад

Ужас 5 февраля

Пророчество Достоевского

Человек-мороз

Наследник

Вождь ретроградов

Партия Аничкова дворца

«Колеблясь над бездною»

Лисий хвост и волчья пасть

Часть четвертая Возвращение царя-освободителя

Глава шестнадцатая Человек со стороны

Слепая охрана

Диктатура совести

Усмирение России

О, горе наше!

Секрет Полишинеля

Императрица умирала

Загадка великой речи Достоевского

«Нет воли, кроме царской»

Первый «Распутин»

Накануне главного деяния

Сюрприз под мостом

Сюрприз в Крыму

Великий проект

Завещание

Напряжение нарастает

«Держал себя, как восемнадцатилетний мальчик»

Положение казалось безысходным

Воспоминание о кухарке-императрице

Загадочное предсказание

Опять загадка: смерть Достоевского

За кулисами смерти автора «бесов»: нехорошая квартирка

Ангел-хранитель, но точнее – «крот»

«Окончательное убийство»

Воскресший «бес»

«Бесы» дирижируют смертью своего создателя

Сюжет для повести

Тайна народовольцев – тайна полиции?

Западня Лориса

«Мой верный Яго»?

Таинственная лига

Глава семнадцатая Гибель императора

Накануне месяца гибели цезарей

Хроника убийства

Прощание

Хроника убийства (продолжение)

Мистический конь

Тайна

Александр III

«Божья рука»

Послесловие

Новое царствование

Кровавое колесо

Краткая библиография

Николай II

Пролог

Часть первая. Перелистывая царские дневники

Глава 1. «Фонд крови»

Глава 2. Дневник начинается

Глава 3. «Голова кругом, верить не хочется…» (Дневник молодого царя)

Глава 4. Могущественная пара

Глава 5. Царская Семья

Глава 6. «Странно думается при мысли, что мне минуло 45 лет…» (Дневник благополучного монарха)

Глава 7. «Я перечитываю твои письма и стараюсь представить, что это беседует со мной мой любимый» (Роман в письмах)

Часть вторая. Гибель «Атлантиды»

Глава 8. Наступил Новый, 1917 год…

Глава 9. «Благодарю Бога за то, что мы спасены и вместе» (Сибирский дневник арестанта)

Глава 10. «Товарищи»

Глава 11. Секретная миссия

Часть третья. Ипатьевская ночь

Глава 12. Последний дом

Глава 13. «Побег»

Глава 14. Приготовление к убийству

Глава 15. Расследование начинается

Глава 16. Гость

Эпилог. Судьбы участников расстрела

Примечания