Барбара Картленд

Сладкая месть

Спасенья нет! Добыча я!

Любовь преследует меня.

Кто избежит ее сетей?

Она — владычица людей.

Из древнеиндийской поэзии

Глава первая

Толли свернул на Честерфилд-Хилл и увидел из окна машины Мелию. Она, похоже, направлялась домой и явно спешила. В новом пальто ярко-красного цвета и в шляпке, украшенной пером. Пару дней тому назад у Толли с ней даже случилась пикировка по поводу этого ее наряда.

— Ты в этом пальто похожа на красную почтовую тумбу, — заметил тогда Толли, не побоявшись показаться бестактным.

Но Мелия пребывала в полном восторге от своих новых вещей, а потому критику восприняла в штыки.

— Моим пальто восхищаются все! — недовольно возразила она и, повернувшись к нему спиной, принялась разглядывать себя в высоких зеркалах. Огромная гостиная ее матери была увешана такими зеркалами в массивных позолоченных рамах.

— Кто бы сомневался! — улыбнулся Толли. Уж ему-то было прекрасно известно, что Мелия способна вызвать восхищение в любом наряде. К тому же, будучи законодательницей мод в высшем свете, она с легкостью навязывала свои вкусы всем. Что бы Мелия ни надела, в тот же день становилось последним писком моды. Однако пронзительно-красный цвет… это уж чересчур! Кричащие цвета всегда простят женщину, рискнувшую в них облачиться. Вот и красота Мелии, ее очаровательное личико с широко распахнутыми карими глазами, все ее достоинства померкли и потускнели на фоне нового пальто.

Но Толли хорошо знал, что дальнейшие пререкания бесполезны: на каждое его слово Мелия найдет сотню возражений. Она всегда делает то, что хочет, а уж терпеть критику со стороны поклонников — это и вовсе немыслимо! И от кого? От мужчины, которого она, мисс Мелчестер, совсем недавно осчастливила наконец своей благосклонностью.

«Что ж, любишь меня, люби и мое пальто», — невесело подумал Толли и, немного проехав вперед, остановил машину возле дома номер девяносто шесть.

Массивная парадная дверь была закрыта. Сколько молодых людей часами маялись на этих ступенях в ожидании вечно неуловимой Мелии, лелея в сердце тщетную надежду увидеть хотя бы мельком объект своих воздыханий.

Толли только успел заглушить мотор, как услышал:

— Купите цветы, сэр. Белый вереск принесет вам счастье.

Толли повернулся к окошку, чтобы махнуть рукой в знак отказа, но, увидев лицо мужчины, который нагнулся к машине с охапкой белого вереска в руках, улыбнулся.

Мужчина тоже расплылся в улыбке и издал радостный вопль:

— Вот так встреча, черт меня подери! Неужели это вы, майор? Как поживаете, сэр?

— Нормально, Симпсон! Благодарю! — с улыбкой ответил Толли, выбираясь из машины. — А ты? Что ты здесь делаешь?

Верзила с угрюмым тяжелым лицом швырнул букет на тележку, которую он придерживал левой рукой. Тележка была завалена вереском.

— Не увидел, что это вы, сэр. Иначе не стал бы приставать к вам с цветочками. Не очень-то мне по душе, что вы застали меня за таким занятием.

— Мне тоже жаль, — произнес Толли участливо. — Проблемы с работой, да?

— Есть такое! Что-то счастье от меня отвернулось в последнее время! — честно признался Симпсон и, ободренный сочувствием Толли, добавил в порыве откровенности: — То есть я не хочу сказать, что все из рук вон плохо. Два раза работенка мне подворачивалась, но я не смог задержаться ни на одной.

Толли благоразумно промолчал, всем своим видом выражая внимание, а Симпсон между тем продолжил:

— Вы-то меня должны понять, сэр! После того что нам пришлось пережить на войне, здесь, на гражданке, все такое унылое, такое пресное.

Скукотища одна! Словом, надоела мне вся эта тягомотина до смерти, сэр! Ведь когда было стоящее дело, то никого из нас не тянуло к выпивке.

Правду я говорю, сэр? А здесь все по-другому.

Повисла короткая пауза, а потом Симпсон добавил почти с мольбой в голосе:

— Вы-то понимаете меня, сэр? Да?

— Понимаю! Но к чему вспоминать о том, что было?! Было хорошее, а какие тяжелые денечки выпадали!

— Но мы их, слава богу, пережили! Там, на фронте, мы хоть знали, за что боролись! А помните, сэр, нашу вылазку в Ле-Туке? Разорви меня на части, ну и физиономии были у этих фрицев, когда мы ворвались в казино! А помните, как мы в два счета разделались с их радарной станцией? Вот была ночка! Я сам видел, как вы схватились сразу с тремя немцами и всех троих уложили. Да, было время!

— Было! — согласился с ним Толли. — Но все уже в прошлом, и надо с этим смириться. Надо приспосабливаться к мирной жизни… Знаю, это непросто, но как иначе? Да и что толку бередить душу воспоминаниями! И потом, кто знает, может, однажды мы снова понадобимся.

— Вы и вправду так думаете, сэр? — Лицо Симпсона озарила улыбка.

— А почему нет? В мире неспокойно. Но если нас позовут, то мы снова покажем, на что способны. Вот только слабаки на фронте не нужны! И те, кто пустился во все тяжкие, сняв с себя форму, тоже не нужны.

Последние слова Толли произнес, не глядя на Симпсона. Он стал сосредоточенно шарить по карманам в поисках портсигара, потом извлек сигарету. Почувствовал, как напрягся Симпсон. Но вот тот упрямо вскинул подбородок и сказал:

— Вы правы, сэр! Я постараюсь быть в форме на случай, если вам понадоблюсь.

— Послушай, Симпсон! Я тут недавно организовал бюро, мы занимаемся поиском работы для наших парней.

— Правда, сэр? А я и не знал!

— Правда. Между прочим, я пытался разыскать вас всех, но многие ведь даже не оставили своих адресов. К примеру, ты. Словом, вот тебе моя визитная карточка. Приходи завтра утром. Офис расположен на Дувр-стрит, дом номер сто девяносто. Скажешь моей секретарше мисс Эмис, что это я тебя прислал. Она тебе подыщет что-нибудь подходящее. Ну а дальше… дальше все зависит только от тебя. Понимаешь?

— Понимаю, сэр! Обещаю, что не подведу вас.

Вы же меня знаете!

— Знаю! Всего хорошего, Симпсон!

Толли протянул ему руку, и Симпсон сжал ее в крепком мужском рукопожатии. Воинское братство… Что может быть сильнее и выше таких уз! К солдатам, служившим под его началом, Толли относился, пожалуй, даже с нежностью. Его отношение к этим парням непросто было объяснить людям невоевавшим. Он дружески улыбнулся Симпсону на прощание, а тот автоматически взял под козырек и двинулся прочь, расправив плечи, словно хотел продемонстрировать командиру остатки былой военной выправки.

Какое-то время Толли молча смотрел ему вслед. Он хорошо помнил Симпсона. Отличный солдат, правда, ирландская кровь бурлила в нем, давая о себе знать порой в самый неподходящий момент. Приходилось удерживать парня от необдуманных поступков, уговаривать не лезть на рожон там, где не надо. Но вот что занятно! Симпсон прошел всю войну без единой царапины, побывал в таких передрягах и уцелел, а другие, те, кто был умнее, и лучше, и осторожнее, те полегли. Вот она, война! Толли тяжело вздохнул и с досадой швырнул в канаву недокуренную сигарету, словно хотел вместе с нею отбросить от себя прочь и невеселые мысли о прошлом. Зачем растравливать былые раны? Война закончилась два года тому назад, пора забыть о ней. Прошлое есть прошлое, надо думать о будущем.

Он поднялся по ступенькам и яростно надавил на кнопку звонка, словно желая выплеснуть одолевавшее его беспокойство. Прошло какое-то время, прежде чем дверь приоткрылась и на пороге возник седовласый дворецкий. Толли ни разу не видел его улыбающимся. Во всяком случае, в присутствии Толли дворецкий всегда был мрачен.

Вот и сейчас вид у него был угрюмый.

— Добрый день, Оукс! — Толли попытался обойти возникшее у него на пути препятствие, чтобы проникнуть в дом, но тщетно.

— Мисс Амелии нет дома, милорд.

— Напротив, мой друг! Она дома. Я собственными глазами видел, как мисс Мелчестер вернулась домой пару минут тому назад. Ты, видно, задремал в привратницкой, вот и не заметил, что молодая хозяйка вернулась.

— Прошу простить меня, милорд, но я повторяю: мисс Амелии нет дома.

Дворецкий явно не шутил, и Толли, который уже сумел-таки оказаться внутри, остановился и посмотрел на него с недоумением.

— Бог мой, Оукс, надеюсь, ты говоришь мне правду. Или же твои слова на языке вежливости означают, что мисс Амелии нет дома для меня.

Так прикажешь понимать, да?

— Как вам будет угодно, милорд!

— Что ж, пусть будет так! Три тысячи чертей! — Толли ощутил прилив бешенства, но усилием воли постарался взять себя в руки и даже рассмеялся. — И почему же такая немилость? Будь же человеком, Оукс! Скажи, из-за чего мы злимся на сей раз? Что случилось?

Некоторое время Оукс сосредоточенно обдумывал что-то, а потом заговорил, и голос его уже не был столь суров.

— Между прочим, милорд, — начал он доверительно, — у меня для вас есть письмо. Мисс Амелия приказала мне отправить письмо в ваш клуб еще два часа тому назад, но вот беда — не могу найти посыльного. Домашним слугам тоже не прикажешь. Никто из прислуги ведь не обязан разносить письма, не правда ли?

— Господи! Да что за проблемы на пустом месте! Отдай мне это письмо прямо сейчас, и дело с концом. Посмотрим, что нам пишут.

Из кармана жилетки, спрятанной под фраком, на свет был наконец извлечен большой синий конверт, на котором аккуратным почерком Мелии было выведено его имя.

— Вот сейчас мы вместе и узнаем, чем это я не угодил твоей хозяйке! — проговорил Толли, вскрывая конверт.

— Мне кажется, милорд, будет разумнее, если вы прочитаете письмо в клубе, — осторожно заметил дворецкий.

— Иными словами, тебе неймется поскорее выставить меня вон. Увы! Придется потерпеть еще некоторое время. Я прочитаю письмо прямо здесь, в твоем присутствии, а в случае необходимости тут же передам тебе ответ. Хоть на марке сэкономлю, и звонить лишний раз не придется.

Толли извлек из конверта два листа, исписанных с обеих сторон, и, к явному неудовольствию дворецкого, погрузился в чтение, прислонившись к дверному косяку.

Зазвонил телефон.

— Прошу простить меня, милорд, но…

— Ступай и ответь на звонок. И пожалуйста, прикрой дверь. Здесь очень сквозит.

Окончательно сломленный упорством Толли, Оукс еще некоторое время потоптался возле него, а потом закрыл дверь и, оставив гостя одного в холле, заторопился к телефону.

Толли пробежал глазами первую страницу и только начал читать вторую, как тут же издал негодующий возглас. Он сорвал с головы шляпу и, швырнув ее на стул, бросился наверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Его рывок был стремительным и внезапным, как ураган. Такая тактика не раз выручала его на войне, и вот теперь полученные навыки пригодились и в мирной жизни. Он распахнул настежь дверь, и Мелия Мелчестер с испуганным возгласом вскочила с дивана.

Даже мимолетного взгляда было достаточно, чтобы сразу понять, что Мелия — очень красивая девушка. Она уже успела снять с себя красное пальто и нелепую шляпку, которые так раздражали Толли, и предстала перед ним в коротком черном платье, плотно облегающем фигуру и выгодно оттеняющим белизну ее кожи. Темные волосы девушки, разделенные на прямой пробор, были зачесаны назад и собраны на затылке. Тонкие брови, похожие на два изящных крыла — так, во всяком случае, утверждали сраженные ее красотой кавалеры, — удивленно взметнулись, светлые глаза в немом изумлении уставились на непрошеного гостя.

— Ах, Толли! Как же ты напугал меня!

Толли с громким стуком захлопнул за собой дверь и молча пересек комнату. Он тоже был хорош собой: мужественное смуглое лицо, атлетически сложенная фигура. Но Мелии в этот момент было ни до чего: она была напугана. Ее белая ручка с длинными алыми ноготками вздымалась вместе с грудью, словно пытаясь усмирить разволновавшееся сердце, другой рукой Мелия держалась за спинку стула. «Неужели она боится упасть в обморок?» — мелькнуло в голове у Толли.

— Я ведь сказала Оуксу, что меня ни для кого нет дома.

— Знаю! — бросил в ответ Толли. Это было первое слово, произнесенное им в присутствии Мелии. — Но я хотел бы получить внятные объяснения по поводу вот этого!

Он протянул ей письмо, голубая бумага неприятно хрустнула в его пальцах.

— По-моему, там все сказано достаточно ясно.

— Нет, не достаточно! А потому я требую объяснений!

Мелия сделала глубокий вдох и, отвернувшись, некоторое время молча созерцала огонь в камине.

— Толли, дорогой! — начала она наконец подозрительно ласковым тоном. — Прошу тебя, не надо сцен! Мне очень жаль, что все так вышло, но замуж за тебя я не выйду.

— Почему? — Его вопрос прозвучал словно выстрел.

— Потому что… потому… — Потому что почему?

— Ах, Толли! Причин много, и самых разных. Напрасно ты злишься на меня, дорогой!

— Послушай, Мелия! — Толли приблизился к камину и навис над ней подобно скале. — Я ведь знаю тебя с пеленок. Противный такой писклявый младенец — вот кем ты была тогда!

— Ничего подобного! — искренне возмутилась Мелия.

— Именно так! Сопливая, вечно хныкающая девчонка! И прошу не перебивать меня! Я тебя достаточно хорошо изучил за все эти годы и отлично знаю, что ты ничего не делаешь просто так. Раз ты решила разорвать нашу помолвку, то у тебя есть на то очень важная причина. И я хочу ее знать.

— Ах, что за вздор ты несешь! Будто мне несвойственны порывы или я неспособна на безрассудный поступок.

— Нет, неспособна! Только не ты! Ты ничего не делаешь просто так. Еще позавчера ты была счастлива и безумно радовалась нашей помолвке. Изволь объясниться! Что случилось за минувшие сутки?

— Это ты считал, что я была счастлива! Ты! — бросилась в атаку Мелия.

— Еще раз повторяю свой вопрос. Что стряслось за то время, что мы с тобой не виделись?

И с кем ты встречалась вчера?

Мелия поспешно отвела взгляд в сторону.

— Ну же, смелее! Излей душу, и тебе сразу станет легче!

— Послушай, Толли! Все, что я хотела сказать тебе, я изложила в письме. Мне кажется, мы оба не будем счастливы в этом браке.

— Ничего ты не объяснила! В твоем письме какая-то чушь о несходстве характеров, о том, что нам будет трудно вместе и тому подобное. Разве это объяснение? Послушай, Мелия, ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя.

Мелия мгновенно приободрилась, выражение ее лица смягчилось.

— Да, Толли, я знаю! Но какой смысл говорить об этом сейчас?! Я не люблю тебя достаточно сильно для того… для того, чтобы стать твоей женой.

— Мелия, вспомни! Еще в минувшую субботу мы вместе обдумывали, какое объявление подадим в «Таймс» о нашей помолвке, и даже обсуждали, когда назначить дату свадьбы. Ты же знаешь, что, если бы не отъезд моей матери, я бы и вчерашний день провел с тобой. Так чем же ты занималась вчера в мое отсутствие?

Мелия сделала нетерпеливый жест, а потом с явным раздражением сплела пальцы.

— Ах, прошу тебя, Толли! Не будь таким занудой! Порой ты бываешь просто невыносим! С тобой невозможно разговаривать.

— Вовсе нет! — возразил молодой человек. — А вот ты, Мелия, и святого можешь вывести из себя. Я просто хочу знать, что так кардинально изменило твои планы, только и всего.

Толли попытался поймать взгляд девушки, но она поспешно отвернулась к окну и застыла в скорбной позе, пристально разглядывая брусчатку внутреннего дворика и нервно барабаня пальцами по стеклу.

— Какая разница, что изменилось! — воскликнула она наконец после долгой паузы. — Я не собираюсь обсуждать с тобой свои планы.

— И тем не менее придется! — резко произнес Толли. — Ты не можешь обойтись со мной вот так! Щелкнуть по носу, не удосужившись объяснить за что.

— Но я же сказала, Толли! И повторяю еще раз: я не хочу за тебя замуж! И пожалуйста, прошу тебя! Я буду тебе очень признательна… Оставь меня одну! Сейчас! Прошу тебя! Надеюсь, мы останемся друзьями…

Толли уже приготовился ответить, но в этот момент в комнату вошел Оукс.

— Прошу прощения, мисс, вам звонит мистер Дэнкс. Он сейчас в палате общин и желает переговорить с вами.

— Передайте ему, что мисс Амелии сейчас нет дома! — проговорил Толли, не дав девушке раскрыть рот.

— Нет-нет! — бурно запротестовала Мелия. — Пожалуйста, Оукс, ничего подобного! Скажи мистеру Дэнксу… передай ему, что я сама перезвоню ему чуть позже. Я не могу сейчас подойти к телефону.

Румянец, вспыхнувший на щеках Мелии, ее нервозность — все это не укрылось от зорких глаз Толли, и, когда дворецкий вышел, прикрыв за собой дверь, он повернулся к девушке.

— Вот так дела, Мелия! Мой бог, уж не хочешь ли ты расстроить нашу помолвку из-за этого парня? Эрнест Дэнкс! Надо же! Да ты просто спятила, дорогая!

— С меня хватит, Толли! И не смей так говорить о нем! Эрнест — умный и достойный человек. Он даже может стать премьер-министром… И это может случиться очень скоро.

Толли молча смотрел на девушку, словно пытался решить для себя, окончательно ли сошла с ума его невеста или еще есть шанс привести ее в чувство. Потом ожесточенно скомкал письмо, которое все еще держал в руках, и отшвырнул его в сторону, дав выход обуревавшим его эмоциям. После чего с непроницаемым видом сунул руки в карманы брюк.

— Так вот в чем дело! — язвительно воскликнул он. — Оказывается, мы собираемся замуж за Эрнеста Дэнкса! Подумать только, какими мы будем важными!

— Ах, прошу тебя, Толли! Не кричи так, это пока еще секрет. Ты же знаешь, премьер-министр при смерти. Он может скончаться в любую минуту — неподходящий момент для нас с Эрнестом объявлять о своих планах, и потом…

— Я все понял! — невозмутимо перебил Толли девушку. Его спокойный тон озадачил Мелию, и она бросила на него удивленный взгляд. — Я все понял, — повторил он. — Не предполагал, что тебя так волнует положение в обществе. Я-то думал, ты гоняешься за известностью исключительно из детского тщеславия. Надеялся, что у тебя за душой есть что-то более стоящее. Судя по всему, ошибался! Прощай, Мелия! Желаю тебе счастья с твоим потенциальным премьер-министром.

Толли круто развернулся и вышел из комнаты. На сей раз он не хлопнул дверью, а тихо прикрыл ее за собой. И через ступеньки не перескакивал, а медленно спускался по лестнице.

Выйдя на улицу, он сел в машину и не спеша отъехал от дома.

Те, кому довелось побывать на фронте вместе с Толли, хорошо изучили его характер и наверняка сказали бы Мелии, что в таком внешне благодушном настроении он опасен. В хорошем расположении духа Толли мог дурачиться, как мальчишка. Но если он был спокоен и невозмутим, то все знали, что кто-то или что-то сильно разозлило его и сейчас он сосредоточенно обдумывает ответные шаги.

Толли медленно ехал по улице и размышлял об Эрнесте Дэнксе. Этот молодой политик приобрел известность за последние пару лет. Конечно, он умен, никто не спорит! Но несколько раз Толли общался с ним накоротке, и молодой парламентарий показался ему чересчур самонадеянным. Он явно из тех ребят, которые отчаянно карабкаются по социальной лестнице, пытаясь пробиться на самый верх. В том, что он мог влюбиться в Мелию, не было ничего удивительного, но в этом романе отчетливо просматривается и другой мотив. Уж не ищет ли он выгодной для себя партии, желая заполучить в жены девушку со связями и с положением в обществе? Да к тому же с немалыми капиталами, ведь Мелия богата, очень богата. Для Толли это никогда не было секретом. Его родовое имение расположено по соседству с имением отца Мелии.

Наверное, поэтому их с детства прочили друг другу. Вполне естественное желание родителей потенциальных жениха и невесты. И он, и она — единственные дети в своих семьях и богатые наследники. Вот только в школьные годы Толли совершенно не интересовался девчонками. Но, пока он воевал, Мелия успела подрасти, и, вернувшись домой, он обнаружил, что вчерашняя девочка превратилась в признанную красавицу и самую настоящую светскую львицу, блистающую в обществе третий сезон подряд. Соискателей, мечтающих заполучить Мелию в жены, было не счесть, но Толли ворвался в ее жизнь с легкостью победителя, на правах старого друга и преданного поклонника. Ворвался и с удивлением обнаружил, что Мелия очень изменилась за то время, что они не виделись. Она с самого начала дала ему понять, что он ничуть не лучше всех остальных ее воздыхателей и поклонников. Но это лишь раззадорило Толли: шесть лет войны приучили его к тому, что нет ничего невозможного, любую высоту можно покорить. Все дело лишь в тактике и в умении правильно спланировать операцию.

А потому он сконцентрировал все свои усилия на Мелии с той же отдачей, с какой разрабатывал на фронте очередную вылазку в стан неприятеля. И такая тактика увенчалась успехом. Мелия сдалась под его напором и согласилась выйти за него замуж. И вот, когда все, как ему казалось, было на мази, вдруг такой неожиданный поворот и он получает отставку. А ведь за последнее время он уже почти поверил в то, что Мелия любит его. Правда, она была не из тех девушек, кто выставляет свои чувства напоказ, но он много раз задавал ей прямой вопрос, и всякий раз Мелия отвечала ему, что да, она его любит. Какой же он болван! И в какое дурацкое положение он сам себя поставил!

Слухи об их возможной помолвке уже давно гуляли по великосветским гостиным. Все друзья были в курсе того, как развиваются их отношения. И все отлично понимали, что свадьба этих двоих — лишь вопрос времени и о ней будет объявлено, как только будут закончены все надлежащие приготовления. Толли представил себе реакцию знакомых на случившееся. «Бедный Толли!» — станут говорить его приятели. «Не повезло парню», — скажут другие. «Но в любом случае премьер-министр, да еще такой молодой, более выгодная партия по всем статьям», — будут утверждать светские сплетники.

А уж для Мелии предстоящая свадьба с Дэнксом и вовсе сулила превратиться в ее личный триумф. Кто припомнит, когда в последний раз молодая девушка выходила замуж за премьер-министра?! Их свадьба, безусловно, станет главным событием сезона. Разумеется, церемония пройдет в Вестминстерском аббатстве, в присутствии членов палаты общин и палаты лордов. Вполне возможно, даже король и королева почтят церемонию своим присутствием. Каким бальзамом, должно быть, прольется эта пышность на сердце Мелии!

Толли вдруг вспомнил, с каким вниманием отслеживала Мелия в колонках светской хроники малейшие упоминания о возможной помолвке с Толли.

Ходят слухи, что в скором времени будет объявлено о помолвке очаровательной мисс Амелии Мелчестер, дочери сэра Чарльза и леди Мелчестер, и лорда Брори, о чьих выдающихся военных подвигах…

Мелия старательно вырезала подобные заметки и вклеивала их в альбомы для вырезок. У нее уже скопилось несколько таких альбомов в обложках из голубого сафьяна с золотым тиснением. «Что ж, брак с будущим премьер-министром позволит ей существенно пополнить свою коллекцию подобных вырезок», — рассеянно подумал Толли. Он с яростью рванул на себя руль, потом стремительно развернул машину и снова помчался к дому Мелии. Но, свернув на знакомую улицу, все же передумал. Нет, сейчас не время продолжать выяснение отношений с Мелией, надо сначала все хорошенько обдумать. Его атака должна быть тщательно спланирована, а следовательно, надо заняться разработкой всей операции от начала и до конца.

Он медленно проследовал по улице, не останавливаясь возле дома Мелии, и уже поворачивал за угол, когда возле знакомой двери остановилось такси. Из машины вышел Эрнест Дэнкс. Темноволосый молодой человек с бледным, словно изможденным, лицом, в стандартном облачении политика: черный котелок, строгое пальто, атташе-кейс в руке. Он расплатился с водителем и торопливо взбежал по ступенькам крыльца. И в то же мгновение дверь широко распахнулась и на пороге показалась Мелия.

А, так она поджидала его! Толли почувствовал укол ревности, глядя на то, как девушка радостно протянула обе руки навстречу гостю. И этот приветственный взмах, будто она хотела обвить шею Эрнеста Дэнкса руками, привел его в бешенство, и ему вдруг стало нестерпимо больно.

Он медленно тронул машину с места и подумал, что еще никогда в своей жизни не испытывал подобного унижения.

«Я бы мог простить ей все, если он хотя бы был хорош собой, — размышлял Толли. — Но такой! Да она бы даже не взглянула в его сторону, если бы не открывшаяся перед ним перспектива занять кресло премьер-министра. Что их может связывать? У них же нет ничего общего! Разве что оба они безгранично честолюбивы и жаждут все время быть на виду».

Машина обогнула Беркли-сквер, проехала по одной из прилегающих улиц и свернула на Дувр-стрит. Толли машинально взглянул на часы. Седьмой час, следовательно, офис уже закрыт. Вот и прекрасно! Ему как раз надо побыть в одиночестве, чтобы все хорошенько обдумать. Он знал, что приятели поджидают его в клубе. Ничего страшного! Для них он придумает какую-нибудь убедительную отговорку. А пока… пока ему надо собраться с мыслями, справиться с эмоциями и остудить уязвленное самолюбие.

Офис его конторы располагался на втором этаже здания. Небольшое помещение, вполне соответствующее своим функциям. Сотни людей уже прошли через эти двери, и многие из них ушли отсюда с надеждой. Да, с ним не всегда было просто разговаривать. И многим соискателям работы приходилось несладко при общении с Толли. Строгий и даже суровый командир на фронте — это понятно, но здесь ко всему иной подход. Впрочем, и безработные тоже были разными. Геройские подвиги на войне отнюдь не гарантия того, что из такого парня получится хороший работник в мирное время. Но Толли умел найти подход к каждому и знал, как побудить человека показать себя с самой лучшей стороны. Так было и на фронте. Поднимая солдат в атаку, он умел сделать так, чтобы те выложились по максимуму. Впрочем, случались у него и осечки в этом новом для него качестве. Иные безработные уже по определению не годились ни для какой работы, и трудно было ожидать от них даже минимальной пользы. Но многим Толли все же помог найти свое место в мирной жизни.

Ему очень повезло с секретаршей. Мисс Эмис была незаменимой помощницей. Она сняла с него массу обременительных обязанностей. К тому же она оказалась отличным психологом и умела разговорить любого. И то, что порой не получалось у Толли, отлично выходило у нее: самые неразговорчивые клиенты при общении с ней начинали откровенничать, а в результате человек отправлялся к потенциальному работодателю, уже заранее зная, как представить себя в выгодном свете.

Мисс Эмис обожала своего шефа и относилась к нему чуть ли не с собачьей преданностью. А потому в глубине души Толли был даже рад, что контора уже закрыта и секретарши там нет. В противном случае она бы немедленно бросилась расспрашивать его, что случилось, и прочее. Уж от ее-то зорких глаз не укрылось бы его состояние. Но, слава богу, Мэри Эмис имеет обыкновение уходить с работы ровно в шесть, и ни минутой позже. Ей еще надо было успеть на поезд до Пекхэма, где она жила вместе с больной матерью. А потому задержать ее в конторе могло разве что землетрясение, да и то едва ли.

Погруженный в свои невеселые мысли, Толли миновал приемную, потом заглянул в машинописное бюро: пусто. Письменный стол мисс Эмис был аккуратно прикрыт сверху газетой. Она всегда так делала перед уходом, страхуясь на тот случай, если уборщица, прибираясь в комнате, вдруг ненароком заденет ее бумаги или — не дай бог! — уронит их на пол. В комнате было душно и витал целый букет слабых запахов сугубо канцелярского свойства. К этим запахам примешивался аромат кофе и чая, а также запах дешевых сигарет, которые обычно курили их клиенты. Но Толли даже не заметил духоты. Он был настолько поглощен собственными переживаниями, что не обратил внимания и на то, как нечаянно задел ногой корзину для бумаг, опрокинув ее содержимое на пол. Ему не терпелось поскорее попасть к себе в кабинет.

Это была небольшая комната, вся обстановка которой делала ее похожей скорее на уютную гостиную, чем на офисный кабинет. Рядом с камином — два огромных кожаных кресла. На стенах несколько литографий, изображающих сцены охоты. Эти литографии Толли специально привез сюда из своего загородного имения. Письменный стол из полированного красного дерева он поставил возле окна. Сказать по правде, он редко сидел за своим рабочим столом. Мисс Эмис пользовалась его кабинетом гораздо чаще, особенно в тех случаях, когда ей нужно было уединиться с кем-нибудь из клиентов для особо доверительной беседы.

Толли широко распахнул дверь своего кабинета в полной уверенности, что он в конторе один, а потому вздрогнул от неожиданности, услышав чьи-то всхлипы. Он замер на пороге, созерцая представшую перед ним картину. За столом сидела девушка и, уронив голову на руки, рыдала навзрыд. В первый момент он даже не понял, кто это и как здесь оказалась эта девушка. Потом он припомнил недавний разговор с мисс Эмис. Одна из их машинисток вышла замуж и уволилась, и мисс Эмис сообщила ему, что наняла на работу новенькую. Пару раз Толли действительно видел ее мельком в конторе. Девушка подняла залитое слезами лицо и в испуге уставилась на шефа. «Она еще совсем девочка», — припомнил Толли слова своей секретарши, разглядывая побелевшее от страха лицо новой сотрудницы. «Но вы же понимаете, как трудно найти в наше время хорошую машинистку из молодых, — объяснила тогда мисс Эмис. — А потому будем надеяться, что из нее выйдет толк». Тогда он пропустил слова секретарши мимо ушей, всецело полагаясь в подборе кадров на ее опыт и знание людей. И вот сейчас, задумчиво разглядывая юную машинистку, он подумал, что, вполне возможно, надеждам его многомудрой мисс Эмис не суждено сбыться. Скорее всего, она ошиблась с этой девочкой. Ошиблась, пожалуй, впервые в своей жизни.

Между тем девчушка торопливо выскочила из-за стола.

— Простите меня, пожалуйста! — пролепетала она едва слышно. — Я зашла сюда… мне нужно было положить кое-какие бумаги вам на подпись.

Слезы все еще душили ее, и голос то и дело срывался и переходил на шепот.

— Все в порядке. Не переживайте! Но боюсь, вас расстроило что-то еще.

— Мне жаль… я сожалею, что все так вышло… Конечно, глупо с моей стороны… Но я… я не ожидала, что кто-то вернется в контору так поздно.

Девушка быстро навела порядок на столе и повернулась к двери. Потом вытерла глаза скомканным носовым платком, который насквозь промок от пролитых ею слез. Было что-то трогательное и берущее за душу в этой беззащитной хрупкой фигурке, и у Толли вдруг возникло безотчетное желание утешить девчушку или хотя бы немного успокоить ее. Он всегда расстраивался, когда видел рядом с собой несчастные лица.

— Послушайте! — начал он, осторожно подбирая слова. — Может быть, я смогу чем-нибудь помочь вам?

— Нет, благодарю вас! И еще раз прошу прощения за то, что пришла сюда… Глупо, конечно, все вышло… но у меня был такой шок… и потом…

— Понимаю! — участливо пробормотал Толли и, взглянув на девушку, добавил: — Вам лучше сесть, вы очень бледная. У вас такой вид, будто вы на грани обморока.

— Нет-нет! Со мной все в порядке, правда!

Девушка двинулась к дверям, и ее тут же повело в сторону. Толли заметил, как сильно дрожат у нее руки.

— Стойте же, говорю я вам! — строго проговорил он. — И прошу вас, садитесь! Ну-ка! Будьте послушной девочкой и делайте то, что вам велят. Без пререканий, пожалуйста! У меня тут кое-что есть. Сейчас вам сразу станет легче!

Он подошел к бару, встроенному в шкаф, и открыл его ключом, который был прикреплен к цепочке с часами. В баре стояло несколько бутылок спиртного. Толли всегда был рад угостить приятелей, которые любили заглядывать к нему в контору. А иногда порция виски как нельзя лучше помогала установить нужный контакт с неразговорчивым клиентом. Толли внимательно обозрел содержимое бара. «Виски для нее, пожалуй, будет слишком крепок», — подумал он и тут же вспомнил, что у него где-то была бутылка бренди. Он извлек ее из самого дальнего угла бара, где она стояла, укрывшись за другими бутылками, плеснул бренди в бокал для вина и добавил немного содовой.

— Вот! — сказал он, протягивая бокал девушке. — Пейте!

— Не могу! — запротестовала та. — Я в самом деле не могу!

— А я говорю вам, пейте!

Девушка послушно взяла бокал, пригубила его и тут же поперхнулась от неожиданности: напиток оказался слишком крепким для нее. Но она сделала еще глоток, а потом обреченно выпила весь бокал до дна с видом послушного ребенка, которому велено пить горькую микстуру, прописанную доктором. Глаза у нее мгновенно затуманились, и она вдруг улыбнулась.

— Благодарю вас! Ужас, до чего невкусно!

— Некоторым нравится, и даже очень! — возразил Толли.

— Но согревает! Спасибо вам!

Она села на самый краешек стула, подобно птичке, готовой в любой момент вспорхнуть и улететь прочь.

— Успокоились? Вот и хорошо! А теперь расслабьтесь! — приказным тоном распорядился Толли и налил себе в стакан виски и содовую. — Так что же у вас все-таки стряслось?

— Мне надо идти! — сказала девушка нерешительно.

— Уже? Так торопитесь?

Она взглянула на него и прошептала:

— Не то чтобы… Некуда мне особо торопиться… да и не за чем.

Голос ее снова предательски дрогнул.

— Что же вас так сильно расстроило? — спросил Толли ласково, словно и в самом деле говорил с ребенком.

Девушка замялась, и он понял, что ей очень хочется излить кому-то душу. Причем не важно кому, главное — выплеснуть горе наружу. Видно, оно казалось ей невыносимо тяжелым.

— Я… я получила письмо, — начала она едва слышно.

— Обычное дело! — подбодрил ее Толли.

— Да, вы правы. Вы очень великодушны! Проявить ко мне участие… но письмо… оно очень расстроило меня. Оно от человека, за которого я собиралась выйти замуж. А он написал мне, что не женится на мне… вот и все.

Толли внимательно взглянул на девушку.

— А почему он передумал?

— Он собирается жениться на другой.

— Все это я недавно уже слышал, — задумчиво обронил Толли, словно размышляя вслух, и тут же спохватился. Не дай бог, девушка превратно истолкует его реплику. — И что же теперь? Продолжайте, прошу вас!

— Возможно, вам это покажется глупым, но я… Словом, все мои планы на будущее строились вокруг этого замужества. Я и не мыслила себе ничего иного. Этот брак, он казался мне таким правильным… В сущности, ни о чем другом я и не думала. И вот все рухнуло в один момент. Я не знаю, где я и что я. Такое чувство, будто меня бросили посреди бескрайней пустыни. Надо начинать все сначала, но я даже не представляю, что мне делать и зачем вообще мне жить.

Она сцепила руки с такой силой, что костяшки пальцев стали белыми. Толли понял, что она отчаянно борется с подступившими слезами, но промолчал, давая ей возможность совладать с волнением.

— Я была так счастлива, когда меня приняли к вам на работу. Где еще я могла бы заработать такие деньги? И мисс Эмис так добра ко мне, и сама работа мне нравится. Все было так хорошо. И вдруг это письмо… — Голос у нее сорвался, и она замолчала.

— Как вас зовут?

— Джин. Джин Маклейд.

— Вы из Шотландии?

— Да. Из Глендейла.

— О, я знаю эти места — это совсем недалеко от нашего имения в Шотландии. Мой дядя там на реке обычно ставил запруды для лосося. А почему вы решили приехать в Лондон?

— Мне нужно было заработать денег для того, чтобы купить все необходимое к свадьбе. Не могла же я выходить замуж бесприданницей. Ах, если бы я не была такой гордячкой, то уже давно была бы замужем!

— Не расстраивайтесь! Вполне возможно, все к лучшему! — произнес Толли расхожую фразу, которую обычно говорят, когда хотят кого-то утешить. — И все же почему ваш парень передумал жениться на вас? — вдруг проявил он любопытство.

— Нашел себе невесту получше, — прошептала Джин и тут же всхлипнула. — Та, другая, она побогаче и такая важная. Я знаю ее. Она давно положила на него глаз и вот добилась своего. Что ж, они подходят друг другу, одного поля ягоды. Ах, как бы мне хотелось показать им, что мне все это безразлично! Теперь все станут жалеть меня, утешать, все же знают, что он меня бросил ради нее. Я этого не вынесу! И значит, дорога домой мне отныне закрыта навсегда! Я никогда не вернусь туда! Не хочу встречаться ни с кем из тех, кто знает о том, что у меня увели жениха, пока я зарабатывала деньги себе на свадьбу. Ах, вам этого не понять! — воскликнула она с неожиданной горячностью. — Вам, наверное, все это кажется глупым. Но я потеряла не только жениха. Я лишилась своего прошлого, вся моя жизнь пошла под откос.

— Напротив, я вас прекрасно понимаю! — ответил Толли серьезно. Отчаяние Джин тронуло его своей неподдельной искренностью. — Да, я вас прекрасно понимаю, потому что и сам оказался точно в таком же положении. Меня тоже только что бросили и, как и в вашем случае, предпочли другого, более, как вы говорите, важного.

— Господи! Я слышала о вашей предстоящей помолвке. Неужели мисс Мелчестер могла так поступить?! — уставилась на него Джин, раскрыв глаза от удивления.

— Именно! Мне дали от ворот поворот.

— Какой ужас! Она такая прелестная девушка!

Красавица!

— Вы правы! Она удивительная!

Толли почувствовал новый прилив злости. Перед его мысленным взором снова предстала недавно увиденная картина: Мелия радостно встречает Эрнеста Дэнкса на пороге своего дома.

— Как она могла так поступить с вами? Не понимаю!

— А я отлично понимаю! — угрюмо сказал Толли.

— Но ведь можно же что-то сделать? Постарайтесь переубедить ее! Поговорите с ней еще раз! Вам ведь это проще, чем мне. Вы же тут, рядом, а не за сотни миль друг от друга.

— Сказать по правде, я еще и сам пока не решил, что мне делать. Все это случилось только что.

— Ах, бедный лорд Брори! Понимаю, как вам сейчас трудно. Ведь в Лондоне все знают о вашей помолвке. И что вы теперь скажете своим друзьям?

— Как раз над этим я сейчас и ломаю голову. Получается, мисс Маклейд, мы с вами оказались в одной лодке! Нас обоих бросили ради более важных персон. И что нам делать, а? Разве что утопить наше общее горе в вине. Еще бренди?

— О нет! Благодарю вас! Мне пора идти.

Толли повернулся к бару.

— Не уходите, пожалуйста, прошу вас! Как ни странно, вы сейчас — единственный человек, с которым мне приятно общаться. Ей-богу! Наверное, и вам тоже. Похожие проблемы сближают людей, не так ли? И хотя формально мы с вами, можно сказать, еще не знакомы, я уже чувствую в вас родственную душу.

— Представляю, в какой ужас придет мисс Эмис, когда узнает, что вы застали меня в кабинете рыдающей за вашим письменным столом.

— А мы ей ничего не скажем! — успокоил девушку Толли. — Так что же вам налить? Виски?

Джин? Бренди?

— Если можно, немного содовой.

— Извольте! А я, пожалуй, выпью что-нибудь покрепче. За наших врагов, чтоб они все провалились в тартарары! — Он налил в стакан содовой и протянул его Джин. — Слишком слабый напиток для того, чтобы поднимать бокал за месть.

— А вот это неправильно! — рассудительно заметила Джин. — Нельзя пить за месть!

— Вы уверены? Но должны же мы придумать что-то им в отместку.

— А что мы можем? Вы-то еще, быть может, что-то и сумеете сделать. А я? Как представлю сочувственные лица знакомых! И каждый будет причитать: «Бедняжка Джин! Как же ей не повезло!» Ненавижу, когда меня жалеют. Ненавижу!

В голосе девушки вдруг прорвались такие страстные интонации, что Толли невольно бросил на нее удивленный взгляд. Надо же! Такая сила чувств в столь воздушном создании.

— Я тоже в ярости от одной только мысли, что люди станут говорить: «Бедняга Толли!» — Он высоко поднял свой стакан. — Пью за месть! — провозгласил Толли и вдруг замер со стаканом в руке. — Постойте-ка! Мне только что пришла в голову отличная мысль!

— Какая?

— Минуточку! Минуточку! Это все надо хорошенько обдумать! Итак, и вам, и мне претит сама мысль о том, что наши друзья и знакомые будут нас жалеть, так?

— Да, но…

— Послушайте! Давайте объединим наши усилия и заставим замолчать всех — и друзей, и врагов. Раз и навсегда!

— Да, но как? — пришла в замешательство Джин. — Я не вполне понимаю вас.

— Я хочу сказать… — Толли поставил стакан на каминную полку, даже не притронувшись к нему, и вперил свой взгляд в девушку, словно увидел ее впервые. Но видел он не Джин, пред ним предстал тот хитроумный план, который внезапно созрел в его голове. Но вот разрозненные куски сложились в единое целое, и все! План был готов! — Я хочу сказать, что люди всегда жалеют слабых: тех, кого бьют, кого унижают, кого отвергают. А потому нам с вами надо сработать на опережение.

— То есть?

— Да как же вы не понимаете! Ведь ответ лежит буквально на поверхности! Превосходный план! Просто превосходный!

— Какой план?

— А вот такой! Мы первыми объявим о нашей помолвке. Не дадим им возможности насладиться своим счастьем.

— О помолвке? Но как? И с кем?

Толли улыбнулся.

— Да все же просто как дважды два! Мы объявим о нашей с вами помолвке!

Глава вторая

Не дожидаясь ответа Джин, Толли подхватился с места.

— Замечательно! Гениальная идея! — воскликнул он с энтузиазмом. — У меня есть приятель, который поможет нам уладить дело наилучшим образом. — Он схватил телефонную трубку и набрал номер.

Джин безуспешно пыталась вернуть себе дар речи.

— Я… но… лорд Брори! — наконец промямлила она, запинаясь на каждом слоге.

— Минуточку терпения! — оборвал ее Толли. — Алло! Это клуб? Пригласите, пожалуйста, капитана Фэрфакса к телефону. — Он ободряюще улыбнулся девушке, не отнимая от уха трубку.

И Джин уже в который раз подумала, что их босс — очень красивый мужчина. Когда она увидела его впервые, то решила, что таких красивых мужчин ей в жизни не доводилось встречать. Но то, что происходит сейчас… Уж не сон ли это? В какое нелепое положение они себя поставят! Здравый смысл истинной шотландки возобладал. Она решительно подошла к Толли.

— Пожалуйста, выслушайте меня, лорд Брори! Я понимаю, что это всего лишь шутка, а потому позвольте мне сейчас уйти и…

— Какая шутка? Я вовсе не шучу! — оборвал ее на полуслове Толли и уже другим тоном заговорил в трубку: — Джеральд, это ты? Приветствую тебя! Нет, это я не с тобой говорил. Послушай, ты мне нужен. У меня тут кое-что случилось. Очень важное, да. Мне нужна твоя помощь. Да, немедленно! Стремительный марш-бросок, старина. Как всегда! — Он чему-то негромко рассмеялся в трубку и опустил ее на рычаг. — Сейчас приедет, — проговорил он, обращаясь к Джин, и, увидев ее смятение, добавил: — Послушайте меня! Давайте договоримся так: этим делом занимаюсь лично я. Мы оба попали в неприятное положение, не так ли? И оба потерпели временное — подчеркиваю это! — весьма кратковременное поражение. А в конечном счете мы победим, вот увидите! Мы покажем им всем со всеми их кознями! Они у нас еще получат свое! Прошу вас, доверьтесь мне, и все будет хорошо.

Толли ободряюще улыбнулся, и Джин вдруг поняла, что она и в самом деле готова довериться ему.

— Да, но я не вполне понимаю… — начала она неуверенно.

— Сейчас я все вам объясню! — приободрил ее Толли. — Хотите сделать из бывшего жениха посмешище? Тогда вспомните, когда вы получили от него письмо.

Джин достала конверт из кармана.

— Вечерней почтой, в шесть часов. Я уже собиралась уходить, но мисс Эмис попросила меня напечатать несколько писем. Она сказала, что они должны быть готовы к завтрашнему утру и велела положить их вам на подпись.

— Как хорошо, что вы ее послушались! — с чувством воскликнул Толли. — А когда он отослал свое письмо?

Джин извлекла из конверта исписанные листы. И снова она не смогла совладать с собой — у нее дрожали руки, а при виде знакомого почерка слезы сами собой навернулись на глаза. Джин почему-то сразу почувствовала, что это письмо не сулит ей ничего хорошего. А ведь она всегда с таким нетерпением ждала писем Ангуса. Пусть всего лишь пару строк, но ласковых, нежных, полных любви и ожидания встречи. Как ей нужны были вдали от родного дома такие письма! А вместо этого формальное обращение, сухой тон письма, словно он уже поставил жирный крест на их планах на будущее, о котором они вместе когда-то мечтали. Обида и боль снова захлестнули ее, но усилием воли Джин заставила себя вернуться в день сегодняшний — ведь Толли ждет ее ответа.

— Письмо написано в субботу утром. Но раньше обеда он вряд ли его отправил. Обычно по субботам днем он приезжает с фермы в Глендейл, чтобы купить в местных магазинах все необходимое на следующую неделю.

— Так он у вас фермер?

Джин молча кивнула в ответ.

— Любите его?

— Да! Наверное, да! — Она с трудом подавила всхлип. — Мне так хотелось стать его женой, о большем счастье я и не мечтала. Мой отец умер, родственников у меня нет. Да и ничего нет. Папа был священником в Глендейле. Он был непрактичным человеком, и после его смерти выяснилось, что у нас куча долгов. Чтобы рассчитаться с кредиторами, пришлось продать все имущество.

— И что потом?

— Мне было тогда пятнадцать лет, и меня забрала к себе тетя. Точнее, сестра моей бабушки по линии отца. Очень строгая, даже суровая женщина. Она не позволяла мне общаться ни с кем, даже со своими сверстницами. Но однажды я встретила Ангуса.

При этом воспоминании лицо Джин просветлело. Сумеет ли она объяснить, что значил для нее Ангус в то время? И какое это было счастье просто поговорить с человеком, который проявил к тебе участие. Ее жизнь в доме тети была убогой и безрадостной. Нет, она не голодала, ее кормили и одевали, у нее была крыша над головой. И тем не менее она была так одинока и несчастна! Ей ни на минуту не давали забыть о том, что она сирота и живет в доме исключительно из милости. У нее не было ни единой вещи, принадлежавшей лично ей. Каждый ее шаг, каждое слово и поступок были под строгим надзором ее благодетельницы, и порой Джин казалось, что от зорких глаз тетки ничего нельзя скрыть, даже мысли и чувства. Девочка догадывалась, что за такой откровенной неприязнью, граничащей с ненавистью, скрывалась некая тайна, в которую ее не сочли нужным посвятить. Видно, старуха, день и ночь изводившая ее своими придирками, вознамерилась сломить юную воспитанницу и целиком подчинить ее своей воле.

В один из таких дней полнейшего отчаяния Джин и встретилась с Ангусом. После очередного скандала, устроенного теткой, девушка рискнула проявить откровенное неповиновение. Она потихоньку выскользнула из кухни, где готовила ужин, и побежала на вересковую пустошь, которая начиналась прямо за их домом. Ей хотелось убежать подальше от людских глаз и выплакаться всласть. Солнце уже клонилось к закату, последние всполохи света скользили по вершинам дальних гор и цветущим зарослям. И когда молодой человек вдруг возник перед ней в солнечном свете, который словно нимб сиял над его головой, он показался ей неземным существом, человеком из другого мира. Разве можно было принять его за обычного фермера, отправившегося на поиски нескольких овец, отбившихся от стада?

Их разговор продлился всего лишь несколько минут, но этого времени оказалось достаточно для того, чтобы в ней проснулась женщина. Впервые Джин осознала, что она уже не ребенок, которого можно бить шваброй и попрекать каждым съеденным куском. Впервые она ощутила себя тем, кем и была в действительности: молодой девушкой, полной жизни и желаний.

Домой она вернулась улыбаясь, ведь скоро они с Ангусом увидятся снова. Почти год молодые люди встречались тайком. Джин проявляла чудеса осторожности и шла на самый настоящий риск, скрывая свои свидания от тетки. Та бы ни за что не позволила ей встречаться с парнем. За это время Джин не только лучше узнала окружающий мир, она и себя увидела с иной стороны. После смерти тети ей стало известно многое из того, что так озадачивало ее в детстве и стоило ей стольких пролитых слез. И снова она осталась без средств к существованию. Старая женщина жила на проценты от ренты, а дом и все остальное свое имущество она завещала церкви. Единственное, что получила Джин, — это свободу. Теперь она могла выйти замуж за Ангуса, если, конечно, тот сделает ей предложение.

Ангус не стал тянуть с предложением руки и сердца, но тут в девушке проснулась истинно шотландская гордость. Она не может выйти замуж без приданого. Ей нужно заработать хоть немного денег, чтобы приобрести на них свадебное платье и еще кое-какие самые необходимые вещи. Не пойдет же она под венец в наряде, который купит ей жених. Пока Джин жила с тетей, она окончила заочные курсы стенографисток и машинисток. Тетка радела об ее учебе, требуя от нее не меньшего рвения, чем в домашних делах.

Бесконечная уборка, стирка, готовка, глажка, и так с утра и до позднего вечера. Зато я буду хорошей женой, утешала себя Джин, но интуитивно она чувствовала, что в ее возрасте мало уметь хорошо готовить и чисто стирать. Ей хотелось красоты, радости, всего того, что свойственно юности и чего она была лишена в доме тетки. Но одновременно она жаждала и независимости. Ей претила мысль, что она войдет в дом мужа на правах бедной сироты. Нет, она должна стать на ноги и доказать всем, что она самостоятельная молодая девушка, которая сама может заработать себе на жизнь. У кого-то со стороны подобные мысли могли вызвать недоверчивую усмешку, но Джин, несмотря на протесты Ангуса, умолявшего ее остаться, настояла на своем и отправилась в Лондон на поиски работы.

Многие отговаривали ее от столь опрометчивого шага, даже называли дурочкой и пытались раскрыть ей глаза на истинное положение вещей. Ей говорили, что ее парень — это жених номер один в Глендейле и девушки ему буквально проходу не дают. Тем более что у него отличная ферма, доставшаяся в наследство от отца, унаследовавшего ее в свою очередь от своего отца. Словом, Ангус — человек зажиточный, и к тому же он получил хорошее образование. «Слишком хорошее», — язвили местные кумушки, ибо парень вел себя заносчиво и даже, по мнению знающих его людей, «начал строить из себя джентльмена». Пожалуй, все это можно было бы списать на его молодость, но настораживало другое. Ангус успел раздружиться со всеми своими сверстниками, с которыми когда-то вместе рос и учился в школе. Теперь он водил дружбу с теми, кто побогаче, у кого были собственные дома и земли.

— Я хорошо помню его мать, — сказала как-то раз в присутствии Джин одна пожилая женщина. — Та не чуралась никакой работы и сама била лучшее в округе масло. Но своей жене Ангус вряд ли позволит возиться на кухне или в хлеву. Ты у него будешь жить как леди, а всю грязную работу за тебя станут делать другие.

— Я не собираюсь превращаться в белоручку! — возмутилась Джин.

Однажды она спросила Ангуса о том, какой он видит их будущую совместную жизнь.

— Тебе будет чем заняться помимо уборки и стирки, — ответил он довольно резко. — Домашняя работа — для слуг. Да и я не собираюсь торчать на ферме круглый год. Мы с тобой съездим в Лондон, будем наезжать в Эдинбург. А там, кто знает, может, и в зарубежное путешествие отправимся.

Джин понимала, что столь грандиозные планы должны, по мнению Ангуса, привести ее в восторг, но что-то мешало ей радоваться от чистого сердца. Она чувствовала в словах Ангуса непонятный ей скрытый смысл. Его честолюбивые планы были ей чужды, Джин хотелось радоваться жизни, радовать Ангуса. Но Ангусом двигали непомерные амбиции. В тот момент она промолчала, решив не спорить с женихом, но скоро получила наглядное подтверждение своим наихудшим подозрениям. Она увидела, как ведет себя Ангус с джентльменами, приезжавшими в их края на сезонную ловлю лосося. Увидела и расстроилась. Иначе чем подобострастным его поведение трудно было назвать. Да, ее Ангус заискивал и даже пресмыкался перед всеми, кто занимал более высокое положение в обществе, чем он сам.

Тогда впервые в жизни Джин сравнила своего жениха с покойным отцом. До сих пор она всецело доверяла Ангусу и смотрела на него влюбленными глазами, восхищаясь каждым его словом и поступком, а теперь увидела его в истинном свете. Да, ее жених был хорош собой, это правда. Но в нем не было той внутренней культуры, которая прививается из поколения в поколение и которая в ее семье была совершенно естественной. И напрасно она пыталась убедить себя, что все это пустяки и она все равно любит Ангуса и будет любить его всю жизнь. Тут же перед глазами возникали увиденные картины: Ангус, нелепо размахивающий руками и суетящийся возле приезжих господ, и те, спокойные, уверенные в себе, без тени рисовки или позы. Просто стоят и со снисходительным видом слушают его болтовню.

После смерти тети ее дом выставили на продажу, и до отъезда в Лондон Джин некоторое время жила в доме их бывшей служанки Энни, которая когда-то убиралась в доме священника. Именно от Энни она и узнала о существовании Элизабет.

— Подумайте хорошенько, мисс Джин, — сказала ей как-то раз старая женщина, — разумно ли с вашей стороны бросать жениха и уезжать бог знает куда!

— Конечно, разумно! — возразила ей девушка. — Ты же отлично понимаешь, Энни, почему я это делаю. И потом, я не собираюсь навечно оставаться в Лондоне. Заработаю немного денег и сразу же назад, домой. Вы еще меня не узнаете, какой нарядной я сюда вернусь.

— На вашем месте я бы никуда не ездила! — пророчески изрекла Энни.

— Это почему же?

— А потому, что ваш Ангус — красавчик хоть куда и сам это знает. Да и не вы одна по нем сохнете. Есть и другие, кто ради этого парня готов на все.

— И кто же эти другие?

— Кто-кто? Да взять хотя бы ту же мисс Элизабет Росс. Дня не проходит, чтобы она не появилась у нас в деревне, и обязательно заглянет на ферму. Уж она-то точно не станет терять время даром, когда вы отъедете в столицу.

— Глупости ты несешь, Энни! — рассмеялась Джин. — Я прекрасно знаю, о ком ты говоришь. Эта женщина намного старше Ангуса. Да и полковник Росс едва ли обрадуется, если его дочери взбредет в голову выйти замуж за фермера.

— Ну уж если женщине что втемяшится в голову, станет она кого-то слушать, как же! — проговорила старая служанка и больше не стала распространяться на эту тему.

Но ее последние слова засели в памяти Джин, и она даже почувствовала укол ревности к своей потенциальной сопернице. Впрочем, когда она напрямую спросила у Ангуса об Элизабет Росс, то услышала в ответ, что ее дружеские визиты на ферму ему очень приятны.

— Она очень добра ко мне. И только благодаря ее стараниям старый полковник позволяет мне денек-другой побродить с ружьем по его угодьям, когда сам не охотится. Они очень славные люди, Джин. Именно с такими людьми мне и хотелось бы общаться в будущем.

В глубине души Джин отлично понимала, что полковник Росс, владелец огромных лесных угодий, который приезжает в Шотландию лишь в сезон охоты, едва ли снизойдет до общения с простым фермером и его женой. Но к этому времени она уже успела понять, как тщеславен ее будущий муж, а потому не стала ему возражать.

Тем не менее когда на следующий день Джин увидела Элизабет Росс, сидевшую в машине, то посмотрела на нее с нескрываемым любопытством. Женщина не показалась ей красивой. К тому же жесткие складки в уголках тонких губ, накрашенных алой помадой, придавали ее лицу хищное выражение.

Пристальное внимание Джин не осталось незамеченным. Элизабет вдруг повернулась в ее сторону и взглянула на нее в упор. При этом — или это только померещилось Джин? — выражение ее лица стало еще более хищным, а губы сжались еще плотнее, превратившись в одну узкую полоску. Это был откровенно враждебный взгляд. Но Джин, памятуя о словах Ангуса, приветливо улыбнулась ей. Однако Элизабет отреагировала на эту улыбку странным образом: она гордо вскинула голову, а потом резко отвернулась и тронула машину с места. Джин рассеянно смотрела ей вслед. Ей показалось, что в одно мгновение ясный солнечный день померк. Настроение у нее испортилось, ясно было, что Элизабет невзлюбила ее с первого взгляда. Да, но за что?

Это, наверное, лишь ее фантазии, пыталась убедить себя Джин, ведь мисс Росс даже не знает, кто я. Но это были пустые отговорки. В деревне все всегда и всех знают, по крайней мере хотя бы в лицо. Джин вернулась в дом Энни в полной растерянности, не зная, что и подумать. Но когда на следующее утро за ней заехал Ангус, чтобы отвезти ее на станцию, она сочла за лучшее промолчать и не стала рассказывать ему о встрече с Элизабет.

— Не уезжай! — взмолился Ангус, когда они поджидали поезд, стоя на платформе.

И Джин, почувствовав всю искренность его слов, уже готова была сдаться. Ведь еще не поздно все отменить. Достаточно ей сказать, что она передумала и не поедет в Лондон, и Ангус тут же подхватит ее чемодан и отвезет обратно, в дом к Энни. А на следующей неделе они поженятся, и все у них будет прекрасно. Слова уже были готовы сорваться с ее языка, но что-то остановило ее в самый последний момент. Внутренний голос уже в который раз сказал ей, что она не может вступить в дом мужа вот так, с пустыми руками.

А потом словно из далекого прошлого до нее долетел скрипучий голос тети, которая не уставала повторять: «Если бы я тебя не подобрала из жалости, ты бы сейчас прозябала в сиротском приюте. Так что еще скажи спасибо, что я тебя кормлю и одеваю. А где благодарность? Хотя бы отработай за то, что живешь у меня на всем готовом».

Нет, она никогда в жизни больше не допустит, чтобы ее так унижали и попрекали куском хлеба! Никогда!

Раздался гудок паровоза. Приближался поезд. Джин не могла сдержать слез. Когда состав подъехал к платформе, сотни разноцветных радуг плясали у нее перед глазами.

Погруженная в свои невеселые мысли о прошлом, Джин стояла, устремив невидящий взгляд в письмо Ангуса. Спохватившись, она увидела, что Толли терпеливо ждет ответа.

— О, простите меня! — воскликнула она встревоженно. — Задумалась о своем… Мне жаль…

— Вот жалеть не надо! — решительно перебил ее Толли. — Сейчас мы разработаем план ответных действий и незамедлительно приступим к его реализации. Итак, когда ваш молодой человек собирается объявить о помолвке с той, другой?

— Не знаю. Об этом в письме ни слова. Он просто написал, что Элизабет Росс хочет, чтобы он на ней женился.

— Отлично! — воскликнул Толли, полностью проигнорировав новый приступ слез, из-за которого Джин едва закончила фразу. — Нам следует очень постараться, чтобы опередить их и успеть объявить о нашей помолвке первыми.

— Но это же невозможно! — вяло запротестовала Джин. — Я не могу…

— Возможно! — не дал ей договорить Толли. — Выслушайте меня, прошу вас! Ваши друзья только порадуются за вас, поверьте мне! Да и тех двоих вы оставите в дураках. Кстати, как зовут эту женщину? Элизабет Росс, кажется?

— Да, но…

— Все! Больше никаких «но»! — отрезал Толли. — Сейчас мы пошлем вашему приятелю телеграмму с сообщением о помолвке, и упомяните, что все подробности будут изложены в письме, которое вы отправите следом. Да! И не вздумайте признаваться, что получили от него письмо. А свое письмо отправьте ему сегодня же вечером, но число поставьте вчерашнее. Невинная хитрость, не более того! Да и не станет он рассматривать штемпели на конвертах. А если не станет, то легко поверит в то, что его письмо вы еще не видели — оно могло задержаться в пути. Зная нерасторопность наших почтовых служб, удивляться не приходится.

— А телеграмма? Что в ней написать?

— Текст я сочиню сам. Где у нас тут бумага?

Толли повернулся к письменному столу и, схватив первый попавшийся под руку лист, стал быстро писать.

— Диктуйте фамилию и адрес! — бросил он, не оборачиваясь.

Девушка продиктовала адрес и замолчала. В комнате повисла гнетущая тишина. Толли писал, а Джин отчаянно пыталась собраться с мыслями, но они никак не хотели собираться и разбегались в разные стороны.

— Вот, готово! Слушайте! — воскликнул Толли и громко прочитал написанное: «Ангусу Мактавишу ферма Мур Глендейл. Сообщаю моей помолвке лордом Брори глубоко сожалею что не смогла сообщить раньше. Прости если сможешь. Все подробности письмом. Джин». Лично мне вот это очень нравится: «Прости, если сможешь». А вам?

— Нет! Такую телеграмму ни в коем случае нельзя отправлять!

— Почему же? Имея некоторое представление о нравах, царящих в провинциальных почтовых отделениях, не сомневаюсь: вся деревня узнает новость гораздо раньше, чем телеграмму прочитает ваш жених. А потому, какие слухи бы ни циркулировали в Глендейле по поводу его возможной помолвки с Элизабет Росс, наша новость перекроет им кислород, это совершенно точно. Словом, пальма первенства у нас.

— Наверное, вы правы, — вынуждена была согласиться с ним Джин.

Послышались шаги за дверью, дверь отворилась, и в комнату вошел широкоплечий светловолосый молодой человек.

— Привет, Джеральд! — обрадовался ему Толли.

— Какого черта ты торчишь в своей конторе в такое позднее время? — искренне изумился вошедший.

— Как всегда, занят разработкой очередной операции, — усмехнулся Толли. — Срочно нужна твоя помощь, старина! — Он повернулся к Джин. — Позвольте представить вам моего старого друга Джеральда Фэрфакса. Джеральд, это мисс Маклейд.

— Рад познакомиться! — кивнул Джеральд и, небрежно швырнув шляпу на стол, плюхнулся в кресло. — Так что у тебя стряслось, Толли?

— Я хочу сделать объявление о своей помолвке. И хочу, чтобы оно стало настоящей сенсацией.

— Ты что, рехнулся, дружище? Вытянуть меня из клуба в контору, и все ради того, чтобы сообщить мне это? — В голосе Джеральда прозвучало неподдельное негодование. — Да оставь подобную чепуху Мелии! Уж она-то постарается собрать журналистов со всей Европы и заставит их ночь дежурить у своего дома в ожидании столь сногсшибательной новости. Поверь, у меня нет ни малейших шансов превзойти ее по части рекламы.

— Да, но я собираюсь объявить о помолвке вовсе не с Амелией, — невозмутимо проговорил Толли.

— Что?! — воскликнул Джеральд, и сигарета выпала из его рук и покатилась под стол. Он вскочил с кресла. — Держите меня! Что ты хочешь этим сказать? Ты передумал жениться на Мелии?

— Этого я тебе не говорил. Я лишь сказал, что не собираюсь объявлять о помолвке с ней. Научись слушать внимательно то, что тебе говорят, старина! — Толли снова повернулся к Джин. — Джеральд работает в рекламном бизнесе. Там трудятся отличные ребята, вот только с фактами они привыкли обращаться как бог на душу положит.

— Ничего не понимаю! — продолжал злиться Джеральд. — Объясни наконец, что происходит.

— А ты садись и внимательно выслушай все то, что мы сейчас тебе скажем. Мисс Маклейд и я желаем объявить о нашей помолвке. И мы также желаем, чтобы это объявление превратилось в настоящую сенсацию, только и всего.

Джеральд молча открыл рот, потом снова закрыл его и уставился на Джин. Кажется, впервые с тех пор, как он перешагнул порог кабинета, до него дошло, что они с Толли в этой комнате не одни.

— Разорви меня на части! — пробормотал он растерянно.

— Подбирай выражения, старина. Здесь дама!

— О, простите! — спохватился Джеральд. — Но я только что испытал настоящий шок. Не думаю, что мы встречались с мисс Маклейд раньше, но слезно прошу ее простить меня еще раз.

— Все в порядке! — успокоила его Джин. — Я вас отлично понимаю. Для меня это тоже шок.

Дело в том, что…

— Нет, предоставьте это мне! — поспешно перебил ее Толли. — Думаю, тебе можно рассказать правду. Ты — единственный человек на свете, кому я доверю всю правду без утайки. Но поклянись, что никто и никогда не узнает о том, что я тебе сейчас сообщу. Клянешься?

— Клянусь! Ну же, рассказывай! И пожалуйста, не гони лошадей! Я за тобой не поспеваю… Я знаю Толли еще со школы, мы вместе учились в Итоне, — пояснил Джеральд, обращаясь к Джин. — Иногда он в такие переделки попадал, и все из-за собственного безрассудства. За ним нужен глаз да глаз! Поверьте мне!

— Отставить разговорчики в строю! Слушай мою команду! Точнее, мою историю. Все просто. Мелия отвергла мои ухаживания и меня самого и сообщила, что собирается замуж за Эрнеста Дэнкса. — На этом месте Джеральд присвистнул от удивления. — Да, именно так, мой друг! Она, видите ли, полагает, что Дэнкс будет в скором времени премьер-министром. Кстати, а старик еще жив?

— Да, но в последнем бюллетене, который был распространен сегодня, сообщается, что у врачей практически не осталось надежды.

Толли издал тяжелый вздох.

— Вот видишь! Все идет, как она хочет. Мелия уже приготовилась воцариться на Даунинг-стрит. А перед этим — пышная свадьба в Вестминстерском аббатстве и все такое в том же духе.

— Что ж, если она вбила себе это в голову, то ее уже не остановишь, ты же ее знаешь. А потому все твои усилия будут напрасны.

— Да, но пока Мелия еще не стала женой премьер-министра, и я хочу преподать ей урок. Хороший урок на будущее.

— Представляю, как ей понравятся твои уроки! — съязвил Джеральд.

— Дело в том, — продолжал Толли, пропустив реплику друга мимо ушей, — что мисс Маклейд оказалась точно в такой же ситуации. Молодой человек, за которого она собиралась замуж, неожиданно передумал и щелкнул ее по носу своим отказом. Вот мы и решили объединить усилия и проучить этих двоих. Теперь тебе все понятно?

— Да понял я, понял! — воскликнул Джеральд. — Или я, по-твоему, законченный тупица? — Вот и замечательно! Потому что на тебя возлагается основная задача: сотворить сенсацию. Такую, чтобы мисс Маклейд сумела потрясти этой новостью всю Шотландию, а я — весь лондонский бомонд. Новость о нашей помолвке должна затмить своей важностью даже известие о смерти премьер-министра, если она случится.

Словом, за работу!

— Хорошо! Но прежде еще один вопрос. Толли, ты хорошо все обдумал? Мне это кажется самым настоящим безумием, прости, но это так!

— Вот и я о том же! — подала наконец голос Джин. — Пожалуйста, капитан Фэрфакс, убедите лорда Брори отказаться от своей безумной затеи.

— Вот так да! — укоризненно покачал головой Толли. — Вы же мне обещали, Джин! Обещали ни в чем не перечить.

— Обещала! Но я боюсь! Боюсь, наша авантюра может обернуться крупными неприятностями для нас же самих.

— Все неприятности оставьте мне! — решительным тоном отрезал Толли. — Я сам с ними разберусь. Уж поверьте моему слову, мне и не в таких переделках случалось бывать. Подтверди, Джеральд!

— Не знаю даже, что из этого получится! — задумчиво протянул Джеральд. — Но точно знаю, что, коль скоро ты что-то втемяшил себе в голову, тебя не переубедить.

— Короче, что ты предлагаешь? — нетерпеливо прервал его Толли.

— Предлагаю что?

— Как нам попасть на первые полосы газет, тупица?

— Ну, это просто! Предлагаю такой текст: «Лорд Брори, прославленный герой, командир десантно-диверсионного отряда…» И так далее, и тому подобное.

— Нет, нет, и еще раз нет! — бурно выразил свой протест Толли. — Никаких командиров и никаких диверсионных отрядов! Мне нужна сенсация, сегодняшняя сенсация, понимаешь? Причем сенсация такого масштаба, чтобы альбом Мелии, куда она складывает все газетные вырезки о себе, буквально бы распух от обилия новых вклеек, подобно старой поваренной книге.

— Ага! То есть ты ждешь от меня, чтобы я сочинил какую-нибудь сногсшибательную романтическую историю, да?

— Наконец-то дошло! — вздохнул Толли. — Что-то ты сегодня медленно соображаешь.

— А ты что хотел?! Чего можно ожидать от человека, только что пережившего шок? Мне срочно нужно расслабиться. У тебя есть что хлебнуть?

— Конечно! Угощайся, будь как дома. Бар открыт, он в твоем распоряжении.

— Спасибо!

Джеральд направился к буфету, извлек из бара бутылку виски и повернулся к Джин:

— А вам, мисс Маклейд, плеснуть немного виски?

— Нет, благодарю вас. Лорд Брори уже угостил меня бренди. Наверное, именно бренди сделал меня такой сговорчивой. На трезвую голову я бы ни за что не согласилась на эту авантюру.

— Да, доля безумия в этом плане точно присутствует, — проговорил Джеральд, смешивая виски с содовой. — Хотя по здравом размышлении я прихожу вот к какому выводу: только помолвка Толли с другой девушкой может заставить Мелию одуматься. Я уверен, на самом деле она вовсе не горит желанием стать женой этого Дэнкса. Лично мне он никогда не нравился. В нем есть что-то искусственное, он похож на целлулоидную игрушку.

— Вот-вот! Ты абсолютно прав! — горячо поддержал друга Толли. — Он именно такой, ненастоящий! — Он посмотрел на Джин и улыбнулся ей. — Говорил же я вам, наш Джеральд — умник! Правда, порой долго раскачивается, но зато уж потом… Как выйдет на старт и как пойдет!

Джин тоже невольно улыбнулась. Было что-то мальчишеское в отношениях этих двоих, что-то такое, что заражало оптимизмом, и в их присутствии она сама невольно почувствовала себя такой же беззаботной и веселой. Впрочем, Толли всегда умел создавать вокруг себя атмосферу дружеской раскованности и веселья. Разумеется, Джин была наслышана о нем и о его многочисленных военных подвигах еще до того, как приехала в Лондон. А кто в Англии о них не знает? Об этом были сообщения на первых полосах всех крупнейших газет страны, а личная жизнь героя постоянно находилась под прицелом ведущих светских хроникеров.

Никто не знал наверняка, почему лорда Брори, получившего при рождении пышное имя Джордж Себастьян Александр, близкие и друзья зовут Толли. За время работы Джин уже выслушала несколько разных версий происхождения этого уменьшительного имени. И даже прочитала одну историю в женском журнале. Будто бы отцу Толли о рождении сына сообщили прямо на охоте. Но тот, всецело поглощенный преследованием лисицы, лишь досадливо отмахнулся от слуги, привезшего новость, и с криком «То ли еще будет!» устремился в погоню за зверем. Восклицание слилось в одно слово, и прозвище «Толли» пристало к мальчику с раннего детства. Ну а в Итоне, а потом и в Оксфорде оно прочно закрепилось за ним и стало почти вторым официальным именем. Именно под этим именем он прославился в годы войны как бесстрашный, находчивый и удачливый командир десантно-диверсионного отряда. Его любили, им восхищались, поражались его везению, когда он выходил целым и невредимым из самых рискованных переделок. Его так и называли за глаза: «Везунчик Толли». А его солдаты шли за ним в огонь и воду, не думая о смерти, потому что искренне верили, что даже самые непреодолимые преграды можно взять вместе с командиром, которому постоянно сопутствует удача.

На работе мисс Эмис постоянно говорила о Толли. Его имя то и дело всплывало в разговорах с клиентами, которые обращались к ним кто за советом, кто за материальной помощью или в поисках работы. Из общих разговоров сложился портрет человека смелого до безрассудства, жесткого и даже жестокого по отношению к врагу, но верного и надежного друга, о котором можно только мечтать. Да, он мог вспылить, но готов был ринуться на другой конец света, если кому-то из его друзей была нужна помощь. Наслушалась Джин не только о щедрости Толли, но и о его похождениях на любовном поприще. Кое-кто даже поговаривал о его распущенности, но, скорее всего, это были вымыслы завистников. Все, что Джин слышала о нем раньше, имело мало отношения к человеку, который предстал перед ней в реальности. Какой же он на самом деле, лорд Брори?

— Так какие у тебя конкретные идеи, Джеральд? — услышала она его голос. Властные интонации, прозвучавшие в нем, говорили о том, что это не праздный вопрос, а скорее приказ.

— Итак, тебе нужна романтическая история? — ответил Джеральд вопросом на вопрос. — Тогда мы превратим в сенсацию обстоятельства, при которых случилось ваше знакомство. Например, ты спас мисс Маклейд жизнь. Вытащил ее из огня или еще что-нибудь в этом роде. Публика обожает подобные истории. К тому же, зная о твоих многочисленных подвигах, все жаждут от тебя новых деяний. А что, если мисс Маклейд прыгнула с горя в Темзу, а ты ее вытащил из воды?

— Нет! Обойдемся без пожаров и прыжков в воду! — решительно возразил Толли. — Еще, чего доброго, обвинят в поджоге, или мисс Маклейд заработает пневмонию от купания в холодной воде и не успеет обручиться со мной.

— Понятно! А где вы живете, мисс Маклейд? — обратился к ней Джеральд.

— Я живу в южном пригороде Лондона. Снимаю комнату в пансионе в Патни.

— Отлично! В Патни много пустырей и прочих небезопасных мест. Вы возвращаетесь поздно вечером домой с работы, и на вас нападают трое хулиганов. Вы начинаете кричать, звать на помощь. К счастью, рядом оказывается Толли, он спасает вас, и происходит то, что называется любовью с первого взгляда. После чего вы решаете немедленно объявить о своей помолвке.

— Отличная история! — оценил новое предложение Толли. — А что стало с хулиганами? Что я с ними сделал?

— Ты хотел догнать их и сдать всю троицу в полицию. Но бедняжка мисс Маклейд в страхе прильнула к тебе и стала умолять не бросать ее одну на пустыре, где полно бандитов.

— Лучший мелодраматический сюжет из всех, что мне когда-либо доводилось слышать или читать. Очень красивая сказка! И когда же все это произошло?

Джеральд задумчиво взъерошил волосы.

— Думаю, вчера. Кстати, когда ты намереваешься объявить о своей помолвке?

— Немедленно.

— Тогда нас устроят «Экспресс» и «Мейл». В этих газетах есть утренние выпуски. Нужно успеть к завтрашнему утру. А «Таймс» опубликует информацию уже в дневном выпуске. Да, нам еще нужны хорошие фотографии для вечерних газет. Потребуются соответствующие туалеты и весь этот антураж. И здесь без Мишеля никак не обойтись. Вперед!

Джеральд готов был тут же сорваться с места, но Джин бросила умоляющий взгляд на Толли.

— Лорд Брори! Пожалуйста, выслушайте меня! Видите, чем дальше, тем все больше и больше новых проблем. Я не могу позволить вам тратиться на меня. Я не приму от вас никаких подарков!

Толли взял ее за руку, и она почувствовала тепло его ладони, сжавшей ее пальцы в крепком рукопожатии.

— Джин! Вы же обещали довериться мне. Так к чему сомнения? Уверяю вас, мы отлично повеселимся, вот увидите! Гарантирую забавное приключение, и только! А вы дрожите от страха, даже не вступив еще в игру.

— Вовсе я не дрожу! — возразила Джин. — Но…

— Повторяю еще раз: никаких «но»! Вы слышали, что сказал Джеральд? Вперед! Едем к Мишелю!

Толли улыбнулся девушке, и их взгляды встретились. И Джин прочитала в его глазах не только приказ, но и просьбу. Разве может она ему отказать? Да она пойдет за ним, куда он ей скажет.

Глава третья

Сидя рядом с Толли в его машине, — капитан Фэрфакс удобно устроился на заднем сиденье, — Джин размышляла о том, что, несмотря на все безумие затеянной авантюры, в этом действительно есть что-то от захватывающего приключения. Да, ей страшно, и неловко, и неудобно, но одновременно ей даже интересно, чем эта затея закончится.

Удивительная штука — жизнь! Еще несколько часов тому назад она чувствовала себя самым несчастным человеком на свете. Ей казалось, что у нее нет будущего и все рухнуло. И вот Ангус отодвинулся куда-то в сторону, и мысли о нем вот-вот превратятся в смутные воспоминания. А все ее мысли теперь всецело заняты Толли. Обаяние его было столь всесильно, что одно его присутствие рядом затмевало для Джин все остальное.

— Надеюсь, мы застанем Мишеля на месте, — сказал Толли, обращаясь к Джеральду, и повернул машину на Беркли-сквер.

— И я надеюсь! Впрочем, мы его найдем, где бы он ни был! Найдем и заставим сделать все, что нам надо.

Машина остановилась возле внушительной парадной двери знаменитого модного ателье, принадлежащего Мишелю Сорелю. Бесспорно, его дом мод был самым фешенебельным во всем Лондоне. Королевские особы, кинозвезды, известные театральные актрисы, светские красавицы — словом, все, кто мог позволить себе заплатить за то, чтобы быть одетыми в туалеты от Сореля, все они в разное время проходили через двери ателье. Сотни дам поднимались по этим мраморным ступеням, миновали изысканно отделанный портик и попадали в такие же изысканные залы, где проходили показы новых моделей. В мире высокой моды имя Мишеля Сореля уже давно стало легендой. За последние четверть века в Англии не было более знаменитого кутюрье: фасоны туалетов, изначально создаваемых для богатых и знаменитых, копировались потом тысячами простых англичанок — продавщиц, домохозяек, фабричных девчонок, которые затем щеголяли в нарядах «почти как у Сореля».

Джин с любопытством осматривалась по сторонам. Их ввели в огромный холл, украшенный зеркалами, и проводили к лифту. Из холла можно было попасть в демонстрационные залы и другие помещения дома мод. Огромная кабина лифта поражала роскошью.

— Мистер Сорель у себя? — поинтересовался Толли у сопровождавшего их служащего.

— Думаю, да, сэр. После закрытия он сразу же поднялся наверх.

— Отлично! — обрадовался Толли.

Лифт остановился на последнем этаже, и перед ними распахнулась еще одна дверь. Мгновение, и они оказались в просторном холле, в нем царил полумрак и витали сладковато-пряные восточные ароматы. Неяркий свет струился из напольных ламп в виде фигур маленьких негритят. Но Джин не успела рассмотреть скульптуры как следует, потому что их тут же пригласили проследовать дальше, и они вошли в огромную гостиную с низкими потолками, декорированную исключительно в белых тонах. На тахте возле камина возлежал моложавый мужчина, укутав ноги горностаевым пледом, подбитым алым шелком. Рядом стояла ваза с белыми орхидеями с редкими вкраплениями все того же алого цвета.

— Картер! Я же сказал тебе, что слишком устал и никого не хочу видеть, — услышала она томный голос, обращенный к слуге, который вошел в гостиную первым.

Толли выступил вперед.

— Но меня-то ты не рискнешь выставить вон, дружище. Тем более что мне срочно нужна твоя помощь.

— Толли! Это ты? — обрадовался Мишель и, отбросив плед в сторону, вскочил с тахты. — Вот так сюрприз! Проходи, рад тебя видеть! У меня сегодня был чертовски тяжелый день.

Устал как собака!

Толли обменялся с Мишелем дружеским рукопожатием.

— Джеральда ты, конечно, помнишь. А еще я хочу познакомить тебя с мисс Маклейд.

Джин тоже подала руку, и Мишель пожал ее. Она предполагала, что рукопожатие знаменитого кутюрье будет таким же манерным, как и его голос. Но неожиданно почувствовала крепкое, по-настоящему мужское рукопожатие. Его пальцы цепко обхватили ее руку и энергично тряхнули.

— Такое знакомство следует отметить! — воскликнул Мишель и повернулся к слуге. — Подай нам коктейли, Картер. Приготовь свои фирменные. Картер у нас — большой мастер по части коктейлей, — пояснил он гостям. — Сейчас они будут кстати. А мне так просто необходимо выпить. Я в полном смысле слова валюсь с ног от усталости. Как любят говорить все эти старые курицы, мои клиентки, с утра до позднего вечера квохчущие внизу, ноги меня больше не держат.

— Чепуха! — протестующе воскликнул Толли. — Ты же у нас перпетуум-мобиле! Вечный двигатель, которому неведома усталость. Все это позерство, дружище! Только поза, как и твоя гостиная, кстати.

— А что ты имеешь против моей гостиной? Я совсем недавно декорировал ее заново. Лично мне она очень нравится.

— Мне она напоминает роскошную каюту для новобрачных на каком-нибудь шикарном лайнере, — признался Толли.

Мишель весело рассмеялся, ничуть не обидевшись на критику друга.

— А, знаю, тебе все в моей квартире не нравится. Вот Джеральд, тот меня прекрасно понимает! Так надо! Надо в целях рекламы. Люди предполагают, что я должен жить именно в такой обстановке. Вот я и живу.

— Чистая правда! — согласился с ним Толли. — Помнишь, как в годы войны вся эта расфуфыренная массовка, твоя постоянная клиентура, часами мариновалась внизу, ожидая, когда ты наконец соблаговолишь заняться их туалетами. А ты в это время занимался нашим снаряжением для очередной экспедиции. Меня это страшно веселило. Телефон разрывается, герцогини и кинозвезды чуть ли не на коленях умоляют тебя сшить им за любые деньги что-нибудь этакое-разэтакое, а ты кромсаешь на полу камуфляжную ткань. А рядом валяются краски и кисти, с помощью которых ты кладешь последние штрихи на уже готовую экипировку, добиваясь нужного эффекта. Весело было!

— Действительно весело! — согласился с ним Мишель. — Разве что в ту ужасную ночь, когда ты согласился взять меня с собой в очередной рейд, мне было не до веселья. Что я пережил, пока наша лодка пересекала Ла-Манш, словами не передать! Мне казалось, что все немцы вермахта слышат каждый всплеск воды под нашими веслами. А уж когда мы высадились на берег, то меня и вовсе парализовало от страха.

— Не говори ерунды! — возмутился Толли. — Тебе все тогда понравилось, и ты был очень доволен.

— Особенно я был доволен тем, что унес ноги живым, — усмехнулся Мишель. — А вот и Картер с коктейлями. Надеюсь, вы оцените их по достоинству, мисс…

Мишель замялся, пытаясь вспомнить, как зовут его гостью.

— Маклейд! — пришел ему на помощь Толли. — А теперь, дружище, о деле.

— К вашим услугам, ваша светлость! — Мишель шутливо отвесил церемонный поклон, а потом поднял бокал и продолжил уже серьезным тоном: — Пью за здоровье самого обаятельного человека и самого блестящего джентльмена из всех, кого мне приходилось когда-либо одевать.

Толли явно смутился. В голосе Мишеля не было иронии, он действительно говорил искренне, ибо не только восхищался, но и глубоко уважал своего друга.

— Кончай дурачиться! — попытался одернуть его Толли. — И перестань разыгрывать из себя шута. Но коль скоро ты претендуешь на роль умного шута, то вот мы и пришли к тебе за помощью. Я хочу объявить о своей помолвке.

Реакция Мишеля не отличалась от реакции Джеральда. Слова Толли его не удивили.

— Да твоей новости, мой друг, уже сто лет в обед! — рассмеялся он. — Если ты пришел договариваться со мной насчет подвенечного платья для Мелии, то можешь не беспокоиться! Она меня уже сама которую неделю подряд изводит своими капризами. Ей, видите ли, вздумалось пойти к венцу в алом платье. Или в чем-нибудь таком же экстравагантном. Но я сказал ей, никаких вольностей! А раз сказал, значит, так и будет.

— Да, но я не собираюсь обручаться с Мелией Мелчестер, — сказал Толли.

— Не собираешься? — ошарашенно переспросил Мишель. — Что за глупости, Толли!

А с кем же еще?

— Ты ставишь меня в крайне неловкое положение, дружище! Ибо мы с присутствующей здесь мисс Маклейд намереваемся завтра объявить о своей помолвке.

Мишель был явно потрясен, но с завидным самообладанием тут же постарался взять себя в руки.

— Мои поздравления, Толли! Разумеется, я желаю вам с мисс Маклейд всяческого счастья и благополучия.

— Благодарю! А теперь выслушай меня, Мишель, внимательно. Дело в том, что мы с мисс Маклейд познакомились совсем недавно, но о нашей помолвке хотим сообщить уже завтра. Всеми организационными вопросами займется Джеральд, но у нас есть еще одна проблема, уже сугубо по твоей части. Видишь ли, мисс Маклейд не вполне экипирована для подобного действа. Понимаешь меня? Все ее вещи остались в Шотландии, откуда она родом, а здесь у нее ничего нет. Вот мы и решили, что ты согласишься помочь нам в этой непростой ситуации. — Последовала долгая пауза, которую снова нарушил Толли: — Я всецело полагаюсь на тебя, Мишель. Ты же не подведешь старого друга?

Их глаза встретились, и Джин показалось, что между мужчинами пробежала искра. В одном можно было не сомневаться: после этого безмолвного обмена взглядами Мишель Сорель не откажет Толли. Никогда! Он тяжело вздохнул, молча прошелся по комнате, подошел к камину и наконец нажал на звонок.

— Ты же знаешь, Толли, тебе я не скажу «нет», — проговорил он и, повернувшись спиной к камину, принялся разглядывать Джин уже взглядом профессионала. Пожалуй, еще никто и никогда так придирчиво ее не рассматривал. Она даже покраснела от смущения, хотя и понимала, что Мишель Сорель разглядывает ее вовсе не глазами мужчины. Просто художник изучает исходный материал, с которым ему предстоит работать.

В гостиной появился Картер.

— Посмотри, на месте ли мадам Мари, — приказал ему Мишель. — И если да, то пригласи ее ко мне. Немедленно!

— Слушаюсь, сэр! — Картер плотно прикрыл за собой дверь.

— Что конкретно желает получить от меня мисс Маклейд?

— Все! — не стал вдаваться в излишние подробности Толли.

— В первую очередь нам нужно платье для фотографий в завтрашних газетах, — подал голос Джеральд. — Мы намереваемся устроить фотосессию в китайской гостиной в доме на Берклисквер. Толли хочет, чтобы снимки выглядели как можно более сенсационными. Ты меня понимаешь?

Мишель кивнул.

— Мне трудно пока определить, к какому типу женщин ее отнести, — сказал он после короткой паузы, будто перед ним стоял не живой человек, а манекен. — Светлые волосы… с рыжеватым оттенком… синие глаза… довольно стандартный тип красоты, но в ней что-то есть… — Он снова погрузился в молчание, а потом издал вопль ужаса, который в другое время изрядно бы испугал Джин: — Какой кошмар! Где вы откопали это пальто? И эту юбку?

— В… в Шотландии! — пролепетала Джин, всем своим видом показывая, что ей ужасно неприятно огорчать хозяина дома.

— Если бы мне сказали, что такое возможно, я бы ни за что не поверил! Надо же умудриться так изуродовать кусок твида! Но…

Он раздраженно пожал плечами и отвернулся. Кровь прилила к лицу Джин. Пожалуй, ей следовало бы оскорбиться и даже ответить дерзостью, но в глубине души она понимала, что Сорель прав. Она уже достаточно прожила в Лондоне, чтобы понять, что все ее вещи, и тяжеленное пальто, и юбка из унылого твида, купленная тетей еще три года тому назад, действительно не просто плохо сшиты. Они безобразны. Но что делать? Не выбрасывать же все это! Денег у нее на новые наряды нет, а то немногое, что ей удалось сэкономить, она потратила на покупку туфель. А к ним еще купила шелковые чулки и простую, но очень милую шляпку. И зачем она только согласилась на эту затею, подумала Джин с отчаянием. Конечно, в роскошной гостиной Мишеля Сореля она смотрится сейчас настоящим пугалом. Ах, лучше бы ей никогда в жизни не встречаться с Толли! Тогда бы ей не пришлось испытать такое унижение.

Дверь снова распахнулась, и в комнату вошла немолодая женщина в элегантном платье жемчужно-серого цвета.

— Вы хотели видеть меня, мистер Сорель?

— Да, Мари! Вы мне очень нужны. Вы конечно же помните лорда Брори?

— О, разумеется! — широко улыбнулась в ответ женщина. — Добрый вечер, милорд! Рада вас видеть!

— А я-то уж как рад! — искренне ответил Толли. — Как всегда, вы восхитительны, мадам Мари!

— О, мы тут все просто падаем с ног от усталости. Столько работы в последние дни, столько работы! Вы же знаете, все рвутся к мистеру Сорелю.

— Знаю. Но, несмотря на всю свою занятость, мистер Сорель никогда не откажет в помощи старому другу. Вот за это я его и ценю!

— Ах, лорд Брори! Только не говорите мне, что вы тоже к нам по делу! — воскликнула мадам Мари с упреком в голосе. — Мы же знаем, какие у вас обычно бывают дела. А у нас сейчас ни минуты свободного времени, тем более на работы такого объема.

— Только, пожалуйста, не падайте в обморок, моя дорогая мадам Мари, потому что я и правда обременю вас работой, — рассмеялся Толли.

Женщина с деланым ужасом закрыла лицо руками. После чего Толли представил ей Джин, и все повторилось. Вначале мадам Мари онемела от изумления, узнав, что Толли передумал жениться на мисс Мелчестер, потом она принялась рассматривать Джин со всех сторон, и в ее глазах девушка отчетливо прочитала, что та сражена увиденным наповал. Как может невзрачная, плохо одетая замарашка быть невестой такого известного, такого красивого и обольстительного мужчины, как лорд Брори?! Но не успела завершиться процедура знакомства, как Мишель стал отдавать распоряжения.

— Ведите мисс Маклейд к себе, Мари! Облачите ее в одно из наших платьев-основ, чтобы я мог решить, что мы сумеем из нее сделать. Для завтрашнего дня мы одолжим ей несколько готовых моделей, а потом займемся всем остальным.

— Но, мистер Сорель! — воскликнула Мари. — Хочу напомнить вам, что на этой неделе мы должны успеть с туалетом для ее королевского высочества… А еще целая куча нарядов для нового шоу в Королевском музыкальном театре. Мы ведь только приступили к выполнению этого заказа, а там работы не меньше чем на две недели. — Все так, Мари! — мягко сказал Сорель. — Но вы же знаете, лорду Брори мы никогда не откажем.

— Конечно, не откажем! — уныло согласилась с ним мадам Мари, вызвав приступ смеха у Толли.

— Ступайте за мной, мисс Маклейд! — приказала она девушке, и Джин послушно проследовала за ней, мучаясь от сознания того, что сейчас, должно быть, трое мужчин брезгливо разглядывают ее одежду, повергшую в ужас знаменитого модельера.

Женщины спустились на лифте вниз. Джин смущенно молчала, зато мадам Мари говорила без умолку:

— Надо же, какая сенсация! Вы — невеста лорда Брори! Я всегда им так восхищалась! Знали бы, какие чудеса он вытворял в годы войны! О, он тогда к нам часто захаживал. Надеюсь, он вам рассказывал, сколько спецодежды для его вылазок мы сделали. Так странно было наблюдать, как наши модистки, привыкшие иметь дело с изысканными шляпками, колдовали над защитными масками для десантников. Под его началом служили отличные ребята, мы все их любили. А потому переживали как личную потерю гибель каждого из них. А уж как они все обожали лорда Брори! Можно сказать, боготворили своего командира! Да, вы можете гордиться таким женихом, мисс Маклейд. Сюда, пожалуйста! — Женщина ввела Джин в просторную примерочную. — Раздевайтесь! Снимайте с себя все! А я сейчас принесу платье-основу.

Женщина вышла из комнаты, а Джин замерла на месте, не сделав ни малейшей попытки приступить к выполнению распоряжения. Она с любопытством уставилась на собственное отражение во множестве огромных зеркал, занимавших стены в примерочной. Никогда раньше ей не приходилось рассматривать себя сразу в нескольких различных ракурсах и со всех сторон. Белое лицо, слишком бледное и слишком худое, но что-то беззащитно-трогательное и юное было и в мягких очертаниях ее губ, и в ее аккуратном носике, и в широко распахнутых темно-синих глазах. Пожалуй, взволнованный вид сделал ее даже более привлекательной, подумала Джин, и взгляд ее скользнул по фигуре. Да, пальто действительно кошмарно. Покрой отвратительный, толстая ткань, подбитые ватой плечи, огромные, похожие на мешки, карманы. Юбка тоже чересчур длинная и широкая. Конечно, все ее вещи — это одно сплошное безобразие. Она всегда это знала, а что ей было делать? Будто у нее был выбор! Почти со злостью она сняла пальто и принялась разглядывать фланелевую блузочку, уже давно потерявшую свой первоначальный цвет от бесчисленных стирок.

— Хорошо им критиковать! — сказала она, обращаясь к собственному отражению в зеркале. — А знали бы они, каково это — жить, не имея ни пенни собственных денег. Быть в полном подчинении и во власти старухи, которая всеми фибрами души ненавидит молодость и красоту.

Джин всегда считала, что тетка специально покупает ей самые некрасивые платья. А после ее смерти узнала, что эти предположения были не лишены основания.

Джин сбросила с себя юбку и блузку и стала рассматривать свое белье. Бесформенные шерстяные штанишки и маечка, все уже стираное-перестираное, потерявшее и цвет, и форму от времени и частых стирок. Впрочем, в этих вещах не было ничего привлекательного и тогда, когда они были новыми. Зато они были практичными и долго носились. Джин вдруг почувствовала острый прилив злости. Как же она ненавидит все, что долго носится и что практично. Пред ее мысленным взором предстала роскошная гостиная, вся в белом, и эти белоснежные орхидеи, разбавленные несколькими бутонами алого цвета. Как все изысканно! И как красиво! Правда, Толли посмеялся над этой несколько показной роскошью, но лично она никогда еще не видела ничего более прекрасного. Ах, как замечательно, должно быть, жить среди подобной роскоши, обладать красивыми вещами. Она закрыла глаза руками, не желая больше видеть себя во всех этих зеркалах, и тут же представила себе гостиную в доме тети. Унылая, мрачная комната, на окнах тяжелые шторы из плюша, полы, которые ей приходилось натирать до блеска, пока в сверкающей поверхности не появлялось отражение мебели. А ее спальня! Голые стены, выкрашенные в белый цвет, железная кровать, занавески из дешевого ситца на окне, у стены — умывальник с тяжелой мраморной крышкой. Как все это было безобразно и убого! Хуже, чем в тюрьме. Да! Хуже, чем в тюрьме!

— Ах, вот пожить бы так! Хотя бы немного, совсем немного! — прошептала Джин про себя, прекрасно понимая, сколь тщетны ее мечты, похожие скорее на мольбу.

Дверь отворилась, и на пороге возникла мадам Мари.

— Думаю, это вам подойдет, мисс Маклейд. Но, пожалуй, вам лучше сначала надеть вот это! Надеюсь, все будет вам впору. — Она протянула девушке охапку атласного белья, отделанного кружевами, шитьем, оборками и рюшами.

Какое великолепие! Ничего подобного Джин еще не видела и даже не подозревала, что подобная красота вообще существует на свете. Она молча стянула с себя белье и переоделась. И комбинашка, и трусики были почти невесомыми и такими прозрачными, что Джин даже не рискнула посмотреть на себя в зеркало. А уже в следующую секунду мадам Мари набросила на нее сверху длинное платье из мягкого белого шелка, которое буквально обволокло ее, повторяя все мельчайшие изгибы тела. Его фасон напоминал греческую тунику: высокая линия груди нарочито подчеркнута, руки и плечи остаются обнаженными, а внизу целый водопад складок, образованных из струящейся материи.

— Это — наше платье-основа, — пояснила ей мадам Мари. — Все заказчицы предстают перед мистером Сорелем именно в таком виде. В этом платье отчетливо видны достоинства и изъяны фигуры, и мистер Сорель начинает придумывать фасон уже с учетом всех особенностей фигуры клиентки: что где скрыть, что, наоборот, подчеркнуть.

Джин молча уставилась на собственное отражение. Ей и в голову раньше не приходило, что у нее тоже есть фигура. Оказывается, есть! И даже весьма грациозная: узкие бедра, тонкая талия, белоснежные плечи и руки, все пропорционально и очень изящно.

«А я не такая уж и страшненькая», — мысленно приободрила она себя.

— А что, если нам распустить волосы? — задумчиво проронила мадам Мари, словно размышляя вслух. — Они у вас чудного цвета. Но вы их так туго стягиваете в узел! Давайте попробуем отпустить на волю эту красоту.

Джин подняла руки к голове и извлекла из волос несколько шпилек и заколок.

— Я свои волосы еще ни разу в жизни не стригла, — проговорила она, раскручивая тяжелый узел на затылке. Целый водопад золотистых волос упал вниз и рассыпался по плечам.

— Господи! — не удержалась от восхищенного восклицания мадам Мари. — Чудо что за волосы! Прятать такое богатство — это же просто преступление! Зачем их скручивать в безобразный узел, словно вы старушка?!

— Я всегда так причесываюсь, — пробормотала Джин, но не стала рассказывать, что это именно тетя заставляла ее причесываться на этот старческий манер. Она достала из сумочки расческу и прошлась ею по волосам. Волосы блестели и переливались на свету.

— Какая прелесть! — снова воскликнула мадам Мари. — А что, если нам оставить все как есть? Слегка только подхватить заколками передние пряди.

— Понятия не имею, что с ними можно сделать, — смущенно сказала Джин, не выпуская из рук расческу. И с каждым новым движением ее руки все новые и новые снопы искр вспыхивали и плясали под зубьями расчески. Волосы Джин не были длинными, но они спадали на плечи естественной волной, красиво завиваясь на кончиках и обрамляя ее лицо.

— Прекрасные волосы! — снова повторила мадам Мари, и Джин поняла, что женщина не лукавит. Она действительно была в восхищении от ее волос. Между тем мадам Мари подошла к туалетному столику возле зеркала и достала оттуда набор косметики. — Вот вам тушь для ресниц, мисс Маклейд, — проговорила она, протягивая девушке красивую красную коробочку с щеточкой. — Нужно слегка подкрасить ваши реснички. Они у вас длинные, но светлые и потому не видны. Сейчас мы чуть-чуть тронем их тушью, и все будет в полном порядке.

— Я не знаю, как это делать, — призналась Джин. — Я ведь никогда не красилась.

На лице мадам Мари отразилось изумление, граничащее со смятением.

— Господи боже мой! В какой только глуши вы выросли? Хорошо! Я сама вас накрашу. Сейчас только смочу водой щеточку. — Она вышла в соседнюю комнату и тотчас же вернулась обратно, принявшись за дело со сноровкой опытного профессионала. — Вот так! — обозрела она плоды своего труда с явным удовлетворением. — Гораздо лучше! Гораздо! Сейчас помада! Только не говорите мне, что у вас нет помады.

— Нет! — едва слышно прошептала Джин.

— Если бы мне еще пару часов тому назад сказали, что на свете существуют такие девушки, как вы, я бы ни за что не поверила! И пожалуйста, не обижайтесь на меня, мисс Маклейд, я вовсе не хочу вас обидеть. Просто современные девушки, по-моему, уже с пеленок умеют обращаться с косметикой. Так, и что у нас с губами? Сейчас я подберу нужный тон помады. Думаю, что коралловый цвет будет хорошо гармонировать с вашей кожей. Да, вот этот! То, что надо! — Она слегка прикоснулась помадой к губам Джин. — А вот румяна я бы не стала накладывать. У вас прекрасная кожа, нежная, бело-розовая. Разве что немного пудры, так сказать, последний штрих. Вот так! А теперь взгляните на себя!

Джин послушно посмотрела на свое отражение в зеркале и замерла, не веря своим глазам. Из зеркала на нее смотрела незнакомая девушка в облегающем белоснежном платье с обнаженными плечами в ореоле золотистых волос. Широко распахнутые глаза под длинными, загибающимися вверх ресницами смотрели чуть удивленно, а мягкие, едва оттененные помадой губы готовы были раскрыться в восхищенной улыбке.

— Да, я выгляжу совсем по-другому, — наконец произнесла Джин, и даже звук собственного голоса показался ей чужим. — Правда?

— Сейчас вы увидите лицо мистера Сореля и сами все поймете без слов, — улыбнулась в ответ мадам Мари. — Итак, пошли наверх, продемонстрируем ему результаты наших усилий.

— Но я не могу идти вот так! — заволновалась Джин. — У меня такое чувство, будто я совсем голая.

— О господи! — снова рассмеялась мадам Мари. — Ну кто же стесняется мистера Сореля? Он ведь модельер и привык иметь дело с полуголыми женщинами.

— Да, но там же ведь лорд Брори! — В голосе Джин зазвучали панические нотки.

— И что такого? — улыбнулась мадам Мари. — Пусть полюбуется! В конце концов, вы же собираетесь за него замуж.

— Да, конечно! — растерянно прошептала Джин, оглядываясь по сторонам. — И все же не могли бы вы дать мне какую-нибудь накидку или шаль…

Уже в который раз мадам Мари изумленно обозрела девушку, не в силах поверить тому, что слышит, а потом, не говоря ни слова, снова удалилась куда-то и вернулась назад с маленькой пелериной из белого бархата, отороченной соболями.

— Набросьте вот это! — протянула она пелерину Джин. — По крайней мере, вы не будете дрожать.

В ее голосе слышалась откровенная насмешка, и Джин поняла, что дальнейшие возражения и уж тем более пререкания бесполезны. Она молча проследовала за мадам к кабинке лифта, который снова поднял их наверх.

«Какая же это пытка, — размышляла она, безропотно семеня в холле за мадам Мари, — предстать сейчас перед тремя мужчинами раздетой, почти голой. Уж лучше б подо мной сейчас разверзлась земля и поглотила меня навеки». Но Джин даже заставила себя гордо вскинуть голову, как делала всегда в минуты потрясений, когда она инстинктивно пыталась стать выше и сильнее, и молча переступила порог гостиной. Подол длинного белого платья плавно взметнулся вверх, повторяя движения тела. Да, она совсем не была похожа на ту согбенную девушку с опущенной вниз головой, которая покинула гостиную двадцать минут назад.

Мужчины расположились у камина. Мишель по-прежнему возлежал на тахте, а Толли и Джеральд удобно устроились в огромных креслах, обтянутых белой кожей, блаженно вытянув ноги к огню. При появлении Джин все трое медленно встали со своих мест, а Мишель даже сделал шаг вперед.

— Прошу прощения, — начал он, — но я… — И тут же издал удивленный возглас: — Бог мой! Так это же мисс Маклейд! А я вас сразу и не узнал!

Мадам Мари, которая наблюдала всю сцену остановившись в дверях, со смехом выступила вперед:

— Я так и думала! Ну, как вам наши превращения?

Мишель Сорель отступил на шаг назад, глаза его сузились, и он принялся разглядывать Джин взглядом профессионала. Но девушка даже не заметила этого. Она видела только Толли, который изумленно смотрел на нее. И его взгляд не был холодным, изучающим взглядом профессионала.

— Вот теперь можно приступать к работе! — удовлетворенно заметил Мишель, и в его голосе прозвучало нескрываемое ликование.

Джин словно во сне прислушивалась к распоряжениям, которые модельер отдавал своей помощнице, диктуя ей названия нарядов. У всех туалетов были такие красивые, такие поэтичные названия: «Золотой закат», «Свет звезды», «Летящая стрела», «Голубая луна», «Любовь в тумане».

— Для начала хватит! — подвел он черту под списком. — А если ты, Толли, ненадолго уступишь мне мисс Маклейд завтра утром, чтобы мы могли с ней поэкспериментировать, так сказать, на свежую голову, то я непременно придумаю для нее пару оригинальных моделей. К концу недели все вещи будут готовы.

— Но, мистер Сорель! Мы никак не можем! — снова попыталась возразить мадам Мари.

— Я сказал, к концу недели! — упрямо повторил Сорель.

— А платье для завтрашней фотографии? — напомнил Джеральд.

— Вот! А я о нем и забыл! Мадам Мари, распорядитесь упаковать «Цветущий миндаль».

— Но вы же обещали этот эксклюзивный туалет ее светлости…

Сорель равнодушно пожал плечами:

— Мало ли что и кому я обещал! Мисс Маклейд будет смотреться в этом туалете гораздо лучше, чем ее светлость.

Джин недоверчиво уставилась на модельера. Неужели он говорит правду? Хотя, судя по его серьезному лицу, он действительно не шутит. Но тут же она спохватилась и из мира красочных фантазий попыталась вернуться в реальность.

— Пожалуйста! — начала она умоляющим тоном. — Не надо столько нарядов. Только платье для завтрашней фотографии, и все!

Толли, который подошел ближе и встал рядом с ней, тут же возразил:

— Оставь это мне, дорогая! — негромко проговорил он, окидывая ее восхищенным взглядом. — Ты же мне обещала, помнишь? К тому же уверен, ты будешь просто восхитительна во всех этих туалетах. Тебе, пожалуй, лучше всегда носить волосы вот так!

Джин посмотрела на него снизу вверх. Она и не подозревала, что он такой высокий, рядом с ним она — сущий воробышек.

— Но разве можно ходить на работу с распущенными волосами? — удивилась она его непонятливости.

— Почему нет? — ответил он вопросом на вопрос.

Мишель Сорель, особо не прислушивающийся к их разговору, тоже выразил свое мнение.

— Да, вам непременно надо изменить прическу. Я сам займусь этим и придумаю что-нибудь интересное. У вас прекрасные волосы.

— Ну, раз уж так сказал Мишель, то ты обязана слушать и повиноваться! — шутливо воскликнул Толли.

— Во всем?

— Конечно!

Он снова посмотрел на нее, и Джин даже показалось, что на какое-то мгновение они остались в этой комнате одни. Откуда-то издалека до нее доносились умоляющие возгласы мадам Мари, призывающей Мишеля Сореля одуматься и вспомнить о других клиентках. На мольбы помощницы кутюрье реагировал резко, не оставляя никаких шансов другим своим знаменитым клиентам. Но все это было далеким фоном, а здесь и сейчас только они вдвоем, она и Толли, и они словно впервые встретились друг с другом.

Очарование момента нарушил Джеральд, снова подавший голос:

— Мне кажется, мисс Маклейд очень фотогенична…

Он оборвал фразу почти на полуслове. Но Джин мысленно закончила ее: «А потому ее фотографии вызовут бурю негодования у Мелии».

«Вот что их волнует и вот чем они все озабочены в первую очередь, — поняла она. — Разве их интересую я? Мои волосы, моя фигура, мои наряды — все это им нужно только для одной единственной цели: унизить и поставить на место другую девушку».

И внезапно малышка Джин Маклейд, незаметная серая мышка из машинописного бюро в конторе лорда Брори, почувствовала прилив самой настоящей ненависти к неизвестной ей красавице по имени Мелия Мелчестер.

Глава четвертая

Джин открыла глаза и поняла, что она, должно быть, заснула. Было далеко за полночь, они уже миновали городскую черту и теперь мчались по какой-то проселочной дороге. За окнами автомобиля мелькали деревья, залитые лунным светом. Издали их голые кроны напоминали изысканные старинные гравюры, сделанные рукой искусного мастера. Где-то вдалеке мелькнули огоньки в окнах фермерского дома, мелькнули и тут же растворились в темноте. Дорога пошла в гору, и скоро они выехали на пустынную равнину. «Котсуолдские холмы», — догадалась Джин. Значит, они уже на территории графства Глостершир. Стало заметно холоднее. Ветер свистел за окнами машины. Как хорошо, что Толли укутал ее пледом!

На первых милях пути он немного разговорился: поделился планами на ближайшее будущее, стал рассказывать о Мишеле Сореле и о Джеральде, которого они оставили в Лондоне заниматься организацией всех вопросов, связанных с прессой, но постепенно разговор иссяк, и в салоне автомобиля установилась убаюкивающая тишина. Ровный гул мотора был похож на негромкую музыку, и под эти ритмичные звуки Джин, незаметно для самой себя, уснула крепким сном. Ей снилось, что она снова дома, в Глендейле, и гуляет по цветущим вересковым пустошам, залитым солнцем. Но, спохватившись, сразу вспомнила, где она и с кем. Странные, почти невероятные события последних пяти часов были сродни наводнению или урагану, сметающему все на своем пути.

Разве еще сегодня утром можно было представить себе, что Джин Маклейд, скромная машинистка из конторы лорда Брори, добирающаяся на работу с далекой лондонской окраины на метро, будет мчаться сейчас куда-то в роскошном «роллс-ройсе», облаченная в эксклюзивные туалеты от самого Мишеля Сореля?! А рядом с ней сидит красивый молодой человек, имя которого известно всей стране. Тот самый лорд Брори, о ее помолвке с которым завтра объявят все утренние газеты.

При мысли об этом она вздрогнула и открыла глаза. Толли искоса бросил на нее мимолетный взгляд.

— Хорошо спалось?

— Прошу простить меня, — начала девушка извиняющимся тоном. — Должно быть, это меня так от тепла разморило… И потом, все эти волнения…

— Вам не за что извиняться. Вы ведь отработали целый рабочий день, прежде чем мы приступили к операции — «операции Брори».

— О, у меня совсем не сложная работа, — с детским простодушием призналась Джин. — К тому же она мне очень нравится.

— Это хорошо. Мисс Эмис тоже вами довольна. Когда я сообщил ей, что забираю вас с собой, то она даже расстроилась при мысли о том, что лишится столь ценной помощницы.

«Пожалуй, ее больше расстроило не это», — подумала Джин. Отнюдь не потеря старательной машинистки, а то, что эта машинистка будет тесно общаться с НИМ! Ни для кого в офисе не было секретом, что мисс Эмис не просто обожает босса, но относится к нему с тем благоговейным трепетом, с каким почитают разве что святых. Даже Джин при всей своей неопытности поняла, какие чувства испытывает мисс Эмис к шефу.

— А что мисс Эмис еще сказала? — полюбопытствовала она.

— Пожелала нам всяческого счастья, — с неожиданной горечью в голосе ответил Толли.

— А она очень удивилась, узнав, что мы… что вы передумали жениться на мисс Мелчестер?

— Удивилась? Ну разумеется! Это уж само собой. Но лично мне показалось, что она даже обрадовалась. Мисс Эмис никогда не любила Мелию. Всякий раз, когда они встречались, сладкие колкости сыпались с обеих сторон.

— Сладкие колкости! Какое забавное выражение! — рассмеялась Джин.

— И очень точно описывает суть их взаимоотношений.

— Бедняжка мисс Эмис! Она ведь ради вас готова на все, лорд Брори!

— Толли! — тут же поправил он ее. — Нам уже пора начать обращаться друг к другу по имени и на «ты». Мы же договорились!

— Да, я помню, — устыдилась собственной оплошности Джин. — Но мне это кажется чересчур фамильярным.

— О, это только поначалу, — улыбнулся в ответ Толли. — Кстати, Джин, хочу тебе сказать, что у Мишеля ты держалась безупречно. Должно быть, во всей этой кутерьме для тебя многое было странным, но ты была поистине неотразима в его туалетах.

— Ах, лорд Бр… то есть я хочу сказать, Толли, у меня даже слов нет, чтобы выразить вам свою благодарность. Вы ведь накупили мне столько прекрасных вещей. Я и мечтать не могла, что когда-нибудь стану обладательницей таких красивых нарядов.

Джин мельком оглядела себя: элегантное пальто цвета небесной сини с бобровым воротником, маленькое шерстяное платье в тон пальто. Девушка буквально физически ощущала тепло, которое источала шерстяная материя. Она вдруг вспомнила, что, перед тем как отправиться с Толли на ужин, она, покидая ателье Мишеля Сореля, в последний раз взглянула на собственное отражение в зеркале. На нее смотрела совершенно незнакомая и очень красивая девушка. О, как же разительно эта девушка отличалась от той замарашки, которая еще совсем недавно влачила жалкое существование в доме своей тетки! Сколько раз, помнится, рассматривала она себя в треснувшем, потемневшем от времени зеркале, которое висело над комодом с бельем в ее комнатке, и видела в нем лишь бледное худое лицо, покрасневшие от постоянных слез глаза, подрагивающие от вечного напряжения и страха губы. А сейчас ее лицо словно освещено каким-то внутренним светом, глаза сверкают от радостного возбуждения, и легкая улыбка порхает на губах.

«А ведь мне следует переживать, страдать из-за разрыва с Ангусом», — строго укорила она себя и тут же почувствовала, каким далеким и безразличным ей вдруг стало все, что было связано с Ангусом. Она отвернулась от зеркала, молча выслушала очередную порцию восторгов, излитую на нее мадам Мари, и направилась в холл, где ее уже поджидал Толли. В его глазах она прочитала полное одобрение своего нового облика.

К слову, именно Джеральд пересмотрел их первоначальный план. И Джин в глубине души испытала самое настоящее облегчение, узнав, что ей не надо больше возвращаться в Патни. Она представила себе, какой переполох поднялся бы в пансионе при виде всех тех перемен, которые произошли с нею.

— Что-то в этой истории о том, как ты повстречался с хулиганами на пустыре, напавшими на мисс Маклейд около ее пансиона, мне не нравится. Уж слишком она примитивна, — задумчиво обронил Джеральд, когда они на какое-то время остались в гостиной Мишеля Сореля втроем, а сам модельер в сопровождении незаменимой мадам Мари отправился вниз, чтобы осмотреть одну из готовых моделей. Его помощница и в самом деле опасалась, что такое повышенное внимание к персоне Джин чревато серьезными осложнениями с постоянными клиентами дома мод и может нанести серьезный ущерб бизнесу.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался у него Толли.

— Для начала необходимо сменить место действия. Пусть хулиганское нападение на мисс Маклейд состоится в Гайд-парке. Во-вторых, ей нужно срочно сменить адрес. Когда газетчики захотят узнать подробности, они должны обнаружить мисс Маклейд не в пансионе в Патни, а в приличном месте.

— И что, по-твоему, значит «в приличном месте»? — саркастически спросил Толли.

— Ты не хуже меня, дружище, знаешь, что это значит! — отрезал Джеральд, проявив поистине ангельское терпение, чтобы резко не ответить на выпад приятеля. — И, наконец, мисс Маклейд в срочном порядке должна обзавестись компаньонкой.

— Боже мой! Компаньонки, дуэньи, наперсницы! — с нескрываемым раздражением воскликнул Толли. — Я-то думал, что все эти персонажи давным-давно канули в Лету.

— Нет, они по-прежнему актуальны, особенно когда мы имеем дело с молоденькой неиспорченной девушкой из приличной семьи, — спокойно возразил ему Джеральд, сделав особое ударение на словах «молоденькой» и «неиспорченной».

И снова Джин мысленно поблагодарила капитана Фэрфакса, потому что сама бы она никогда не рискнула завести разговор на столь щекотливую тему.

— Понимаю! — задумчиво протянул Толли. — Но теперь вопрос в другом: где, черт меня дери, в такой поздний час мы раздобудем подходящую компаньонку для Джин?

В гостиной повисла долгая пауза. Джин почувствовала, как у нее учащенно забилось сердце. Что с ней будет? Не то чтобы она страшилась неизвестности. Скорее предстоящее приключение — удивительное приключение! — волновало и будоражило кровь.

— Придумал! — неожиданно воскликнул Толли. — Как это мне раньше в голову не пришло!

— Что именно? — с любопытством спросил у него Джеральд.

— А все твоя вина, приятель! Сказать по правде, советчик из тебя никудышный. Ты меня разочаровал, Джеральд.

— Да? И чем же на сей раз, позвольте узнать? — добродушным тоном поинтересовался у Толли Джеральд.

— Тем, что позволяешь мне публиковать объявление о помолвке без предварительного уведомления близких членов семьи. Это бестактно! Такая забывчивость может изначально настроить мою родню против невесты.

— А вот в этом я с тобой абсолютно согласен! Ты прав, старина!

— Еще как прав! Итак, сейчас мы поужинаем, все трое, причем очень быстро. А затем я отвезу Джин к матери.

— В Вустер?

— Да, она сейчас там. Я ей предварительно позвоню, чтобы она успела приготовить нам хороший кусок запеченной телятины.

Но тут Джин решила вмешаться в разговор и подала робкий голосок:

— Пожалуйста… пожалуйста… не надо никаких поездок. У меня даже нет с собой личных вещей, необходимых в дороге. И потом, что подумает ваша мама?

— О, это все легко решаемые вопросы! — беззаботно отмахнулся от ее протестов Толли. — Кстати, в одном вы правы! Вещи из пансиона надо забрать, уведомить их о том, что вы съезжаете оттуда, и заплатить за проживание. Иначе, чего доброго, они еще вообразят, что вас похитили или вы сами скрылись, не рассчитавшись с ними, и обратятся в полицию.

— Да, конечно! — растерянно прошептала Джин, она как-то не подумала о том, что ей предстоит знакомство с родственниками Толли. Хотя, конечно, интересно посмотреть, какая у него мать. Скорее всего, властная вдова, которая явно не придет в восторг, узнав, с кем именно вознамерился связать свою жизнь ее драгоценный сыночек. Наверняка в глазах этой женщины она — стопроцентная авантюристка и искательница богатых женихов. Джин внутренне содрогнулась, представив себе неминуемое предстоящее знакомство.

Но Толли был неумолим.

— Позвольте все это решать мне! — сотый раз за вечер повторил он, пресекая на корню все ее сомнения и страхи.

— Все образуется, вот увидите! — постарался успокоить ее и Джеральд, когда они остались вдвоем, а Толли отправился звонить матери. — У этой истории, после всех треволнений и переживаний, финал непременно будет хорошим.

— Вы так считаете? — удивилась Джин.

— Уверен в этом!

Джин вздохнула. «Смотря что понимать под хорошим финалом», — подумала она. И что конкретно имел в виду Джеральд? То, что Мелия Мелчестер одумается и снова бросится в объятия Толли? Конечно, только это их всех и занимает! Толли помирится со своей невестой, и все будут счастливы. А она? Что будет с ней? На нее вдруг нахлынуло страшное чувство безысходности, но она тут же постаралась взять себя в руки. Нельзя впадать в уныние! Игра еще не окончена, и она должна успешно довести до конца исполнение своей роли в этой захватывающей пьесе, которая творится у нее на глазах.

— Между прочим, Толли дал мне текст вашей телеграммы. Я отправлю ее при первой же возможности.

— Спасибо! — ответила Джин.

Телеграмма — это конечно же важный момент в их общем плане. Джин постаралась представить себе лицо Ангуса, когда он станет ее читать. Но что она знала о мужчинах, об их уязвленном самолюбии и прочих чувствах, обуревающих их, когда задета гордость? Вполне возможно, Ангус не посчитает себя оскорбленным. Да и любил ли он ее на самом деле? Или все это она сама себе напридумывала?!

— Что загрустили? — участливо поинтересовался у нее Джеральд. — Чувствуете себя несчастной?

— Нет. Просто боюсь предстоящих событий.

— Я вас отлично понимаю! Да, вот еще что! Мне нужны кое-какие детали из вашей биографии для газет. Как звали вашего отца?

— Его преподобие Эван Маклейд.

— Он умер?

— Да.

— А ваша мать?

Последовала короткая пауза. Джеральд оторвался от своего блокнота, в котором делал пометки, и увидел, что Джин сидит с низко опущенной головой, словно его вопрос вызвал у нее печальные воспоминания. Наконец она тихо вымолвила дрожащим голосом.

— Моя мама… она… тоже умерла.

В первую минуту Джеральду захотелось как-то утешить девушку, сказать ей пару ободряющих слов, но потом он передумал. А вдруг слова утешения еще больше расстроят ее? Пусть уж их разговор носит исключительно деловой характер.

— Ваш отец был…

— Священником в Глендейле, это в Шотландии, — поспешно ответила Джин, явно обрадовавшись, что очередной вопрос снова касался отца.

Джеральд пробежал глазами свои пометки.

— Думаю, для начала этого будет достаточно. Ах да! Ваш возраст. Самые любопытные газетчики наверняка станут спрашивать и о нем.

— Мне девятнадцать.

Джеральд сделал пометки в блокноте и убрал его в карман. Вдруг Джин наклонилась к нему, и он увидел, каким напряженным стало ее лицо.

Она нервно сплела пальцы.

— Капитан Фэрфакс! Думаю, мне следует сказать вам…

Но что именно она собралась рассказать, так и осталось недосказанным, ибо в эту минуту в комнату вихрем ворвался Толли.

— Я все устроил! — с видом победителя сообщил он. — Мишель одолжит на время все необходимые вещи. А завтра мы вернемся в Лондон и купим все сами. Я велел лифтеру зарезервировать столик на троих в «Клариджесе». Отправляемся ужинать сразу же, как вы переоденетесь. Ступайте, барышня! И поторопитесь! Я чертовски голоден!

— Мне нужно опять ехать вниз, в примерочную?

— Да, мадам Мари уже ждет вас там, — кивнул Толли. — По-моему, она просто в ярости от всего того, что я у них натворил. Постарайтесь умаслить даму, будьте с ней любезны.

— Непременно, я постараюсь… — неуверенно пообещала Джин и отправилась вниз, злясь на себя за то, что ей так не хватает уверенности в себе. «Глупый неоперившийся птенец», — думала она о себе, спускаясь в лифте.

Ужин в ресторане одной из самых фешенебельных гостиниц Лондона под названием «Клариджес» и вовсе показался девушке сказочным сном. Ей еще никогда в жизни не приходилось лицезреть подобную роскошь. А уж еда, которую им приносили услужливые официанты, несколько глотков вина — Толли буквально силой вынудил ее пригубить бокал, — негромкая приятная музыка, доносившаяся из танцевального зала, — все это, вместе взятое, и вовсе заставило ее поверить, что она попала в сказку. Такой красоты она даже в кино не видела.

После ужина Толли посоветовал ей сесть и написать письмо Ангусу со всеми приличествующими объяснениями. А потом они поехали за ее вещами в Патни. Джеральд вызвался сам урегулировать все вопросы, связанные с хозяйкой пансиона.

— Да, так будет лучше! — поддержал друга Толли. — Женщина может вас ведь и не узнать. А если узнает, то точно решит, что вы продали душу дьяволу. К тому же в наши планы совсем не входит, чтобы обитатели пансиона отождествляли свою бывшую соседку, тихую, благонравную мисс Маклейд, с очаровательной светской штучкой, которую тоже зовут мисс Маклейд и о чьей помолвке станут трубить все завтрашние утренние газеты.

— А может, мне лучше было бы выступить под чужим именем? — предложила Джин то ли в шутку, то ли всерьез, отлично зная, что никакая она не светская штучка.

Толли отрицательно покачал головой:

— Позвольте дать вам один совет, Джин. Никогда — слышите? — никогда не лгите, разве что в самом крайнем, самом необходимом случае, когда сама ситуация буквально толкает вас на ложь. Ведь истинное искусство лжеца состоит в том, что он всегда говорит правду, но при этом кое-что утаивает. Словом, говорите всегда правду, но никогда не говорите всей правды.

Итак, Толли и Джин остались поджидать Джеральда в машине, а тот отправился улаживать дела с хозяйкой пансиона. Минут через пятнадцать он вернулся назад с небольшим дешевым чемоданчиком в руке, в который уместились все нехитрые пожитки девушки.

— Я дал хозяйке десять шиллингов, чтобы она упаковала ваши вещи, — сообщил он Джин. — По-моему, она была просто счастлива.

— Еще бы! — улыбнулась девушка.

— А она, мне кажется, славная женщина. Как вам жилось у нее? Хорошо следила за порядком?

— О, у нее редко доходили руки до нашего четвертого этажа, — рассмеялась в ответ Джин. Как объяснить этим двум молодым людям, да и вполне ли они поймут ее, что собой представляет жизнь в дешевом пансионе, где полно людей и где всю работу по дому тащат на своих плечах сама хозяйка и всего лишь одна служанка ей в помощь?

— Итак, можем трогаться в путь? — обратился к ним Толли, включая двигатель машины.

— Да! — сказал Джеральд. — И берите курс прямо на Вустер! Обо мне можете не беспокоиться. Я доберусь до Вест-Энда на такси.

Толли глянул на часы на приборной доске.

— Уже девять часов вечера. Пожалуй, ты прав, Джеральд. Нам как минимум три часа пути. Но ты не будешь в обиде, если мы бросим тебя здесь одного?

— Не волнуйся, не буду!

— Вот и замечательно! Завтра мы вернемся, а ты пока занимайся газетчиками.

— Займусь-займусь! Не переживай! Спокойной вам ночи и счастливого пути.

Толли включил зажигание, и машина тронулась. Джеральд помахал шляпой им вслед.

— А как ваша матушка отнесется к тому, что мы явимся к ней в дом среди ночи? — спросила Джин, прислушиваясь к ровному гудению мотора. Машина стремительно набирала скорость.

— Для моей матери двенадцать часов — это еще не ночь.

Такой ответ удивил Джин, но она постеснялась продолжить расспросы. Хотя теперь, когда они остались наедине с Толли, а в салоне автомобиля было так тепло, уютно и царил полумрак, все как нельзя лучше располагало к разговору. А потому она набралась храбрости и все же задала свой следующий вопрос:

— А ваша матушка не станет возражать, когда вы ей все расскажете? Я имею в виду, обо мне.

— Возражать против нашей помолвки, вы хотите сказать? Нет, не станет!

Джин надеялась, что Толли пояснит свои слова, но он всецело сосредоточился на дороге и явно не хотел продолжать разговор на эту тему. Некоторое время они ехали молча. Но потом женское любопытство взяло верх, и Джин задала еще один вопрос:

— А ваша матушка сильно расстроилась, когда узнала о вашем разрыве с мисс Мелчестер?

— Расстроилась? — переспросил Толли. — Не думаю.

— Вы ведь единственный ребенок леди Брори, не так ли?

— Да, у меня нет ни братьев, ни сестер. Между прочим, моя мать сейчас уже не носит титул леди Брори. Она после гибели отца — несчастный случай на охоте — вторично вышла замуж. На момент этого происшествия мне было двенадцать лет. Сейчас мать носит фамилию Мелтон, миссис Мелтон. Отчима — увы! — тоже нет в живых. Он скончался от ран после того, как мы сдали Сингапур японцам.

— Какое горе! — сочувственно воскликнула Джин.

Толли кивнул в знак согласия, но развивать тему не стал. Какое-то время они ехали молча, и Джин почувствовала, что ее снова клонит в сон. Конечно, Толли прав: она устала, и никуда от этой усталости не деться. Причем она устала не столько физически, сколько эмоционально. Ведь столько всего произошло за последние несколько часов, и все это случилось так внезапно и быстро. Ее снова охватила апатия. Она вдруг вспомнила тот момент, когда прочитала письмо Ангуса, и свои безутешные, горькие слезы. А потом неожиданное появление в конторе Толли и его фантастическое предложение. Следом визит в дом мод Мишеля Сореля, ее нынешний наряд и те красивые платья, в которых ей предстоит показаться на публике завтра и даже, быть может, послезавтра. В ее ушах снова зазвучали мелодии, которые играл оркестр в ресторане, и под эти упоительные звуки голова ее стала клониться все ниже и ниже, пока не коснулась плеча Толли. Так она и уснула, удобно пристроившись на его плече.

Она проснулась от неожиданного толчка. Машина остановилась.

— Вот мы и приехали! — воскликнул Толли. Джин открыла глаза и увидела его руку.

Он полуобнял ее за плечи, не давая упасть.

— Просыпайся, дорогая! Мы уже дома, — ласково сказал он.

— О господи! Неужели я опять уснула! — смутилась Джин.

Отворилась парадная дверь, и из холла хлынули потоки света. Толли помог Джин выбраться из машины. Прямо перед собой она увидела огромный дом, похожий скорее на замок. Почти все окна в доме были ярко освещены. Помпезное парадное крыльцо со ступенями из белого мрамора, в дверях под высоким портиком застыла внушительная фигура седовласого дворецкого.

— Как доехали, милорд? — почтительно поинтересовался он у Толли.

— Отлично, Барнет! Просто отлично! Нам потребовалось ровно три часа и пять минут. Это, правда, несколько хуже моего прежнего рекорда, но я ехал гораздо медленнее. Боялся разбудить мисс Маклейд. — Толли повернулся к Джин: — Дорогая, позволь представить тебе Барнета. Он служит в нашей семье уже более полувека. Ему известны все мои провинности начиная с пеленок.

— Рад приветствовать вас, мисс! — воскликнул дворецкий. Джин пожала ему руку. — Добро пожаловать в Грейстоунз.

— Спасибо! — ответила Джин, почувствовав волну тепла в груди. Слова Барнета и согрели, и успокоили.

— Однако похолодало! — зябко повел плечами Толли. — Мороз! Да, Барнет?

— Шесть градусов, милорд. Я сам смотрел на термометре сразу же после ужина. Проходите в гостиную, там горит большой камин. Мадам ждет вас там.

— Прекрасно! Идем греться, Джин! — оживленно проговорил Толли и, подхватив девушку под руку, повел в дом.

Огромный холл с высоченными потолками был отделан дубовыми панелями. Широкая резная лестница вела наверх. Все стены были украшены фамильными портретами в массивных позолоченных рамах. Пол был устлан тигровыми шкурами. Джин хотелось немного задержаться, чтобы осмотреться, но Толли сразу же повел ее к самым дальним дверям в противоположном конце холла. Он широко распахнул двери, и они вошли в комнату. Джин остановилась на пороге, ослепнув на какую-то долю секунды от яркого света и многоцветия окружающей обстановки. Огромная гостиная утопала в цветах, наполняя воздух экзотическими ароматами. Хрустальные люстры с подвесками, свисавшие с потолка, ярко освещали все помещение. В комнате стоял негромкий гул от множества голосов. Возле камина собралась толпа народа. Во всяком случае, так показалось Джин в первую минуту. Большинство гостей устроились за карточными столиками, покрытыми зеленым сукном, и были увлечены игрой.

Высокая женщина в черном бархатном платье медленно поднялась им навстречу:

— Толли, дорогой! А мы тут все гадаем, когда же ты приедешь наконец!

— Здравствуй, мама! — Толли наклонился и поцеловал мать в щеку. — А это Джин.

— Здравствуйте, Джин! — Мягкая рука сжала пальцы Джин в коротком рукопожатии. — Проходите к огню! Вы, должно быть, оба ужасно замерзли. Сейчас велю подать сэндвичи и горячий кофе. Если же вы очень голодны, то Барнет распорядится приготовить вам ужин.

— Думаю, мы вполне обойдемся сэндвичами, — успокоил мать Толли. — Мы ведь поужинали, перед тем как отправиться в дорогу.

Они подошли поближе к огню, и на них сразу же обрушился град приветствий и вопросов.

— Рад видеть тебя, Толли!

— Как поживаешь, старина?

— Что мы слышали…

— Новая помолвка, это правда?

— Ты герой, Толли!

Голоса сливались в один шумный хор, и трудно было определить, кто и что говорит.

Джин спряталась за спиной у Толли, но тот подтолкнул ее вперед, чем вынудил поздороваться за руку с минимум дюжиной гостей. Лишь тогда, когда он принес ей сэндвичи и чашечку дымящегося кофе и она сделала несколько глотков ароматного напитка, она немного успокоилась и смогла составить хотя бы общее впечатление о людях, собравшихся в гостиной. Гости вели себя с завидной непринужденностью, оживленно беседовали, смеялись.

Мать Толли и вовсе поразила ее. Она предполагала увидеть пожилую почтенную даму, но миссис Мелтон выглядела непозволительно молодо для матери взрослого сына. Высокая, грациозная, с длинной лебединой шеей и нежным утонченным лицом. Пожалуй, другого слова, кроме «утонченный», и не найти, чтобы описать ее огромные карие глаза, упругие кольца темных, коротко остриженных волос, уложенных вокруг высокого белоснежного лба в изящные завитки на манер причесок античных греков. Миссис Мелтон была не просто красива, в ее красоте чувствовалось что-то необычное.

«Ею можно любоваться вечно», — мысленно решила Джин и подумала, что она еще никогда в жизни не встречала такой красивой женщины.

И тем не менее от ее зоркого глаза не ускользнуло, что выражение лица красавицы миссис Мелтон было, пожалуй, грустным. Какое-то внутреннее беспокойство и напряжение сквозило во взгляде ее широко расставленных глаз, уголки губ слегка подрагивали, выдавая затаенное волнение. К тому же Джин заметила или скорее почувствовала, что мать Толли совершенно безучастно слушает то, что ей говорят. Да, она вела себя с обворожительностью самой гостеприимной хозяйки, вступала в разговор, но при этом мысли ее, судя по всему, витали далеко от шумной гостиной.

«Наверное, мне просто показалось», — успокоила себя Джин, но общее впечатление какой-то необъяснимой отрешенности хозяйки дома осталось.

А гости снова уселись за карточные столы со словами, что все партии надо довести до конца.

Джин и Толли остались около матери.

Миссис Мелтон стояла возле камина, опершись белоснежной рукой на каминную полку, и, склонив голову, задумчиво глядела на огонь. Ее платье красивыми складками ниспадало вниз, образуя на полу густую тень.

«Она прелестна! — снова мысленно восхитилась Джин. — Интересно, о чем она сейчас думает?»

— Ты очень удивилась, мама, когда я позвонил тебе? — обратился к ней Толли и потянулся к блюду за очередным сэндвичем. Массивное серебряное блюдо было украшено родовым гербом Брори — орлом с распростертыми крыльями.

— Удивилась? — рассеянно переспросила его мать. — Тому, что ты собрался приехать так поздно? О да! Разумеется!

Было очевидно, что она говорит только для того, чтобы что-то сказать, а потому Джин восхитилась терпению Толли, который упорно продолжал:

— Ты уже поняла, да? Завтра будет объявлено о нашей помолвке с Джин.

— Ты же сам мне об этом сказал! Надеюсь, лично от меня ничего не требуется?

— Нет, мама, ничего! Просто я подумал, а вдруг тебе будет интересно увидеть мою невесту.

— Конечно, мне интересно. Правда, интересно! Завтра, когда Джин отдохнет с дороги, она обязательно расскажет мне о себе.

Миссис Мелтон с улыбкой взглянула на Джин, но когда девушка улыбнулась ей в ответ, то увидела, что мать Толли уже отвела глаза в сторону.

Ее совсем не интересовала реакция гостьи.

Толли бросил взгляд на часы.

— Не пора ли нам в постель? Или мы должны еще оставаться с твоими гостями?

— Это совсем ни к чему! Вы же с дороги. А они еще долго будут играть в свои карты. Я сейчас отведу Джин в ее комнату. Еще кофе, дорогая?

— Нет, благодарю вас! — ответила Джин.

— Тогда ступайте за мной! Не надо прощаться с гостями. Они заняты своей игрой.

Миссис Мелтон быстрым шагом вышла из гостиной. Ее длинное платье словно струилось при ходьбе, образуя некое подобие шлейфа, ниспадающего на пушистый ковер. Толли проводил их до холла.

— Спокойной ночи! — улыбнулся он Джин. — Смело проси все, что тебе понадобится. Увидимся утром.

— Спокойной ночи, Толли! — ответила она и замялась в нерешительности. Быть может, надо попрощаться с ним за руку? Но, кажется, он не ждет от нее такого жеста. А потому она тоже улыбнулась в ответ и покорно последовала за миссис Мелтон. Ей было страшно расставаться с Толли: ведь он был единственным связующим звеном между нынешней жизнью и ее прошлым. Причем это прошлое все стремительнее отступало в тень, распадаясь в ее памяти на отдельные фрагменты.

Они уже дошли до середины лестницы, когда Толли окликнул ее:

— Сладких тебе снов, Джин!

Она остановилась и, склонившись над массивными дубовыми перилами, посмотрела вниз. Он стоял запрокинув голову. На фоне красноватых бликов от догорающего камина, причудливо скользивших по резным панелям, его фигура была исполнена особой стати и смотрелась очень величественно.

— Спокойной ночи! — негромко повторила Джин.

— Благослови тебя Бог! — неожиданно воскликнул он. — И спасибо тебе за все!

Это неожиданное благословение придало ей сил, и она уже смело переступила порог большой комнаты, все стены которой были сплошь покрыты гобеленами. Посреди комнаты возвышалась необъятных размеров кровать с пологом на четырех столбиках. В комнате горел камин, все ее вещи были уже распакованы и разложены по местам. У Джин оборвалось сердце, когда она увидела, что горничная распаковала не только чемодан с вещами от Мишеля Сореля, но и ее старый чемоданчик, с которым она приехала в Лондон. Тот самый, который Джеральд забрал из пансиона вместе со всеми ее скромными пожитками.

На туалетном столике возле высокого трельяжа уже были разложены туалетные принадлежности: расческа с тремя сломавшимися зубьями, щетка для волос в дешевой деревянной оправе. Зато на кровати радовало глаз своей изысканной красотой ночное белье. Горничная разложила сразу несколько комплектов, видно предоставив ей самой сделать выбор. Полупрозрачные ночные сорочки из шифона, скорее похожие на тончайшие паутинки, отделанные кружевом. Чуть в стороне лежала еще одна ночная сорочка из грубого полотна, единственным украшением которой были две костяные пуговички возле глухого ворота да незамысловатая вышивка, сделанная когда-то ею. Какой разительный контраст!

«Но он, — подумала Джин, — очень точно передает всю двойственность моего нынешнего положения». Одна Джин — фальшивая светская барышня, которую за один вечер сотворил Мишель Сорель, а рядом — реальная Джин, забитая простушка, зависимая от всех и вся. Ей вдруг захотелось рассказать обо всем миссис Мелтон. Пусть эта прекрасная женщина узнает истинную правду о том, кто она есть на самом деле и почему вдруг, нежданно-негаданно, очутилась в ее доме. Несмотря на весь ее отрешенный вид, в том, как миссис Мелтон обращалась к ней, чувствовалась симпатия, и потому Джин была готова довериться ей.

Так сказать или не сказать? Признание уже готово было сорваться с ее уст, но тут миссис Мелтон еще раз обвела комнату взглядом, словно желая удостовериться, что все в полном порядке, и сказала:

— Надеюсь, вам здесь будет удобно. Если что понадобится, звоните. Вот звонок. Спокойной ночи!

Она повернулась к дверям, давая понять, что разговор окончен. Джин даже показалось, что миссис Мелтон торопится побыстрее уйти, чтобы избежать ненужных откровений и сердечных излияний, которые может обрушить на нее невеста сына.

— Спокойной ночи! — повторила она еще раз, уже берясь за ручку двери, и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Какое-то время Джин молча смотрела ей вслед, а потом повернулась к кровати и снова стала рассматривать разложенное белье. Заметила ли миссис Мелтон этот контраст между бельем от Сореля и ее собственной ночной рубашкой? Наверняка заметила! И что она могла подумать? «Любой вывод будет не в мою пользу, — подумала Джин. — Ведь одного взгляда достаточно, чтобы понять, где правда, а где ложь!»

Глава пятая

Леди Мелчестер вошла в спальню дочери, подошла к окну и рывком отдернула шторы. Мелия крепко спала, зарывшись в кружева и атлас постельного белья. Она лишь слабо пошевелилась во сне, потом перевернулась на другой бок и снова предалась сну.

— Мелия! — громко позвала ее леди Мелчестер. — Просыпайся! У меня для тебя новость! — Ответа не последовало. Мать подошла к кровати и потрясла дочь за плечо. — Кому говорю, Мелия, просыпайся! Это очень важно! Взгляни, что пишет «Дейли экспресс»!

При упоминании о газете Мелия встрепенулась и рывком села на кровати. Ее темные волосы были аккуратно собраны под бледно-голубой кружевной ночной чепчик в тон ночной сорочке, но отдельные пряди выбились и упали на глаза. Даже в этот ранний час, без помады, пудры и румян, Мелия была прелестна. Она потянулась, потом сладко зевнула и, не говоря ни слова, взяла газету.

— Вот здесь читай! — трагическим голосом проговорила леди Мелчестер и ткнула пальцем в указанное место.

Мелия скользнула взглядом по колонке и тут же погрузилась в чтение.

— Не может быть! — воскликнула она, дочитав сообщение до конца. — Невероятно! Как Толли посмел поступить со мной подобным образом?

Как он посмел!

— Сколько раз я предупреждала тебя, Мелия, — сухо заметила ей мать, — чтобы ты вела себя с ним поаккуратнее. По-моему, ты совершила большую ошибку.

Мелия подняла на мать глаза, потемневшие от гнева.

— Мама, ты понимаешь, что это значит? Теперь все станут говорить, что Толли меня отверг. О господи! Я не вынесу такого позора! Как он мог так поступить со мной! Как он мог!

Мать и дочь смотрели друг на друга глазами, полными отчаяния.

Леди Мелчестер была американкой. Она в молодости сделала, по всеобщему мнению, блестящую партию, выйдя замуж в течение первого же сезона в Англии. Она была представлена ко двору, ее лично опекала жена американского посла, в сопровождении которой дебютантка появилась на королевском балу в Букингемском дворце. Именно там, в обстановке помпезной роскоши и церемонной торжественности, сэр Чарльз Мелчестер и влюбился в юную американку. И ее богатство было тут совсем ни при чем. Сэр Чарльз — слишком прямодушный человек, и он не привык выстраивать хитроумные схемы для достижения своих целей. А потому он жил с искренней верой в то, что и остальные люди ведут себя точно так же. Во всяком случае, он пребывал в полном неведении касательно тех изощренных интриг, которыми с таким упоением занимались его жена и дочь.

Леди Мелчестер осчастливила сэра Чарльза ребенком лишь на десятый год совместной жизни: она родила ему дочь. Единственную! После чего посчитала, что исполнила свой супружеский долг, и не сделала ни малейшей попытки одарить мужа столь желанным для него наследником. Естественно, Мелия росла ребенком, избалованным донельзя. Ее баловали дома, ее безудержно баловали многочисленные американские родственники, которых она навещала каждый год. Именно американская родня и приучила ее к мысли, что мир создан исключительно и только для женщин, которые должны идти по жизни как полновластные хозяйки земли и неба.

Новый Свет привил Мелии не только чувство собственного превосходства. В Америке она научилась элегантно и стильно одеваться, быть по-американски раскованной и общительной, остроумной и занимательной, вести себя свободно и легко и при этом сохранять присутствие духа и хладнокровие в самых непростых житейских ситуациях. Словом, она обладала целым набором качеств, которых не было у ее британских сверстниц. Годы взросления, то есть отрочество и раннюю юность, Мелия прожила исключительно в Штатах, ибо, как только началась война, леди Мелчестер тут же спровадила свою драгоценную дочурку подальше от ужасов бомбежек и авианалетов, вручив из рук в руки обожающим ее американским дядюшкам и тетушкам. Мелии еще не исполнилось и пятнадцати, а она уже стала заметной и вполне самостоятельной фигурой в нью-йоркском высшем свете. Ее общества искали, ее высказывания появлялись в светских колонках газет, ее почтовый ящик в буквальном смысле слова ломился от обилия корреспонденции. Ей предлагали сниматься в кино, просили автограф, ее засыпали признаниями в любви, поклонники делали предложения руки и сердца. А потому не было ничего удивительного в том, что Мелия выросла с сознанием собственной исключительности. История, география, международные события, национальные кризисы и катаклизмы — все интересовало ее лишь в той степени, в какой касалось, непосредственно или опосредствованно, ее самой. Дебют Мелии, уже в высшем свете Лондона, стал настоящей сенсацией. Но она привлекла к себе внимание не только светского общества. Простые британцы, всегда любившие поглазеть на красивых молоденьких девушек, но изрядно подуставшие от популярных кинозвезд, с радостью перенесли нерастраченные эмоции на гламурную красавицу по имени мисс Мелия Мелчестер. Газеты соревновались друг с другом в добывании новостей, касающихся жизни Мелии. Ее фотографии, сделанные в самых неожиданных местах, ежедневно мелькали в колонках светской хроники. А уж редакторы глянцевых журналов и вовсе не мыслили себе, чтобы очередной выпуск их издания обошелся без ее парадного портрета и пространной статьи, напичканной восторженными комплиментами в адрес самой известной английской красавицы послевоенного времени.

Поистине, слава Мелии взмыла вверх со скоростью ракеты. И вскоре уже было трудно отыскать человека по обе стороны Атлантики, который бы не знал, кто такая мисс Мелчестер. Разумеется, число соискателей ее руки множилось, но среди всех претендентов кандидатура Толли Брори была наиболее предпочтительной. В его пользу говорило и знатное происхождение, и его личная слава, и мужская неотразимость. Поначалу Мелию злило, когда он говорил ей, что они с детства предназначены друг другу в супруги. Она привыкла к безудержной лести и восхищенному поклонению своих кавалеров, а потому естественный, дружеский тон Толли в общении с ней страшно раздражал Мелию. Она решила дать ему урок, заставив влюбиться в себя по-настоящему. Это оказалось делом нетрудным.

Во время войны Толли было не до женщин. Конечно, у него случались скоропалительные интрижки и скоротечные романы, но на что-то более серьезное и обстоятельное не было ни времени, ни желания, ни возможностей. А потому по части любовного опыта он, несмотря на свой возраст, был даже наивен. Когда же, вернувшись с фронта, Толли стал ухаживать за Мелией, то девушка пришла в ужас от его прямолинейности и упрямой настойчивости. Казалось, он совсем не реагировал на холодность ее тона в отличие от других ухажеров. Те готовы были бежать куда угодно по первому же взмаху ее белоснежной ручки и впадали в полнейшее уныние от одного вида удивленно приподнятой брови или опущенных ресниц. Но в мужественности Толли было свое очарование, и его наступательный стиль ей, как ни странно, даже импонировал. Пожалуй, впервые в жизни она ощутила внутренний трепет, когда он, несмотря на все протесты, заключил ее в объятия и поцеловал так, как целуют зрелые мужчины.

— Нет, Толли! Не надо! — отчаянно отбивалась она.

— Почему не надо? — совершенно искренне удивился он. — Я тебя люблю и собираюсь на тебе жениться.

Мелия уже не раз ловила себя на мысли, что если бы она позволила их отношениям перерасти в настоящую любовную связь, то, пожалуй, Толли многому бы смог ее научить в качестве любовника, а заодно одарил бы ее и счастьем, которого она еще никогда не испытывала. Но Мелия всегда старательно избегала проявления открытых чувств. Нет, прежде чем уступить, она должна еще и еще раз все старательно просчитать и взвесить. Однако ее неприступность лишь раззадоривала Толли. Он прошел суровую школу, освоив науку побеждать не в учебных классах. Война научила его тому, что нет недостижимых целей, а есть цели труднодоступные и нужно лишь соответствующим образом подготовиться, проявить изобретательность и хитрость, и тогда любая цель будет достигнута. А потому покорение сердца Мелии было спланировано с той же тщательностью, с какой Толли планировал свои диверсионные рейды в тыл врага. Этим рейдам всегда сопутствовал успех. Атака на Мелию оказалась не менее успешной.

Мелия сдалась и приняла его предложение, предварительно позаботившись о соответствующих декорациях для сцены решающего объяснения. Под звуки томного вальса, доносившегося из танцевального зала, они рука об руку прогуливались по картинной галерее исторического дворца, в котором давали очередной бал, любуясь живописными полотнами прославленных мастеров. Казалось, они одни в целом мире, затерянные среди живописных шедевров, на которых были изображены люди из давно ушедших эпох.

Мелия задумчиво остановилась возле окна, опершись одной рукой на подоконник, а пальчиками второй руки стала нервно теребить жемчужное ожерелье, обвивавшее ее точеную шейку. На ней было бальное платье жемчужносерого цвета, украшенное на груди букетиком крохотных алых розочек. В этом наряде она и сама была похожа на красавицу, сошедшую со старинного полотна. Разве что тоненькая жилка, нервно пульсирующая на шее, выдавала в ней живое существо. Вот она взмахнула огромными пушистыми ресницами, подняла головку и посмотрела на Толли.

— Ты прекрасна! — воскликнул он хриплым от сдерживаемой страсти голосом. — Обещай мне, Мелия, что станешь моей женой.

Какое-то время она искусно тянула паузу, а потом промолвила едва слышно:

— Да, Толли, обещаю, что буду твоей женой.

В первый момент он даже не поверил своим ушам. Ведь Мелия уже столько раз и на протяжении стольких месяцев упорно говорила ему «нет». А потом он стремительно шагнул к девушке с намерением заключить ее в свои объятия. Но она лишь слабо вскрикнула и, упершись обеими руками ему в грудь, вдруг проявила неожиданную силу.

— Нет, Толли, нет! Моя прическа! А мое платье! Ты его помнешь!

— Ну и что? — еще больше распалился он. — Какое это имеет значение?

— Очень даже имеет! Не хочу, чтобы все догадались, что мы тут с тобой целовались. К тому же я хочу, чтобы наша помолвка осталась пока в тайне. Мы объявим о ней тогда, когда наступит подходящий момент.

— По-моему, он уже наступил!

— Ах, Толли, — рассмеялась она в ответ и ласково потрепала его по щеке. — Какой же ты нетерпеливый!

Он взял ее руку, поднес к губам и впился страстным поцелуем.

— Я люблю тебя, Мелия! И ты сводишь меня с ума!

Толли и сам толком не сумел бы объяснить, что именно его так влекло к Мелии. Легкая, неуловимая грация, с которой она постоянно ускользала от него? Ее элегантность и шик? Или ее голос, который волновал даже тогда, когда она с ним ссорилась и отталкивала от себя? Но даже в минуты опьянения страстью он не раз спрашивал себя, а хорошо ли он знает настоящую Мелию. И что за сердце бьется в этом прекрасном теле, что за мысли витают в этой прелестной головке за высоким белоснежным лбом?

Впрочем, он и не скрывал, что ему непонятны мотивы, движущие его невестой. А потому он, естественно, взбунтовался, услышав, что помолвку пока следует держать в тайне.

— Не понимаю, чего еще ждать! Давай поженимся как можно скорее и сразу же отправимся в Швейцарию. Проведем там свой медовый месяц.

— Ах, что за спешка! — упорствовала Мелия. — Я не хочу выходить замуж зимой.

— Придется, дорогая моя, захотеть! — ответил ей Толли решительным тоном. — Если ты думаешь, что я буду ждать до лета, то глубоко ошибаешься.

Но, несмотря на все угрозы, уговоры и запугивания, Мелия продолжала стоять на своем. Она объявит о помолвке только тогда, когда будет готова к такому шагу, и ни минутой раньше. Леди Мелчестер одобрительно отнеслась к идее отсрочки свадебного торжества, хотя Толли она любила всей душой, ибо знала его еще с детства.

— Он славный мальчик! — говорила она дочери. — И титул у них старинный. И все же, и все же… Мне так хотелось видеть тебя герцогиней.

Мелия раздраженно махнула рукой.

— Ну и где он, твой герцог?

— В том-то и проблема, дорогая! Многие молодые люди с титулами сложили свои головы на войне. Все повторяется. Помнится, после Первой мировой было точно так же. Что ж, полагаю, по крайней мере фамильные драгоценности Брори не хуже герцогских. Насколько мне известно, миссис Мелтон бо́льшую часть своих украшений поместила в банк — во всяком случае, должна была, — но забрать их обратно из банка совсем не сложно, это чисто технический вопрос.

— Значит, я надену на свадьбу одну из их фамильных тиар. Будет очень красиво! — воскликнула Мелия, представив себе, как эффектно она будет смотреться в таком драгоценном украшении.

— Да, бриллианты в сочетании с белым атласом будут смотреться очень элегантно, — согласилась с ней мать. — Я так люблю бриллианты!

И вот Мелия стала понемногу готовить себе приданое. Не то чтобы она занималась этим планомерно, изо дня в день, но так, между делом: когда спросит совета, когда попросит нарисовать ей пару новых фасонов или, совершая покупки в магазинах, в которых она числилась постоянной клиенткой, вдруг невзначай намекнет на то, что в ее жизни грядут большие перемены. Словом, очень скоро во всем Лондоне не осталось человека, который не знал бы о предстоящей помолвке мисс Мелчестер и лорда Брори.

И именно тогда, когда Мелия была уже совсем близка к тому, чтобы назначить точную дату бракосочетания и перестать водить Толли за нос, случилось ее знакомство с Эрнестом Дэнксом. Она отправилась на благотворительный бал, за билеты на который ее мать уплатила по пять фунтов за каждый. Довольно скучное мероприятие с рутинной программой и толпами людей, жаждущих быть замеченными за занятием благотворительной деятельностью.

Мелия уже собиралась уехать домой, когда вдруг услышала, как одна пожилая дама, сидевшая за столом во время ужина рядом с ней, повернулась к своему соседу и сказала:

— Вот уж не думала увидеть здесь Эрнеста Дэнкса. Он ведь такой серьезный молодой человек. Все говорят, он далеко пойдет. Мой муж уверен, что в скором будущем он станет премьер-министром.

— Полагаю, ваш муж абсолютно прав, — последовал ответ.

Мелия, мгновенно заинтересовавшись таким судьбоносным поворотом в жизни пока еще незнакомого ей мужчины, бросила взгляд в его сторону. И в этот момент их глаза встретились. И, хотя она отвела глаза в сторону, от нее не ускользнуло, что взгляд Дэнкса был исполнен самого живого интереса и откровенного восхищения. Она тут же передумала покидать бал, а спустя какое-то время к ней подошла еще одна пожилая дама в сопровождении Эрнеста Дэнкса.

— Мисс Мелчестер! Дорогая моя! — проговорила дама томным голосом. — Вы, конечно, меня не помните, но на правах старой приятельницы вашей матушки позвольте представить вам мистера Дэнкса. Он давно мечтал познакомиться с вами, ибо наслышан о вас и о ваших успехах, как, впрочем, и все мы.

Женщина слащаво улыбнулась и растворилась в толпе гостей, оставив Мелию и Дэнкса вдвоем.

— Не откажите мне в любезности станцевать со мной тур вальса, — немного смущаясь, проговорил он.

— Я приехала на бал не одна, — уклончиво ответила Мелия, но внезапно одарила Дэнкса лучезарной улыбкой. — Впрочем, почему бы и нет?

Она положила сумочку на столик у стены, где ее терпеливо дожидались три кавалера, каждому из которых она пообещала очередной танец. И, не обращая внимания на их жалобные стенания, позволила Дэнксу заключить себя в объятия и вывести на паркет. Одного тура вальса оказалось вполне достаточно, чтобы узнать о партнере массу полезных сведений. Эрнест Дэнкс был типичным представителем той плеяды людей, которые сделали себя сами. Несмотря на молодость (а может быть, и благодаря этому) он довольно быстро выдвинулся в число ведущих современных политиков, став одной из самых ярких фигур в довольно серой по составу палате общин. А потому перспективы занять в ближайшем будущем пост премьера были вполне реальными. Он сочетал в себе блеск ума и популярность в народе — качества, редко совмещающиеся у большинства политических деятелей. Во всяком случае, в нынешнем составе правительства не было никого, кто мог бы составить ему реальную конкуренцию в борьбе за кресло премьер-министра.

Пожалуй, далекие перспективы и амбициозные планы Дэнкса оставили бы Мелию равнодушной, если бы не одно весьма существенное обстоятельство. Дело в том, что с нынешним премьер-министром, почтенным джентльменом далеко за семьдесят, недавно случился удар, причем прямо в палате общин. С самого начала стало ясно, что шансы старика на то, чтобы справиться с болезнью, ничтожны. Так за одну ночь Дэнкс превратился из просто члена кабинета в фигуру политика уже общенационального масштаба, и эти перемены очень впечатлили разборчивую мисс Мелчестер. Дэнкс тоже не стал терять времени даром и сделал Мелии предложение.

— Еще неделю тому назад я бы никогда не осмелился на такой шаг, — уверенно проговорил он. — Что я мог предложить вам тогда? Но сейчас все изменилось. Вместе мы с вами, поселившись на Даунинг-стрит, перевернем мировую историю.

Такая перспектива пришлась Мелии по душе. Она уже так привыкла быть постоянно в центре внимания, что сама идея переезда из Мейфэра в Вестминстер показалась ей не только логичной, но и вполне естественной. В конце концов, разве она не достойна того, чтобы быть увенчанной сразу двумя коронами? Королева света — раз, и жена политического лидера страны — два.

Но сейчас, читая объявление о помолвке Толли, она вдруг увидела за строчками «Дейли экспресс» его насмешливое лицо и отчетливо поняла, что он одним ударом разрушил все то, что она так старательно возводила в последние годы. Одно дело — отвергнуть богатого аристократа, прославившегося на войне своими подвигами, и совсем другое — быть отвергнутой им самим. К тому же старый премьер-министр все еще жив, а до его смерти незачем официально объявлять о помолвке с Эрнестом Дэнксом. Итак, приходится признать, что Толли выкрал у нее победное знамя буквально из-под носа. Такое вероломство с его стороны привело Мелию в бешенство. А еще (и она чувствовала это) к злости примешивались и ревность, и горечь личной утраты. Толли больше не принадлежит ей!

Ведь, по правде говоря, ее влекло к нему гораздо сильнее, чем ко всем остальным. Да, Эрнест Дэнкс интересовал ее, он был частью ее грандиозных планов на будущее. Но целоваться с ним ей категорически не хотелось. Ей даже было неприятно, когда его некрасивые короткие пальцы касались ее руки. Про себя Мелия уже твердо решила, что, как только они поженятся, она немедленно займется его личным гардеробом. Ей также не нравилось, как он ест, как сидит в кресле, как открывает дверь, пропуская ее вперед. А вот Толли никогда не давал ей повода раздражаться. И вдруг оказывается, что ее Толли обручен с другой девушкой. И от сознания того, что между ними все кончено, сердце Мелии сжалось не только от сожаления, но и от ревности. Она еще раз внимательно пробежала глазами заголовки.

ЗНАМЕНИТЫЙ ГЕРОЙ, КОМАНДИР ДЕСАНТНИКОВ ВСТУПАЕТ В СХВАТКУ С ХУЛИГАНАМИ

ЛОРД БРОРИ СПАСАЕТ ДЕВУШКУ

ЛОРД БРОРИ ОБРУЧАЕТСЯ СО СПАСЕННОЙ ИМ ДЕВУШКОЙ

— Интересно, что она собой представляет? — проговорила Мелия задумчиво. — Толли ничего об этом случае не говорил.

— Что свидетельствует отнюдь не в ее пользу, — не преминула заметить леди Мелчестер.

— Дочь священника. Как это скучно! И фотографии ее нет. Почему?

— Может, она страшненькая? — услужливо подсказала леди Мелчестер.

— Нет, ты только послушай, что они пишут! — воскликнула дочь.

Когда наш корреспондент поздним вечером сумел дозвониться до лорда Брори, который в настоящий момент находится в своем загородном имении Грейстоунз, графство Вустер, тот подтвердил факт помолвки и добавил при этом: «Сожалею, что моя невеста не может сейчас сама подойти к телефону. Она уже спит». На вопрос, как давно он знаком с мисс Маклейд, лорд Брори ответил: «Достаточно давно, чтобы понять, что мы будем счастливы вместе». О конкретной дате бракосочетания он ничего не сообщил.

Мелия раздраженно отшвырнула от себя газету.

— Еще в шесть часов вечера Толли был у меня!

Нет, что-то за всем этим кроется!

— Мелия, что ты ему сказала?

— Мама! Я же тебе говорила, что именно я ему сказала. Он был взбешен, страшно взбешен. Уверена, всю эту историю с помолвкой он затеял исключительно для того, чтобы насолить мне. И надо сказать, в этом он преуспел. Подай-ка мне мою записную книжку. Она там, на письменном столе.

Леди Мелчестер поднялась с кровати.

— Что ты собираешься делать, дорогая?

— Сейчас я позвоню ему и спрошу напрямую, что все это значит?!

Мелия схватила книжку в красном кожаном переплете, на котором были вытиснуты ее инициалы, и нашла нужный телефон. Она продиктовала номер телефонистке. Леди Мелчестер достала из комода небольшую пелерину из страусовых перьев и набросила ее на обнаженные плечи дочери. Буквально в считаные минуты связь с Грейстоунзом была установлена, и Мелия замерла в ожидании, нервно постукивая пальцами по переплету записной книжки.

Леди Мелчестер молча прошлась по комнате, потом извлекла из серебряного портсигара сигарету и закурила. Она была возбуждена не меньше, чем дочь. Ведь ее вклад в создание легенды о Мелии Мелчестер был вполне сопоставим с теми усилиями, которые затратила на это сама дочь. Ей ли не понимать все последствия публикации, появившейся в утренних газетах! Все их друзья с радостью набросятся на новость, и можно представить себе их реакцию. Люди редко радуются чужим успехам, что бы они ни говорили тебе в глаза. К тому же леди Мелчестер была отлично осведомлена о том, что головокружительный триумф Мелии в свете вызывает зависть и злобу у ее менее удачливых сверстниц.

Наконец Мелии сообщили, что она может говорить.

— Пригласите к телефону лорда Брори! — выдохнула она в трубку.

— Кто его спрашивает?

— Мелия Мелчестер.

— Одну минутку.

Она замерла, расправив плечи, словно приготовилась к схватке с врагом, и услышала в трубке голос Толли:

— Привет, Мелия! Это ты?

— Толли, как ты посмел поступить так?

— Как «так»?

— Ты прекрасно знаешь как! Я только что прочитала в утренних газетах!

— Есть что-нибудь интересное? Мы ведь в деревне получаем почту не раньше полудня.

— Ты не хуже меня знаешь, что в них интересного!

— Ты имеешь в виду мою помолвку с Джин?

— Именно! И я хочу знать, что за этим кроется!

— Не понимаю!

— Зачем ты это сделал? Какая-то нелепая помолвка! Наверняка все подстроено!

— Ничего подобного! Как тебе такое могло прийти в голову, Мелия?

— Ненавижу тебя, Толли. Я всегда знала, что ты — жестокий и бессердечный человек, но и подумать не могла, что ты так подло поступишь со мной! — В голосе Мелии прорвались истеричные нотки.

— Но позволь напомнить тебе, дорогая Мелия, что ты сделала вполне определенное заявление, и тому есть письменное подтверждение, которое я, впрочем, вышвырнул в твоей же гостиной! Так вот, и устно и письменно ты сообщила, что более не нуждаешься ни во мне, ни в моих услугах, поскольку собралась замуж за будущего премьер-министра.

— Наш разговор был в шесть часов вечера.

Когда же ты успел все прокрутить?

— О, исключительно тактические навыки, приобретенные на войне, моя девочка!

— Толли! Я ненавижу тебя!

— Я знаю. Ты только что мне это сказала.

— Нам надо срочно встретиться. Немедленно приезжай в Лондон! Жду тебя у себя дома!

— Какое удачное стечение обстоятельств! Мы как раз с Джин собираемся в Лондон. Мишель назначил ей на сегодня примерку, да и все газетчики сбились с ног в поисках фотографий Джин. Их запросы тоже нужно уважить.

— Мне нужно с тобой поговорить!

— Я позвоню тебе, когда приеду, — беззаботным тоном откликнулся Толли. — Но боюсь, раньше вечера у меня не получится. Столько дел, ты же понимаешь! Всего хорошего, Мелия! И спасибо за поздравление.

Он положил трубку прежде, чем она успела что-то сказать. И какое-то время молча стоял возле телефонного аппарата. Легкая улыбка заиграла на его губах. Она не была доброй, эта улыбка, но в ней было столько откровенного удовлетворения! Через минуту Толли вернулся в столовую, откуда дворецкий вызвал его к телефону.

Джин спустилась вниз двадцатью минутами позже. Она услышала, как весело засмеялся Толли, когда, выйдя из столовой и миновав холл, направился в маленькую гостиную. Смех его был искренним и веселым: так могут смеяться люди, у которых легко на сердце. Она даже усомнилась, так ли он на самом деле несчастен из-за разрыва с Мелией, как ей показалось вчера вечером.

Проснувшись утром, Джин некоторое время лежала в кровати, гадая, что ей делать: вставать или подождать, пока ее пригласят вниз. Тонкие, похожие на пальцы, лучи света пробивались через плотно задернутые шторы и скользили по комнате. Настроение у нее было, как у той принцессы на горошине, которая не выспалась несмотря на все двадцать четыре матраса, потому что все время чувствовала под собой горошину. Для Джин такой горошиной стали угрызения ее собственной совести, и бо́льшую часть ночи она промучилась без сна. Напрасно она повторяла себе, что никому и ничем не обязана и что в самом этом приключении нет ничего плохого. Шотландская кровь и пуританское воспитание делали свое, и она в беспокойстве ворочалась с боку на бок, терзаясь сомнениями и досадой на себя.

«Кто я здесь? — снова и снова спрашивала она у себя. — Ведь это все — сплошное притворство!»

И даже удобная постель и нижнее белье, обволакивающее тело и ласкающее кожу, не радовали ее. Наконец она забылась тяжелым сном. Ей приснилось, как тетка сурово отчитывает ее за какой-то проступок. Проснувшись, она вздохнула с облегчением. Слава богу, хоть это всего лишь сон!

Пока она решала, что ей делать, в комнату вошла горничная, отдернула шторы и подала на подносе завтрак в постель. Джин села и принялась рассматривать сваренные яйца в серебряных подставках, тонкие, как папиросная бумага, тосты, выложенные на серебряную решетку, ажурные завитки сливочного масла, крохотные вазочки с мармеладом и джемом. Кофе был восхитителен на вкус, а на десерт была подана огромная сочная груша. Рядом на подносе лежал серебряный столовый прибор. Глядя на это совершенство сервировки и вкуса, Джин невольно вспомнила свой недавний завтрак в пансионе. Скатерть с пятнами, которая лежала на столе еще от предыдущего ужина, густая невкусная овсянка, кусочек поджаренного хлеба, черный как деготь чай, разлитый по толстым фаянсовым чашкам, а рядом на тарелке небрежно накромсанные толстые ломти хлеба с крохотными кусочками маргарина. Какой контраст с тем, что стояло перед ней сейчас!

Джин ела очень медленно, всецело предаваясь наслаждению от каждого съеденного куска. Пока она завтракала, показалось солнце и мгновенно залило ярким светом всю комнату. Любопытство взяло верх. Джин отставила поднос, выскользнула из-под одеяла и подбежала к окну.

Недалеко от дома простиралось озеро, а за ним — бесконечная череда террас и лужаек, уступами уходящих вдаль. В это время года ни цветов, ни зелени не было — деревья стояли голыми. Но все равно было что-то завораживающе прекрасное в открывшемся взору зимнем пейзаже. Балюстрады, отделяющие одну террасу от другой, были выложены серым камнем, потемневшим от времени. Водная гладь была тоже жемчужно-серого цвета, а на противоположном берегу озера виднелся небольшой храм, выстроенный в древнегреческом стиле, вокруг которого густо сплелись кроны вековых деревьев. Далеко-далеко, на самом горизонте, выступала из утреннего тумана горная гряда Молверн-Хиллс, прекрасная в своей аскетической наготе. Картина была настолько захватывающе красивой, что Джин даже забыла о том, что стоит возле окна босая и в одной тоненькой ночной сорочке, а между тем за окном — зима, и снег лежит на вершинах гор, и иней посеребрил лужайки.

В дверь постучали. Джин вздрогнула и отвернулась от окна. В комнату вошла горничная.

— Прошу прощения, мисс! Мне послышалось, что вы сказали «входите», — проговорила она смущенно, увидев, что Джин стоит раздетая у окна. — Я пришла сказать, что ванна уже готова, а его светлость велел передать, что машину подадут ровно в половине десятого.

— Спасибо!

— Позвоните, пожалуйста, мисс, когда будете готовы. Я приду и упакую ваши вещи.

— Спасибо! — снова повторила Джин. Но, когда служанка ушла, она решила, что сама займется сбором своих вещей. Она быстро допила кофе и отправилась в ванную, потом так же быстро оделась, достала из шкафа чемодан, который Джеральд забрал из пансиона, и стала перекладывать в него одежду из резных ящиков элегантного комода. Недорогие, практичные вещи, купленные когда-то тетей. Два шерстяных джемпера, старенькая юбка, халат, в котором она убиралась в доме, две смены нижнего белья, три пары плотных серых чулок из фильдеперса, которые она носила до тех пор, пока не получила первую зарплату. Джин вспомнила, с каким волнением и душевным трепетом она отправилась в большой универмаг на Оксфорд-стрит и купила первую в своей жизни пару шелковых чулок. «Неужели теперь это мои чулки?» — думала она, глядя, как продавщица пробивает чек и заворачивает товар.

Значит, она может сама заработать и сама купить себе то, что ей нужно! Джин даже подскочила при этой мысли, почувствовав прилив гордости. Убогий чемоданчик и его не менее убогое содержимое уже больше не казались ей столь унизительными.

— А чего мне стыдиться? — вслух спросила она. — И с какой стати я должна бояться, что горничная увидит мои вещи? Пусть думает что хочет! А если кто попросит объяснений, что ж, я скажу правду!

Она воинственно вскинула голову, но в этот момент в дверь снова постучали. Это снова была горничная.

— Простите, мисс, но я подумала, что вы забыли позвонить, — начала она, но тут ее взгляд упал на раскрытый чемодан. — Ах, мисс, ну зачем же вы начали паковать вещи сами? Не надо вам было беспокоиться!

— Спасибо! — проговорила Джин, смутившись. — Большое вам спасибо! — Поколебавшись мгновение, она взяла сумочку, лежавшую на туалетном столике, и достала из кошелька две монетки по полкроны каждая. Она давала чаевые впервые в жизни и залилась краской, когда вкладывала деньги в руку горничной. — Вот вам за то, что вы так заботились обо мне.

— Для меня это было одно удовольствие, мисс! Мы все тут от души надеемся, что вы будете счастливы с его светлостью. Мы его очень любим.

Джин пробормотала что-то неразборчивое и, выскользнув из комнаты, поспешила вниз. Она шла медленно и очень тихо. Ей хотелось обрести равновесие после разговора со служанкой и немного прийти в себя. Она уже почти спустилась в холл, но тут отворилась дверь из гостиной и она увидела Толли.

— Доброе утро, Джин! Трогаемся в обратный путь?

— Да! Вещи будут готовы через пару минут.

— Отлично! Если мы не успеем до двенадцати, то Джеральд закатит нам такой скандал, что мало не покажется. Да и ты обещала Мишелю наведаться к нему до обеда.

— Да, я помню.

Она пересекла холл и, подойдя к камину, поднесла к огню руки.

— Как спалось?

— Спасибо, хорошо.

Джин показалось неуместным рассказывать Толли о своих страхах, которые заставили ее промучиться без сна почти до самого утра. К тому же у него, судя по всему, было отличное настроение. И, словно прочитав ее мысли, он вдруг сказал:

— А у меня хорошие новости!

— От кого?

— От Мелии.

— Да? Она вам… тебе звонила?

— Да! Она в полном бешенстве! А уж вынести Мелию в таком расположении духа архисложно. Это, доложу тебе, все равно что заставить человека сплясать на раскаленной сковороде.

Джин не нашлась что сказать в ответ, а потому промолчала. После короткой паузы Толли добавил:

— Мы договорились с ней встретиться после обеда.

— Значит ли это, что она пошла на попятную и снова готова обручиться с вами? — с замиранием сердца проговорила Джин.

— Обручиться? — удивился Толли. — Бог мой, конечно же нет! Это лишь начало битвы. Мелия в настоящую минуту готова выцарапать мне глаза. Вот мы и посмотрим, как это у нее получится.

Он издал короткий смешок. Кажется, в таком развитии ситуации его устраивало все. Толли полуобнял девушку за плечи:

— Знаешь, Джин, я тебе крайне признателен за все.

Джин вспыхнула, когда почувствовала его руки на своих плечах, и тут же разозлилась на себя. Чтобы переменить тему, она ткнула пальцем в первый же фамильный портрет:

— Кто это?

На картине был изображен мужчина в красном охотничьем камзоле, верхом на лошади. Вдали, на фоне серого зимнего неба, виднелся темный силуэт старинного дома, очень похожего на Грейстоунз.

— Это мой отец. Он здесь как живой.

— Твой отец был хорош собой, — промолвила Джин и тут же подумала, что Толли — точная копия отца. Она снова взглянула на портрет. — Должно быть, для твоей матери его гибель на охоте стала большой трагедией. Его ведь привезли сюда, да?

Толли кивнул.

— Я хорошо помню тот день. Отец решил поехать на молодой кобыле, имевшей весьма скверную репутацию. У лошадки был капризный норов, ее боялись даже грумы, но только не отец. Он ничего не боялся! Очевидцев происшествия не было, но, судя по всему, лошадь упала и, сбросив всадника, перевернулась прямо на него. Полученные травмы были несовместимы с жизнью, и отец скончался еще до того, как его привезли домой.

— Как ужасно! Даже подумать страшно!

Толли бросил на нее короткий взгляд:

— Кстати, мама шлет тебе наилучшие пожелания. К сожалению, она вряд ли спустится вниз, чтобы проводить нас. У нее была бессонная ночь.

— Бедная! — посочувствовала Джин.

Толли говорил обычным ровным голосом, но что-то странное было в выражении его лица. А может, ей только померещилось? Или он просто боится дальнейших расспросов? Неужели миссис Мелтон избегает ее? На обратном пути этот вопрос неотвязно преследовал Джин. Она и сама не могла понять, почему это так ее волнует. В конце концов, она едва ли еще когда-нибудь встретится с миссис Мелтон. Но женщина ей очень понравилась, Джин искренне восхищалась ею и, несмотря на явную отчужденность миссис Мелтон, почувствовала в ней родную душу. Она увидела в ней женщину, с которой можно говорить обо всем на свете. Впрочем, вполне возможно, это всего лишь ее фантазии. Как бы то ни было, а всю дорогу до Лондона перед глазами Джин маячило красивое лицо миссис Мелтон: грустный, даже отрешенный взгляд, горестные складки в уголках рта. Она, похоже, очень несчастлива, эта женщина, очень!

Ближе к Лондону дороги были запружены транспортом, и даже умение опытного водителя не помогло Толли. Им удалось добраться до центра лишь около часу дня.

— Я попросил Паркера позвонить Джеральду и предупредить, что мы ждем его в ресторане гостиницы «Беркли». Там и до дома мод Мишеля Сореля два шага. Сразу же после ланча можешь к нему зайти. Думаю, Мишель не обидится за небольшое опоздание. Все же дорога была неблизкая.

Толли припарковал машину на Беркли-стрит и помог Джин выйти. Не успели они ступить на тротуар, как тут же попали в плотное кольцо фотокорреспондентов.

— Одну минутку, лорд Брори! Мы хотим сфотографировать вас вместе с мисс Маклейд. — Вот так! И еще, пожалуйста!

— Чуть-чуть пройдитесь вдоль тротуара!

— Улыбочку, мисс Маклейд! Прекрасно!

— О’кей!

— Благодарим!

— Большое спасибо! И счастья вам обоим!

Джин пришла в полную растерянность от этой неожиданной атаки, но Толли только весело рассмеялся:

— Это все Джеральд постарался. Он у нас настоящий профи.

Джин промолчала. По возвращении в Лондон ее обуяли прежние страхи. А потому она даже обрадовалась, увидев в баре гостиницы Джеральда. Тот спешил к ним с ворохом газет под мышкой.

— Вы уже видели утренние газеты? — был его первый вопрос.

— Когда? — ответил вопросом на вопрос Толли. — Мы выехали из дому еще до того, как принесли почту.

— Вот полюбуйтесь! Ей-богу, вы можете мною гордиться! — самодовольно воскликнул Джеральд, устраиваясь на диванчике рядом с Джин. — Кстати, ты заказал мне коктейль?

Толли молча кивнул и развернул «Дейли экспресс». «Дейли мейл» он передал Джин. Быстро пробежав заголовки на первой полосе, он тихо присвистнул:

— Вот это да! Теперь я понимаю, отчего Мелия пришла в такое неистовство.

— Ты еще не видел вечерних газет. Там сюрпризы будут еще похлеще. «Ивнинг стандарт» открытым текстом пишет, что все ждали, что ты объявишь о помолвке с одной известной светской красавицей.

Толли откинулся назад и расхохотался.

— А мне жаль ее, — проронила Джин.

Мужчины уставились на нее с откровенным удивлением.

— Почему? — спросил Толли.

— Она — всего лишь девушка, а вы ведете себя так, будто перед вами заклятый враг, которого нужно уничтожить любой ценой.

Лицо Толли сделалось серьезным.

— Послушай, Джин! — начал он, слегка поморщившись от досады. — Напрасно ты жалеешь Мелию. Уж если кто и умеет держать удар, сохраняя хладнокровие в любой ситуации, так это Мелия Мелчестер.

— А мне казалось, что вы… что ты любишь ее, — ответила она серьезным тоном.

Толли в замешательстве умолк.

— Я люблю ее, — проговорил он через какое-то время. — Но это вовсе не значит, что я не вижу ее недостатков. Мелия расчетлива и хитра. Она просчитала все на много ходов вперед.

Что ж, пришлось ответить ей тем же. А сейчас посмотрим, чья возьмет. Такова наша диспозиция, причем заметь, это лишь начало кампании. А потому нечего малодушничать и жалеть противника.

— Конечно, — согласилась с ним Джин, хотя и не очень уверенно.

После ланча Толли и Джеральд отвели Джин к Сорелю и настоятельно попросили модельера не затягивать примерку, так как их уже ждут фотографы.

Мадам Мари принесла ей на выбор несколько моделей. По ее кислой физиономии было ясно, что наряды предназначались для других заказчиков. Но вот окончательный выбор платья для предстоящей фотосессии был сделан. Джин с коробкой, в которую было упаковано эксклюзивное платье под названием «Цветущий миндаль», в котором ей предстояло появиться на страницах светской хроники, поспешно покинула дом мод и направилась к машине. Толли и Джеральд ее уже заждались.

— Мадам Мари страшно разнервничалась из-за этого платья, — сообщила Джин Толли, усаживаясь в машину рядом с ним.

— И на здоровье! — отрезал он. — Пусть себе злится, если ей так хочется! Ты сейчас важнее всех этих принцесс и герцогинь, вокруг которых день и ночь хлопочет Мишель, пытаясь сотворить из них неповторимых красавиц.

— И это ему вполне удается! — воскликнула Джин явно под впечатлением от увиденного. — Его платья просто великолепны! Даже откровенная уродина смотрится в них красавицей. Я же, когда примеряла все эти наряды, чувствовала себя Золушкой на балу.

— Что ж, тогда нам самое время ехать на бал! — воскликнул Толли, останавливая машину возле одного из самых роскошных зданий на Берклисквер. На фасаде дома еще сохранились старинные держатели из кованого железа, в которые когда-то давно факельщики вставляли горящие факелы, освещавшие темные лондонские улицы в ночное время.

Толли громко постучал массивным дверным кольцом из потемневшего от времени серебра. Дверь немедленно распахнулась, и на пороге возник совсем уже седой старик:

— Добрый день, милорд.

— А вот и мы, Джонсон! — сказал Толли и, коротко представив Джин еще одному хранителю фамильных сокровищ, повел девушку наверх, где в большой зале с высокими потолками их уже дожидалась целая толпа фотографов. Зала поражала своим великолепием, но несколько затхлая атмосфера и слой пыли на всем свидетельствовали о том, что в доме уже давно никто не живет. Косвенным тому подтверждением был и ворох серых от пыли чехлов, которыми, судя по всему, закрывали мебель. А сейчас их поспешно сняли, готовясь к предстоящей фотосессии. Стены в гостиной были оклеены расписными китайскими обоями, на которых среди экзотических цветов порхали сказочные птицы.

Возле стен на подставках из слоновой кости стояли огромные вазы из тончайшего китайского фарфора. Огромные зеркала в позолоченных рамах многократно отражали вещи и людей, находившихся в зале. «Какие сказочные декорации!» — подумала Джин. Вот только фотографы, суетящиеся с установкой света и фотокамер, совсем не вписывались в столь изысканный интерьер.

— Там, дальше по коридору, есть еще одна комната, где ты можешь переодеться, — сказал Толли и сам отвел ее в большую комнату, стены в которой были обиты поблекшим от времени розовым дамаском. Посреди комнаты возвышалась роскошная позолоченная кровать под балдахином в розовато-сиреневых тонах.

— Какая прелестная комната! — невольно восхитилась Джин.

— Это комната моей матери, — ответил Толли. — Но в последнее время она здесь не бывает, поэтому тут так холодно и вид у комнаты нежилой.

Толли оставил Джин одну, и она стала переодеваться, одновременно продолжая с любопытством разглядывать комнату. Несмотря на то что миссис Мелтон, по словам ее сына, перестала бывать в старинном особняке на Беркли-сквер, все в ее комнате было готово к появлению хозяйки. Черепаховые гребни и расчески в строгом порядке разложены у зеркала на туалетном столике; на прикроватной тумбочке лежала стопка книг и рядом миниатюра в рамке — портрет Толли. На каминной полке стояла сигаретница из белого оникса с сигаретами, изящные настольные часы в оправе из старинного дрезденского фарфора неспешно отмеряли свой ход.

— Красивая комната! — уже вслух повторила Джин. Но что-то в атмосфере самой комнаты показалось ей необычным. Легкая грусть и даже печаль витала под потолком. Неужели опять ее фантазии? Но в этот момент взгляд Джин упал на фотографию в серебряной рамочке, стоявшую по другую сторону кровати. Джин подошла ближе, чтобы получше разглядеть снимок.

На любительском, явно увеличенном фото был запечатлен симпатичный темноволосый мужчина с темными усами. У него была очень необычная внешность, которая сразу же притягивала к себе. Мужчина, судя по всему, был заснят в тот момент, когда он приготовился что-то сказать или уже даже начал говорить. В уголке бисерным почерком было написано: «Моей дорогой жене от Стивена».

«Так это, наверное, второй муж миссис Мелтон», — догадалась Джин. И тут же спохватилась, что заставляет себя ждать. Быстро поправила прическу, еще раз оглядела себя в зеркале и побежала в гостиную. Фотосъемка заняла довольно много времени. Джин фотографировали то на фоне китайских ваз, то возле зеркал в позолоченных рамах, то возле кованой каминной решетки. А потом еще заставили встать в самом центре залы под сверкающей разноцветными огнями огромной хрустальной люстрой.

Но вот съемки наконец закончились, и Джин с видимым облегчением поспешила в спальню миссис Мелтон, чтобы переодеться.

И первое, что бросилось ей в глаза, когда она переступила порог, — это все та же фотография в серебряной рамочке. Казалось, незнакомый мужчина что-то хотел сказать, но не успел.

«А вдруг он хочет сказать что-то именно мне?» — мелькнула у нее шальная мысль.

— Да, но что? — спросила она уже вслух.

Джин почувствовала какое-то необъяснимое волнение. Она вдруг остро ощутила присутствие Стивена Мелтона в спальне, и от сознания того, что она вторглась не только в чужую жизнь, но и на чужую территорию, ей стало очень неловко и даже стыдно. «А, все это игра воображения», — одернула она себя, но, даже повернувшись к фотографии спиной, она незримо ощущала, что фотография здесь, в этой комнате. Джин торопливо стянула с себя драгоценный «Цветущий миндаль» и аккуратно сложила платье в коробку. И уже с коробкой в руке, стоя на пороге, она обвела комнату прощальным взглядом и снова посмотрела на фотографию.

— Нет, я абсолютно уверена, что он хочет что-то сказать!

Внизу ее дожидался Джеральд, и вид у него был смущенный.

— А где Толли? — удивилась Джин.

— Дело в том, — начал он, — что Толли поехал повидаться с Мелией. А мы сейчас отправимся к нему на квартиру. Он обещал вернуться к пяти часам — как раз к чаю.

Они вместе вышли на Беркли-сквер.

— Толли велел мне свозить вас по магазинам, — заметно оживился Джеральд. — Что бы вы хотели купить?

— О, мне много чего надо! — невольно вырвалось у Джин, но она тут же спохватилась. — Вот только денег у меня нет.

— Зато у Толли их более чем достаточно! — успокоил ее Джеральд, смеясь.

Девушка подняла на него глаза. «Какая же она прелестная, — подумал Джеральд, — в этой маленькой шляпке в тон синему пальто из твида.

И такая трогательно беззащитная!»

— Капитан Фэрфакс, ответьте мне, пожалуйста, со всей искренностью. Вы полагаете, что я могу позволить Толли платить за меня? Вы находите это приличным?

Голос Джин был серьезен как никогда, и Джеральд тоже ответил ей серьезным тоном:

— Я не нахожу ничего предосудительного в том, что Толли заплатит за те вещи, которые вам действительно нужны.

Джин улыбнулась:

— Вот это мне и нужно было знать! Только самые необходимые вещи. Тогда я куплю себе новую расческу и хорошую щетку для волос на случай, если мне вдруг снова придется быть в Грейстоунзе.

— Тогда вперед, за покупками! — воскликнул Джеральд. — Или, быть может, вначале заглянем на квартиру к Толли и выпьем по чашечке чая?

— Давайте начнем с чая! — снова улыбнулась ему Джин. — А я за это время еще подумаю, так ли уж нужны мне все эти вещи.

Джеральд остановил такси, и они сели в машину. И тут Джин задала ему вопрос, который вертелся у нее на языке.

— А кто такой Стивен? — И, заметив удивление на лице Джеральда, добавила: — В спальне, где я переодевалась, была его фотография.

— А… это полковник Мелтон, отчим Толли. Хочу сразу же предупредить вас! Никогда и ни под каким предлогом не заводите речь о нем в присутствии миссис Мелтон.

Глава шестая

— Почему? — искренне удивилась Джин.

Джеральд молча смотрел перед собой, раздумывая, с чего начать.

— Это довольно запутанная история, — начал он наконец. — Не уверен, что мне известны все подробности. Но вкратце история такова. Мать Толли влюбилась в Стивена Мелтона еще совсем юной девушкой, но молодой человек был беден. А потому, когда на горизонте появился лорд Брори, родители уговорили Маргарет принять его предложение руки и сердца. Маргарет по-своему любила мужа, и они были счастливой парой. Но все же единственной любовью всей ее жизни был Стивен Мелтон, хотя после ее свадьбы они больше не встречались. Мелтон страшно переживал потерю возлюбленной. С разбитым сердцем он отправился на Восток. Их первая встреча произошла лишь спустя два года после того, как леди Брори овдовела. Все предшествующие годы Мелтон занимался разведением чая на Цейлоне, но тамошний климат оказался ему вреден, и он вынужден был вернуться домой. А возвратившись в Англию, обнаружил, что его любимая Маргарет снова свободна. Люди, которые знали их, говорили, что это была самая счастливая пара на свете. Встретившись после долгой разлуки, они были настолько поглощены друг другом, что им никто не был нужен. Весь остальной мир перестал для них существовать. Стивен Мелтон был достойным человеком; он стал замечательным отчимом для Толли. А потом началась война. Стивен Мелтон записался добровольцем в армию. Учитывая его многолетний опыт, его направили на Восток. Он служил в «Интеллидженс Сервис». Думаю, как разведчик он принес стране огромную пользу. Но, когда японцы захватили Сингапур, при штурме он был ранен и попал в плен.

Его пытали, и он погиб в тюремных застенках.

— Как страшно! — вырвалось у Джин.

— Ужасная судьба! Для миссис Мелтон гибель ее мужа была тяжелым потрясением. Можно сказать, она лишилась разума и готова была в любую минуту свести счеты с жизнью.

Столько лет она прожила в разлуке с человеком, которого любила, а когда наконец обрела его вновь… эта жуткая, трагическая смерть. И еще одна трагическая случайность: все письма, которые полковник Мелтон писал жене из Сингапура, затонули вместе с кораблем, который был торпедирован врагом на пути следования в Англию. Такое горе! Помню, Толли одно время был в полнейшем отчаянии, он просто не знал, как помочь матери.

— Миссис Мелтон очень хороша собой, — заметила Джин. — Я никогда еще не встречала такой красивой женщины.

— Да, она настоящая красавица! — согласился с ней Джеральд. — Но всякий раз, когда я беседую с матерью Толли, у меня такое чувство, что она меня не слушает.

— Правда? И я почувствовала то же самое! — воскликнула Джин. — А как она сейчас?

— Думаю, физически она в порядке, но вот душевно… Миссис Мелтон никогда не упоминает имени мужа, и Толли строго-настрого приказал нам никогда в разговорах с ней не касаться этой больной темы. В первые месяцы после гибели полковника Мелтона с Маргарет было много хлопот. Сиделка с трудом удерживала ее от попыток наложить на себя руки.

— Бедная, бедная миссис Мелтон!

— Увы! Но мы, к сожалению, бессильны чем-либо помочь ей, — вздохнул Джеральд. — Одна надежда на время. Как известно, время лечит все.

— Не всегда! — возразила Джин. — Когда люди любят так, как любили эти двое, то время не властно над их чувствами. Едва ли ее боль пройдет с годами.

— Почему вы так думаете? — спросил ее Джеральд.

— Это лишь мои собственные предположения, — неуверенно проговорила Джин. — По-моему, миссис Мелтон далека от религии. А вы как думаете?

— А при чем здесь это?

— Притом что если бы она была глубоко верующим человеком, то горечь ее утраты скрасила бы надежда на то, что в один прекрасный день они со Стивеном снова соединятся, уже для жизни вечной.

— И вы верите во все это?

— Конечно! А вы разве нет?

Джеральд пожал плечами:

— Затрудняюсь ответить. На фронте, когда случалось попадать в серьезные переделки, я всегда молился. А потом даже стыдился своих порывов. Знаете, как это бывает… Когда у тебя все хорошо, тогда и молитвы побоку. А когда тебе плохо, то, честно говоря, стыдно ждать от Бога, чтобы он обратил взор в твою сторону.

Джин задумчиво покачала головой:

— Знаете, мне кажется, Господь не руководствуется подобными соображениями в отношениях с людьми. Он добр и все прощает.

— Надеюсь, вы правы! Сам я как-то не задумывался об этом, — серьезным тоном ответил ей Джеральд и добавил: — Ну и потом, вы же дочь священника. В вас уже с детства заложены строгие принципы в вопросах веры.

— Вовсе не потому, что я — дочь священника! Сказать вам правду? В детстве я ненавидела того Бога, о котором постоянно твердил отец. Он казался мне таким бессердечным, таким жестоким, этот Бог. Ведь он всегда выискивал в людях только плохое: их проступки, провинности, греховные помыслы и пороки. Выискивал с одной единственной целью — наказать грешников. А потом отец умер, и я осталась одна и уже самостоятельно пришла к Богу. У меня нет ни малейших сомнений на сей счет: Бог есть, и Он все видит.

Такси остановилось, но некоторое время Джеральд сидел молча, не делая попытки выйти из машины. Потом он повернулся к Джин и тихо проговорил:

— Вы — удивительное создание! Самое интересное, когда вы разговариваете со мной вот так, я тоже начинаю думать, что верю в Бога.

— Я очень рада! — последовал искренний ответ.

Джеральд удивленно вскинул брови:

— Чему?

— Тому, что у вас есть вера. В самую трудную минуту, когда жизнь кажется почти невыносимой, в горе ли, в несчастье, вера всегда приходит к нам на помощь и облегчает наши страдания.

Какое-то время они сидели, безмолвно уставившись друг на друга, а потом шофер такси вернул их к действительности.

— Вам нужно сюда, командир? — поинтересовался он у Джеральда.

Квартира Толли располагалась на верхнем этаже большого старинного особняка, перестроенного в многоквартирный дом. Когда, выйдя из лифта, они оказались в холле причудливой формы, заставленном старинными дубовыми комодами, а стены сплошь — в бесценных старинных литографиях, изображающих сцены охоты, то Джин подумала, что и в этот интерьер индивидуальность Толли очень органично вписывается.

Гостиная ей тоже очень понравилась. Стены до самого потолка закрыты стеллажами с книгами, большие удобные кресла, роскошная софа и очень много свободного места. В таком просторном помещении любой мужчина не боится случайно зацепить ногой стул или вазу.

Джеральд подошел к окну и глянул вниз. Под ними громоздились крыши прилегающих домов, но они не закрывали вид на Темзу: река светилась вдали, похожая на серебристую ленту.

— Как это здорово — жить так высоко! — восторженно воскликнула Джин.

— Ну, это сейчас! — улыбнулся Джеральд. — А я вам признаюсь по секрету, что именно в этой гостиной я пережил страх, которого никогда не испытывал раньше. Многие диверсионные вылазки Толли планировал здесь, в своей квартире. И вот мы, под канонаду непрекращающихся бомбежек, совещались часами, сидя вокруг стола и одновременно гадая, куда же упадет следующая бомба. А вдруг она ненароком снесет и эту крышу? Заставить Толли спуститься в бомбоубежище на время налета было невозможно. «Вот еще! — отмахивался он. — Я везучий! Со мной ничего не может случиться!» Ну а все остальные, и я в том числе, не были столь уверены в том, что родились под счастливой звездой.

— А он и правда везучий?

— Правда! Это его и испортило!

— Вы считаете его испорченным? — совершенно искренне огорчилась Джин.

Джеральд энергично кивнул:

— Конечно! Он же упрям, как три тысячи чертей! Все и всегда делает по-своему. К тому же не забывайте, что к своим двадцати пяти годам он достиг всего: богат, хорош собой. О славе я уже и не говорю! Чего еще хотеть от жизни?

— Мисс Мелчестер, — тихо проронила Джин.

— А, это все выдумки Толли! Ему только кажется, что она ему нужна. Впрочем, история с Мелией — хороший урок для него. Он мечтает проучить Мелию, а сам уже получил сполна. Строго между нами, они оба заслуживают хорошей порки. Я их люблю. Люблю Толли, люблю Мелию и все равно повторю еще раз: они — два сапога пара. Оба избалованы и испорчены донельзя.

— В вас говорит строгий учитель, — невольно рассмеялась Джин.

Джеральд улыбнулся, радуясь, что ему удалось развеселить девушку.

— Впервые вижу вас смеющейся! — воскликнул он. — А то у вас все время такой испуганно-встревоженный вид. Не обижайтесь, но скажу, что смех вам очень к лицу.

— Ни капельки не обижаюсь! Такой красивый комплимент!

В глубине души Джин отлично поняла, что имел в виду Джеральд. В его присутствии она чувствовала себя по-настоящему легко и раскованно. С ним она говорила свободно, без того внутреннего страха, который всегда испытывала, общаясь с Толли. «Все же Джеральд очень славный», — подумала она. Добрый, общительный, естественный и в словах, и в поступках. Неудивительно, что именно его Толли считает лучшим другом. Достаточно взглянуть на лицо этого внешне невозмутимого и даже немного флегматичного молодого человека с безупречным чувством юмора, всегда в прекрасном расположении духа, всегда готового прийти тебе на помощь, чтобы сразу же понять, что на него можно положиться во всем.

— Спасибо вам, капитан Фэрфакс! — воскликнула Джин в порыве чувств. — Спасибо за все, что вы для меня сделали! Вы так добры ко мне!

— Я добр? — удивился Джеральд. — Глупости! Так знайте же, что общение с вами мне не только приятно. Если честно, это одно сплошное удовольствие!

— Ах, как же вы щедры на комплименты, капитан Фэрфакс! — снова рассмеялась Джин.

И Джеральд заметил две симпатичные ямочки на ее щеках.

— А что, если нам тоже перейти на менее формальный язык общения? — неожиданно предложил он. — В конце концов, вы же невеста моего лучшего друга! А потому обращайтесь ко мне по имени.

— Я с удовольствием буду звать вас Джеральдом!

— А я с этого момента зову вас только Джин.

Они снова рассмеялись, и в этот момент дверь широко распахнулась и в комнату вошел Толли. Они повернулись к нему навстречу, и Джин сразу же отметила про себя, как неуловимо изменилась атмосфера в комнате. Прежнее напряжение и неуверенность моментально вернулись к ней. И не так уж важно, с хорошими или, напротив, с плохими новостями приехал Толли от своей бывшей возлюбленной. Он был снова здесь, и этого было вполне достаточно, что все вокруг закрутилось и завертелось в бешеном темпе.

— А, вы уже вернулись! — проронил Толли с непроницаемой миной. По его лицу трудно было угадать, как прошла его встреча с Мелией.

— Как видишь, — подтвердил Джеральд. — И Джин в полном восторге от твоей квартиры.

Толли молча прошелся по комнате, подошел к камину и подбросил в огонь полено. «А он тянет время, — мелькнуло в голове у Джин. — Видно, решает, что можно рассказать о встрече с Мелией». Толли между тем пошевелил огонь, закурил сигарету и наконец соизволил повернуться к ним.

— А почему вы не спрашиваете, как прошла наша встреча? — тоном обиженного мальчишки поинтересовался он.

— Боимся! — честно признался ему Джеральд. — А на самом деле просто сгораем от любопытства. Ну не томи же! Давай рассказывай!

— Если коротко, то это был грандиозный скандал. Она рвет и мечет, вне себя от ярости.

— Ничего удивительного! — понимающе кивнул Джеральд.

— Если честно, — задумчиво проронил Толли, — то я и представить себе не мог, что Мелия может быть такой истеричкой. — Он немного помолчал. — У этой девушки темперамент будь здоров! — наконец проговорил он чуть ли не восхищенно.

— Итак, как я понимаю, обошлось без поцелуев, — сухо заметил Джеральд. — Столь желанного перемирия так и не случилось?

— Нет! Мелия в самой категорической форме потребовала от меня, чтобы я дезавуировал сообщение о помолвке. Более того, чтобы я расторг ее. А когда я отказался, то она меня попросту выставила вон.

— Приехали! — воскликнул Джеральд. — И куда мы поедем дальше?

— Странно слышать этот вопрос из твоих уст. Но я отвечу тебе. Мы куда-нибудь поедем. Все трое! Например, в Швейцарию.

— В Швейцарию? — удивился Джеральд, а Джин лишь издала удивленный возглас.

— Да, в Швейцарию! А что? Горы, снег, лыжи.

Чем плоха идея?

— Но почему именно в Швейцарию?

— Не спеши, дружище! Всему есть свое объяснение. Леди Мелчестер везет свою драгоценную дочурку в Швейцарию якобы затем, чтобы она немного развеялась и забыла неприятный эпизод, случившийся в ее блестящей биографии. Пока же Мелия категорически не хочет ничего забывать. К тому же я отлично вижу истинные мотивы, движущие ее маменькой. Они попросту сбегают из Лондона, подальше от своих друзей и их ядовитых языков. Но мы не дадим им убежать слишком далеко. А потому поедем следом. Разумеется, Мелии я ничего не стал говорить о своих планах.

Джеральд растерянно почесал затылок.

— Одному Богу известно, куда мы домчимся с такой прытью, — проговорил он задумчиво. — Ты хоть сам веришь в то, что твой безумный план сработает?

— Какая разница? Все, старина, хватит разговоров. Пора за работу. Во-первых, нам надо срочно оформить Джин заграничный паспорт. Какое счастье, что милейший Бригс, который был моим непосредственным командиром в начале войны, сейчас работает в Министерстве иностранных дел, в консульском отделе. Думаю, он в два счета все сделает.

— Когда изволите отбыть, сэр? — насмешливо поинтересовался Джеральд.

— На все про все даю тебе день, значит, уезжаем послезавтра. Точнее, летим. Мелия уезжает завтра утром, они едут поездом — Мелия страшно боится летать. Ее начинает мутить уже от одного вида самолета. Бедняжка!

— Послушай, Толли! — попытался отрезвить друга Джеральд. — Мы не можем просто так вот взять и улететь! Я имею в виду, втроем: ты, я и Джин. Ты же понимаешь, что пойдут сплетни. Джин нужна компаньонка.

— А, снова эти наперсницы-дуэньи! Зачем они нам?

— Затем! Ты, Толли, окончательно свихнулся, если не понимаешь зачем.

— Хорошо-хорошо! — миролюбиво согласился с ним Толли. — Только где нам найти подходящую компаньонку?

— Да, вот это вопрос!

— Знаю! Я попрошу маму, она мне не откажет!

— Зачем беспокоить миссис Мелтон? — робко попыталась возразить Джин.

— А что такого? Путешествие пойдет ей только на пользу. Твое мнение, Джеральд?

— Тебе лучше знать…

— И потом, ей же совершенно все равно, быть дома или куда-то ехать. Немедленно звоню маме!

Толли уже снял трубку и приготовился набрать номер, но в эту минуту Джин остановила его.

— Послушай, Толли! — Подойдя к нему поближе, Джин положила ладонь на его руку. — А что, если согласиться с условиями мисс Мелчестер и закончить все дело миром?

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно уставился на нее Толли. В трубке, которую он все еще держал в руке, отчетливо были слышны длинные гудки.

— Я имею в виду следующее, — медленно продолжила Джин, словно уговаривая себя, а не Толли. — Мелия попросила тебя расторгнуть помолвку со мной. Вот и прекрасно! Сделай, как она хочет. А потом она снова обручится с тобой.

Вы поженитесь и будете счастливы.

Горькая улыбка появилась на лице Толли.

— Дорогая Джин! Если бы ты слышала те слова, которые бросала мне в лицо Мелия, то поняла бы, что меньше всего на свете ей в эту минуту хотелось выходить за меня замуж. К тому же присутствие в ее жизни многообещающего Дэнкса никто не отменял. Более того, это присутствие стало более заметным после того, как я впал в столь страшную опалу.

— Ну, говорить можно все что угодно! — возразила Джин. — Когда девушка ревнует, она не особенно стесняется в выражениях.

— Если ты вообразила, что Мелия приревновала меня к тебе, то глубоко заблуждаешься!

— Да? — растерялась Джин, обескураженная бестактностью Толли.

— Я совсем не то имел в виду, — попытался исправить оплошность Толли. — Видишь ли, она считает, что я ничтожество, просто грязь, даже недостоин того, чтобы на эту грязь наступил башмак мисс Мелчестер. А уж кто мне нравится, кто не нравится — это ее и вовсе не волнует.

— Не верю! — возразила ему Джин. — Будь это правдой, она бы так не злилась.

Толли задумчиво смотрел на нее, словно оценивая ее аргументы.

— Бог мой! Мне самому это и в голову не приходило! — наконец озадаченно произнес он.

— Она злится потому, что потеряла тебя.

— Нет, она злится потому, что задето ее самолюбие.

Джин отрицательно покачала головой:

— Нет и еще раз нет! Уязвленное самолюбие не сопровождается такой яростью. Прояви благоразумие, Толли! Сделай так, как ей хочется. И сам убедишься, мистер Дэнкс будет незамедлительно отправлен в отставку.

— Дай-то Бог, чтобы ты оказалась права! — проронил Толли и нахмурился. — Что ж, в Швейцарии у нас будет достаточно времени, чтобы проверить, кто из нас прав.

— Пусть так! Но, пожалуйста, отправляйся в Швейцарию без меня. Один! Не забывай, я тоже женщина, а потому лучше тебя разбираюсь в том, что чувствует женщина в подобных обстоятельствах. Если ты приедешь туда один и вы встретитесь, то, уверена, все образуется наилучшим образом. Вы помиритесь, и все у вас будет хорошо. Но если рядом буду я, это вызовет новый приступ гнева у Мелии.

— Ах, ты не знаешь Мелию! — горестно вздохнул Толли. — Я прав, Джеральд? Препятствия лишь разжигают ее азарт. Мелия обычно добивается своей цели через преодоление, она ценит только то, что достается ей с трудом.

— Так же как и ты, — заметил Джеральд.

— Я?! Ну, я — другое дело!

— Ну конечно, другое! — усмехнулся Джеральд. — Все! Я поехал заниматься билетами на самолет. Мне действительно нужен небольшой отдых. Думаю, какая-нибудь из газет, с которыми я сотрудничаю, не будет против того, чтобы оплатить мне непродолжительную прогулку. Что было бы весьма кстати.

— Глупости! — отрезал Толли. — Я тебя приглашаю, ты — мой гость, а потому за все плачу я!

Да, совсем забыл! Звонок маме!

Толли снова повернулся к телефону и стал сосредоточенно набирать номер. Джин поняла, что ей не удалось убедить Толли, но в глубине души она была уверена, что права, абсолютно права. Но кто может переубедить Толли? Наверное, легче гору сдвинуть с места, чем заставить его идти против собственной воли. На линии уже был Грейстоунз, и Толли замер в ожидании.

— Летим в Цюрих! — бросил он через плечо Джеральду, не отнимая трубку от уха. — И ради бога, позаботься о том, чтобы самолет был приличной авиакомпании. Погода, сам видишь, не слишком располагает к перелетам.

— Только не говори мне, что ты боишься лететь! — засмеялся Джеральд.

— Я — нет! Но вот Джин — может быть! — ответил Толли, удивив друга таким неожиданным проявлением заботы. Джеральд даже решил, что Толли шутит, но, взглянув на него, понял, что тот говорит совершенно серьезно. — Мама, это ты? — наконец проговорил Толли в трубку. — Здравствуй! Послушай, мамочка, ты не могла бы сделать мне одно маленькое одолжение? Что конкретно? Я бы очень хотел, чтобы ты вместе с нами отправилась в Швейцарию. В ближайшую пятницу, да! Если не будет билетов на пятницу, то тогда в субботу утром. Но я предпочитаю, чтобы это была пятница. Так как? Согласна? Видишь ли, Джеральд вдруг стал таким старомодным. Говорит, нам нельзя лететь втроем без строгого материнского надзора — это якобы неприлично. Так ты согласна? Замечательно! Я знал, что ты мне не откажешь! Ты всегда была, есть и будешь самой лучшей матерью на свете! Нет, я ничуть не лукавлю! Никакой лести! Благослови тебя Господь, моя родная! Приедешь завтра утром и остановишься у меня? Все, бегу растапливать камин в твоей комнате. И надо еще успеть тельца зарезать к твоему приезду. Какой поезд? Четыре сорок пять утра? Я тебя встречу. Всего доброго, мамочка! До встречи! Спасибо!

Толли положил трубку на рычаг.

— Ах, Толли, Толли! — сокрушенно вздохнул Джеральд. — Есть ли на свете хоть одна женщина, которая бы тебе отказала, когда ты ее просишь?

— Случается и такое, — с показной скромностью признался Толли. — Но не часто.

Джеральд схватил подушку с кресла и швырнул ее в приятеля.

— Итак, все устроилось наилучшим образом! — весело воскликнул Толли и ловко перехватил подушку на лету. — Что у нас еще?

— Мишель Сорель!

— Ну, с ним у нас не должно возникнуть никаких проблем! — отмахнулся Толли. — Даст на время несколько нарядов для Джин, пока не будут готовы ее собственные.

— Но я вполне могу обойтись тем, что у меня уже есть! — воскликнула Джин. — Вы только представьте себе, как станет неистовствовать мадам Мари, если мы снова начнем у них что-то просить.

— Ну и пусть себе неистовствует на здоровье! — улыбнулся Толли. — Не переживай! Я ее в два счета обворожу! Ты же слышала, что только что сказал Джеральд. Ни одна женщина мне не откажет!

— Ты невыносим! — простонал Джеральд с деланым ужасом. — Между прочим, мы еще не ездили за покупками. Я повез Джин прямо к тебе. Мы решили вначале почаевничать.

— Вот и отлично! Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем ходить по магазинам вместе с хорошенькой женщиной и покупать все, что ей приглянулось. Вперед, друзья! А с чаем придется пока повременить! Итак, что нужно Джин в первую очередь?

— Приличная расческа и щетка для волос, — промямлила Джин.

Сама мысль о том, что ей придется ходить по магазинам вместе с Толли, повергла ее в ужас. Ее опасения имели под собой все основания, ибо, несмотря на ее бурные протесты, он все равно настоял на покупке дорогущего дорожного несессера, а потом еще завел ее в шикарный магазин Элизабет Арден и накупил там целую гору косметики, проявив поразительное умение разбираться в оттенках пудры и губной помады.

— Что за безумная расточительность! — в отчаянии воскликнула Джин, усаживаясь в машину вместе с огромным флаконом самых дорогих духов «Шанель» и дюжиной кружевных носовых платков. — Ты всегда так швыряешь деньги на ветер?

Он посмотрел на нее внимательным взглядом, а потом сказал серьезно:

— Нет, не всегда. Но если честно, то мне действительно нравится покупать тебе все эти мелочи. Ты так искренне радуешься подаркам. И потом, все это тебе действительно нужно. А вот с Мелией у нас все по-другому. На последний подарок ей я истратил целую кучу денег. Даже сумму назвать страшно, а она — ни слова благодарности в ответ.

— Пожалуйста, не сравнивай нас, ладно?

— Почему?

— Это несправедливо по отношению к мисс Мелчестер. Она с детства привыкла жить среди красивых вещей. А у меня их никогда не было.

Голос ее дрогнул, и Толли нежно обнял ее за плечи.

— Не расстраивайся, прошу тебя! Ты заслуживаешь всех подарков, которые получила от меня. И много большего! Ты так меня выручила, и я очень признателен тебе за все!

— Позвольте прервать ваши нежности, — с сарказмом сказал Джеральд. — Но хочу напомнить тебе, Толли, что мы еще не решили, где Джин проведет сегодняшнюю ночь.

— И правда! Ну и болван же я, ей-богу! Что делать? Не везти же ее обратно в Грейстоунз!

Я и так сегодня намотал за рулем сотни миль!

Повисла короткая пауза.

— Есть альтернативные предложения? — спросил Джеральд.

— Давай устроим ее на ночь в каком-нибудь приличном отеле. Например, «Браунс». Насколько я помню, моя бабушка всегда останавливалась только у них.

— В таком отеле нам тем более нужна компаньонка! — отрезал Джеральд.

— О боже! — простонал Толли с самым несчастным видом. — Ну почему ты, Джин, не вдова? Или, на худой конец, хотя бы разведенная дама.

Насколько проще была бы наша жизнь!

Джин весело рассмеялась.

— Прошу прощения за неудобства, причиненные вам двоим. Впрочем, Джеральд, я тоже согласна с Толли! Вы все же немного преувеличиваете значение светских условностей. А потому позвольте мне переночевать в каком-нибудь тихом, недорогом пансионе. В конце концов, кто я такая? И кто меня здесь знает?

— Как это кто? — тут же возмутился Джеральд. — Вы — невеста нашего прославленного героя, лорда Брори.

— Захлопни свой рот, парень! — не на шутку разозлился Толли. — Ты меня уже достал этими разговорами! Нашел время вспоминать о подвигах! Лучше подумай, куда нам ее пристроить.

— Ну, если тебе самому ничего подходящего в голову не приходит, то могу предложить в качестве варианта дом своей сестры.

— То, что нужно! — обрадовался Толли. — Так чего ж ты молчал до сих пор?

— Дал возможность и тебе немного поработать мозгами! — мгновенно нашелся Джеральд. — И чтоб ты знал, я еще сегодня утром предупредил Бетти, что, скорее всего, мы к ней нагрянем.

— А мне целый день дурил голову! Потешался надо мной, да? Хороши же у тебя шуточки, Джеральд! Разве так ведут себя старые друзья?

Джеральд предпочел пропустить вопрос мимо ушей и, улыбаясь во весь рот, сказал:

— Поехали, заберем вещи — и сразу же к Бетти! — Устроившись в машине на заднем сиденье, он слегка подался вперед и сказал, обращаясь к Джин: — Бетти у меня — не миллионерша и никакая не гранд-дама, но она просто прелесть! Уверен, вам у нее будет хорошо.

— Но мне не хотелось бы доставлять ей лишние хлопоты! Терпеть не могу причинять людям неудобства! — с нажимом в голосе проговорила Джин.

— Какие неудобства? — удивился Джеральд. — Бетти будет счастлива познакомиться с вами. Ее мужа в настоящее время дома нет. Он морской офицер и сейчас в море. Впрочем, море — его второй дом. Одно слово, служба! А потому Бетти часто коротает время в одиночестве. Я, к сожалению, тоже не могу бывать у нее так часто, как ей да и мне бы того хотелось. Уверяю вас, она очень обрадуется вам. Вот увидите!

— Бетти действительно добрейшей души человек, — согласился Толли. — Скажу честно, я бы и сам на ней женился с превеликим удовольствием. Но у меня не было никаких шансов на успех.

— Никаких! — с веселым смехом поддержал приятеля Джеральд. — После того как сестра познакомилась с Джоном, все остальные мужчины для нее просто перестали существовать. И надо сказать, они очень счастливы вместе. Да! Забыл сказать! У Бетти двое малышей, и они верховодят в доме. Так что спокойной жизни в гостях я вам не обещаю.

Джин улыбнулась. В глубине души она почувствовала, что ей уже нравится сестра Джеральда. Ведь, скорее всего, она похожа на брата, а значит, с ней тоже будет легко и не придется следить за каждым сказанным словом.

— А что же наш чай? — вспомнил Толли. — Может, выпьем по чашечке, а потом поедем к Бетти?

— Я предупредил ее, что, скорее всего, мы нагрянем именно к чаю.

— Вот так он всегда! — сокрушенно проговорил Толли и лукаво улыбнулся Джин. — Решает все дела у тебя за спиной, а потом валяет дурака! Цену себе набивает, видишь ли!

Они проехали вдоль Пикадилли, миновали Гайд-парк-корнер, проскочили несколько улиц, прилегающих к Беркли-сквер, и наконец свернули на плохо освещенную улочку, застроенную недорогими коттеджами. Толли остановил машину возле одного из них, и тотчас же распахнулась парадная дверь и на пороге показалась сестра Джеральда. Мимолетного взгляда на молодую женщину было достаточно, чтобы понять, что на сей раз Толли привез Джин к людям, у которых все хорошо и они здесь действительно счастливы. Бетти, полненькая, светловолосая, невысокого роста, в цветастом платье, с растрепанной прической, будто ее только что взъерошили чьи-то крохотные пальчики, была очень мила.

— Проходите-проходите! — нетерпеливо воскликнула она. — Я уж вас заждалась! Дети тоже ждали вас, ждали и слопали почти все булочки и сладости, приготовленные к чаю.

— А это все Джеральд виноват! — поспешил оправдаться Толли. — Исключительно его вина! Я расскажу тебе, Бетти, подробнее о том, что он с нами вытворял, когда съем то, что осталось. Ах да, познакомься! Это Джин!

— Добрый день, Джин! Рада видеть вас у себя! — радушно улыбнулась ей сестра Джеральда и, взяв за руку, ввела в холл. — О, да вы совсем озябли! Джеральд, закрывай быстрее дверь! Идемте все в столовую и садитесь поближе к огню! Хорошо, что вы ко мне приехали. И заранее приношу извинения! Чай вам придется пить вместе с детьми. Я посажу их за взрослый стол. Терпеть не могу, когда в детской все обои заляпаны липкими ручонками.

Стол был уже накрыт, и, вопреки утверждению Бетти, что дети все съели, на белой скатерти стояли блюда с бутербродами, пирожными, сдобой и сладкими лепешками. За столом с гордым видом восседали двое малышей, прехорошенькая двухлетняя девочка и румяный крепыш лет пяти. Оба сидели в фартучках, и у обоих руки были перемазаны джемом.

— Не приближайтесь к ним! — предупредила гостей Бетти. — Иначе рискуете приклеиться намертво.

— Дядя Джеральд! — обрадованно закричали дети при виде Джеральда. И новый взрыв восторга: — Дядя Толли!

— Привет, чумазики! — откликнулся тот. — Говорят, вы съели все мои вкусные булочки? Если это правда, то тогда вместо булочек я съем вас!

Последовал взрыв притворного ужаса, сопровождавшийся попытками немедленно слезть со стульев и спрятаться под стол. С большим трудом и не сразу, но Бетти все же удалось пресечь все эти поползновения и взять ситуацию под контроль.

— Ну-ка быстренько допивайте свой чай! — скомандовала она малышам строгим голосом. — А ты, Толли, не подливай масла в огонь. Сам ведь знаешь, они при тебе готовы на головах ходить.

— И пусть себе ходят! — милостиво позволил Толли. — Я вообще отлично лажу с детьми. Кстати, и с животными тоже. Самая норовистая кобылка под моею опытной рукой делается послушной и покорной, как овечка.

— Хватит разговоров! — рассмеялась Бетти. — Ступай к столу! Иначе то, что не доели дети, сейчас слопает Джеральд и ты останешься ни с чем. Ты же знаешь, какой он у нас сластена. Всякий раз, когда по субботам он является к нам на чай, мой бюджет трещит по швам.

Джин, пристроившись в дальнем конце стола, молча слушала Бетти и думала, что никогда ей еще не доводилось общаться с такой милой женщиной. Улыбка не сходила с ее лица, глаза искрились веселым смехом, и вся она, легкая, подвижная, была одна сплошная улыбка. Девочка была точной копией матери, такая же хорошенькая хохотушка, а мальчик явно пошел в отца, большая фотография которого стояла на каминной полке. Молодой отец семейства был запечатлен на ней в парадной форме морского офицера.

— Джим, поскорее допивай молоко! — приказала Бетти сыну. — А ты, Лиз, хорошенько вытри руки о фартучек.

— Я хочу к дяде Толли! — заявила малышка, сползая со стула.

— С такими ручками, как у тебя, лучше этого не делать! — предупредила мать.

— Не слушай маму, Лиз! Иди ко мне! — рассмеялся Толли. — Ты — моя самая любимая девочка на свете!

Девчушка засеменила к нему, а Джимми в это время пристально изучал гостью. Наконец он не выдержал и ткнул пухлым пальчиком в сторону Джин:

— Мама, а это кто?

— Джимми! Невежливо показывать на людей пальцем. Это мисс Маклейд.

— Мак… кто? — попытался повторить незнакомую фамилию мальчик, но не сумел.

— О, это тетя Джин! — пришла ему на помощь Бетти. — Вы не возражаете, если дети будут вас так называть? — обратилась она к Джин.

— Буду только рада!

— Сразу же предупреждаю! Джимми у нас неисправимый повеса! — вмешался в разговор Джеральд. — Флиртует напропалую со всеми представительницами слабого пола. Бетти предстоит с ним много хлопот, когда он подрастет. Уверен, он ни одной хорошенькой девушки не пропустит.

— Не слушай дядю Джеральда, сынок! Он у нас так шутит! — сказала Бетти, укоризненно посмотрев на брата. — А теперь поблагодари как положено.

— Боженькаспасиботебезачайивкусныебулочки, — на одном дыхании отбарабанил малыш. — Я пошел, да? — Он с решительным видом двинулся в сторону Джин. — Так ты останешься у нас?

— Да, — кивнула Джин.

— Очень рад, — церемонно проговорил мальчик под дружный смех взрослых.

— Я тоже! — тихонько шепнула ему на ухо Джин.

Глава седьмая

— «И жили они долго и счастливо!» — закончила читать сказку Джин.

Джимми, сидя в своей кроватке, возбужденно всплеснул руками:

— Еще, пожалуйста! Тетя Джин, почитайте еще! Еще одну сказочку!

Лиз с ловкостью акробата совершила кувырок через голову и тоже присоединилась к требованиям брата:

— Еще одну сказочку!

— На сегодня, дети, хватит! — На пороге детской возникла Бетти. — Не хочу торопить вас, Джин, но вы сами пообещали Толли, что к семи часам будете готовы. А у вас еще даже вещи не распакованы.

Джин бросила взгляд на каминную полку, где стояли часы в красивой оправе из синей эмали.

— Ой, и правда! Бегу переодеваться! Если честно, то я с бо́льшим удовольствием почитала бы детям.

— Глупости! — строго сказала Бетти. — Когда еще представится возможность развлечься, потанцевать и просто приятно провести время, ни о чем не думая?!

— Для меня важнее другое! — неожиданно серьезным тоном ответила Джин. — Впервые в жизни я оказалась в настоящей семье! Именно так я и рисовала себе счастливый семейный дом.

— Вот как? — Бетти было приятно слышать это искреннее признание. — А по-моему, в нашем доме все вверх дном. Только приберусь, наведу мало-мальский порядок, а едва отвернусь, и опять все кувырком. Трудно одной управляться, да еще с детьми в таком возрасте. За ними сейчас нужен глаз да глаз, иначе они тут такое натворят!

— И пусть себе балуются, пока маленькие! — Джин бросила умиленный взгляд на мальчика. В полосатой пижамке, с темными кудряшками, розовощекий, пышущий здоровьем, разомлевший после купания, Джимми был ангельски хорош.

— Они такие милые, правда? — воскликнула Бетти, перехватив ее взгляд, и тут же спохватилась. — Ой, нельзя говорить такое в их присутствии. Они и так уже из меня веревки вьют. Скорей бы Джон вернулся из своего плавания. В этом доме не хватает сильной мужской руки. Никакой дисциплины! Впрочем, честно говоря, на мужа у меня надежды тоже мало. Он ведь при детях тает, словно воск.

— А ваш муж давно в море?

— Почти год. А для меня этот год — как двадцать лет! Он сейчас служит на Дальнем Востоке. Вот переживаю, что дети забудут своего папу. Могут и не узнать, когда он вернется из плавания. Ты ведь помнишь папочку, Куколка? — Бетти склонилась над кроваткой дочери и стала поправлять одеяльце.

— Папочку? — весело повторила девочка.

— А я папу хорошо помню! — откликнулся со своей кроватки Джимми. — Он мне железную дорогу подарил!

— Какой чудесный подарок! — воскликнула Джин. — Покажешь мне завтра, ладно?

— Я ее уже сломал, — с огорчением признался мальчик.

— Жалко!

— Джимми — непослушный мальчик. Он сломал папин подарок. Мамочка на него очень сердилась, — защебетала Лиз.

— Еще как сердилась! — согласилась с дочерью Бетти. — Подумайте, что он натворил! Взял паровоз и швырнул его из окна на улицу. Мало того что игрушка вдребезги, еще и чуть по голове не угодил одной пожилой леди, которая проходила мимо.

Джимми бросил на мать хитрый взгляд и, поняв, что она не сердится на него за ту давнюю шалость, сказал:

— Так ей и надо! Она злая! Вечно на всех ругается.

Джин и Бетти переглянулись. Видимо, мальчик не покривил душой.

— Нельзя так говорить о взрослых! — укоризненно попеняла ему Бетти. — Ну-ка живо закрывай глазки, и спать! Сейчас я только поправлю одеяло!

Она поцеловала детей и, пожелав им спокойной ночи, направилась к двери. Джин тоже склонилась над мальчиком, и тот, крепко обхватив ее ручонками за шею, доверчиво прижался к ней и поцеловал в щеку. Джин почувствовала, как увлажнились ее глаза, и тихонько вышла из детской.

— Вы самая счастливая женщина на свете, — задумчиво проговорила она, следуя за Бетти в отведенную ей комнату.

— Наверное, — согласилась с ней Бетти. — Но мне так не хватает моего Джона! Когда вернется муж, вот тогда это точно будет про меня: самая счастливая женщина на свете.

Лицо Бетти вдруг озарилось таким светом, что Джин невольно ей позавидовала.

«Вот это и есть настоящая любовь, — подумала она. — А что я знаю о любви? Разве я в своей жизни любила кого-нибудь так, как эта женщина? Нет, никогда!»

Джин начала медленно расстегивать пуговицы на своем замысловато скроенном платье. Наряд из тонкой голубой шерстяной ткани выдавал руку талантливого модельера Мишеля Сореля.

— Какое красивое платье! — искренне восхитилась Бетти. — Я весь вечер любовалась им.

Джин бросила мимолетный взгляд в зеркало.

— Ваш брат Джеральд… — начала она медленно. — Он рассказывал вам обо мне?

— О, совсем немного! Позвонил утром и спросил, читала ли я газеты. Конечно же нет — я не успела даже вынуть их из почтового ящика. По утрам у меня дел невпроворот! Тогда он сказал, что вы с Толли обручились, и попросил приютить вас на сегодняшнюю ночь. Честно говоря, я поначалу испугалась, — призналась Бетти. — Подумала, что вы такая же… важная и надутая, как эта… мисс Мелчестер. Но Джеральд успокоил меня, сказав, что вы милая и славная. И он прав!

Вы просто прелесть!

Джин покраснела.

— Спасибо! Вы очень добры! — проговорила она смущенно. — Еще никто и никогда не говорил мне таких добрых слов. — Она замялась, а потом добавила: — К сожалению, я не могу пока рассказать вам о себе все, что мне хотелось бы. Я связана словом и не имею права делиться чужими тайнами. Но поверьте мне, красивые вещи, которые вы сейчас видите на мне, и это платье — все это для меня не только ново, но и непривычно. На самом деле я отнюдь не элегантная и не стильно одетая барышня. Я — просто Джин Маклейд из Шотландии, обычная, ничем не примечательная девушка. Правда!

Ее голос дрогнул, и она умолкла. Ей так не хотелось разочаровывать сестру Джеральда. Напротив! Джин очень хотела понравиться этой милой женщине.

— Все! Ни слова больше! — воскликнула Бетти с негодованием, даже вскочив с места. — Я никогда не сужу о людях по их одежде. Может, потому, что и сама в глубине души боюсь, что мой внешний вид тоже может стать объектом для пересудов. Когда я увидела вас, то взглянула в первую очередь не на ваш наряд, а на ваше лицо. У вас красивое личико, Джин, и очень доброе! Уверена, мы подружимся!

— Если бы вы только знали, Бетти, как мне сейчас нужна подруга!

— Так вот она — я! — рассмеялась в ответ Бетти. — Надеюсь, вы не посчитаете нахальством то, что я сама навязываюсь вам в подруги. Да, и еще! Не бойтесь Толли! Люди болтают о нем всякий вздор. Но он хороший и добрый человек. Правда, его немного испортило то, что он получил от жизни слишком много всего и сразу — весь этот блеск и богатство, которые так высоко ценятся в свете. Но, знаете, Джин, мне кажется, у него нет того, что делает человека по-настоящему счастливым.

— Возможно, вы правы, — согласилась Джин. — Мне пока трудно судить о нем. В моих глазах Толли — исключительная, необыкновенная личность.

— Дети его очень любят, — тихо сказала Бетти. — Самая точная, кстати, оценка человека — любовь детей.

— О, ваши дети — чудо! Мне кажется, они готовы полюбить всех и каждого!

— Не обольщайтесь! Они отлично разбираются в том, что им нравится, а что — нет! — Бетти немного помолчала, и в ее глазах вспыхнули смешинки. — Вот, к примеру, мисс Мелчестер им сразу не пришлась по душе! Она-то и была у нас всего лишь один-единственный раз. Помнится, за чаем Джимми очень долго, не мигая, рассматривал Мелию, а потом надулся и с важным видом спросил у меня, кто эта леди. Я тогда прикрикнула на сына. «Эта леди дружит с нашим дядей Толли», — ответила я. «А зачем он с ней дружит?» — страшно удивился Джимми. Представьте себе, вот вопрос, на который не так-то просто дать понятный ответ.

Джин рассмеялась, а потом робко поинтересовалась:

— А вам? Вам она нравится?

— Не очень! — честно призналась Бетти. — Хотя я тогда и старалась изо всех сил ради Толли, разумеется. Они ведь такие близкие друзья с Джеральдом. Да и ко мне он всегда относился исключительно тепло. А потому мне тоже хотелось сделать ему что-то приятное, сказать, что его будущая жена мне очень нравится. Я даже надеялась, что сумею подружиться с ней, но потом поняла, что у нас мало общего. В глазах Мелии я — всего лишь простая домохозяйка, и в этом она, конечно, права. А для меня мисс Мелчестер — это нечто блестящее, переливающееся и сверкающее всеми красками. Словом, нереальное, как в кино. Смотришь на экран, восторгаешься, а потом сеанс заканчивается, ты садишься в автобус и возвращаешься к себе домой. Назад, в обычную жизнь. Вот и сказочке конец!

— Ах, Бетти! Вы умеете так верно выразиться! — улыбнулась Джин.

— Но это же правда! А потому, хоть я и забегаю немного вперед, скажу, что я очень рада, что вы с Толли поженитесь.

Признание уже готово было сорваться с уст Джин, но усилием воли она заставила себя промолчать. Видит Бог, ей страшно не хотелось лгать Бетти, внушать ей, что в один прекрасный день они с Толли станут мужем и женой. «Интересно, — подумала она вдруг, — будет ли Бетти по-прежнему считать меня своей подругой, когда все выяснится? Впрочем, спрашивать об этом сейчас глупо. С другой стороны, можно ли сомневаться в человеческих качествах Бетти? Она — искренний и прямодушный человек. Если уж кто-то ей понравился, то будет нравиться всегда, независимо ни от чего».

— Однако мы заболтались! — воскликнула Бетти. — Поторопитесь, Джин! Толли терпеть не может, когда его заставляют ждать. Скажет, я сама виновата, отвлекала вас разговорами.

Джин торопливо извлекла из чемодана вечернее платье из нежно-зеленого шифона и переоделась. В нем девушка смотрелась особенно грациозно: длинное платье ниспадало вниз легкими волнами, делая ее зрительно выше. Изумрудная зелень удачно гармонировала со светлой кожей лица, выгодно оттеняя легкий естественный румянец на щеках. Джин прошлась щеткой по волосам и слегка тронула тушью ресницы, как показала ей мадам Мари. «Что ж, хоть и не красавица, — подумала она, разглядывая себя в зеркале, — но уж по крайней мере вполне симпатичная девушка». И тут же услышала словно наяву скрипучий голос покойной тетки: «Куда это ты вырядилась? Немедленно собери волосы в узел! Я не позволю тебе расхаживать по улице такой растрепой! Дурная кровь взыграла, да? В тебе ее полным-полно!

Помни об этом!»

Сколько мучительно долгих ночей Джин провела без сна, пытаясь понять истинный смысл этих слов. Почему тетя обвиняла ее в плохой наследственности? А потом, когда ей стала известна вся правда, она и в самом деле стала бояться, что дурная наследственность может сделать свое дело. Вот и сейчас она уже была почти готова снова стянуть свои вьющиеся волосы в тугой пучок на затылке, стереть с губ помаду, стряхнуть пудру и смыть тушь с ресниц, но в самый последний момент остановила себя. Разве дело в румянах и помаде? Если у человека есть порочные наклонности, то они прячутся глубоко в душе. И внешний вид тут совсем ни при чем.

Она машинально прошлась рукой по щеке и коснулась того места, куда ее поцеловал Джимми.

— Господи! Сохрани меня от греха и избави от пороков! — прошептала она.

И в этот момент снизу послышался голос Бетти:

— Джин, вы готовы? Толли приехал!

Джин поспешно подхватила бархатный плащ, отороченный соболями, который Мишель Сорель специально смоделировал как часть комплекта именно для этого платья, и, набросив его на плечи, побежала вниз. Толли ждал ее в холле. Он был в смокинге и выглядел чрезвычайно импозантно в вечернем костюме.

— О! — опередив Толли, издала восторженное восклицание Бетти при виде Джин. — Великолепный наряд! Хорошего вам вечера! В случае чего, Джин, когда вернетесь, будите меня без всяких церемоний. Вот вам ключи от входной двери!

Она вложила ключ в руку Джин.

— Поехали с нами, Бетти! — неожиданно предложил Толли.

— Что ты говоришь, Толли! На кого же я оставлю детей? Да и зачем я вам, немолодая замужняя женщина? Буду только путаться у вас под ногами! Нет уж! У молодых свои забавы.

— Ох, Бетти! Если ты — немолодая женщина, то тогда я — дремучий старик! — рассмеялся Толли. — Седовласый дедушка — вот я кто! Впрочем, когда рядом с тобой Лиз, трудно сказать, кто из вас двоих старше!

— Дуралей! — нежно проворковала Бетти. — Ну же! Ступайте! И повеселитесь от души!

— Именно этим мы сейчас и займемся! — заверил ее Толли. — Спокойной ночи, Бетти!

— Спокойной ночи, Бетти! — эхом повторила Джин, выбегая вслед за Толли на улицу. — А где же Джеральд? — спросила она, усаживаясь в машину.

— Он звонил, предупредил, что задерживается, — ответил Толли, включая зажигание. — Сейчас мы за ним заедем. Взгляни на заднее сиденье! Там должны быть орхидеи для тебя.

— Орхидеи! — с детским изумлением воскликнула Джин. Она перегнулась через спинку сиденья и взяла в руки красивую белую коробку, раскрыла ее и извлекла две большие божественно прекрасные орхидеи пурпурного цвета. — Ой, какие изумительные! Спасибо! Огромное спасибо! Мне еще никто не дарил орхидей!

— Я почему-то так и подумал! — улыбнулся Толли. — Очень рад, что подарил их тебе первым. Кстати, не забудь задумать желание. Сама знаешь, когда что-то случается впервые, надо загадать желание и оно обязательно исполнится.

— А я уже давно загадала! — простодушно призналась Джин. — Хочу, чтобы эта прекрасная сказка никогда не кончалась!

— Твоя детская непосредственность, Джин, действует на меня, словно живая вода! С нетерпением считаю минуты до того момента, когда начну приобщать тебя к жизни ночного Лондона. Ты ведь еще не бывала в ночных клубах, не так ли?

— Нет, конечно! Но разве это обязательно — побывать там?

— Не волнуйся. В Лондоне есть и несколько вполне приличных клубов!

— Какая жалость, что Бетти не может поехать с нами! — сокрушенно вздохнула Джин. — Она такая милая и такая добрая. А ведь совсем не просто коротать долгие зимние вечера одной. Дети ее — ангельские создания, но мужа они ей не заменят!

Толли повернулся к Джин и бросил на нее короткий внимательный взгляд.

— Тебе хочется, чтобы Бетти была с нами?

Или это просто ради красного словца?

— Что значит ради красного словца? — возмутилась Джин. — Я всегда говорю то, что думаю! Бетти — потрясающая женщина! Добрая, милая, внимательная. Разве мы не можем отплатить ей тем же? Как замечательно было бы устроить и для нее маленький праздник!

Толли немного помолчал, а потом заговорил каким-то странным, незнакомым голосом:

— А что нам мешает? Мы ведь можем отлично провести вечер дома у Бетти. И детей ей не придется оставлять одних.

— Прекрасная мысль! — воодушевилась Джин. — А уж как Бетти обрадуется!

— Значит, начинаем все с чистого листа? — спросил Толли, и снова его интонация удивила Джин. Такое впечатление, будто он тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его, и одновременно наблюдает за тем, какой эффект оно производит.

— Да, начинаем! — обрадовалась Джин. — Вот только…

— Что «только»?

— Вот только, боюсь, у Бетти негусто с угощением. На нашу компанию может и не хватить. Когда мы после чая убирались на кухне, я заметила, что продуктов осталось совсем немного.

— Ты помогала ей с посудой?

— Да! Поначалу было очень смешно. Бетти всеми правдами и неправдами пыталась выпихнуть меня из кухни. Видно, решила, что раз на мне такое красивое платье, то и сама я — важная птица. Когда вы с Джеральдом ушли, она предложила мне посидеть с детьми, пока она приберется. А я ответила, что с радостью помогу ей. И она страшно удивилась! Вот что делает с человеком одежда! Наверное, если бы мы с ней познакомились вчера вечером, сразу после работы, то она бы приняла мою помощь как должное.

— И что же ты делала?

— Перемыла всю посуду. Правда, Бетти все оттесняла меня от крана. Знала бы она, сколько мне за свою жизнь пришлось перемыть посуды! Но результатом она, по-моему, осталась довольна.

Машина подъехала к большому многоквартирному дому.

— Здесь живет Джеральд, — сказал Толли. — Послушай, Джин! Сейчас ты сделаешь окончательный выбор. Или мы забираем Джеральда и едем все втроем в «Ритц», поужинаем и сразу же отправимся в кабаре «Сиро», а закончим нашу увеселительную прогулку по вечернему Лондону в ночном клубе «Орхидея», или же мы прямо отсюда едем в какой-нибудь ресторан, запасаемся всем, что нужно для вечерней трапезы, и возвращаемся к Бетти. Устраиваем ей, так сказать, приятный сюрприз. Итак, твое решение!

Толли повернулся к девушке и ждал ее ответа. Свет уличного фонаря проникал в машину, и они отчетливо могли видеть выражение лиц друг друга.

— К Бетти! — без колебаний выпалила Джин. — Будет здорово, если нам удастся устроить для нее сюрприз. И пожалуйста, не обижайся на меня. Мне бы очень хотелось побывать и в кабаре, и своими глазами увидеть, что такое ночной клуб, и поужинать в ресторане, да еще в твоем обществе! Правда! Но еще большее удовольствие для меня — порадовать Бетти. Она же целыми днями крутится одна с детьми и очень скучает по своему мужу. А мы устроим настоящий праздник!

Какое-то время Толли хранил непроницаемое выражение, а потом вдруг улыбнулся:

— Будь по-твоему. Посиди пока в машине! Сейчас я попрошу привратника позвать нам Джеральда.

Толли вышел из машины и скрылся в подъезде дома. Наверное, он расстроился, думала с запоздалым сожалением Джин. Ведь получается, что она предпочла ему общество Бетти. Да, но тогда почему он повел себя так странно? Предложил выбирать, словно испытывал или проверял ее на прочность. Разумеется, у него есть все основания считать ее бестактной. Еще бы! Истратил на нее кучу денег, такие великолепные орхидеи купил в подарок. И это платье, которое стоит баснословных денег. А она, неблагодарная, даже отказалась показаться с ним на людях! Деньги-то на то и тратились, чтобы все увидели их вместе. Увидели бы и рассказали потом Мелии, как роскошно была одета избранница ее бывшего жениха. Пусть Мелия знает, кого потеряла.

Вернулся Толли.

— Я черкнул ему коротенькую записку, — сказал он, садясь в машину. — Но Джеральд не из тех, кто летит по первому же зову. Придется подождать.

— Пока ты ходил к привратнику, — медленно начала Джин, — я тут подумала о сегодняшнем вечере…

— Ты передумала? — перебил ее Толли, и в его голосе послышались стальные нотки.

— Передумала? Нет, конечно, нет! Просто я подумала, что тебе, наверное, больше по душе идея поужинать вместе в «Ритце».

— Не вижу проблем! Едем в «Ритц»! — согласился он.

— Нет, Толли! Ты меня не так понял!

Он повернулся к ней и посмотрел тяжелым, почти враждебным взглядом.

— Позволь все объяснить! Я просто подумала, что и этот красивый наряд, и эти дивные орхидеи ты подарил мне, рассчитывая на то, что нас увидят твои и Мелии знакомые. И чтобы разговоры о нас обязательно дошли до мисс Мелчестер. А если мы вместе никуда не поедем, то нас никто и не увидит, а следовательно, и мисс Мелчестер ни о чем таком не услышит! Поэтому я чувствую себя обязанной поступить так, как надо! Как по-другому… — Джин запнулась, подбирая наиболее точное слово, — как иначе я смогу отплатить тебе за все то добро, которое ты для меня сделал? Подарки… и все остальное.

Девушка покраснела и умолкла. Ей было трудно говорить под холодным непроницаемым взглядом, которым сверлил ее Толли. Казалось, еще немного и он набросится на нее с обвинениями. Но она еще не договорила, а с ним вдруг произошла удивительная метаморфоза. Взгляд Толли снова потеплел, а от пугавшей ее враждебности не осталось и следа.

— Так вот ты о чем беспокоишься!

— Я, может, не сумела все правильно сказать…

— Я все понял! Этот вечер мы проведем с Бетти! Имеем же мы право хоть изредка вносить коррективы в наш план.

— Чудесно! Спасибо тебе! — с чувством воскликнула Джин.

Толли вдруг ласково коснулся ее руки.

— Никогда еще не встречал такой девушки! — задумчиво проговорил он и добавил, оживившись: — А вот и наш Джеральд! Наконец-то! Садись в машину, дружище!

— Прости, Толли, что заставил вас ждать. Привет, Джин! — поздоровался Джеральд, устраиваясь на заднем сиденье. Он, как и Толли, был в смокинге с красивой бутоньеркой — алой гвоздикой.

— Наши планы изменились! — сообщил ему Толли. — Мы тут, пока ждали тебя, посовещались и решили устроить небольшую домашнюю вечеринку, чтобы немного развлечь Бетти. Сейчас поедем к старику Густаву. Тот, как ты знаешь, мне ни в чем не откажет. Загрузимся у него всевозможной вкуснятиной, прихватим бутылку хорошего вина — и назад к Бетти. Поужинаем все вчетвером. Как тебе наш план?

— А Джин согласна?

— Это ее идея.

— То есть, как я понимаю, вы категорически не желаете производить сенсацию в «Ритце»?

— Джин приняла сие обстоятельство во внимание, но я сказал, что иногда мы можем позволить себе расслабиться и отступить от намеченной программы хотя бы на пару часиков. Не все же нам действовать строго по инструкции. Да и потом, шума уже предостаточно!

По-моему, на сегодня сенсаций хватит.

— Согласен! Целиком и полностью! — с энтузиазмом воскликнул Джеральд. — Тогда чего стоим? Поехали к Густаву. Да, и не забудь! Мы с Бетти обожаем икру, причем в больших количествах.

Заказ провизии не отнял много времени. Толли сам занялся оформлением заказа в небольшом, но очень популярном ресторанчике в районе Сохо, известном всем лондонским гурманам под названием «У Густава». Официанты быстро вынесли к машине упакованные блюда, и скоро вся компания была уже у дома Бетти.

— Как хорошо, что Бетти дала мне ключ! — обрадованно воскликнула Джин. — Сейчас мы тихонько войдем, накроем стол, все приготовим, а потом позовем ее. Она, наверное, сейчас у себя в комнате, на втором этаже. Вот это будет настоящий сюрприз! Главное — чтобы она нас не услышала!

— О, это мы можем! — заверил девушку Толли. — Не забывай, что мы с Джеральдом в годы войны были диверсантами. А потому научились двигаться бесшумно, как индейцы из романов Купера. Ступай вперед и открой нам дверь. А мы припаркуемся за углом, чтобы Бетти не услышала звук подъезжающей машины.

Все получилось именно так, как им хотелось. Первый этаж дома утопал в темноте. Светились лишь окна небольшой гостиной на втором этаже. Они осторожно вошли в холл и, крадучись, направились в столовую. Был только один рискованный момент, когда Джеральд за что-то зацепился в потемках и поскользнулся, едва не выронив бутылку шампанского. Но каким-то невероятным образом он заставил себя обрести равновесие и сохранил драгоценный напиток в целости.

Джин тихонько стала накрывать на стол, расставляя привезенные закуски, включила электрический камин, потом заметила на буфетном столике две высокие свечи в подсвечниках. Она поставила их на стол и зажгла. Теплые красноватые блики заскользили по столу. Готово! Толли шепотом дал команду к отступлению. Они снова на цыпочках пробрались к выходу, осторожно закрыли за собой дверь и, свернув на боковую улочку, где оставили машину, уселись в нее. Толли включил фары на полную мощь и с визгом притормозил возле парадного входа.

— Обойдемся без ключей! — бросил он Джин. — Нажимай на звонок, Джеральд!

Через пару минут дверь распахнулась и на пороге возникла Бетти.

— А, это вы? — удивилась она. — Что-нибудь забыли?

— Увы! — с сокрушенным вздохом сказал Толли. — На нас обрушилась сплошная череда неудач. В «Ритце» от мороза полопались трубы отопления. Поэтому ужин пропал. Самое ужасное, что и с собой они ничего не смогли нам дать. Так что вся надежда на тебя, дорогая Бетти! Иначе мы умрем с голоду!

— Уж этого я не допущу! — улыбнулась Бетти и тут же испуганно вскрикнула: — Господи! Мне и угостить-то вас нечем — на этой неделе я смогла добыть лишь один приличный кусок мяса. Мясник не мог мне предложить ничего больше. И рыбу я нигде не нашла. Боюсь огорчить, Толли, но, видно, ужинать вам придется в другом месте. Ах, какая жалость, что я не могу принять вас должным образом у себя!

Толли мягко взял ее за руку.

— Бетти! Разве ты забыла, что я — волшебник? Вот сейчас взмахну рукой, и, как по мановению волшебной палочки, стол будет накрыт, как в самом лучшем ресторане. Не веришь?! Ступай за мной, женщина! И все увидишь сама! Только сначала закрой глаза! Закрыла? Итак, раз, два, три!

Толли широким жестом распахнул дверь и включил свет. Бетти издала восхищенный возглас.

— Ах, Толли, откуда все эти вкусности? И как ты умудрился все это устроить — я ничего не слышала! — Бетти не могла прийти в себя от изумления.

— Ха-ха-ха! Говорил же тебе, что я волшебник. А ты мне не верила! Ну что, хозяйка, будешь кормить гостей? Или как?

— Ничего себе «кормить гостей»! Да это гости будут кормить хозяйку! Только одну минутку! Я сбегаю на кухню и поставлю кофейник. Кофе, слава богу, в этом доме еще есть. Да, и прихвачу фужеры. Это ведь шампанское, если я не ошибаюсь.

— А я вот не нашла бокалов, — сказала Джин и тут же ойкнула, закрыв рот рукой.

— Ну вот! Доверься женщине! — возмутился Толли. — Она немедленно выдаст любой твой секрет!

— Прости, Толли! Честное слово, я не хотела… — огорчилась Джин.

Но Бетти перебила ее.

— Не переживайте, Джин! — улыбнулась она девушке. — Одного взгляда на этот прекрасный стол достаточно, чтобы определить, что сервировкой занималась именно женщина. Итак, что нас ждет? Ужин при свечах? Это так романтично!

— Да, при свечах все хорошенькие женщины выглядят еще краше! — вставил словечко Джеральд, взглянув на Джин. Глаза ее горели от возбуждения, румянец рдел на щеках — она была похожа на ребенка, замершего в ожидании новогоднего подарка.

Бетти внимательно изучила большую консервную банку, гордо красующуюся посреди стола.

— Икра! Надо же! Икра — это моя тайная слабость. Ах, Толли! Ты просто ангел! Что еще? Боже! Целый цыпленок, окорок, салат под майонезом! Настоящее пиршество! А что вон на том блюде?

— Меренги! — подсказал Толли. — Это Густав уговорил меня прихватить их с собой. Сказал, вкуснятина необыкновенная!

— А, так это мы Густаву обязаны всеми этими роскошными деликатесами! Понятно! Джеральд много рассказывал мне об этом маленьком человечке. Говорил, какими изысками он вас потчевал после того, как попал к вам в плен в Италии.

— Так все и было! — рассмеялся Джеральд. — Представьте себе, Толли захватил в плен лучшего повара в Лондоне!

— Правда? — Джин широко раскрыла глаза от удивления.

— У этой правды есть и продолжение, — сказал Толли. — Густав был из числа тех итальянцев, которых мы забрасывали в тыл к врагу, чтобы они там работали на нас. Но потом, когда началось наступление, наши стали продвигаться вперед такими темпами, что противник сдавался целыми дивизиями. Вот так в плен попал и Густав. Мы, разумеется, не стали никому сообщать, что он работает на нас, а потому для пущей верности подержали его какое-то время вместе с остальными пленными. А потом я взял его к себе поваром, и он нам готовил еду по высшему разряду. А когда мы вернулись в Англию, то взяли его с собой. Как агент Густав уже потерял всякую ценность. Сами понимаете, в одну игру нельзя играть дважды, иначе рискуешь схлопотать пулю в лоб.

— Слава богу, что сия пуля миновала Густава! — сказала Бетти. — Что ж, прошу к столу, мои дорогие!

— Самое время! — горячо поддержал ее Толли. — Я уже просто умираю от голода! Предлагаю начать с икры!

Толли положил по большой ложке деликатеса на все четыре тарелки и повернулся к Джин. Она сосредоточенно разглядывала незнакомое ей яство. Пока Бетти весело щебетала о чем-то с братом, он наклонился к девушке и тихо спросил ее:

— Еще желания есть?

Джин улыбнулась и молча кивнула в знак согласия.

Джеральд встал и открыл бутылку с шампанским.

— Минуточку! — воскликнул он. — Икру полагается вкушать только под шампанское! Пару глотков! — обратился он к Джин, разливая напиток по фужерам.

Джин с сомнением посмотрела на свой бокал.

— Право, не знаю! — растерялась она. — Я никогда не пила спиртного. Разве что вчера впервые в жизни попробовала бренди, которым меня угостил Толли.

— Толли поил вас бренди? — удивилась Бетти. — Но почему?

— О, это — долгая история! — поспешно ответил Толли. — И сейчас у нас нет времени рассказывать ее тебе. Когда-нибудь в другой раз! Тем более что я хочу предложить тост! Попрошу всех поднять бокалы!

Все трое послушно замерли в ожидании.

— Я предлагаю выпить за здоровье Джин! — последовало неожиданное предложение. — Пью за тебя, Джин! И будь счастлива! Будь очень счастлива!

Глава восьмая

На всю жизнь запомнила Джин свои первые впечатления о Швейцарии. Погода была скверной, и они летели среди густых облаков, почти при нулевой видимости. Но Цюрих неожиданно встретил их солнцем. Солнце сопровождало их от аэропорта до железнодорожного вокзала, и потом, на всем пути следования до Сент-Морица, оно бежало за поездом, освещая снежные верхушки Альп, мелькавшие за окнами вагона. Ближе к вечеру снова пошел снег. Ужинали в вагоне-ресторане, потому что в Сент-Мориц они должны были прибыть поздно, никак не раньше десяти вечера. Поезд уверенно карабкался в гору, и пассажиры с интересом наблюдали за тем, как меняются данные о высоте подъема на специальном табло, установленном в вагоне-ресторане.

Сразу же по прибытии в гостиницу их разместили по отдельным номерам. Оставшись одна, Джин подошла к окну и раздвинула белые льняные шторы. Снегопад прекратился. Луна скользила высоко в небе, старательно обходя верхушки гор, словно боялась ненароком зацепиться за них, обливая все вокруг таинственным матовым светом. В лунном свете горы выглядели особенно величественными и прекрасными. И вообще печать какой-то неземной красоты лежала на открывшемся взору царстве снегов и гор. У Джин даже перехватило дыхание от созерцания этого великолепия. Словно она сама вступила в некий сказочный мир, где ее поджидают самые невероятные приключения. Даже в самых смелых мечтах она не уносилась своими фантазиями в такие чудесные дали.

Горы четкими силуэтами обозначились на фоне ночного неба; они таинственно мерцали в темноте, словно отражая потоки лунного света. Могучие вековые сосны стояли, облитые серебром, и переливались на морозе миллиардами сверкающих искорок. Чуть ниже, в долине, было небольшое селение, в нем — кирха, шпиль которой гордо вознесся ввысь, словно соперничая с окружающими горными вершинами.

— Какая красота! — воскликнула Джин, чувствуя непреодолимое желание слиться с этой поистине неземной красотой и стать ее частью. Это же такое счастье — остаться с Вселенной один на один и стать ее малой песчинкой. Нет больше одинокой девушки, вынужденной вести борьбу за существование, ни на кого не рассчитывая. Есть она — крошечная частица мироздания, созданного Творцом в соответствии с Его грандиозным замыслом. Великое чудо единения всего и со всем, наполняющее душу ликованием.

Так Джин стояла, погруженная в собственные мысли о вечности, не замечая, как летит время. Из этого состояния ее вывел стук в дверь.

— Войдите! — сказала она, и даже собственный голос показался ей чужим. Душа ее вернулась из небесных высей.

В комнату вошел Толли. Он уже успел снять пальто, и вид у него, несмотря на долгое и довольно утомительное путешествие, был свежий и энергичный.

— Как устроилась? — поинтересовался он. — Я зашел узнать, что с нашими вещами. Их уже принесли?

— По-моему, еще нет, — ответила Джин неуверенно и машинально обвела комнату глазами.

Толли бросил на нее удивленный взгляд.

— А чем ты занималась? Грезила наяву?

— Нет, я просто любовалась пейзажем, открывающимся из окна, — улыбнулась Джин. — Это просто какая-то фантастика!

— Да? — Толли взглянул в окно через ее плечо. — Действительно, очень красиво! Помню, когда я попал в эти места впервые еще совсем маленьким мальчиком, я тоже был потрясен. Природа здесь удивительная, и я никак не мог понять: если Земля так прекрасна, почему люди строят уродливые трущобы и ютятся в них, почему без конца воюют и истребляют друг друга.

Еще никогда Толли не разговаривал с ней так откровенно. Удивленная его искренностью, Джин осмелела настолько, что рискнула спросить:

— И часто ты размышлял об этом, когда был ребенком?

— О, в детстве я был таким занудой! Зато когда пошел в школу, быстро превратился в пылкого реформатора. Я даже подумывал о том, чтобы заняться политикой.

— А почему не занялся? — спросила Джин и тут же поняла свою оплошность. — Что за глупый вопрос! Я совсем забыла, ведь началась война! Но, может, не поздно сделать это сейчас? — Конечно, не поздно! — усмехнулся Толли. — Вот тогда мы бы побили мистера Дэнкса на его же поле. Во всяком случае, шансы у нас были бы равные!

Джин поняла, что Толли вернулся к своей обычной шутливой манере разговора, и не стала перечить. Она улыбнулась и тоже ответила шуткой:

— У тебя шансов побить его было бы больше!

Разве для тебя есть что-то невозможное?

— А вот это уже лесть чистейшей воды! — довольно хмыкнул Толли. — Хотя слушать — сплошное удовольствие!

В дверь снова постучали, и вошли два портье с вещами.

Толли внимательно осмотрел багаж, тут же, прямо на месте, отсортировал чемоданы своей матери, Джеральда и свои собственные и велел отнести их в соответствующие номера, даже вызвался сам показать, куда именно. Когда он вместе с портье удалился, Джин, немного поколебавшись, подошла к двери, отделяющей ее комнату от апартаментов миссис Мелтон, и тихонько постучала. В ответ она услышала приятный женский голос:

— Входите!

Джин робко приоткрыла дверь.

— Может, вам нужна моя помощь? — спросила она у миссис Мелтон.

Мать Толли сидела возле туалетного столика.

Она уже сняла изящную дорожную шляпку из коричневого велюра, отделанную перьями, и сейчас приводила в порядок прическу.

— Спасибо, дитя мое! — ласково ответила она. — Но сейчас придет горничная и распакует вещи. Она в этом отеле работает уже много лет, и я давно ее знаю. К тому же наш основной багаж еще в пути. Вот когда доставят все вещи, тогда хлопот будет больше.

Действительно, основной багаж матери в сопровождении камеристки Толли отправил поездом, а в самолет они взяли с собой только необходимое.

Миссис Мелтон снова оглядела себя в зеркале и, подавив легкий вздох, встала.

— Толли приглашает нас вниз на чашечку кофе. А после этого я сразу же отправляюсь спать.

— Как вы думаете, мне нужно переодеть ся? — поинтересовалась Джин.

— Только не в вечерний туалет. На вашем месте я бы просто сменила платье. Вы сами почувствуете себя лучше, только и всего. Не думаю, что наши кавалеры позволят вам ускользнуть наверх сразу же после кофе. В такую, с их точки зрения, рань они вас просто не отпустят, как бы вы ни отнекивались.

— Спасибо за совет! — сказала Джин и неожиданно для себя самой произнесла: — Вы не против, если я иногда буду советоваться с вами? Ведь многое для меня внове и так непривычно.

Миссис Мелтон бросила на нее удивленный взгляд, но ограничилась лишь короткой репликой:

— Разумеется, дорогая! Спрашивайте меня обо всем, что считаете нужным.

Она произнесла это просто и с присущим ей очарованием, но Джин безошибочно почувствовала, что мысли миссис Мелтон витают далеко отсюда и она вместе со всеми своими вопросами находится на самой дальней периферии ее внимания. Судя по всему, окружающая действительность с ее повседневными событиями и хлопотами мало занимала миссис Мелтон, если занимала вообще.

Джин вернулась к себе, мысленно поблагодарив мадам Мари, которая буквально силой навязала ей в дорогу платье из темно-синего бархата, расшитое по вороту и на манжетах разноцветными камушками. Платье было очень элегантным, и Джин не была уверена в том, что ей представится возможность хоть раз надеть его. Но получилось иначе. Для подобного случая платье подходило как нельзя лучше.

Джин приняла ванну, сожалея лишь о том, что не может понежиться подольше в теплой воде, благоухающей лавандой и розовым маслом. Но Толли не любит ждать. Джин не хотела опаздывать к кофе. Она быстро оделась, прошлась расческой по волосам. «Быстрее, быстрее», — подгоняла она себя, чувствуя, как в ней нарастает волна радостного возбуждения. И тут же ощутила легкий укол где-то глубоко внутри. Роскошная гостиница, предлагающая клиентам все мыслимые и немыслимые удобства, весь этот мир богатства и комфорта, окружающий ее теперь, — все это не только ново для нее (могла ли она даже в самых своих смелых помыслах мечтать о такой жизни?), но чуждо и даже враждебно. Джин всегда инстинктивно сторонилась показной роскоши и кричащего богатства, которые были здесь на каждом шагу. Но молодость! Молодость брала свое. Разглядывая себя в зеркале, Джин подумала, что она не такая уж и дурнушка, а даже хорошенькая! По телу разлилось тепло удовольствия. Еще совсем недавно она переживала душевный восторг, испытывая почти неземное блаженство от созерцания горных пейзажей, она даже хотела слиться с этой красотой и раствориться в ней. И вот стоит перед зеркалом, жизнь бурлит в ней, наполняя каждую клеточку своей энергией. Она жаждет новых впечатлений, неизведанных ощущений, она жаждет чуда.

Готова! Последний взгляд на себя в зеркало. Джин взяла в руки маленькую бархатную сумочку в тон платью, положила в нее кружевной платочек и устремилась к двери. «Я хорошо выгляжу», — сказала она себе и вдруг подумала о том, что всего лишь полгода назад она мыла лестницу в доме тетки. О, эта бесконечная череда ступенек, покрытых линолеумом! Казалось, им не будет конца. А по утрам она, дрожа от холода, пыталась озябшими руками растопить печь. Но прежде нужно было еще натаскать угля со двора. А бесконечные ночи, когда она не могла согреться под двумя тонкими байковыми одеялами, которые выделила ей тетя, считавшая, что их будет вполне достаточно даже для зимы! И долгая вереница дней, унылых, похожих друг на друга как две капли воды, заполненных лишь работой и домашними хлопотами. А потом события вдруг стали развиваться с калейдоскопической скоростью: смерть тети, тайная помолвка с Ангусом, Лондон и, наконец, все это.

Вся ее жизнь стала иной, и она сама — другая. Будто по взмаху руки невидимого волшебника все так стремительно изменилось.

— Но я ведь счастлива, — прошептала она, и внутренний голос моментально отрезвил ее:

«Вот это — счастье?»

Ответа на этот вопрос у Джин не было. Откуда ей знать, что есть настоящее счастье?! Но мысленно она еще раз сказала себе: «Будь осторожна! Не забывай ни о чем!»

Счастливое выражение тут же сбежало с лица Джин, и она с горечью подумала о том, что помнить — просто, гораздо труднее забыть. Тайна, которая лежала у нее на сердце, давила тяжелым грузом. Порой ей казалось, что бремя чужих грехов неотвратимо преследует ее и от него нет избавления.

«Помни!» Да, она помнит и всегда будет помнить. Более того, свою будущую жизнь она должна прожить в строгом соответствии с этим наказом. Радостное возбуждение сменилось унынием. Она по-прежнему одна, одна в целом мире, и ей не с кем поделиться своим горем. На кого она может опереться, с кем посоветоваться, к кому прийти за помощью? Джин снова подошла к окну. Какое-то время она стояла, любуясь величественно прекрасным пейзажем, чувствуя, как тоска постепенно отступает прочь, а на смену ей приходит спокойствие и умиротворение.

— Господи! — взмолилась она. — Помоги мне! Помоги мне сохранить благоразумие. Помоги остаться такой, какая я есть!

Затем она подошла к дверям миссис Мелтон и тихо постучала.

Мать Толли сидела в кресле с закрытыми глазами. При виде Джин она встрепенулась, и девушка поняла, что женщина не дремала, а скорее блуждала мыслями в далеком прошлом. Ее приветственная улыбка получилась несколько натянутой.

— Уже готова? Так скоро! А я вот замешкалась! Сейчас помою руки, и пойдем вниз. Толли нас уже, наверное, заждался.

Миссис Мелтон скрылась в ванной комнате. Джин обвела взглядом номер. Он уже не выглядел нежилым, присутствие новой постоялицы проступало даже в мелочах. На кровать был брошен красивый ночной халат из пурпурного бархата, такого же цвета шлепанцы выглядывали из-под кровати. На туалетном столике были разложены расчески и щетки для волос в оправе из розовато-лиловой эмали, легкая кружевная накидка, источающая тончайший запах дорогих духов, небрежно брошена на спинку стула. На прикроватной тумбочке — стопка книг, а за ними — фотография в рамке.

Конечно же это снова был Стивен Мелтон. Но фотография была другой. Это был портрет, сделанный в студии. В отличие от первого у Джин снимок не вызвал никакого волнения. Разве что она еще раз отметила про себя, что муж Маргарет был хорош собой. Обаятельное умное лицо, во всем облике ощущается значительность, достоинство и сила. «Конечно же я просто нафантазировала тогда, — снова сказала себе Джин, — будто он хочет мне что-то сообщить. Какие глупости!» Но в ту же минуту она поняла, что здравый смысл снова отступает и возвращается предчувствие некой тайны.

Надо бы при случае спросить у Толли, много ли времени проводили его мать и отчим в доме на Беркли-сквер. Впрочем, вряд ли такой вопрос будет уместен в ее устах.

Говорят, стены обладают способностью впитывать настроение живущих в них людей. Не этим ли объясняются ее странные ощущения в спальне миссис Мелтон, пока она разглядывала фотографию Стивена? При желании всему можно найти логическое объяснение. Но Джин оно нисколько не убедило. Она точно знала: в спальне миссис Мелтон, поражающей воображение своей изысканной роскошью, случилась беда. Произошло что-то такое, что трудно описать словами. А потому ее тревожное волнение, причины, по которым она оказалась в доме на Беркли-сквер, — все это не имеет никакого отношения ни к самому портрету, ни к тем чувствам, которые фотография пробудила в ней.

Что это было? Почему одна фотография этого человека привела ее в такое волнение, а другая оставила равнодушной? Ответа у Джин не было. Одно она знала точно: некий рок витал в той комнате. В детстве ей пришлось пережить подобные ощущения, о которых она, взрослея, просто забыла.

Погруженная в свои мысли, Джин не заметила, как в комнату вернулась миссис Мелтон:

— Вот и я! Прошу прощения, что заставила вас ждать, дорогая!

Голос ее звучал очень странно, и от неожиданности Джин даже вздрогнула. И одновременно страшно смутилась, будто ее застали за подглядыванием в замочную скважину. Она поспешно отвернулась от фотографии, но по выражению лица миссис Мелтон увидела — та поняла, что именно Джин так пристально изучала. Впрочем, мать Толли не проронила ни слова. Она лишь своей легкой, почти воздушной походкой пересекла комнату и, подойдя к тумбочке, без единого слова перевернула фотографию вниз лицом. В первую минуту Джин растерялась, а потом почувствовала, как кровь ударила ей в лицо. А потому она выпалила первое, что пришло ей на ум:

— Прошу простить меня. Я увидела этот портрет и подумала, как он не похож на ту фотографию, которую я видела у вас в доме на Беркли-сквер. Словно два разных человека!

И только тут она вспомнила, как Джеральд строго-настрого предупреждал никогда не упоминать имени Стивена Мелтона в присутствии его вдовы. Ах, она многое отдала бы сейчас, чтобы вернуть свои слова обратно! Но, как говорится, поезд ушел, и слово было сказано. Наступила пауза — этакое затишье перед бурей. Джин даже померещилось, что прямо над ее головой витает зловещая черная туча и сейчас на нее обрушатся громы и молнии. Миссис Мелтон выпрямилась во весь рост и замерла неподвижно, словно изваяние. Прошла минута, показавшаяся Джин вечностью.

— Ничего не понимаю! — наконец проговорила женщина страдальческим голосом. — О какой фотографии речь?

Отступать было некуда, и Джин, чувствуя, что увязает все глубже и глубже, пролепетала испуганно:

— Та… что стояла в спальне, возле вашей кровати, где я переодевалась. Меня туда Толли отвел, и я… я заметила…

— Какая фотография? — требовательно спросила у нее миссис Мелтон. Судя по всему, ее в первую очередь интересовала именно фотография. Все же остальное было воспринято как неуместная болтовня.

— Любительский снимок. Полковник Мелтон смотрит прямо в камеру.

Из груди миссис Мелтон вырвался тяжелый вздох, похожий на стон:

— Так вот она где! А я ее обыскалась! Перевернула вверх дном весь дом, но так нигде и нашла.

Она снова замолчала. В комнате повисла угнетающая тишина. Джин даже испугалась, что миссис Мелтон может услышать, как бешено колотится сердце в ее груди. Но, бросив взгляд на мать Толли, она поняла, что женщина, занятая собственными переживаниями, ничего не слышит и не видит. Она стояла посреди комнаты, нервно сцепив руки с такой силой, что костяшки пальцев стали белыми. Потом вдруг стремительно метнулась к изголовью кровати и схватила с тумбочки перевернутую фотографию. Некоторое время миссис Мелтон сосредоточенно разглядывала портрет, и в ее глазах было такое отчаяние, что Джин с трудом сдержала подступившие слезы.

Миссис Мелтон медленно повернулась к Джин:

— Спасибо за то, что рассказали! Мне так нужна эта фотография! Это то немногое, что у меня осталось.

Она говорила едва слышно, и голос ее звучал неестественно безучастно, но в нем слышалась такая тоска и такое безысходное одиночество, что Джин стало страшно.

— Что ж, нам пора! — словно стряхнув с себя наваждение, сказала миссис Мелтон будничным тоном и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Джин молча последовала за ней. Так, не говоря ни слова, они миновали длинный коридор, устланный пушистым ковром, и спустились вниз. Джин было безумно жаль эту красивую и несчастную женщину.

Мужчины ждали их в гостиной. Устроившись на широком диване, они неспешно потягивали ликер. При виде дам Толли поднялся:

— Ну наконец-то! А я уже подумал, что вы решили обойтись без кофе и отправились спать.

— А нам показалось, что мы собрались буквально за пару минут! — беззаботным тоном ответила ему Джин, старательно изображая оживление.

Она тараторила без умолку, чтобы дать время миссис Мелтон прийти в себя. Мать Толли молча опустилась на диван на место сына и, не говоря ни слова, взяла чашку с кофе, которую протянул ей Джеральд.

— Немного ликера? — предложил он.

— Нет, лучше бренди!

Толли бросил на мать удивленный взгляд, но предпочел промолчать. Он молча пододвинул к столику кресло для Джин и сел рядом. Джин взяла кофе, отказавшись от ликера.

— Мне нравится твой наряд! — одобрительно заметил Толли.

Джин подняла глаза и улыбнулась ему, но улыбка тут же сбежала с ее лица. Она увидела, что взгляд Толли устремлен в противоположный конец гостиной. «Так вот что значит его высокая оценка шедевра Мишеля Сореля», — догадалась она. Джин стало понятно, почему он так нервничал, что они с миссис Мелтон задерживаются. Из дверей столовой потянулись первые пары. Сейчас появится и Мелия, а значит, вся эта тщательно выстроенная мизансцена рассчитана именно на нее. Он уже заранее предвкушал тот эффект, который произведет на мисс Мелчестер их появление здесь. Пожалуй, она будет сражена наповал! Джин вдруг почувствовала прилив раздражения против Толли. В жизни столько всего важного и значительного, а он готов бегать по всему свету за девушкой, которая, видите ли, не желает выходить за него замуж. И это мужественный, сильный, умный и красивый человек! И мать у него — замечательная, хотя и страдающая женщина. Так стоит ли эта красавица его внимания и усилий? Разве мало ему тех благ, коими столь щедро одарила его судьба? Но не успела Джин мысленно ответить на свои же вопросы, как ей был дан ответ.

Двери столовой распахнулись, и в гостиной появилась мисс Мелчестер. Джин в первую же секунду догадалась, что это она. Поняла по напряженному выражению лица Толли, по тому, как медленно растянулись в приветственной улыбке губы Джеральда.

— Неужели это Мелия? — вполне искренне удивилась миссис Мелтон. — Вот уж не думала встретить ее здесь.

Впрочем, Джин реплика миссис Мелтон показалась немного наигранной. Разве можно перепутать эту сногсшибательную красавицу с кем-то еще? Действительно, Мелия Мелчестер была божественно хороша в вечернем туалете из серебристого шелка. Длинная юбка струилась и ниспадала до самого пола. Обнаженные плечи прикрывала накидка из изумрудного бархата, отороченная серебристым мехом чернобурки. Ее темноволосую головку украшала орхидея зеленого цвета. Других украшений на мисс Мелчестер не было. Бледное лицо, на котором полыхали огнем ярко накрашенные губы и светились огромные, как темные таинственные озера, карие глаза. Мелия небрежно обвела взглядом гостиную и вдруг заметила Толли.

«А вот это уже похоже на спектакль», — подумала Джин, даже забыв о том, что ей тоже отведена в этой пьесе одна из главных ролей. Итак, герои пьесы на сцене, а вся остальная публика, собравшаяся в гостиной, — это всего лишь зрители. Спектакль начинается!

Лицо Мелии оставалось непроницаемым. И неспешная ее походка, какой она следовала за матерью, осталась такой же величавой. Разве что нервное движение рук, когда она поплотнее запахнула на себе накидку, словно ей вдруг стало холодно, выдало внутреннее волнение Мелии. Леди Мелчестер решительно продвигалась вперед, явно не замечая никого вокруг, пока наконец не приблизилась вплотную к ним. И тут ее взгляд упал на миссис Мелтон. Она уставилась на нее остекленевшим от удивления взглядом и тоже, хоть и с опозданием, зафиксировала присутствие Толли. Поколебавшись какую-то долю секунды, дама с чисто американским упрямством ринулась напролом:

— Маргарет, дорогая! Какой сюрприз! И ты, Толли, тоже здесь! А мы вот только что приехали!

— Рада видеть тебя, Сибилла! — ответила миссис Мелтон. — Мы прилетели самолетом и тоже только что переступили порог отеля. Толли посчитал, что отдых на зимнем курорте пойдет всем нам на пользу. В Англии зимой так не хватает солнца!

Леди Мелчестер буквально испепелила Толли взглядом. Пожалуй, любой другой на его месте моментально превратился бы в прах. Но только не Толли! Он с готовностью протянул руку Мелии.

— Как поживаешь, Мелия? — поинтересовался он бодрым голосом.

Мелия проигнорировала протянутую руку и томно ответила:

— Все хорошо. Спасибо, Толли. Немного устала с дороги. Путешествие поездом оказалось очень утомительным.

— Жаль! — посочувствовал Толли. — Позволь представить тебе мою невесту, Мелия. Джин, это мисс Мелчестер. Мелия, это Джин.

— Рада познакомиться! — небрежно кивнула Мелия, давая понять невесте Толли, что она всего лишь снисходит до знакомства с существом низшего порядка.

— Взаимно! — проговорила Джин, и в самом деле почувствовав себя существом низшего порядка, мелким и незначительным.

Но зато в эту минуту она поняла мотивы, двигавшие Толли все последние дни. Разве мог он смириться с поражением? С перспективой навсегда потерять такую прелестную, такую изысканно утонченную девушку? И как можно соперничать с таким поистине неземным совершенством? К тому же мисс Мелчестер помимо физического совершенства обладала еще и твердым характером. Кто другой, оказавшись на ее месте, сумел бы сохранить хладнокровие? Неожиданная встреча с Толли — а Джин не сомневалась и сотой доли секунды, что встреча эта была для Мелии полной неожиданностью, — не выбила ее из седла, и она моментально овладела ситуацией. Да, она не ожидала встретить Толли, а вот он тщательно готовился к этой встрече. Но определенно из них двоих победительницей вышла Мелия. Она вела себя свободно и естественно, продемонстрировав и бо́льшую собранность, и умение держать удар.

Джин скорее почувствовала, чем увидела, как накалилась вокруг них атмосфера. Банальные приветствия были похожи на уколы, которыми обмениваются фехтовальщики. К счастью, леди Мелчестер правильно оценила ситуацию и положила конец поединку.

— Нам тоже следует выпить по чашечке кофе, Мелия! — обратилась она к дочери.

— Так присоединяйтесь к нам! — радушно пригласил их Толли, явно наслаждаясь собственной дерзостью.

Леди Мелчестер смерила его холодным взглядом:

— Благодарю! Но мы, пожалуй, пойдем к себе! — И она вместе с дочерью с достоинством удалилась прочь.

После их ухода Толли и Джеральд снова вернулись на свои места. Все молчали, но Джин понимала, сколько невысказанных слов носится сейчас в воздухе над их столиком. Миссис Мелтон выглядела растерянной.

— Что происходит, Толли? — спросила она у сына. — Ты что, знал, что Мелия собирается поехать в Швейцарию?

— Да, мама.

— Тогда зачем ты… — начала она, но тут же умолкла. Потом всплеснула руками и воскликнула: — Господи! Какая же я глупая!

Толли обошел вокруг стола, приблизился к матери и погладил ее по руке.

— Ничего подобного, мамочка! Это все моя вина! Надо было сразу все тебе объяснить. Но не волнуйся, пожалуйста! Все хорошо, и все идет по плану.

— Ты уверен, что поступаешь правильно? — озабоченно спросила сына миссис Мелтон. Она с сомнением посмотрела на Толли, потом перевела взгляд на Джин. Несмотря на некоторую отрешенность от реальности, она вспомнила, что ее сын собирался жениться на мисс Мелчестер. — Все хорошо, мама! — упрямо повторил Толли и передал матери вторую чашечку кофе.

«Напрасно он так, — с осуждением подумала Джин. — Нельзя обращаться с миссис Мелтон словно с бездушной куклой». Между тем Толли постоянно оставлял мать одну, наедине с ее горем. Более того, он старательно ограждал ее от всего, что происходит в его жизни. Зачем? Разве нельзя было рассказать матери правду? Поделиться с ней своими переживаниями, пожаловаться на вероломство Мелии? Быть может, его собственные проблемы отвлекли бы миссис Мелтон хотя бы на короткое время от мыслей о прошлом. Внезапно ей захотелось на свой страх и риск вмешаться в разговор. Она наклонилась к миссис Мелтон и негромко сказала:

— Это вовсе не секрет, миссис Мелтон! Нашу поездку в Швейцарию Толли затеял с одной-единственной целью — насолить мисс Мелчестер.

Она почувствовала, как загорелись у нее щеки, как заерзал в своем кресле Толли, но она смотрела только на миссис Мелтон, с волнением ожидая ее реакции. А вдруг в ней проснется хотя бы элементарное любопытство? Увы, ничего!

Миссис Мелтон меланхолично помешала кофе и проронила с отсутствующим видом:

— Ах, как это непохоже на тебя, Толли! Ты всегда был таким добрым мальчиком.

Голос ее звучал бесстрастно, и Джин поняла, что ее отчаянная попытка пробудить в матери Толли хоть какой-то интерес к жизни провалилась. Она устало откинулась на спинку кресла и перехватила устремленный на нее взгляд Толли. К своему удивлению, Джин обнаружила, что Толли совсем не сердится на нее. Он, видно, с самого начала понял ее порыв и оценил его благородство. Взгляд его был полон сочувствия. «Он все понял», — пронеслось в ее голове. Еще никогда Толли не был ей так по-человечески близок, как сейчас. Оказывается, он может быть не только жестким и даже жестоким, но и нежным, тонко чувствующим и все понимающим человеком.

Она виновато улыбнулась ему, и он тоже по-доброму улыбнулся в ответ, а потом наклонился и осторожно погладил ее руку, лежавшую на коленях. То был своеобразный жест утешения и поддержки, словно Толли хотел сказать, что совсем не сердится на нее, что он прекрасно понимает, почему она так поступила, и не осуждает ее за это. Сердце Джин переполнилось благодарностью к нему, и она почувствовала себя почти счастливой. И даже знакомство с великолепной мисс Мелчестер не смогло омрачить краткую минуту ее счастья.

— Я предлагаю немного потанцевать! — поднялся со своего кресла Толли. — Джеральд! Ступай и рискни пригласить Мелию на танец.

— О боже! Как же ты мне надоел! — простонал тот. — Ты считаешь, что я по своей воле готов сунуть голову в пасть льва?

— Ступайте-ступайте! — поддержала сына миссис Мелтон. — Самое время для танцев. А я отправляюсь спать!

Она встала, поцеловала Толли и протянула руку Джин:

— Спокойной ночи, дорогая!

— Спокойной ночи, миссис Мелтон. Если вам что-то понадобится, зовите меня без колебаний.

— Спасибо, но постараюсь обойтись без посторонней помощи. Надеюсь сразу уснуть, — проговорила миссис Мелтон, словно подводя черту под всеми вечерними разговорами. Она одарила Джеральда доброжелательной улыбкой и удалилась к себе. Высокая, изящная, она легко скользила по гостиной, не замечая никого вокруг. Да и что значили для нее все эти люди? Официанты с подносами, разносящие гостям кофе и ликер, портье, снующие туда-сюда со свертками, посылками, свежей почтой, хорошенькие девушки, с интересом разглядывающие молодых людей, уже успевших загореть на горных склонах, старики, погруженные в чтение газет, почтенные дамы, увлеченные вязанием и сосредоточенно отсчитывающие петли. Она шла мимо них так, будто бы в этой комнате никого не было. Джин молча смотрела ей вслед и видела, что Толли тоже провожает мать взглядом.

— Так как насчет танцев? — снова повторил он свое предложение.

— Боюсь, я окажусь неумелой партнершей.

— Так уж и неумелой?

— Ну, скорее не очень подготовленной, — уточнила Джин. — Не хотелось бы тебя разочаровывать.

Толли скорчил веселую рожицу:

— А вот это — неверный ответ!

— Почему?

— Потому что ты должна вести себя так, чтобы это я постоянно боялся разочаровать тебя.

— Но ведь это же неправда!

Толли негромко рассмеялся.

— Я боюсь за тебя, Джин! — сказал он ласково. — Честное слово, я за тебя боюсь!

— Боишься? Но почему?

— Я боюсь, что очень скоро ты повзрослеешь и станешь такой же испорченной, как и все мы. А еще я боюсь, что вокруг столько людей, которые могут легко обидеть тебя. Наверное, напрасно я вовлек тебя в эту историю!

— Совсем даже не напрасно! — с горячностью возразила ему Джин. — Для меня это такое сказочное приключение! Ты же сам знаешь!

— Посмотрим-посмотрим, как все повернется, — задумчиво проронил Толли, разглядывая Джин изучающим взглядом. — Все! Идем танцевать! — скомандовал он и, взяв девушку за руку, уверенно повел ее в сторону бара.

Танцзал представлял собой большую комнату с низкими потолками под сводчатой крышей, которую подпирало множество деревянных колонн. В потолок была искусно вмонтирована скрытая подсветка. Потоки мягкого золотистого света лились сверху на танцующих. Возле огромного камина, напоминающего своими размерами средневековые очаги, толпились люди. У длинной стойки бара тоже было полно гостей. Бармены в белых смокингах лихо делали свое дело, удовлетворяя самые каверзные просьбы клиентов и предлагая напитки на любой вкус. Оркестр расположился в самом дальнем конце зала, и музыкантов почти не было видно за танцующими парами. Публика была одета пестро. Женщины в вечерних платьях и в бриллиантах с кавалерами в смокингах и фраках, а рядом молоденькие девушки в лыжных костюмах, явившиеся на танцы прямо с лыжной прогулки, успев сбросить только тяжелые ботинки. Их сопровождали юноши в спортивных свитерах, лыжных куртках или дубленках. Возле стойки бара сидели несколько мужчин в деловых строгих костюмах в полоску, более уместных в каком-нибудь учреждении или офисе. А многие были в своей повседневной одежде, не удосужившись или не успев переодеться к танцам, и все это разнообразие фасонов, вкусов и стилей казалось вполне естественным.

Оказалось, что танцевать с Толли совсем несложно. Он уверенно вел ее по паркету, не давая сделать неверное движение или сбиться с шага. Они легко скользили по залу, и впервые Джин почувствовала себя такой маленькой в сравнении с ним — ее голова едва доставала до плеча партнера.

— Напрасно боялась! Ты отлично танцуешь! — похвалил ее Толли.

— Мне нечасто случалось танцевать, — чистосердечно призналась Джин, благоразумно умолчав о том, что последний раз она танцевала еще ребенком, когда был жив отец. Правда, пару раз они с Ангусом сходили на сельские вечеринки, но те танцульки трудно было назвать танцами в привычном смысле этого слова.

— Ты летаешь словно пушинка, а легкость — это залог успеха в искусстве танца, — заметил Толли и притянул девушку к себе. — Завтра я буду обучать тебя — научу кататься на горных лыжах. Думаю, у тебя все получится: ты хорошо держишь равновесие.

— Постараюсь тебя не подвести! — пообещала ему Джин. Она хотела придать реплике оттенок шутки, но Толли воспринял ее слова буквально.

— Тебе это не грозит, — ответил он серьезно. — Поверь мне, никто в целом мире не сумел бы лучше сыграть сложную роль, которую мы тебе отвели.

— Ничего сложного! Просто мне очень повезло, — простодушно призналась девушка.

— В чем?

— В том, что я встретила тебя.

Она взглянула на Толли и увидела незнакомое выражение в его глазах — это было то ли сострадание, то ли затаенная боль. Он уже приготовился ответить, но в эту минуту его рука непроизвольно сжала ее руку. Джин подняла глаза и проследила за его взглядом. На паркет в сопровождении Джеральда ступила Мелия.

Оркестр заиграл вальс. Джеральд обнял Мелию за талию, и они закружили по залу. Ее рука небрежно покоилась на его плече, легкая юбка вздымалась колоколом и тут же опадала при каждом очередном па. Мелия была похожа на редкостную птицу, случайно залетевшую в окно и сейчас порхающую по комнате. Заглядевшись, Джин оступилась и тут же сбилась с ритма.

— Прошу прощения! — смутилась она.

— Ничего! Пойдем сядем, — произнес Толли.

Слова его прозвучали отрывисто, почти резко. Они направились к небольшому столику, возле которого стояли два стула, и сели. Толли был мрачен, что-то зловещее появилось в выражении его лица. «Как же ему помочь?» — расстроилась Джин. Что она может сделать для него? Но делать что-то нужно, причем это «что-то» должно быть таким существенным, таким значимым, чтобы Мелия вернулась к нему. После знакомства с девушкой Джин поняла и отчаяние и боль, которые переживал Толли после разрыва. Эта прекрасная девушка чуть было не стала его невестой, а он потерял ее. Джин постаралась представить себе его состояние — и не смогла. Как ей судить о том, что случилось между этими двумя? Одно теперь она знала совершенно точно: она никогда не любила Ангуса. Она приняла за любовь девичье томление души и первые, еще неосознанные порывы просыпающейся плоти. А еще ей просто страстно хотелось быть любимой, вырваться из одиночества и покинутости, что так мучили ее в доме тети. А вот Толли — это совсем другое дело. С его обаянием, с его красотой и обходительностью он может завоевать любое женское сердце. Но из всех сердец ему нужно лишь одно — сердце Мелии. Наверное, и Мелии тоже нужен только он, и никто другой.

Джин украдкой посмотрела на Толли. Он с каменным лицом следил за тем, как танцуют Джеральд и Мелия. А еще в его взгляде было нечто такое, что трудно выразить словами. Воистину невыразимая боль. Нет, она должна ему помочь! Помочь во что бы то ни стало! Любой ценой! Сделать так, чтобы Мелия снова вернулась к нему.

«Я должна! — мысленно сказала себе Джин и твердо повторила: — Я должна!»

Глава девятая

Толли взобрался почти на самую вершину и посмотрел вниз. Яркое солнце слепило, и он невольно зажмурился, когда снял темные очки. Он был один, но не чувствовал себя одиноким. Вокруг величавой стеной взметнулись ввысь горы, снег призывно скрипел под ногами, приглашая ступить на лыжню. Неожиданно с ледника подул колючий ветер, и сразу же стало холодно.

«Горы… Что может быть лучше гор?» — подумал Толли и, опершись на лыжные палки, еще раз окинул взглядом прекрасный пейзаж. Вот он стоит на вершине, свободный, не связанный ни с кем и ни с чем, и весь мир лежит у его ног. Давно он не испытывал такого пьянящего чувства свободы. Казалось, ему сейчас все по плечу. Последний раз он был в Швейцарии еще до войны, семь лет тому назад. Но как давно это было и сколько всего произошло с тех пор! Воистину каждый год из этих семи мог сойти за два, а то и три года мирной жизни. Война стала для Толли суровым испытанием. Бремя огромной ответственности легло на его плечи. Каждый день он должен был принимать решения, от которых зависели судьбы и жизни многих людей, служивших под его началом. Тяжелое время, но насыщенное такими яркими событиями! Нет, он ни о чем не жалеет и не хотел бы перевести стрелки часов назад. На фронте он приобрел истинных друзей и понял, что такое плечо товарища. А скольких друзей и верных товарищей потерял он за эти годы! Многое узнал Толли и о самом себе, научился верно оценивать собственные возможности, правильно рассчитывать силы. Конечно, если бы не война, эти годы были бы прожиты совсем по-другому. Ведь в жизни столько приятного! И как здорово просто жить и наслаждаться жизнью, а не убивать и не сеять вокруг себя разрушение и смерть!

И вот он снова среди любимых гор, возмужавший, вступивший в пору зрелости, но все такой же восторженный в душе. Он посмотрел вниз. У самого подножия горы примостилась деревушка. Дым струился из печных труб, дети весело барахтались в снегу и карабкались по склону, волоча за собой санки. Не таких ли простых радостей хочет от жизни и он? Уютный теплый дом, дети, размеренная жизнь на лоне природы в гармонии со всеми и со всем. Снимись с якоря, сорвись с насиженного места, выдерни себя с корнями из привычной почвы — и неизбежно разрушишь жизнь близких людей, живущих рядом. Разве не так?

Он вдруг вспомнил детство. Золотое было время! Как счастливо жилось с родителями в Грейстоунзе! Несмотря на то что он был единственным ребенком в семье, Толли никогда не чувствовал себя одиноким. В доме всегда было полно гостей, многие приезжали со своими детьми, его сверстниками. Впрочем, и помимо игр в имении было столько интересного! Лошади, собаки, охота, рыбалка. И всегда рядом с ним была направляющая рука отца. Отец все понимал с полуслова, с ним было так легко и просто. Конечно, Толли любил мать. Но его любовь к ней была совсем, совсем иной.

Мать всегда казалась ему немного загадочным существом. Когда эта красивая женщина приходила по вечерам в его детскую, прижимала к себе, целовала, желая спокойной ночи, она казалась ему сказочной феей. Да, когда с ним случались маленькие детские несчастья, он всегда бежал к матери за утешением. И потом, когда его отправили в школу и он уехал из родного дома, он тоже очень скучал по маме. И все же его любовь к ней не была столь всеобъемлющей, как то чувство, которое он испытывал к отцу. С присущей детям наблюдательностью он подмечал, что мать тянется к нему, словно пытается найти у него нечто такое, чего не в состоянии дать ей муж. Лишь много позже, когда он увидел, как счастлива была его мать в браке со Стивеном Мелтоном, он понял, чего ей так не хватало все годы, что они прожили в Грейстоунзе. А ему они казались такими безоблачными! Но вот и мать в конце концов обрела свое счастье! И он был рад за нее, хотя и жалел порой, что счастье пришло к ней слишком поздно. Не тогда, когда они были еще все вместе и был жив отец. Нет, он не ревновал мать к отчиму, просто у него всегда сжималось сердце при виде их счастливых лиц. Потому что он знал наверняка, что его добрый, любящий, все знающий и все понимающий отец так и не получил в своей жизни самого главного: быть любимым так, как любили друг друга его мать и Стивен Мелтон.

Глядя на их сияющие лица, он мечтал о том, что, быть может, в один прекрасный день и сам встретит такую же любовь. Но странное дело, чаще он мечтал не о женщине, которую полюбит, а о сыне, которого она ему родит. А он потом увезет сына в Грейстоунз, и там они все время будут вместе, как в свое время он был неразлучен с отцом. Он тоже будет учить сына верховой езде и покажет ему все приемы ловли форели в горных реках, питающих многоводное озеро. И они вместе будут гулять по пастбищам, наблюдая за тем, как пасутся стада и как входит в силу молодняк. И он познакомит сына со всеми фермерами, арендующими у них земли, и даже поможет ему составить первую в жизни речь, с которой тот выступит на ежегодном ужине, устраиваемом по итогам выплат арендной платы.

Да и вообще жизнь на природе — это такое раздолье! Столько всего вокруг захватывающе интересного: первый выстрел из ружья, первый объезженный жеребенок, первое самостоятельное путешествие на лодке по озеру. Толли вдруг вспомнил, какую жгучую радость он испытал, когда наконец набрался мужества и спрыгнул со старого моста в дальнем конце озера в зеленоватую холодную воду. Да, жизнь в сельской местности полна самых разных удовольствий. Ему есть что показать собственному сыну и чему его научить.

Разумеется, с возрастом появились и женщины, но они никогда не играли в его жизни серьезной роли. Во-первых, он с детства привык к мысли о том, что в один прекрасный день женится на Мелии. Он хорошо запомнил слова отца, которые тот однажды обронил как бы между прочим. «Имение Мелчестеров когда-то принадлежало нашей семье. Но один из наших предков продал его. Надо думать, чтобы рассчитаться с карточными долгами. А потом уже никто не озаботился тем, чтобы выкупить имение обратно. Да и денег, видно, таких не было. А я всегда жалел, что эти земли больше не наши. Всякий раз, когда я доезжаю до границы, разделяющей два имения, мне делается не по себе при мысли о том, что дальше мне ехать нельзя». Толли хорошо запомнил эти слова отца. А еще он с детства слышал, как шушукаются по углам горничные и няни: «Ах, какие прелестные детки! Красивая будет пара!»

И вот, стоя на вершине горного склона, Толли напряженно пытался понять, любил ли он когда-нибудь Мелию по-настоящему. Или просто придумал себе любовь, вознамерившись любой ценой жениться на девушке и увезти ее в Грейстоунз. Но образ нынешней Мелии как-то очень плохо вязался в его фантазиях с безмятежной жизнью в сельской глуши. Она никак не вписывалась в его воображении в старомодные интерьеры Грейстоунза. Пожалуй, в их доме на Беркли-сквер она будет смотреться органичнее. Станет устраивать большие приемы в знаменитой китайской гостиной, спать в розовой спальне его матери, с гордым видом восседать за резным обеденным столом, который по торжественным случаям сервируют роскошной посудой. Да, такой стиль жизни больше подходит Мелии. Среди пышных декораций элегантного особняка ее красота станет еще заметнее и ярче.

«Что ж, со временем все так и будет», — подумал Толли. В глубине души он не верил в то, что Мелия выйдет замуж за Эрнеста Дэнкса.

Едва ли она рискнет связать свою жизнь с человеком другого круга. Что у них общего? Им ведь даже поговорить будет не о чем. Что знает Дэнкс об увлечениях и вкусах Мелии, о ее друзьях и интересах? Разве ему знакомы ее капризы, честолюбивые замыслы, сокровенные желания? «Стоп!» — одернул себя Толли. А ты-то сам хорошо знаешь Мелию и ее сокровенные желания? А честолюбивые замыслы? Вдруг они простираются много дальше, чем просто жажда постоянно быть на виду? И может ли он безошибочно назвать ее истинных друзей в той шумной веселой компании, в которой она проводит дни и ночи?

Толли невольно улыбнулся собственным мыслям — похоже, он превращается в настоящего зануду. Какая, в конце концов, разница, кто ее друзья и каковы ее интересы! Мелия — самая красивая девушка из всех, кого он встречал. И ему вполне достаточно просто любить ее, обладать ею, знать, что она носит его имя. «Достаточно?» — холодно спросил его внутренний голос, и он невольно поежился, словно от порыва сильного ветра. Толли надел солнцезащитные очки и заскользил вниз по горной трассе.

Часом позже, возвращаясь к себе в отель, он столкнулся с Мелией — она выходила из саней в лошадиной упряжке. Судя по всему, Мелия уже успела побывать в Сент-Морице. Заметив Толли, она улыбнулась ему. Толли поднял на лоб очки. Мелия была обворожительна. Ее личико в меховой опушке разрумянилось на морозе, под меховым жакетом виднелся лыжный костюм яркокрасного цвета.

— Ездила за покупками? — поинтересовался Толли.

Мелия кивнула в знак согласия:

— Да, пришлось докупить кое-какие мелочи, которые мы с мамой забыли, собираясь в дорогу.

Она уже повернулась, чтобы идти в отель, но Толли остановил ее.

— Пойдем посмотрим, как люди катаются на коньках, — вдруг предложил он. — Мне надо поговорить с тобой.

Немного помедлив, Мелия кивнула и передала свои покупки портье.

— Только не очень долго, — сказала она. — Здесь, как только солнце садится, сразу же становится очень холодно.

Толли снял лыжи и, вручив их дежурному, взял Мелию под руку и повел к катку по узкой тропинке, обсаженной с двух сторон деревьями. К ледяной арене вела длинная узкая лестница, и им пришлось преодолеть целый ряд скользких ступенек, прежде чем они смогли занять места на трибунах. На одной ступеньке Мелия поскользнулась и чуть не упала, но вовремя была подхвачена сильной рукой Толли.

— Смотри под ноги! — наставительно сказал он, а когда Мелия подняла к нему свое лицо, неожиданно спросил: — Рада нашей встрече?

— Конечно нет! — выпалила она раздосадованно. — Что за дурацкий вопрос!

— Ты все еще злишься на меня?

— Не то слово! Я в бешенстве. Не хотелось вчера устраивать сцену в присутствии твоей матери. Но я считаю, что ты ведешь себя по-свински! Я прекрасно понимаю, что ты явился сюда только для того, чтобы позлить меня, да еще и сознательно не оставил никаких шансов для ответного удара. Ведь если я начну задирать тебя или твою невесту, люди сразу же скажут, что во мне говорит уязвленное самолюбие. Но ничего, рано или поздно я рассчитаюсь с тобой за все!

В голосе Мелии было столько неприкрытой злобы, что Толли глянул на нее с откровенным изумлением, но тут же напустил на себя беззаботность.

— Я рад, Мелия, что смог наконец-то пробудить в тебе хоть какое-то чувство! — воскликнул он с усмешкой. — А то я уже начал подумывать, что ты вообще не способна чувствовать. Просто не девушка, а сплошной лед!

— Раз я такая ледяная, — ядовито заметила Мелия, — так чего же ты так стремился заполучить меня в жены?

— И все еще стремлюсь! — воскликнул Толли. — Я бы на твоем месте не спешил переводить наши отношения в прошедшее время.

— Тогда зачем ты обручился с этой простушкой мисс Маклейд? — спросила Мелия торжествующе.

«Кажется, я угодил в западню», — подумал Толли. Впрочем, ему не привыкать! И не из таких ловушек выходил целым и невредимым.

— Тебя это удивляет? — рассмеялся он в ответ. — При твоей-то сообразительности! Джин — очень привлекательная девушка, милая, воспитанная, понимающая все с полуслова. Что же странного в том, что я захотел на ней жениться?

А каковы твои ближайшие действия?

— В сложившихся обстоятельствах я не собираюсь обсуждать с тобой свои планы, — отрезала Мелия. — Вот если бы ты разорвал свою нелепую помолвку, тогда, быть может, по возвращении домой мы с тобой… Она умолкла.

— Что «мы с тобой»?

— Смогли бы обсудить наши планы на будущее.

Они уже почти дошли до самой нижней ступеньки. Толли круто повернул девушку к себе и положил руки ей на плечи.

— Послушай, Мелия! Это правда?

— Конечно, правда!

— Тогда посмотри мне прямо в глаза и поклянись самым святым для тебя. Скажи мне: «Клянусь Библией или чем там еще, что я не выйду замуж за Эрнеста Дэнкса». Если ты поклянешься мне сейчас, то и я, со своей стороны, сделаю то, о чем ты просишь.

Мелия молчала, она колебалась, тянула время, не зная, как ей поступить. Но вот ее глаза встретились с глазами Толли, и она тотчас же отвела взгляд в сторону.

— Ах, Толли! Какой же ты несносный! — воскликнула она. — Разве ты имеешь право выдвигать мне какие-то предварительные условия?

Толли опустил руки и издал отрывистый смешок.

— Опять пытаешься обвести меня вокруг пальца, да? Эти твои уловки, Мелия! Выжмешь из меня все, что тебе нужно, а потом, когда наступит подходящий момент, ты торжественно объявишь о своей помолвке с Эрнестом Дэнксом. Нет уж, дорогая! Такой расклад меня не устраивает! И запомни: ни о каком разрыве моей помолвки с Джин Маклейд не может быть и речи!

Мелия поняла, что счастливый случай она безнадежно упустила.

— Смотри, чтобы эта помолвка не вышла тебе боком! — бросила она с нескрываемой злостью. — У девиц такого сорта есть обыкновение шантажировать людей. Не забывай об этом!

Сделав прощальный выстрел, она круто развернулась и пошла прочь. Толли молча стоял на дорожке и смотрел ей вслед.

Мелия же направилась прямо в гостиницу. Она поднялась в номер через боковой ход и сразу же прошла в свою спальню. Мать строчила письма, сидя в соседней комнате, но Мелия не стала заглядывать к ней. С мрачным видом она уселась в кресло и стала нервно барабанить пальцами по подлокотнику, потом бросила на себя изучающий взгляд в большое зеркало, висевшее на противоположной стене. Что же ей делать с Толли? Нынешняя ситуация не просто нелепа, она невыносима. Она снова встретилась с Толли, они живут в одной гостинице, толкутся с утра и до позднего вечера на одной территории под пристальными взглядами многочисленных друзей и приятелей, прибывших в Швейцарию на зимний отдых. Разумеется, те с большим интересом будут следить за разворачивающейся на их глазах драмой. А некоторые и вовсе станут откровенно злорадствовать. В любом случае ее отъезд будет расценен как позорное бегство. Нет, уезжать нельзя! Ни в коем случае! Но и видеть изо дня в день самодовольную физиономию Толли, с гордостью трубящего направо и налево о своей помолвке, когда она сама пока не имеет возможности ответить ему тем же, — о, это такая мука! Можно сойти с ума!

Мелия сняла перчатки и молча уставилась на свои руки. На пальце, предназначенном для кольца, преподнесенного женихом по случаю помолвки, ничего не было. А как красиво смотрелся бы здесь большой бриллиант! С какой радостью она бы помчалась вниз и ткнула бы этим пальцем прямо в нос Толли. Пусть видит!

Мелия снова мысленно прокрутила их разговор. Надо было набраться храбрости и солгать, сказать ему то, что он так жаждал от нее услышать. Но как-то так вышло, что лгать Толли Мелия не научилась. Тяжелое это дело — обмануть Толли. Тем более надо отдать ему должное — он ведь не стал притворяться, что влюблен в свою Маклейд по уши.

«Он все еще любит меня!» — удовлетворенно подумала Мелия. И тут ее осенило! Она вскочила с кресла, подбежала к письменному столу, сорвала с головы меховую шапочку и быстрым движением взъерошила волосы.

Нет, не все еще потеряно! Толли любит ее, а это главное! План очередной наступательной кампании почти созрел. Зловещая улыбка скользнула по губам Мелии. Она села за стол, открыла дорожный набор, извлекла лист бумаги со своей монограммой и торопливо набросала несколько строк.

Прости меня, Толли! Ненавижу, когда мы ссоримся! Я так потом мучаюсь! Давай встретимся около шести часов за аперитивом. Закончим наш разговор, а заодно и помиримся.

Мелия

Она перечитала записку, вложила ее в конверт и вызвала посыльного.

Толли был в гостиной, когда ему передали записку от Мелии. Он сидел вместе с Джин и Джеральдом, и они обсуждали события минувшего дня. Джин была еще в лыжном костюме, который помогла ей купить сегодня утром миссис Мелтон, для чего они даже специально съездили в Сент-Мориц. Костюм не был таким элегантным, как у Мелии, но лыжная куртка небесно-голубого цвета очень шла девушке и гармонировала с перчатками и вязаной шапочкой с помпоном, водруженной на пушистые светлые волосы.

— Как продвигается учеба? — поинтересовался у нее Толли.

— Особых успехов пока нет, — честно призналась ему Джин. — Никогда не думала, что научиться кататься на лыжах так трудно. Инструктор все время командует: «Дамы! Согните ноги в коленях!» Я начинаю сгибать и тут же падаю.

Боюсь, эта наука не для меня!

Толли рассмеялся.

— Не унывай, Джин! Все так начинают. Вот увидишь, через пару дней ты уже будешь мчаться стрелой с самой высокой горы. И все будет легко и просто, как ходьба по комнате.

— Дай-то Бог! — вздохнула Джин и добавила сокрушенно: — Вот только после сегодняшних тренировок понадобится специальный кран, чтобы затащить меня на эту гору. У меня каждая косточка болит, повернуться не могу.

— А где мама?

— Она после обеда ходила на каток, смотрела выступления фигуристов. А потом поднялась к себе наверх прилечь. По-моему, она плохо спала прошлой ночью.

— Мне вчера вечером показалось, что мама чем-то расстроена. Но ведь она никогда не бывала здесь со Стивеном, правда? — повернулся Толли к Джеральду.

Джеральд покачал головой:

— По-моему, нет.

— И тем не менее что-то ей напомнило о нем. Впрочем, быть может, я ошибаюсь.

Джин виновато молчала. В глубине души она понимала: миссис Мелтон не спала из-за нее. Это же она завела разговор о полковнике Мелтоне! Вполне возможно, в душе матери Толли снова поднялся целый ворох воспоминаний, а вместе с ними вернулась и боль. Джин была почти готова во всем сознаться Толли, но в самый последний момент передумала.

В эту минуту Толли подали письмо от Мелии. Портье церемонно принес его на подносе. Толли недоуменно посмотрел на конверт, потом вскрыл его и прочитал записку. В первый момент лицо его прояснилось, но тут же снова стало серьезным. Шестое чувство моментально подсказало ему: что-то здесь не так. «Мелия вовсе не простушка, чтобы строчить слезные послания с просьбами о перемирии», — подумал он и перечитал записку.

— Ответа не будет! — отрывисто проговорил он, обращаясь к портье, а потом повернулся к Джеральду и Джин: — Мелия приглашает нас на аперитив перед ужином в шесть часов вечера.

Джин, как всегда, промолчала, Джеральд тоже никак не отреагировал на эту новость. Толли откинулся на спинку кресла и нахмурился. Он был сейчас похож на большого обиженного ребенка. «Конечно, — размышлял он, — Мелия не придет в восторг, когда увидит всю нашу троицу. Что ж, тем забавнее будет понаблюдать за ней в этой ситуации. Наверняка она что-то придумала, вот и послала оливковую веточку мира». Толли не питал особых иллюзий насчет Мелии. Как говорят французы, на войне как на войне. Вот и Мелия с легкостью пустит в ход любое оружие: будет милой и нежной, а может, и слезу прольет, если понадобится. Главное, чтобы усилия ее были вознаграждены и она получила бы то, чего добивалась.

— Что ж, пойду приму ванну, — проговорил Толли, вставая с кресла.

— Мне тоже надо переодеться! — поднялась следом Джин и добавила неуверенно: — Я так понимаю, что на эту встречу мне ходить не обязательно.

— Как это «не обязательно»? Конечно, обязательно! Известно ведь, что жених и невеста стараются не разлучаться.

Толли улыбнулся, смягчив улыбкой саркастические интонации. «А он чем-то расстроен, — подумала Джин. — Что же его так огорчило?» Но Толли уже развернулся и зашагал прочь, не ожидая ее реакции.

— Я тоже пойду, — сказала она Джеральду.

— А потом спускайтесь, выпьем по чашечке чая. Не знаю, как вам, а мне просто необходима чашечка чая. Первый день на лыжне — это, знаете ли, всегда непросто. Жду!

— Я быстро! — улыбнулась ему Джин.

Переодеваясь у себя в номере, Джин думала о Толли. Беспокойные мысли кружили в голове, отодвигая на задний план впечатления минувшего дня. А каким прекрасным выдался день! Как замечательно было стоять на горном склоне и любоваться открывающимися пейзажами, залитыми солнечным светом! И вот словно туча налетела и закрыла все вокруг. Джин вспомнила, как помрачнело лицо Толли, когда он прочитал записку от Мелии.

«Как все было бы хорошо, если бы ее не было рядом с нами!» — подумала она и рассмеялась вслух. А разве не из-за Мелии они приехали сюда? Если бы не Мелия, то она сегодня стучала бы на машинке в своем офисе на Дувр-стрит и не появлялась бы повсюду в нарядах от Мишеля Сореля. Как все стало запутанно, размышляла она уныло. Конечно, ей следовало бы ненавидеть Мелию Мелчестер. Да, она должна просто ненавидеть эту девушку! И все же… И все же она должна быть за многое благодарна ей. Джин посмотрела на свое отражение в зеркале. Неужели это она?!

Она быстро переоделась, убрала свои вещи и уже приготовилась идти вниз, как внезапно ей в голову пришла дерзкая мысль. Надо срочно переговорить с Мелией! Поначалу идея показалась ей безумной, но она тут же вспомнила огорченное лицо Толли и резкие нотки в его голосе.

«А что случится, если я с ней поговорю? — мысленно убеждала она себя. — А вдруг после нашего разговора она станет хотя бы добрее к Толли?»

Решено! Она идет к Мелии! Боясь передумать, Джин не стала вызывать лифт, а торопливо сбежала по лестнице на этаж ниже. Она знала, в каком номере остановились леди Мелчестер с дочерью. Сегодня утром они вместе с матерью Мелии поднимались в одной кабинке лифта, и Джин услышала, какой этаж и какой номер назвала лифтеру леди Мелчестер. На ее присутствие в кабинке дама отреагировала лишь коротким кивком. И на том спасибо, могла бы и вовсе не заметить!

Джин торопливо шла по коридору, и чем ближе была нужная дверь, тем сильнее колотилось ее сердце. Теперь она уже была не так уверена в правильности своего решения. Но перед ней снова встало лицо Толли. Его счастье — вот что сейчас самое главное. А ее собственные чувства тут ни при чем. «Ты не передумала?» — спросил ее внутренний голос.

— Нет! — произнесла она вслух и постучала в дверь под номером двести шесть.

Никакого ответа. Джин облегченно вздохнула. Ура, Мелии нет на месте и она может со спокойной совестью идти вниз пить чай с Джеральдом. Видит Бог, она хотела как лучше, но судьба рассудила иначе. Но в этот момент она услышала голос Мелии:

— Входите!

Джин открыла дверь и оказалась в большой гостиной с высоким французским окном, выходящим на террасу. Вся комната была уставлена вазами с роскошными оранжерейными цветами. Мелия, все еще в лыжном костюме, сидела на диване, в руках у нее было письмо. Она изумленно смотрела на Джин.

— Мисс Маклейд?!

— Могу я с вами поговорить? — стараясь не выдать волнения, прошептала Джин.

— Проходите!

Мелия даже не попыталась встать со своего места. Она лишь отложила в сторону листки: несколько страниц, исписанных мелким почерком. Мелованная бумага с витиеватой шапкой выдавала автора письма. Оно было написано — невиданное дело! — на официальных бланках палаты общин.

— Присаживайтесь! — бросила Мелия, указывая на невысокий венский стул, стоявший рядом с диваном.

Джин, чувствуя, как ее снова охватывает паника, пересекла комнату. Она опустилась на стул и, нервно сцепив пальцы, замялась, не зная, с чего начать.

— Вы хотели поговорить со мной? — Мелия заговорила первой.

— Да, — кивнула Джин. — Я хотела поговорить с вами о Толли. — И на одном дыхании она проговорила, словно опасаясь, что у нее не хватит духу довести начатое до конца: — Он очень несчастен. Я думаю, помочь ему можете только вы.

— Я? Помочь? — удивленно переспросила Мелия. — И чем же, интересно, я могу ему помочь?

Разговор откровенно забавлял Мелию, она не испытывала ни малейшей неловкости и с явным удовольствием наблюдала за тем, как ломает пальцы Джин, пытаясь подобрать нужные слова.

— Я думала… что мы… что после нашего разговора… вы… возможно… все поймете и…

— Я и так все прекрасно понимаю! — не дала ей договорить Мелия. — Я честно сказала Толли, что не собираюсь выходить за него замуж. А он, чтобы позлить меня, придумал в отместку эту глупую помолвку с вами. Разве я не права, мисс Маклейд?

Джин подавленно кивнула.

— Ну вот видите! Я это и сказала Толли пару часов тому назад! Он повел себя в высшей степени глупо! И недостойно! А потому я не вижу оснований для того, чтобы пересматривать или тем более отменять свои решения. Во всяком случае до тех пор, пока он не расторгнет вашу нелепую помолвку и не вернется в Лондон.

— А Толли знает об этом? — окончательно растерялась Джин. Разговор с самого начала пошел совсем не так, как она предполагала.

— Естественно! Я повторила ему это уже дважды.

— А если он сделает так, как вы хотите… то есть если он разорвет нашу с ним помолвку, тогда вы… вы согласитесь обручиться с ним?

Мелия с непроницаемым выражением лица поднялась с дивана.

— Мне кажется, мисс Маклейд, у вас нет права задавать мне подобные вопросы. Пока Толли не искупит свою вину, пока его отношение ко мне не станет по-настоящему уважительным, я не собираюсь рассматривать его кандидатуру ни в каком качестве. А в настоящий момент он ведет себя и вовсе оскорбительно. Он старается унизить меня, сделать посмешищем в глазах всего света.

— Мисс Мелчестер! Вы же знаете, он любит вас!

— Правда? — саркастически усмехнулась Мелия. — Странный, однако, он избрал способ для демонстрации своих чувств.

— Мне так хочется ему помочь! — потерянно прошептала Джин. — Я так хочу, чтобы он был счастлив. Ради его счастья я готова на все…

— Вот и прекрасно! — резко оборвала ее Мелия. — Тогда самое лучшее из того, что вы можете сделать, — это как можно скорее уехать отсюда. Исчезнуть навсегда! Разве вы сами не понимаете, что только путаетесь под ногами и мешаете, самым недостойным образом усложняя наши с ним отношения?

Мелия подошла к окну. Вечерело. Солнце уже почти спряталось за горной грядой, позолотив на прощание вершины гор гаснущими багряными всполохами. Густая тень пала на долину. Еще немного, и окончательно стемнеет. Профиль Мелии четко обозначился на фоне вечернего неба. Он был прекрасен, этот профиль! Можно сказать, совершенство всех линий и пропорций. И только жесткие, едва заметные складки в уголках губ и решительно выдвинутая вперед челюсть портили общее впечатление, нарушая совершенную гармонию облика.

— Что ж, тогда простите, что побеспокоила вас. — Джин поднялась со стула. Она уже жалела о том, что так опрометчиво поддалась своему порыву.

Мелия резко повернулась к ней.

— А кто вы вообще такая? Откуда взялись? — проговорила она с вызовом. — Интересно, где это Толли мог познакомиться с вами? — Мелия бросила испепеляющий взгляд на молчавшую Джин. — Но разве от вас добьешься правды! Мой вам совет — убирайтесь туда, откуда явились. Обещаю, что уговорю Толли хорошо заплатить за ваши, так сказать, услуги.

Стеснительная Джин легко тушевалась в присутствии посторонних людей, но чувство собственного достоинства (шотландская кровь!) ей никогда не изменяло. До сих пор никто и никогда не смел оскорбить ее вот так, походя, дерзко и несправедливо!

— Напрасно вы заговорили о деньгах, мисс Мелчестер, — твердым голосом произнесла она. — Я пришла к вам, руководствуясь исключительно благом лорда Брори. Я совершенно искренне желаю ему счастья и хочу помочь. Он был добр ко мне, очень добр! Но ни о какой материальной компенсации и речи не было и быть не могло!

— Неужели? — Змеиная улыбка исказила лицо Мелии. — Ах да! Какая же я непонятливая! Вы ведь действуете во имя любви, не так ли?

Джин гордо вскинула голову и посмотрела ей прямо в глаза:

— Совершенно верно! Я действую во имя любви!

Она резко повернулась и вышла из комнаты. И только очутившись в пустом коридоре, она наконец осознала, что натворила. Она взлетела по лестнице и бросилась к себе. Ее трясло, щеки пылали. Пытаясь остудить внутренний жар, Джин прижала к лицу ледяные ладони. Мелия оскорбила ее! Она была жестока и груба, стараясь уязвить ее побольнее. Но не это потрясло Джин, ибо не это было главным. А главным было то, что Мелия сказала ей правду!

Джин обвела комнату невидящим взглядом. Она любит Толли! Вот правда! Она любит его всеми фибрами души, каждой частичкой изголодавшегося по любви сердца. Ее любовь к нему огромна, как океан, и безмерна, как Вселенная. Именно потому, что она любит его с такой силой и страстью, она и хочет помочь Толли обрести свое счастье… с другой. Наконец-то ей открылось, что такое настоящая любовь: безмерный восторг и невыразимая нежность, жертвенность и всепрощение. Да, она знает Толли всего лишь несколько дней, но разве время имеет значение, когда речь идет о любви? Любовь — это жизнь! Она перевернула все ее естество, наполнила каждую клеточку тела волнением и жаждой любви. В ее чувстве к Толли нет ни корыстного, ни низменного. За то счастье, которое он подарил, войдя в ее жизнь, она готова отдать всю себя. Она смирится со всем, уйдет, если надо, растворится в небытии, главное — чтобы Толли был счастлив.

Джин задумалась. В первый вечер пребывания в Сент-Морице, когда она восхищенно любовалась из окна красивым пейзажем, переживая состояние, похожее на возвышенный экстаз, — не было ли то проявлением ее любви к Толли? Любви, наглядно продемонстрировавшей ей, каким прекрасным может быть окружающий мир. Кстати, духовное просветление, снизошедшее на нее в тот вечер, ведь никуда не ушло. Приподнятое настроение, ощущение радости по утрам, когда она просыпается, и потом длящейся весь день, когда особым смыслом полнится каждая мелочь, каждый жест или слово. Да, теперь она понимает, в ней проснулась любовь. Разве она не счастлива от одной только мысли, что Толли рядом, что он здесь, дышит одним с ней воздухом и ходит теми же дорогами, что и она? Наверное, она влюбилась в него с первого взгляда. Потому с такой легкостью и вручила ему свою судьбу, согласилась исполнить его просьбу, даже несмотря на то что предложение его показалось ей поначалу весьма странным, если не сказать больше.

Джин прижалась разгоряченным лицом к оконному стеклу. Несмотря на плотно закрытые окна, холодный воздух проникал в комнату. Этот чистый свежий воздух хотелось вдыхать полной грудью.

— Ах, Толли, Толли! — проговорила Джин вслух и подумала: если бы он был сейчас рядом и приказал ей шагнуть в ночь, пойти в горы, она пошла бы не раздумывая, стала бы карабкаться на самую высокую вершину. Она не побоится даже замерзнуть в этом ледяном безмолвии!

Какой же она была слепой! Не понимала, что движет ею, откуда эта бьющая через край радость, не покидавшая ее все последние дни. Как это замечательно — любить!

Последний луч солнца скользнул по верхушкам гор и погас. В сумерках продолжала светиться лишь самая высокая скала, похожая на огромный золотой палец. Но вот и он померк. На смену свету пришла тьма.

— Вот так и моя жизнь без Толли превратится в одну сплошную тьму, — прошептала Джин, и внезапно ее охватил страх. А что она станет делать без него? Как будет жить дальше? Раньше, в вихре стремительных событий, она не задумывалась об этом. И вот сейчас она впервые попыталась представить себе, как будет жить одна, и вдруг почувствовала такое страшное, такое абсолютное одиночество, которого не испытывала даже в самые горькие минуты своей прежней жизни в Шотландии. «Тогда мне было легче, — думала она, — ведь я не теряла самое важное и дорогое. А сейчас у меня есть Толли. Но надолго ли?»

Цель остается неизменной: счастье Толли — вот главное! А Толли будет счастлив лишь тогда, когда снова заполучит свою Мелию. У нее, увы, разговора с Мелией не получилось. Та осыпала ее оскорблениями и выставила вон. И все же Джин по-прежнему верила, что сумеет помочь Толли. Она не будет сейчас думать о себе. Надо думать только о нем. Джин какое-то время отрешенно смотрела в окно, пока не почувствовала, что окончательно замерзла.

Отойдя от окна, Джин включила свет. Она огляделась, словно видела комнату впервые. Удобная кровать, большие зеркала, пушистые ковры на натертом до блеска паркете. Разве могла она представить себе, что будет жить хоть недолго в такой роскоши? Она окинула взглядом вещи, которые подарил ей Толли. Красивый халат на стуле, щетки для волос, разложенные на туалетном столике, изящная сумочка на комоде. Все это Толли купил специально для нее, и отныне и навсегда эти вещи будут связаны с ним. Всякий раз, беря их в руки, она будет думать о нем. А для него она — всего лишь средство для достижения желанной цели, оружие, которое он не задумываясь пустил в ход в начатой войне, объявленной другой женщине.

Что же ей делать? В голову пришла безумная мысль. А что, если забыть обо всех договоренностях и самой попытаться завоевать Толли уже для себя?!

— Предположим, я сумею добиться его расположения, — прошептала она чуть слышно. — И он поймет, как сильно я его люблю.

«Глупости! — тут же отрезвил ее холодный голос рассудка. — Разве можно сравнить тебя с Мелией? И разве мужчина, влюбленный в Мелию, обратит внимание на такую простушку, как ты?» «Нет! — тут же сказала себе Джин. — Я не сделаю этого!» Толли обратился к ней за помощью. А коль так, то она должна помочь ему.

— Я обязана быть честной по отношению к нему! — вслух сказала она.

И, гордо вскинув подбородок, Джин вышла из комнаты.

Джеральд проявил завидное терпение, ожидая Джин. Он так и сидел на диване в том углу, где она и оставила его.

— Ну наконец-то! — воскликнул он. — Я уже было подумал, что вы не придете! А я просто умираю от жажды!

— Бога ради, Джеральд! Простите мое опоздание, — сказала Джин. — Не надо было ждать меня. Заказали бы чай себе!

— Настоящие джентльмены так себя не ведут! — с усмешкой ответил Джеральд, жестом подзывая к себе официанта. — Что вам заказать? Рогалики с маслом, булочки или вон те аппетитные пирожные?

— Давайте закатим самый настоящий пир! — улыбнулась Джин. — И рогалики, и булочки, и пирожные! Я умираю от голода.

— Я тоже! А потому гуляем! — поддержал ее Джеральд.

Гостиная была полна. К пятичасовому чаю подтягивались не только постояльцы гостиницы, но и местные жители. Они заглядывали в буфет, чтобы полакомиться свежей выпечкой и вкусными пирожными, а заодно и послушать музыку.

— Прекрасно выглядите! — наклонился к Джин Джеральд, когда она разглядывала публику.

— А вы, оказывается, щедры на комплименты! — Джин попыталась настроиться на шутливый лад. Но нервы у нее были словно оголены. Она с замиранием сердца ожидала появления Толли. Какой будет их первая встреча после того, как ей раскрылась тайна ее же собственного сердца? Как она посмотрит на него, что скажет?

Подали чай, но Джин поняла, что от волнения не может даже прикоснуться к еде.

— Вы устали? — забеспокоился Джеральд. — В первые дни с новичками такое случается. Да и горный воздух, он ведь разрежен, а потому надо время, чтобы акклиматизироваться в здешних местах.

— Нет, со мной все в порядке! — заверила его Джин. — Просто… просто мне вдруг расхотелось есть.

И в этот момент она увидела Толли. Он медленно шел через гостиную, направляясь к ним. Вот он приблизился, и по холодному блеску его глаз Джин с замиранием сердца поняла, что Толли очень зол, нет, больше чем зол — он взбешен. Он подошел к столу, рывком подвинул стул и сел напротив Джин. После чего измерил Джин долгим свирепым взглядом и спросил, едва сдерживая гнев:

— Какого черта ты потащилась к Мелии?

Глава десятая

Маргарет Мелтон лежала в темноте, заложив руки за голову. Мысли ее лихорадочно метались. Она устала, выбилась из сил, но знала совершенно точно, что снова не заснет до утра. Приступы бессонницы стали одолевать ее все чаще, и она смирилась, оставив всякие попытки побороть их даже с помощью снотворного.

В свое время она чудом не потеряла рассудок, узнав о гибели Стивена. Врачи, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания, прописывали ей сильнейшие снотворные препараты. Вначале Маргарет следовала рекомендациям врачей, набрасываясь на таблетки с одним желанием: забыться и уснуть, не помнить хотя бы несколько часов о том, что произошло. Но скоро Маргарет обнаружила одну пугающую закономерность: сон давал ей короткую передышку, но, просыпаясь, она чувствовала себя еще более несчастной, а ее душевные муки только усиливались. К тому же воздействие лекарств возымело и обратный эффект: Маргарет постоянно пребывала в некой прострации, а ее подавленное состояние грозило перерасти в затяжную депрессию. Видно, ее горе, обернувшееся таким душевным надломом, нельзя было исцелить с помощью врачей. А потому в один прекрасный день она отказалась и от врачей, и от лекарств. Разве можно таблетками заглушить боль утраты?

И вот сейчас, лежа на удобной кровати, казалось созданной для комфортного отдыха и сна, миссис Мелтон беспокойно ворочалась с боку на бок, а сон все не шел к ней. Она зажгла ночник, взяла с тумбочки книгу и стала листать, пытаясь сосредоточиться на чтении, но после нескольких страниц отложила книгу в сторону и, взглянув на светящийся циферблат своих дорожных часов, встала с кровати и направилась к бельевому комоду, чтобы достать носовой платок. Выдвинула ящик и замерла в недоумении. Что же ей понадобилось взять?

Картина, повторяющаяся из ночи в ночь. Мелкие, сиюминутные дела, которыми она пытается занять себя, чтобы побороть бессонницу, не могли отвлечь ее от теснящихся в голове мыслей. Путаные и хаотичные, они постепенно складывались в такие яркие и живые картинки, что ей даже показалось, будто ее прошлое предстало перед ней наяву.

Она вдруг вспомнила, как увидела Стивена впервые. Старший брат Маргарет пригласил его погостить у них в деревне во время летних каникул. Жили они тогда очень и очень скромно: единственным источником дохода в семье была военная пенсия отца, которую ему назначили после выхода в отставку. Семья росла, и пенсии не хватало на все необходимое, но это не мешало им быть счастливыми.

Оглядываясь в прошлое, Маргарет Мелтон вспоминала детство как самую счастливую пору своей жизни: только солнце и смех. А ведь ей приходилось и готовить, и убираться, и делать другую домашнюю работу. Единственный слуга генерала, его бывший денщик, мало что умел делать по дому. К тому же он был весьма рассеянным и постоянно все забывал. Но для Маргарет домашние хлопоты были совсем не в тягость. Покончив с делами, она могла заниматься тем, что ей нравилось. Больше всего ее тянуло на природу. Она любила взбираться на гору Бредон-Хилл и обозревать оттуда окрестности. На самой вершине высилась полуразрушенная крепостная башня Фолли, издали похожая на часового. А потом Маргарет сбегала вниз, к реке, и часами наблюдала за тем, как местные любители рыбной ловли соревнуются за приз лучшего рыбака. Каждый из них стремился поймать в водах Эйвона рекордное количество рыбы. Приз обычно вручали зимой, под самое Рождество. В местном пабе накрывали столы, собирались все рыбаки и торжественно чествовали победителя. А как весело было бегать наперегонки с охотничьими собаками по окрестным лугам, отмеряя вместе с ними милю за милей, а потом, раскрасневшись, валясь с ног от усталости, вернуться домой и сразу же лечь спать! То все были детские радости, которые случались сами собой и не требовали никаких затрат. Беззаботное, счастливое время! Игры на свежем воздухе вместе с деревенскими детьми, со многими из которых она дружила, или с братом, когда он приезжал домой на каникулы.

В один из приездов Дональд привез с собой Стивена. Он, видно, сумел предугадать, что Стивен и его младшая сестра отлично поладят друг с другом.

— Потому-то я его и пригласил к нам, — с мальчишеской самоуверенностью признался он сестре.

Стивен оказался прекрасным товарищем. За первым посещением последовали другие. Стивен стал часто проводить летние каникулы у них.

Маргарет была на шесть лет младше мальчиков, что не мешало им видеть в ней равноправного товарища по играм. Она не уступала им в сообразительности и ловкости.

Трудно сказать, когда в ней проснулся интерес к Стивену уже как к молодому человеку. Долгие годы он был для нее почти братом. Еще один Дональд, с которым было весело носиться по округе. С ним можно было и поговорить обо всем на свете, сидя у тлеющего камина долгими зимними вечерами, или просто посидеть молча рядом.

Все изменилось однажды весной. Маргарет почувствовала себя взрослой девушкой и впервые заметила, каким восхищенным взглядом смотрит на нее Стивен. Тогда она впервые заметила убогость своего гардероба: все шитое-перешитое, лицованное-перелицованное по многу раз. Свободных денег в семье практически не было. Каждый лишний пенс откладывался, чтобы собрать нужную сумму на оплату учебы Дональда в Оксфорде. А иногда нехватка денег душила их с такой силой — это читалось по заплаканному лицу матери и по угрюмому виду отца, — что приходилось и продавать какие-то вещи. И тогда из гостиной исчезал старинный секретер или антикварное кресло. Фамильное серебро и драгоценности матери исчезли из дома еще раньше.

Родители понимали, что скоро наступит день, когда продавать больше будет нечего, но наивно надеялись на некое чудо, которое непременно случится и спасет их, сохранив в целости и дом, и их скромные притязания на респектабельность.

Чудо сотворила для родителей Маргарет. Конечно же она спасла семью, когда переехала из крошечного деревенского коттеджа в величественный дворец Грейстоунз. Но прежде она успела полюбить Стивена и потерять его.

Однажды в жаркий летний полдень они сидели вместе на вершине Бредон-Хилл. Прямо перед ними стелились бескрайние изумрудные луга, серебрилась на солнце река, лениво неся свои воды меж живописных берегов, заросших тростником. Пыльные сельские дороги, петляющие между окрестными фермами, были безлюдны. Опустевшими казались и дома фермеров под черно-белыми крышами.

В самом воздухе в этот полуденный час была разлита истома и нега. И вдруг Маргарет остро почувствовала, что сейчас обязательно должно случиться что-то очень важное. Она легла на спину на пожухлую от солнца траву и, глянув вверх, на серую громаду каменной башни, вознесшейся прямо над ними, вдруг воскликнула:

— И зачем только нужно было строить Фолли на самой вершине горы? Зачем она здесь вообще нужна? Это же глупо!

Стивен взглянул на башню и сказал:

— Зачем построили, я не знаю. Но людям свойственно делать глупости, разве не так?

— Всем? — спросила Маргарет только для того, чтобы что-то спросить. Спорить в такую жару ей совсем не хотелось.

— Всем, — ответил он серьезно. — Одни делают глупости, сооружая бесполезные башни на вершинах гор, а другие… другие не могут обуздать собственные чувства. Вот и вся разница!

Маргарет приподнялась и внимательно посмотрела на Стивена. Она почувствовала необычную серьезность в его голосе.

— А что глупого успел совершить ты? — вдруг задала она провокационный вопрос.

Некоторое время Стивен молчал, прикрыв глаза, а потом тихо сказал:

— Моя глупость — это то, что я влюбился в тебя.

Маргарет никогда не забудет этого мгновения. Она и по сей день помнит, как ее вдруг охватило необычное возбуждение, странное сочетание радости и боли. Сама она еще весной поняла, что любит Стивена, именно тогда ее жизнь вдруг наполнилась новым смыслом.

Но даже в самых сокровенных мечтах она и подумать не могла, что Стивен тоже полюбит ее. Ведь он всегда относился к ней как к другу, и только.

В первый момент она даже подумала, что ослышалась: Стивен говорил так тихо и таким ровным голосом. Никакого пафоса! Но тут вдруг солнце ударило ей прямо в глаза, и мир рассыпался на тысячи золотых осколков. Он любит ее! Как замечательно! Она вдруг почувствовала себя частью этого необъятного мира, такого яркого, такого прекрасного, такого удивительного. Как выразить словами тот восторг, который она испытала, услышав признание Стивена? У нее-то и слов таких не было, а потому она лишь молча смотрела на него. Стивен опустился рядом с ней на траву.

— Я должен уехать, Маргарет. Мне надо искать работу.

— Зачем? — растерянно прошептала Маргарет.

— Затем, чтобы мы могли пожениться.

И все. Это была их клятва верности друг другу. Он даже не прикоснулся к ней, не взглянул, не взял за руку. Но ей было достаточно и этой малости. Она чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Пожалуй, начни он пространные любовные объяснения, она бы только смутилась. Зачем слова? Они и так знают, что принадлежат друг другу. А потом Стивен уехал, и лишь тогда, обливая слезами подушку, Маргарет пожалела, что так и не ощутила его объятий, не почувствовала вкус его губ на своих губах, не узнала его ласк. Ах, какой несчастной она тогда себя чувствовала!

— Ты должна быть благоразумной, дитя мое! — сдержанно отреагировала ее мать на признание дочери. Хотя, конечно, она жалела ее и даже по-своему сочувствовала ей.

Маргарет изо всех сил старалась быть благоразумной, выслушивая доводы, которые снова и снова повторяли ей близкие: они оба еще слишком молоды и у них нет и пенса за душой. В будущем они могут рассчитывать только на те деньги, которые заработает Стивен. Ему тоже не приходится рассчитывать на помощь. У него нет связей, простая семья, обычные люди. В таких обстоятельствах и речи не могло быть о помолвке. Вначале нужно встать на ноги, а потом уже мечтать о свадьбе. Кто знает, вполне возможно, на это уйдут годы.

Пожалуй, Маргарет воспротивилась бы, пошла против воли родителей, бросила бы все и уехала за своим любимым хоть на край света. Но к несчастью, ее родители уже успели взять со Стивена слово, что он поведет себя порядочно по отношению к их дочери.

— Они правы! — сокрушенно сказал ей Стивен. — Я должен прежде всего думать о тебе. Ты еще так молода, тебе только семнадцать. В таком возрасте трудно ручаться за серьезность собственных чувств.

Разумеется, то были слова, которые говорили Стивену ее родители, а он лишь послушно повторил их. Потому что любил ее и готов был на все ради ее же блага. Он уехал и даже не оставил ей адреса. Тщетно писала она ему пылкие письма, полные любовных признаний и сердечной тоски, они возвращались обратно нераспечатанными, с неизменным штемпелем на конверте: «Адресат выбыл в неизвестном направлении». Тогда ей казалось, что эти слова кровавыми буквами отпечатались на ее сердце. Стивен бросил ее! Он уехал, и она потеряла его навсегда.

Тремя годами позже, когда Маргарет потеряла всякую надежду, не зная даже, жив ли он или ушел в мир иной, было объявлено о ее помолвке с лордом Брори. Лорд Брори ей нравился. С годами она даже полюбила мужа. Он был таким обходительным, таким добрым и внимательным человеком. Но то была совсем другая любовь, совершенно не похожая на чувство, которое она испытывала к Стивену. Более того, она знала, что это чувство живо до сих пор и в глубине души она по-прежнему любит Стивена.

У Маргарет не было оснований жалеть о тех годах, что она провела в Грейстоунзе в качестве леди Брори и хозяйки огромного дома. Она была счастлива и делала счастливыми всех, кто был рядом с ней. Муж обожал ее, а рождение сына и вовсе сблизило их, связав еще более крепкими и неразрывными узами. А каким счастьем для Маргарет было знать, что ее родители снова обрели относительный достаток. Они даже смогли привести в порядок свой деревенский дом и вернуть кое-что из утраченной обстановки в гостиную, а на обеденном столе снова появилось фамильное серебро. Отец всегда с такой радостью навещал их в имении, особенно зимой, в разгар сезона охоты. И мама будто помолодела и даже немного поправилась, а с ее лица сбежало выражение постоянной озабоченности и тревоги за благополучие семьи. Маргарет была счастлива, что сделала жизнь матери более комфортной и спокойной хотя бы к старости. Она могла отправить мать за границу, особенно в пору сырой и промозглой английской зимы. Последние годы жизни ее мать провела в окружении внимательных и квалифицированных сиделок, которых Маргарет наняла, чтобы те смогли облегчить участь больной.

— Да, — не раз говорила потом Маргарет, — в Грейстоунзе я была счастлива!

И только осенью, когда Бредон-Хилл горел на солнце багрянцем и пурпуром осенней листвы, или весной, когда все его склоны расцвечивались ковром из желтых нарциссов, на нее вдруг накатывала тоска, и она снова чувствовала себя страшно одинокой и потерянной. И тогда она отправлялась бродить в поля и леса и бродила там одна до полного изнеможения, до тех пор, пока не оставалось сил ни на какие мысли и воспоминания.

Она никогда не поднималась на гору к башне.

Ребенком Толли часто спрашивал ее:

— Мамочка, а что там за башня такая стоит на горе?

— Это Фолли, мой дорогой, — отвечала она. — Сторожевая башня, которую построили много-много лет тому назад.

— А там кто-нибудь живет сейчас?

— Нет, милый! — отвечала она. Разве могла она сказать сыну, что в стенах Фолли осталась часть ее самой, юной, счастливой, познавшей радость первой и единственной любви всей своей жизни!

Так проходили месяцы, складываясь в годы, похожие друг на друга, не отмеченные особыми событиями и потрясениями. А потом случилась трагедия на охоте. Гибель мужа потрясла ее до глубины души. Она искренне горевала, оплакивая его уход. Без него огромный дом превратился в пустыню. Но надо было жить, надо было вести хозяйство, заботиться об имении, перешедшем в наследство к ее сыну.

А потом в один прекрасный день давний друг семьи, гостивший у них дома, обронил за столом:

— Маргарет, вы слышали, Стивен Мелтон вернулся в Англию? Вы ведь когда-то были с ним знакомы, не так ли?

У Маргарет потемнело в глазах. Сердце ее вдруг сжалось от боли, и она с трудом перевела дыхание. Но она ничем не выдала своего волнения. Постоянный самоконтроль приучил ее держать свои эмоции в узде.

И лишь оставшись одна, она дала волю чувствам. Так ее Стивен жив! И он снова дома! Что это значит? Почему он вернулся? В ту ночь она, несмотря на волнение, неожиданно для самой себя почти сразу же уснула и спала крепким сном ребенка.

Проснулась она рано. Бледная полоска зари осветила краешек горизонта. Огромный дом был объят сном. Маргарет быстро оделась и, стараясь не шуметь, прошла длинными галереями к выходу. Она выскользнула на улицу через боковую дверь, бесшумно миновала сад и вышла на проселочную дорогу, потом свернула в сторону леса и побежала, не в силах сдержать нетерпение, по узенькой тропинке к Бредон-Хилл. Она поднялась на самую вершину и остановилась запыхавшись. Солнце уже встало, но было еще сыро. Капли росы блестели на траве, переливаясь в солнечных лучах всеми цветами радуги. Фолли, старинная, потемневшая от времени сторожевая башня, была почти такой же, как и восемнадцать лет тому назад. Разве что вблизи следы разрушений и обветшалости стали более заметными. Но башня стояла на том же месте, незыблемая в своем постоянстве и предназначении. А чуть в стороне от башни, прямо на росной траве, сидел Стивен. Он был без шляпы, блаженно подставлял голову первым лучам утреннего солнца. Он ждал ее! Она знала это и, ни минуты не сомневаясь, побежала к нему.

Стивен молча обнял ее и притянул к себе. Какое-то время они смотрели в глаза друг другу, не говоря ни слова, но их глаза сказали все. В одно мгновение перед ними пронеслись все те долгие годы, что они прожили врозь, промелькнули и канули в вечность. Она тихо выдохнула его имя, и слезы застлали ей глаза. А уже в следующую секунду он прижался губами к ее губам, и пламя страсти, охватившее их обоих, было столь сильным и внезапным, что впервые в жизни Маргарет испугалась собственных эмоций.

— Дорогой! — воскликнула она наконец. — Дорогой мой! Неужели это ты?

Он все еще сжимал ее в своих объятиях, и кольцо его рук было таким крепким, что она едва могла дышать.

— Как же долго я ждал этой встречи! — проговорил он хриплым от возбуждения голосом. — Только два месяца тому назад я узнал, что ты свободна. И сразу примчался сюда. Теперь у меня есть деньги, Маргарет, я кое-что заработал. Во всяком случае, достаточно для нас двоих. И сейчас ты можешь быть моей. Только моей!

Он прильнул к ее губам, и они слились в страстном поцелуе. Она не противилась, с готовностью уступая его ласкам. Она ведь всегда знала, что они со Стивеном созданы друг для друга и составляют единое целое, волей судьбы разделенное на столько лет. Но теперь никто и ничто не разлучит их.

Через два дня они официально стали мужем и женой, получив разрешение на брак. Предстояло решить множество проблем, урегулировать массу формальностей, спланировать собственное будущее. Но все это было таким незначительным в сравнении с их чувствами, с чудом их соединения! Все могло подождать, ведь и они ждали столько лет!

Можно ли описать словами счастье? Настоящее счастье! Все годы, прожитые со Стивеном, для Маргарет слились в один непрерывный поток чувственных наслаждений. В объятиях Стивена она была похожа на драгоценную скрипку, вибрирующую в руках талантливого виртуоза. Она обожала его, а он обожал ее. Долгими ночами они могли просто лежать рядом и разговаривать, разговаривать, разговаривать. Они словно торопились наверстать ушедшую юность и те годы, которые были потеряны безвозвратно, когда они не были вместе, не могли поговорить вот так, по-домашнему, обо всем на свете.

Когда Стивен сказал ей, что кое-что заработал, он поскромничал. На Востоке он сколотил себе целое состояние. Раз Маргарет не будет моей, сказал он себе тогда, то у меня остается только работа. И он работал, работал много, не жалея сил. А потом удачно продал свой бизнес, улучив момент, когда на рынке сложилась благоприятная конъюнктура. И в результате Стивен вернулся домой богатым человеком.

Вначале он хотел увезти Маргарет из Грейстоунза и поселиться с ней в хорошем доме по собственному выбору. Но у Маргарет были обязательства перед сыном. Она не хотела, чтобы Толли рос вдали от родного дома, который он должен был унаследовать, став совершеннолетним. В конце концов Стивен согласился с доводами жены при условии, что ежегодно будет вносить определенную сумму на содержание дома. Но все эти вопросы, в том числе и финансовые, представлялись несущественными на фоне их возвышенной любви друг к другу, Маргарет и Стивен не придавали им значения и просто жили в полнейшей гармонии и счастье. Главное, они были вместе.

Наверное, ни у одной женщины на свете, думала Маргарет, не было такого искусного и такого нежного возлюбленного. Стивен был страстным любовником и одновременно тонко понимающим и все чувствующим человеком. Его любовь дарила ей поистине неземное наслаждение. Какое это было чудо — быть любимой таким человеком, как Стивен! Воистину это было равносильно исполнению самых заветных желаний и грез. А любить такого мужчину означало обрести близкого человека, равно великого и в большом, и в малом. Настоящий рыцарь без страха и упрека.

Маргарет всегда была красавицей, но любовь к Стивену сделала ее красоту такой яркой, такой эффектной, такой светоносной, что если бы она выходила в свет, то наверняка стала бы первой красавицей тех лет. Но светская жизнь мало ее интересовала. Ей вполне хватало общества сына и мужа. Она с увлечением делила заботы Стивена по управлению имением. Ей нравилось наблюдать за тем, как муж приобщает пасынка к фермерским делам, организует вместе с ним празднества на природе для местных жителей, молодежные пикники, спортивные соревнования и прочее — все то, что раньше полагалось делать ей как самой влиятельной и состоятельной даме графства. И все, что делали Стивен вместе с ее сыном, казалось ей верхом совершенства — столь глубокой и всеобъемлющей была ее любовь к человеку, чье имя она с гордостью носила.

Нет, она не забыла своего первого мужа. Память о нем всегда жила в ее сердце. Часто она думала, что если бы лорд Брори узнал о том, как она сейчас счастлива, то наверняка все бы понял и порадовался бы за нее. Ведь он же любил ее, а любовь, если это только настоящая любовь, бескорыстна и лишена эгоизма и ревности.

В те годы Маргарет казалось, что она никогда не состарится. И она, и Стивен словно вернулись в юность. Они были молоды не только в своих чувствах друг к другу. Они радовались с чисто юношеской непосредственностью любым мелочам. А когда они смеялись, то их смех звучал так жизнерадостно, что напоминал журчание родника, пробившегося сквозь толщу земли наверх, к свету. Иногда Стивен подхватывал Маргарет на руки и поднимал высоко вверх, словно она все еще оставалась той легкой пушинкой, какой была в семнадцать лет.

— Скажи, что любишь меня! — говорил он требовательно, держа ее на поднятых руках.

А она порой начинала артачиться, шутливо вынуждая его применять силу, чтобы добиться нужного признания. И тогда он действительно начинал угрожать ей и даже был немилосерден, пока наконец она не сдавалась и не объявляла со смехом, обхватив обеими руками его за шею:

— Да, я люблю тебя, Стивен! Я тебя обожаю, мой дорогой!

Трудно сказать, когда впервые в душу Маргарет закрался страх: такое немыслимое по человеческим меркам счастье не может длиться вечно. Скорее всего, она интуитивно почувствовала, что земля под их ногами дрогнула. И, движимая все той же интуицией, она стала проводить с мужем каждую свободную минуту. Иногда ночами она даже специально будила его, чтобы просто сказать ему что-то такое, что, по ее мнению, не могло подождать до утра. Стоило Стивену отлучиться лишь на пару часов, и она уже начинала изводить себя, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Если он где-то задерживался, она места себе не находила в тревоге: вдруг с ним что-то случилось? Она отдавала себе отчет в том, что ее страхи надуманны, что глупо вести себя так по-детски, но ничего не могла с собой поделать. Но вот он возвращался домой живым и невредимым, и она тут же корила себя за излишнюю мнительность. Почему же она так боялась?! Из-за чего так нервничала?!

Несмотря на политический кризис, разразившийся в стране после Мюнхенского сговора, война, начавшаяся в 1939 году, была для Маргарет полной неожиданностью. Она была настолько поглощена собственным счастьем, что до последнего надеялась на чудо, которое не позволит произойти катастрофе. Впрочем, она вряд ли понимала масштаб происходящих событий. А вот Стивен после объявления войны изменился — он стал мрачным и словно ушел в себя. И спустя некоторое время сообщил ей, что отправляется добровольцем на фронт. О, как она рыдала, как просила его одуматься, не бросать ее снова!

— Ты уже немолод! — уговаривала она мужа. — Для тебя и дома работы предостаточно. Подумай об имении, такое огромное хозяйство! На кого ты его оставишь? Ты же теперь фермер, занимаешься сельским хозяйством, вот и занимайся им! На войне нужно не только оружие, но и провиант.

Маргарет готова была на коленях умолять Стивена, но понимала, что все бесполезно. Она никогда не сумеет переубедить мужа поступиться собственной честью и тем, что он считает своим долгом. Армии нужны специалисты по Востоку, а Стивен был одним из лучших. Ведь он прожил на Востоке столько лет, и его знание людей, традиций и обычаев, наконец, знание местных диалектов — все это просто неоценимо! Он отправился на Восток не сразу. Несколько месяцев полковник Мелтон колесил по стране, вначале проходил подготовку на ускоренных курсах, потом уже сам готовил новобранцев к отправке на фронт. Все последние месяцы Маргарет жила в предчувствии скорой разлуки, но, как ни странно, она была счастлива. Ведь они со Стивеном все еще были вместе.

А потом он уехал, уехал неожиданно, без предупреждения, хотя еще накануне говорил о том, что, возможно, ему дадут отсрочку месяца на три. Но у одного армейского генерала возникла необходимость в консультанте такого класса, как Стивен, и он пригласил его к себе на службу советником. В транспортном самолете оказалось одно свободное место, и Стивен улетел. Все произошло так быстро, что Маргарет даже не успела осознать случившееся. Две недели спустя после его отъезда в войну вступила Япония. Маргарет успела получить от Стивена два письма, и оба были похожи на отчет о поездке в Малайзию или в Сингапур. А потом наступило долгое молчание.

Правда, в последнем письме Стивен написал жене, что отправил ей очень длинное письмо, скорее даже не письмо, а дневник. Он вел его ежедневно с тех пор, как покинул Англию. В этом письме он коснулся всего того, о чем они не успели поговорить перед его отъездом. Но Маргарет письмо не получила. Вначале пришла страшная новость о том, что Сингапур сдан. А вскоре она получила сообщение, что Стивен был ранен, попал в плен и японцы замучили его до смерти. Они сочли, что специалист-востоковед оказался в Сингапуре не случайно, а выполнял некую секретную миссию. Полковника Мелтона пытали, надеясь добиться признания в его враждебной деятельности и установить подробности его задания.

Мысль о муках, которые муж принял перед смертью, сводила Маргарет с ума. Она готова была кричать от бессильной ярости и кричала ночами напролет, потому что слез уже не было. Думал ли он о ней в те страшные часы, спрашивала она себя, хотя знала ответ. Конечно, думал! Может, это хотя бы в малой степени и помогло ему выстоять до конца, вселяя мужество и силы в истерзанное тело.

После известия о гибели Стивена ночи превратились для Маргарет в кромешный ад. И не только невыносимое горе и отчаяние были тому виной. Маргарет стала неотвязно преследовать одна мысль, вернее, вопрос, лишивший ее сна. «Встретимся ли мы когда-нибудь снова?» — спрашивала она себя в сотый, в тысячный раз и не знала ответа.

Она выросла в благонравной протестантской семье, но вопросам религии в их семье не уделялось внимания. Разумеется, родители посещали воскресные службы в местной церкви и поддерживали дружеские отношения с викарием. Они по мере своих скромных сил оказывали материальное содействие нуждам прихода, причем делали это всегда, даже будучи в самых стесненных обстоятельствах. Их дети занимались в воскресной школе, плюс загородные прогулки и пикники с мальчиками из церковного хора.

И на этом, пожалуй, все.

Религия была областью, далекой от интересов Маргарет. Правда, незадолго до конфирмации ей показалось, что она открыла для себя нечто очень-очень важное. Но ощущение божественного присутствия быстро прошло. Конфирмация была назначена на февраль, а она тогда сильно простудилась. Таинство, совершенное на фоне сильной головной боли, не затронуло душу. Обычная церемония, и только. Божественное откровение не снизошло на Маргарет, и все ее вопросы и сомнения так и остались при ней.

Впервые она ощутила потребность в молитве в юности, когда Стивен оставил ее и уехал, даже не сказав куда. Ей было всего лишь семнадцать, и горе ее было огромным, но молиться она не умела. У нее даже не было подходящих слов, в которые можно было облечь собственные переживания: страшное одиночество, тоску, горечь разлуки, отчаяние при мысли о том, что она, быть может, уже никогда больше не увидит Стивена. Однажды она зашла в небольшую деревенскую церквушку, села на одну из дальних скамеек и попыталась сосредоточиться на молитве. Ей так хотелось почувствовать милость Бога, всевидящего и всепрощающего. Но и на этот раз она ничего не почувствовала и покинула церковь растерянная и опустошенная.

Выйдя за лорда Брори, Маргарет свято блюла семейные традиции. Каждое воскресенье исправно появлялась в церкви и высиживала всю службу от начала и до конца, занимая место в первых рядах прихожан. Их с мужем венчал сам глава епархии. Епископ потом крестил и Толли. Раз в год он обязательно наведывался к ним в Грейстоунз. Маргарет щедро жертвовала на нужды церкви, занималась благотворительностью, активно участвовала в работе всевозможных комитетов и благотворительных фондов. Фактически ее участие в религиозной жизни графства было огромным, но душе ее это мало что давало.

На траурной церемонии по случаю кончины лорда Брори Маргарет безучастно простояла всю службу. Она вслушивалась в слова, произносимые с амвона, и с горечью осознавала, что они совершенно не трогают ее. И потом, когда гроб уже опустили в могилу и она подошла к краю, чтобы бросить на крышку белые лилии, ее вдруг пронзила мысль: это конец, ничего уже не будет — ничего и никогда. Разговоры о загробной жизни и раньше казались ей бессмысленными. В детстве с ней никто на подобные темы не разговаривал, а став взрослой, она сама ни с кем не заводила бесед о том, что ждет человека после смерти.

Болезнь матери и вовсе сделала неуместными разговоры о смерти в их доме. Близкие тактично избегали произносить даже само слово «смерть». С тех пор, а тем более после смерти мужа для Маргарет эта тема была запретной.

А когда они со Стивеном поженились, радость жизни была столь велика, что всякие разговоры о смерти казались кощунственными.

Но однажды Стивен вдруг сказал ей:

— К смерти я отношусь почтительно, однако считаю, что жизнь важнее смерти. По-моему, люди уделяют чересчур много внимания тому, что будет с ними после смерти.

— А как ты думаешь, что будет? — спросила Маргарет, поборов стойкое нежелание касаться подобных вопросов.

Стивен только пожал плечами:

— Какая разница, Маргарет, что будет потом!

Нам еще столько нужно успеть в этой жизни.

И больше этой темы они не касались. Получив известие о гибели мужа, Маргарет по-новому осмыслила тот короткий разговор. Неожиданно слова Стивена приобрели глубокий смысл. Из них следовало, что он не верил в загробную жизнь, а значит, и у нее нет оснований верить в ее существование. Значит, им уже никогда не свидеться вновь!

Именно эта страшная мысль о невозможности соединения со Стивеном в иной жизни, в тех заоблачных сферах, которые рисуют художники на своих картинах, изображая рай, и терзала ее ночами, когда она снова и снова обреченно повторяла себе: «Все! Это конец!» Даже когда не станет ее самой, они не соединятся вновь для жизни вечной. Это была ее боль, ее мука и трагедия. Ее постоянно преследовали мысли о том, как гниет и разлагается под землей тело Стивена. Тело, которое она так любила, которое обнимала и ласкала, которым восхищалась и наслаждалась. А что стало с его сознанием?

Куда подевались его мысли? Где его мужество, его чувство юмора, его нежность? Ничего этого больше нет? Все исчезло, сгнило вместе с его плотью? Нет ответа.

Иногда Маргарет в отчаянии стучала кулаками в стену и кричала:

— Господи! Ответь же мне!

Впервые в жизни она прочитала всю Библию, сосредоточенно вникая в смысл. Но ответов на мучившие ее вопросы не нашла. Евангельские притчи не утешили ее и никак не облегчили ее страданий.

Тогда она стала скупать книги по спиритизму, искать труды известных психологов и клириков, в которых подробно объяснялось, как обрести душевный покой и чем надо руководствоваться в процессе его обретения. Она прочитала множество статей, в которых подробно описывались различные аномальные явления, необычный опыт, приобретенный людьми, оказавшимися в экстремальной ситуации. Но все оказалось напрасным, ибо нигде не нашла она ответа на свой вопрос: «Если Стивен знал, что жизнь после смерти все же есть, то почему не поделился со мной этим знанием?!»

Уж если бы загробный мир существовал, то покойный муж нашел бы способ известить ее об этом. Неужели же Стивен, находясь сейчас в ином измерении, равнодушно взирает на ее страдания, не делая ни малейшей попытки вступить с ней в контакт, как описывают некоторые спириты? Их пространными рассказами о том, как умершие близкие нашли способ связаться с ними, полнится литература подобного рода. Нет, в такое жестокосердие Стивена она поверить не могла.

Ночами Маргарет лежала в темноте с открытыми глазами и ждала. Ждала какого-то откровения, ждала, что вот-вот Стивен возникнет перед ней и коснется ее руки, ждала, что услышит его голос, ждала, что просто почувствует его присутствие рядом. Каждая клеточка, каждый нерв ее тела был напряжен до предела, но проходила ночь, и ничего не случалось. Она заливалась слезами и плакала до тех пор, пока, обессилив от тщетного ожидания и слез, не забывалась на какое-то время коротким тяжелым сном.

Стивен не бывал в Швейцарии. Разговоры о поездке на зимние курорты заводились не раз. Но всякий раз они в конце концов решали встретить Рождество дома. Наряжалась огромная елка в бальной зале, устраивался рождественский утренник для Толли и его школьных друзей. Потом череда обедов и вечеров для слуг, работающих в имении, для арендаторов и фермеров-соседей. Работникам и слугам дарили подарки. Старикам вручали по фунту чая и по пять английских центнеров угля на зиму, детям — апельсины и конфеты. Подарки раздавал Дед Мороз.

Рождественские праздники всегда радовали Маргарет. Они были начисто лишены официальности. На таких вечерах и приемах витал дух истинной христианской любви, свидетельствовавший о том, что человечество не окончательно погрязло в грехах и любовь все еще движет миром. Религиозная составляющая этого праздника не была ни формальностью, ни данью установленным ритуалам, а трогала сердца и наполняла их любовью и состраданием.

— Давай поцелуемся под омелой! — шутливо предлагал ей Стивен, когда они в Рождественский сочельник усаживались семьей возле ярко полыхающего камина. — А то я уже забыл, как целуются, загадывая желание.

Как все это было забавно! И как весело! Зимние каникулы Толли пролетали как одно мгновение, и времени на Швейцарию так и не находилось.

— Ну зачем нам Швейцария? — всякий раз говорила Маргарет, когда вопрос о такой поездке все же возникал. — Нам ведь и дома хорошо, правда?

И Стивен соглашался с ней: да, хорошо. А вот сейчас она с грустью думала, что, наверное, ему бы понравилось в Сент-Морице.

Когда Стивен уехал, Маргарет тоже завела дневник и записывала в него все, что случалось в имении за день. Она отмечала любую мелочь: веселую шутку, забавное слово, удачную мысль, мелкое происшествие. Все фиксировалось с дотошностью хроникера, ибо все казалось ей важным и нужным, чтобы потом пересказать мужу. А после его гибели она продолжила вести дневник по инерции, ибо находила в этом занятии хоть какое-то облегчение. Временами ей даже казалось, что она просто пишет мужу очередное письмо. Письма получались длинными, сумбурными, порой бессвязными. Она писала их за закрытыми дверями спальни, и все они были адресованы человеку, который уже никогда не сможет прочитать их.

Да, Стивену наверняка понравилось бы в Швейцарии. Маргарет вспомнила, как впервые приехала в Сент-Мориц с Толли. Врачи настояли на поездке, заявив в один голос, что катары, замучившие ребенка в зимнее время, в здешнем климате обязательно пройдут. Мальчик быстро освоил горные лыжи. Ему нравился стремительный спуск, ощущение свободы, скольжение вниз как полет, когда только ветер в лицо, а вокруг такая красота!

Толли, конечно, рад снова оказаться в Сент-Морице. А вот для нее швейцарские красоты — еще один повод погрустить о том, что Стивен так и не увидел их.

«Какая жалость! — говорила себе Маргарет. — А что, если мне подняться в горы? Вдруг там, высоко в горах, я смогу услышать его? Пишут же в книгах, что духам легче спускаться на землю в разреженной атмосфере».

И тут же она спохватывалась, и наступало отрезвление. Где он, ее Стивен?

— Ах, Стивен, Стивен! — восклицала она с отчаянием, а потом напряженно замирала, вслушиваясь в безмолвие ночи. О, сколько таких ночей провела она в напрасном ожидании, зная в глубине души, что никто не придет и никто не ответит на ее зов.

От скорбных мыслей Маргарет отвлек хорошо ей знакомый звук. Кто-то горько плакал за стеной, вернее, рыдал навзрыд. Маргарет так привыкла к собственным слезам, что поначалу даже подумала, что плачет она сама, но потом поняла, что всхлипы доносятся из соседнего номера.

Она включила свет. Два часа ночи. Наверное, это плачет Джин, та девушка, с которой Толли обручился. Да, но что ей делать? Как повести себя? Сама Маргарет не любила, когда ее заставали в слезах. Ей в такие моменты не нужны были ни уговоры, ни слова утешения. Вполне возможно, и Джин не понравится ее непрошеное вторжение. Но эта девушка так юна, в сущности она совсем еще ребенок!

Маргарет поднялась с кровати, набросила на себя халат, сунула ноги в тапочки, и в эту минуту плач прекратился. Она застыла в нерешительности. Что делать? Она стала припоминать события минувшего вечера. Неожиданно для всех Толли отказался от ужина и прислал матери записку, что отправляется ужинать с друзьями. Джин сидела за столом подавленная и все время молчала, и Маргарет решила, что девушка расстроилась из-за того, что Толли уехал один, без нее. Правда, Джеральд был, как всегда, само очарование и любезность. Иными словами, ничего странного она за ужином не заметила. А многое ли она вообще замечает, подумала Маргарет.

Вечно погруженная в собственные мысли, что она видит вокруг? Вот и юная девушка, которую ей поручено опекать, брошена, можно сказать, на произвол судьбы. А ведь наверняка что-то случилось! Плач за стеной возобновился с новой силой.

Маргарет решительно направилась к двери и вошла в комнату Джин, не постучавшись. В комнате было темно, но света из окна вполне хватило, чтобы Маргарет разглядела, что девушка лежит на кровати, зарывшись лицом в подушку.

— Что случилось, милая? — спросила она, подойдя ближе.

Джин приподнялась. Она все еще была в своем вечернем платье. Зеленый шифон разметался по кровати.

— Что случилось, девочка? — повторила Маргарет. — Я могу помочь тебе?

— О, простите меня! — всхлипнула Джин. — Я разбудила вас… мне очень жаль. Но я… я так несчастна!

— Вижу! А что стряслось?

— Я… я такое натворила… ужасное! — прошептала Джин в полном отчаянии.

Глава одиннадцатая

Маргарет Мелтон включила ночник. Пока Джин, отвернувшись к стене, вытирала слезы и приводила себя в порядок, она плотно прикрыла дверь.

— Вот сейчас мы можем спокойно поговорить, — сказала она ласково.

Джин сделала попытку встать с кровати, но Маргарет остановила ее:

— Лежи, дорогая! Только накройся пледом, а не то, не дай бог, простудишься.

Джин послушно набросила на себя плед, разгладила рукой складки на платье, словно спохватившись, что может измять его, и тяжело вздохнула.

— Нет, я так не могу! — воскликнула она с чувством. — Это вы должны лежать, а я — сидеть рядом, так было бы правильно.

— Не волнуйся! Я удобно устроюсь здесь, — ответила Маргарет, пододвигая к кровати кресло.

Джин поднесла руки к глазам, вытирая последние слезинки, и отбросила со лба прядь волос.

— Мне очень неловко, что я побеспокоила вас… Я думала, что меня никто не слышит.

— Не переживай! Обычно я в это время еще не сплю. Так что никакого беспокойства ты мне не доставила. А что же до того, что правильно, а что неправильно, то скажу так. Неправильно — это когда молодая и красивая девушка чувствует себя несчастной.

Джин попыталась улыбнуться:

— Вы очень добры ко мне, миссис Мелтон.

— Боюсь, что нет. Из меня, как видишь, и компаньонка-то никудышная. Не вижу даже того, что творится под носом.

— Я вас очень хорошо понимаю!

— В самом деле? А я иногда задаюсь вопросом, есть ли на свете хоть один человек, который может понять меня. Впрочем, все ко мне очень добры и предупредительны. А сын и вовсе старается предугадать малейшее желание.

Тихий стон вырвался из груди Джин. Маргарет наклонилась к девушке и взяла ее за руку.

— Скажи, дитя мое, это из-за Толли ты так расстроилась?

Джин кивнула.

— Но я сама виновата! — поспешно сказала она, словно пытаясь защитить Толли. — Я решила проявить самостоятельность, не посоветовавшись с ним. Конечно, это было глупо! Сейчас я и сама это вижу. Но он так на меня разозлился.

А я… я не могу, когда он злится.

— Расскажи-ка мне все с самого начала!

Джин с сомнением покачала головой:

— Не могу! Это не мой секрет! Я ведь дала слово Толли! — Она снова всхлипнула. — Впрочем, какое это теперь имеет значение! Я такое устроила! — Джин замолчала, отчаянно борясь с новым приступом слез. После некоторой паузы она неуверенно сказала: — Пожалуй, я могу вам рассказать, но, не сердитесь на меня, только при одном условии…

— Я понимаю и вовсе не сержусь, — прервала ее Маргарет. — И потом, если ты мне ничего не скажешь, я пойду к Толли. Он-то уж расскажет! У него нет от меня секретов и никогда не было, даже в детстве. Но мне бы хотелось все же сначала выслушать тебя. Да и случай удобный представился, не правда ли?

Маргарет опустила руку в карман халата и извлекла оттуда портсигар.

— Если не возражаешь, я закурю, ладно? Впереди у нас целая ночь, а потому не торопись и не волнуйся.

Голос Маргарет подействовал на Джин успокаивающе, и она отмела в сторону последние сомнения. Этой женщине можно доверять! Недаром ей еще при первой встрече захотелось открыть матери Толли свою душу.

Поначалу она говорила сбивчиво, то и дело замолкала, подбирая нужные слова, чтобы рассказать о том, как она познакомилась с Толли, как он уговорил ее согласиться и помочь ему в осуществлении его плана, как она поддалась на эти уговоры, потому что и сама оказалась в схожей ситуации — ее ведь тоже бросили.

— Ты любишь этого парня? — осторожно поинтересовалась миссис Мелтон, когда Джин рассказала ей об Ангусе.

— Наверное, я его любила, — задумчиво проронила Джин. — Я имею в виду тогда, когда была дома. А теперь… Вы не поверите, но за последнюю неделю со мной столько всего произошло, что я стала совершенно другим человеком. Я не только повзрослела, но и приобрела бесценный опыт общения и сейчас могу вернее судить о людях. Да и о самой себе тоже! Я раньше и мужчин-то практически не видела, росла такой наивной простушкой, самой настоящей дурочкой! Ухаживания Ангуса мне были приятны, это правда. Наверное, мне был приятен не столько сам Ангус, сколько то, что я кому-то нравлюсь. Оказывается, меня даже можно любить. Ведь в доме тети я постоянно слышала одни упреки. Она тяготилась мной и по всякому поводу и без повода устраивала скандалы. А тут меня словно выпустили из подземелья и я впервые увидела солнце. И в моей жизни появился мужчина, который счел меня хорошенькой. Ну не чудо ли это? Ведь столько лет мне твердили, что я уродина, гадкая девчонка и что от меня всегда одни только неприятности.

— А почему тетя говорила тебе все эти ужасные вещи? — полюбопытствовала миссис Мелтон и, заметив, как сконфузилась Джин, поспешила добавить: — Впрочем, об этом мы еще успеем поговорить как-нибудь в другой раз. А пока продолжай свой рассказ.

Джин рассказала миссис Мелтон о том, как Толли повез ее к Мишелю Сорелю, как там колдовали над ее прической и лицом. Именно в доме мод Мишеля Сореля она поняла, что красива.

— Все было так удивительно, как в сказке! Я и поверить не могла, глядя на свое отражение, что это я. А потом мы приехали к вам в Грейстоунз. Вы и представить себе не можете, миссис Мелтон, что я почувствовала, оказавшись в вашем доме! Я никогда не жила среди такой роскоши и красоты. А у вас! Спать на роскошной кровати, горничная прислуживает тебе, понимать, что тебя впустили в мир, о существовании которого ты и подумать не могла даже в самых смелых мечтах.

— Пожалуй, мне и вправду трудно понять твои восторги, — улыбнулась Маргарет. — Лично для меня это всего лишь антураж, не имеющий большого значения. Не все ли равно, где жить, если ты счастлив? А когда был жив твой отец, у вас был счастливый дом?

— Д-да, то есть да! — ответила Джин не очень уверенно. — Хотя у папы был сложный характер. Да и бедны мы были, как церковные мыши. Отец очень гордился своей родословной, но на наше благополучие его родословная никак не влияла. Старый домик, убогая обстановка, вытертые до дыр ковры на полу, скромная еда. А зачастую у нас не было денег даже и на такую еду.

— А родственники? Неужели у вас нет родни?

— Только дальние. Из близких — лишь тетя. Точнее, она моя бабушка. Я приходилась ей внучатой племянницей. Все остальные — кузины и кузены, какое им дело до меня? К тому же я еще ребенком догадалась, что у отца были какие-то серьезные причины не поддерживать связь с родней. Я даже никого из них не видела.

— Бедняжка! — вздохнула миссис Мелтон.

— Но это не значит, что детство у меня было безрадостным! — воскликнула Джин. — В отцовском доме я была даже по-своему счастлива. Отец любил меня. Правда, он был сдержанным человеком и не любил всякие нежности. Да и работы в приходе у него хватало. Но все шло хорошо, пока был жив отец, а потом меня забрала к себе тетка.

Маргарет увидела, как изменилось выражение лица девушки. Оно вдруг стало отрешенным, горькие складки залегли в уголках рта, а глаза будто потускнели. Джин вспомнила первые месяцы своего сиротства, когда ей хотелось только одного — умереть.

— Не думай о прошлом, — ласково проговорила Маргарет. — С ним, слава богу, покончено. Продолжай свой рассказ.

Джин рассказала то немногое, что ей было известно о встрече Толли с Мелией уже после объявления их помолвки. Тогда же он загорелся идеей отправиться в Швейцарию. А еще она подробно описала миссис Мелтон, какой прекрасный вечер они провели в доме сестры Джеральда.

— В тот вечер Толли казался таким беззаботным, таким веселым! Все время шутил, будто бы собственное будущее его ни капельки не интересует. Но я знала, как он несчастлив, как переживает из-за разрыва с Мелией. И мне захотелось помочь ему. Именно поэтому… — Джин замолчала, а потом, набрав в грудь побольше воздуха, выпалила на одном дыхании: — Поэтому я и решила поговорить с Мелией Мелчестер минувшим вечером.

Миссис Мелтон удивленно подняла брови.

— Ты к ней ходила?

Джин обреченно кивнула:

— Толли из-за этого и разозлился на меня. Сказал, что я все испортила и теперь его план полетел ко всем чертям. Его, наверное, привело в бешенство и то, что Мелия с удовольствием рассказала ему, как унижала и оскорбляла меня. А Толли принял эти оскорбления на свой счет. Не понимаю, почему он так решил! Как бы то ни было, а он отчитал меня и уехал ужинать с друзьями. Я ждала, когда он вернется, — хотела все ему объяснить, но он даже разговаривать со мной не стал. Сказал, что не видит смысла в выяснении отношений, и ушел к себе. Теперь-то я понимаю, что подвела его. Он меня и видеть после этого не захочет…

Слезы снова потекли по лицу Джин. Она выхватила из-за спины подушку и зарылась в нее с головой. Маргарет Мелтон погасила сигарету в пепельнице и успокаивающе похлопала Джин по руке.

— Послушай, девочка! Слезами горю не поможешь! И поверь мне, уже утром все не будет казаться тебе столь мрачным. Вот увидишь, все образуется.

— Ничего не образуется! — приглушенно проговорила Джин. — Я должна уехать. Но самое ужасное, — тут слова ее стали совсем неразборчивыми, — что у меня нет денег. Мне даже не на что купить обратный билет. Придется просить Толли одолжить мне немного денег.

— Ни о чем подобном ты его просить не будешь! — резко возразила ей миссис Мелтон. — Если захочешь вернуться домой, я дам тебе денег. Но думаю, это не самый разумный шаг. Да и Толли вряд ли понравится твой отъезд.

— Он даже разговаривать со мной не захочет, — прошептала Джин. — Зачем я ему нужна? Пользы от меня теперь никакой! Я и раньше понимала это… и тогда, когда хотела устроить все наилучшим для него образом… Да, я знала, всегда знала, что рано или поздно нам придется расстаться. Но никогда не думала, что наше расставание будет таким.

— Ты еще слишком молода, дитя мое! — улыбнулась Маргарет. — И напрасно Толли привлек тебя к своей хитроумной затее. Но в этом весь Толли. Он привык действовать импульсивно, порой даже не задумываясь о последствиях. А подумать следовало бы! Ведь человека обидеть так легко. Да и вся эта история с помолвкой совсем не кажется мне такой уж забавной.

— Да, обидеть легко! — эхом повторила за ней Джин.

— Ты ведь любишь его, не так ли? — неожиданно спросила миссис Мелтон.

Джин подняла голову и уставилась на Маргарет немигающим взглядом.

— Да, я люблю его! — не стала она лукавить. — Но его вины в том нет. Он с самого начала сказал мне, что любит мисс Мелчестер. И ни разу не дал повода усомниться в своих чувствах к ней. Он был со мной предупредителен, внимателен, и только. Ваш сын вел себя как заботливый брат… или друг… Я сама в него влюбилась!

Да и как можно было не влюбиться! Ведь он такой красивый, такой замечательный!

— Да, он замечательный мальчик! — согласилась с ней миссис Мелтон. — Хотя мне и не следует так говорить, ведь он мой сын. К тому же меня очень расстроило, что он, вольно или невольно, обидел тебя.

— Но вы ведь не расскажете ему о том… о том, что я люблю его?

— Нет! Конечно нет! И тем не менее поговорить с ним я обязана. Ведь он несет за тебя ответственность. Уверена, когда он утром придет в себя, то и сам постарается все исправить. А потому повторяю еще раз: мы приехали отдыхать, вот и будем отдыхать!

— Ах, пожалуйста! Не уговаривайте его! — В голосе Джин слышалась мольба. — Я буду ему только мешать, путаться у него под ногами и все усложнять. Ведь в глубине души мисс Мелчестер тоже любит Толли. Я чувствую это! И если мы с ним расторгнем помолвку, то она обязательно вернется к нему и они поженятся.

Маргарет снова открыла портсигар.

— Не уверена, — начала она, тщательно подбирая слова, — что мне хочется, чтобы мой сын женился на Мелии.

— Но почему? — искренне удивилась Джин. — Она такая красивая!

— Это вовсе не значит, что из нее получится хорошая жена для Толли. Признаюсь тебе, Джин, в последние годы я была недостаточно внимательна к сыну. Я настолько ушла в собственное горе, что совсем забыла о том, что Толли, несмотря на его военные подвиги, только вступает в самостоятельную жизнь. В этом возрасте так легко наделать ошибок. И многие из них могут стать непоправимыми. Я должна помочь ему, направить его. Я должна сделать то, что наверняка сделал бы его отец, будь он жив.

— Думаю, Толли будет рад, — задумчиво обронила Джин.

— Рад за меня или за себя? — насмешливо поинтересовалась у нее миссис Мелтон.

— За вас обоих! — серьезно ответила девушка. — Пожалуйста, не сердитесь на меня, если я сейчас скажу что-то не так. Но мне кажется, Толли следовало бы чаще рассказывать вам о своих делах. Напрасно он старается любой ценой оградить вас от всего, что происходит вокруг. А между тем ему тоже нужно общение с вами, мне кажется, что и он тоже чувствует себя одиноким. Только не подумайте, что я вторгаюсь в вашу личную жизнь.

— Я так вовсе не думаю! А у тебя, как я посмотрю, вполне определенные взгляды на все, не так ли?

— На многое! — коротко ответила Джин и вдруг вспомнила о том необычном впечатлении, которое произвела на нее фотография Стивена Мелтона в доме на Беркли-сквер.

Некоторое время они обе молчали.

— А что ты имела в виду, когда сказала мне вчера, что фотография мужа, которая сейчас стоит в моем номере, отличается от той, что ты видела в нашем доме на Беркли-сквер? — неожиданно спросила миссис Мелтон, словно прочитав ее мысли. Пока Джин собиралась ответить, она повторила свой вопрос: — Ты же имела в виду что-то конкретное, не так ли? Ты это сказала таким тоном, что нельзя было не обратить внимания. Так что это было?

Джин колебалась, не зная, стоит ли рассказывать миссис Мелтон о тех странных ощущениях, которые она испытала, разглядывая любительскую фотографию Стивена Мелтона. Нужны ли Маргарет в ее нынешнем состоянии новые потрясения? Да и можно ли облечь в слова все то, что Джин почувствовала тогда в ее спальне?

— Та фотография в Лондоне… Она была такой живой, такой непосредственной. И невольно бросалась в глаза значительность личности запечатленного на ней человека. Мне захотелось узнать, кто этот человек. Одного взгляда на фотографию было достаточно, чтобы понять, какая это незаурядная личность.

— Стивен действительно был выдающимся человеком! — Улыбка тронула губы Маргарет. — Те, кто знали его, никогда его не забудут.

— Это должно вас радовать. Ведь так грустно для любящего сердца видеть, как со временем друзья и близкие начинают забывать ушедшего. Образ его тускнеет, слабеет острота утраты, и постепенно даже разговоры об умершем сходят на нет.

— Вот ведь мне самой это и в голову не приходило! — задумчиво воскликнула миссис Мелтон. — Впрочем, со мной никто не говорит о Стивене.

— Очень жаль!

— Да, жаль! Но это я сама вынуждаю всех забыть о Стивене. Для меня он навсегда останется живым, а вот для остальных он, пожалуй, уже превратился в тень. Ах, Джин! Какая ты молодец, что сказала мне об этом! Нельзя допустить, чтобы такое случилось! Я не должна вести себя так! Я должна говорить о Стивене, вспоминать его, заставлять и других помнить его таким, каким он был при жизни.

Джин хотелось сказать Маргарет, что ее муж жив, потому что у Бога все живы.

Но она вовремя спохватилась. Что значит «жив»? Какие веские доводы приведет она в доказательство? И вдруг она снова с какой-то пугающей ясностью почувствовала, что все ее полубезумные догадки имеют под собой почву. А что, если Стивен Мелтон жив? Случилось чудо, и ему удалось избежать смерти. Она вдруг почти физически ощутила его присутствие. Да он же здесь, рядом, мелькнула у нее безумная мысль, и она сама испугалась ее. С чего она взяла? Уж не сходит ли она с ума? И кто ей дал право вести такие откровенные разговоры с миссис Мелтон о ее муже? О человеке, которого та любила больше всего на свете? Что она сама знает о любви в ее-то возрасте?

Видно, Маргарет почувствовала, какая борьба происходит сейчас в душе девушки, потому что поднялась с кресла, давая понять, что разговор окончен.

— Не стану больше утомлять тебя, — сказала она. — Тем более всякими глупыми разговорами о себе. Сейчас — спать! И никаких больше слез! Слышишь меня? Утром я постараюсь решить все проблемы, и твои, и Толли. Ни о чем не беспокойся.

Джин откинула плед и тоже встала с кровати.

— Я постараюсь уснуть! Обещаю! Спасибо вам за вашу доброту и участие.

Она стояла рядом с миссис Мелтон, такая маленькая, такая хрупкая, на целую голову ниже ее, и с восторгом смотрела на мать Толли. И вдруг та сделала невероятное. Она наклонилась и нежно поцеловала Джин в лоб.

— Спокойной ночи, дитя мое! Признаюсь по секрету, я всегда мечтала иметь дочь.

Миссис Мелтон ушла к себе, осторожно притворив за собой дверь, а Джин осталась наедине со своими мыслями. Но после разговора с Маргарет ей стало гораздо легче, а прощальный поцелуй и вовсе растрогал ее до слез. Она поспешно разделась, нырнула под одеяло и вдруг прошептала, глядя в темноту:

— Напрасно я не рассказала ей всего. Да, напрасно!

Маргарет Мелтон не легла в постель. Она еще долго расхаживала по комнате, курила, сосредоточенно обдумывая что-то. Но наконец решение созрело, и она, стараясь не шуметь, вышла в коридор и направилась к комнате сына. Она тихонько постучала в дверь, ответа не последовало. Тогда она тронула ручку, дверь отворилась. В комнате было темно, и она машинально стала нащупывать на стене выключатель. Нашла один, включила. Вспыхнула небольшая настольная лампа на письменном столе, но света оказалось достаточно, чтобы оглядеться по сторонам.

Толли лежал на кровати и крепко спал. Одну руку он подложил себе под голову, вторая была небрежно откинута в сторону. Одеяло почти сползло с его тела, а подушка и вовсе валялась на полу. Маргарет Мелтон молча остановилась возле кровати и принялась разглядывать сына. Во сне он казался таким юным! Черты лица разгладились, по лицу разлилась умиротворенность и какая-то почти детская безмятежность. Он дышал спокойно и ровно. Так спят дети, у которых нет в жизни никаких забот.

Маргарет вспомнила, сколько ночей она стояла вот так же, любуясь сыном, когда тот был маленьким. Вспомнила о тех бессонных ночах, когда он болел и она по десяти раз за ночь бегала к нему в детскую, чтобы проверить, не спал ли жар. Как она тогда переживала, как боялась его потерять! И вот сейчас она спрашивала себя, неужели корь или ветрянка страшнее тех ран, которые нанесла сыну несчастная любовь, разбившая его сердце? И как же она, так много перестрадавшая в свое время именно из-за любви, могла быть настолько глухой к страданиям близкого человека? Собственного сына!

Маргарет инстинктивно дернулась и, чтобы не потерять равновесие, ухватилась за спинку кровати, задев нечаянно плечо Толли. Он мгновенно открыл глаза, и она увидела, как напрягся каждый мускул его тела, готового к действию.

— Все в порядке, дорогой. Это я тебя потревожила.

— Мама? А что случилось?

— Ничего не случилось. Просто мне нужно переговорить с тобой. Не возражаешь, если мы это сделаем прямо сейчас?

— Конечно! Садись рядом и устраивайся поудобнее! — Он подхватил с пола подушку и блаженно откинулся на нее. — Знаешь, мне снился наш дом в Грейстоунзе. Я даже рад, что ты меня разбудила.

— Плохой сон?

— Ужасный! Впрочем, подобные кошмары мне снятся с пугающей регулярностью. Будто я приезжаю домой, а там пусто. Ни одной живой души! И кругом — мерзость запустения. Сад разорен, деревья в парке вырублены под корень.

— Действительно страшный сон.

— Когда-нибудь он может стать вещим. Вот что страшно! Все эти налоги на недвижимость, на наследство и прочее в конце концов разорят нас окончательно. Если такое случится, то, честное слово, я умру от разрыва сердца.

— Я знаю, как ты любишь Грейстоунз, как дорожишь им. Не хочу тебя пугать, Толли, но нам и вправду стоит задуматься о сокращении расходов. И сделать это надо незамедлительно, не откладывая дело в долгий ящик.

— Знаю, мама, знаю! Я страшный мот! Швыряю деньги направо и налево, словно подгулявший моряк, сошедший на берег в увольнение, да?

— Нет, сынок! Ты немного расслабился, что и понятно. Ведь война уже окончена. Я предвидела, что тебе захочется погулять, развлечься после всего, что было. Наши адвокаты все уладили наилучшим образом и изыскали средства, позволяющие тебе эти расходы. Но, мой дорогой, праздник близится к своему завершению. И уже в ближайшее время нам придется расстаться с какой-то частью недвижимости. Либо это будет часть имения, либо дом на Берклисквер.

— Лучше дом! Давай продадим его хоть завтра!

Маргарет удивленно вскинула брови.

— Но полгода тому назад, когда мы начинали разговор на эту тему, ты был категорически против продажи дома.

— Ну да! Был. Все потому, что особняк очень нравится Мелии. Она всегда воображала себе, как станет там царствовать на правах хозяйки. Ведь этот дом построен исключительно для развлечений.

— Ты полагаешь, что Мелия может удовольствоваться нашим домом в Грейстоунз?

Толли равнодушно пожал плечами:

— Знаешь, сегодня этот вопрос даже не стоит на повестке.

— Вот как? — Маргарет немного помолчала, а потом добавила: — Толли, мне надо кое в чем перед тобой повиниться. Последнее время я вела себя по отношению к тебе как самая последняя эгоистка.

— Мама! Господь с тобой! С чего ты взяла?

— Видишь ли, после смерти Стивена я была немножко не в себе. Увы! Я отгородилась от всех вас, никого и близко не подпускала к себе, всецело сосредоточившись на собственном горе, что очень плохо. По крайней мере, сейчас я понимаю, что делала больно не только тебе, но и наносила вред памяти Стивена.

Толли сел на кровати и привлек мать к себе.

— Мамочка, что ты такое говоришь! Ты никогда не делала мне больно. Никогда! А Стивен был самым счастливым мужчиной на свете, ведь его любила такая замечательная женщина, как ты. Ты действительно несколько отдалилась от меня после того, что случилось, но это можно понять. А что заставило тебя вдруг заговорить об этом?

— Не что, а кто. Это Джин, — коротко ответила Маргарет и внимательно посмотрела на сына, словно желая проверить его реакцию на свои слова.

— Джин? — недоверчиво переспросил он.

— Да, Джин! Кстати, Толли! Не кажется ли тебе, что ты обошелся с девочкой довольно круто? Ведь она, в сущности, еще совсем ребенок.

— И что за сказочки наплел тебе этот ребенок?

— Никаких сказок. Девочка в слезах уже паковала вещи и собиралась завтра утром ни свет ни заря уехать прочь, если только раздобудет деньги на билет.

— Ну и дела! — воскликнул Толли пристыженно и добавил удрученным тоном: — Мне очень жаль, мама, что все так вышло. Я вовсе не хотел обижать ее, но она меня разозлила, это так. А все потому, что полезла туда, куда ее не просят. И подыграла Мелии на все сто. Словом, мой план побоку! А ты же знаешь, как я не люблю, когда у меня что-то срывается.

— Знаю, милый, знаю! Но ты забыл, что ты уже не на войне. А твои планы, какими бы хитроумными они ни были, могут обидеть и даже ранить человека, который тебе совсем не враг. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, мама! — вздохнул Толли. — Ты права! С Джин я повел себя по-свински. А она ведь была молодцом! Не каждая девушка рискнула бы сделать то, что сделала для меня она.

— А о последствиях ты подумал? Каково ей будет потом, когда все это закончится?

— Признаюсь, об этом я не подумал! Знаешь, самое забавное, что я даже не заметил, как Джин привлекательна, пока над ней не поработал Мишель. Но, как я понимаю, она и сама все тебе рассказала.

— Да, она мне многое рассказала.

— А ведь хороший был план, правда? — с воодушевлением воскликнул Толли. — Я бы многое отдал за то, чтобы увидеть физиономию Мелии в тот момент, когда она открывает утреннюю газету, а там — сообщение о нашей помолвке!

Блеск!

Маргарет с сомнением покачала головой:

— Сынок, когда любишь человека, никогда не станешь делать того, что может его огорчить или обидеть. Ты сумеешь принять и то, что тот, кого ты по-настоящему любишь, будет счастлив не с тобой. А собственные переживания или страдания в этом случае отступают на второй план.

Толли бросил на мать удивленный взгляд.

— Ты правда так думаешь, мама?

— Да, милый! Поверь, ради счастья Стивена я пошла бы на любые жертвы.

— Но, мамочка, вы со Стивеном — это совсем другое дело! Помню, глядя на вас, я всегда мечтал о том, чтобы и мне выпала в жизни такая любовь, как у вас. И мы с моей избранницей были бы так же безоблачно счастливы друг с другом. Но, видно, такая необыкновенная любовь суждена немногим смертным. А я — самый обычный человек, и мне нравится девушка по имени Мелия. И если в один прекрасный день она согласится стать моей женой, то, поверь мне, все у нас будет хорошо.

Из груди Маргарет вырвался глубокий вздох.

— Ах, Толли, Толли! Разве же это любовь? В ваших отношениях с Мелией нет даже намека на любовь! Да, я согласна, Мелия — очень красивая девушка. Но захочешь ли ты провести рядом с ней всю свою жизнь? Будешь ли ты чувствовать себя одиноким, когда ее не будет рядом? Станешь ли ты ухаживать за ней, если она заболеет и будет немощной? Будешь ли ты счастлив с ней, если останешься без средств к существованию и тебе придется жить в скромном домике, делать всю работу по дому и не тяготиться этим, потому что все это делается ради нее? А когда она постареет, будешь ли ты любить ее так же, как любил в молодости? И что для тебя важнее: красота Мелии или ее душа? Во всяком случае, та часть ее души, которая принадлежит тебе навеки, составляя с тобой единое целое.

Маргарет говорила с такой страстью, что, казалось, каждое ее слово звенело в воздухе. На ее глаза навернулись слезы, но вот она притянула к себе сына и обняла его. Толли растерянно молчал.

— Сынок! — продолжала с горячностью Маргарет. — Если ты не испытываешь подобных чувств и, более того, если их не испытывает Мелия, то мой тебе совет — не женись на ней! Может статься, что в один прекрасный день ты встретишь именно такую девушку и захочешь связать с ней свою жизнь, но будет поздно. Потому что ты уже будешь женат на другой.

Толли нежно поцеловал мать в щеку.

— Какая жалость, мама, что этот разговор не состоялся у нас с тобой раньше!

— Да, ты прав! И это — моя вина! Уверена, Стивен тоже был бы мной недоволен. Он был человеком долга. Помнишь, как он заботился об имении? Он вкладывал всю душу в Грейстоунз! Во все вникал, во всем доходил до самой последней мелочи. Он хотел, чтобы имение сохранилось в том неизменном виде, каким оно было при жизни твоего отца.

— Мама, а вы с отцом были счастливы? — решился спросить Толли.

— Твой отец любил меня, — ответила она. — Он любил меня не менее сильно, чем Стивен. В его жизни я была той единственной женщиной, которая могла сделать его по-настоящему счастливым. Да, в моем отношении к нему не было той страсти, которую я испытывала к Стивену, но тут его вины нет. Так уж вышло по жизни. Впрочем, мне кажется, он даже не догадывался о том, что я чего-то недодаю ему по части чувств. Вообще твой отец не был склонен к самоанализу и не любил копаться в себе. Он был вполне доволен тем, что есть, наша жизнь представлялась ему идеальной. Я даже помню, как он однажды воскликнул: «Если бы кто-нибудь предложил мне задумать желание, я бы ответил: а зачем? У меня все есть!» Но мы с тобой, Толли, мы другие. Нам нужны горизонты, мы все время стремимся к чему-то вперед и вперед. Ты был еще совсем ребенком, но уже тогда ты вечно был чем-то неудовлетворен. Какой бы интересной и захватывающей ни была игра, ты отправлялся спать с надеждой, что завтра произойдет что-то еще более интересное и более захватывающее. Вот такие мы с тобой уродились, и ничего уж тут не поделать — натуру не изменишь. А поскольку я хорошо знаю и свою натуру, и твою тоже, то скажу тебе вот что. Ты не из тех, кто привык быть на вторых ролях или довольствоваться чем-то второсортным. А потому не торопись с окончательным решением. Ты еще встретишь свою настоящую любовь, и твое сердце подскажет тебе, что это она и есть. Поверь мне, все так и будет!

Некоторое время Толли сидел неподвижно.

— Спасибо, мама! — проговорил он и вдруг улыбнулся так по-детски широко и обезоруживающе, что стал похож на подростка. — А я-то думал, что давно вырос. Оказывается, еще нет.

Маргарет ласково потрепала его по щеке.

— Ты еще так молод, сынок, у тебя просто нет жизненного опыта. Ты мне сейчас напоминаешь ребенка, который приехал домой на каникулы, но вот прошло время и нужно возвращаться в школу, а ему ужасно не хочется. И у ребенка такой потерянный, такой несчастный вид, хотя конечно же он никому и никогда не признается в своих страхах и даже слезинки не прольет.

Толли подавил тяжелый вздох:

— Мама, давай вернемся в Грейстоунз. Честное слово, я говорю искренне.

— Тебе решать! Когда скажешь, тогда и поедем. Но вначале давай соберем осколки и наведем порядок в своих душах. Да и твой план… Нельзя оставлять начатое на полпути.

— Ты имеешь в виду Мелию? — ухмыльнулся Толли.

— Вообще-то я имею в виду Джин.

— А мы ее возьмем с собой. И я обязательно найду для нее работу. Хорошую работу!

— Вот и замечательно! И постарайся быть к ней внимательным. Эта девушка непохожа на всех тех молодых женщин, с кем тебе доводилось иметь дело раньше. Она ранимое, тонко чувствующее существо.

— Впервые слышу, мамочка, чтобы ты позволила себе недоброжелательно высказаться в адрес моих приятельниц, — рассмеялся Толли.

— Но, согласись, многие из них этого вполне заслуживают. А вот Джин не такая!

— Я знаю, мама. И мне очень жаль, что вчера я был резок с ней. Обязательно утром попрошу прощения.

Маргарет Мелтон поднялась с кровати сына. Она хотела сказать что-то еще, но в последний момент передумала.

— А теперь спать! Все решения откладываем до утра. Кстати, а что ты собирался делать утром?

— Вообще-то мы с Джеральдом запланировали лыжную прогулку. По-моему, он заметно прибавил в весе, вот я и пообещал погонять его до седьмого пота. Несколько дней таких упражнений, и Джеральд, уверен, снова придет в норму. Но к чаю мы обязательно вернемся. Если мы уйдем из отеля раньше, чем встанет Джин, позаботься о ней, ладно?

— Обещаю! — ответила Маргарет.

— Но я все же постараюсь перекинуться с ней парой слов, прежде чем мы отправимся в горы. И вот еще что! Пожалуйста, мамочка, выясни в разговоре с ней, какие у нее планы на будущее. Что она хочет делать, чем заниматься. Она работала у меня в офисе машинисткой, но мне кажется, она достойна лучшего.

— Согласна с тобой целиком и полностью! — Маргарет наклонилась и поцеловала сына в лоб. — Спи, мой хороший! Спокойной ночи!

Толли крепко обнял мать и прижался к ней, как делал еще в детстве.

— Спокойной ночи, мама! И спасибо тебе за этот разговор, мы так с тобой хорошо поговорили, как в старые добрые времена. Знаешь, у меня даже на душе прояснилось! Тучи развеялись, и впереди только свет.

— Так оно и есть, мой дорогой! Ведь ночь уже подходит к концу — скоро рассвет.

Маргарет мельком взглянула на часы на прикроватной тумбочке, и Толли так и не понял, имели ли ее слова буквальный смысл, или мать намекала на нечто иное. Возле двери она замешкалась на секунду, чтобы выключить свет.

— Спокойной ночи, сынок! — снова повторила она.

— Спокойной ночи, мама. И спасибо за то, что все поняла.

— А вот за это благодари Джин! Это она раскрыла мне глаза, — ответила Маргарет и вышла, прикрыв за собой дверь.

Глава двенадцатая

Джин возвращалась из Сент-Морица на санях. Лошадки, украшенные алыми султанами, важно кивали головами под богатой упряжью, и в такт их движениям позвякивали бубенцы под дугой. Их перезвон сливался в одну веселую мелодию, наполнявшую душу Джин такой радостью, что она готова была запеть во весь голос.

Она была счастлива. Так счастлива!

Толли постучался к ней в номер рано утром.

— Можно войти? — послышался его голос за дверью.

Джин даже вздрогнула от неожиданности. Она уже давно встала и оделась, намереваясь позавтракать как можно раньше с тем, чтобы еще раз обсудить с миссис Мелтон, стоит ли ей возвращаться в Англию прямо сегодня.

Как ни странно, она отлично выспалась, а потому утром события минувшего дня уже не представлялись ей такими ужасными и непоправимыми. Наступающий день тоже не сулил никаких вселенских катастроф. Словом, жизнь продолжается. Услышав голос Толли, Джин моментально вспыхнула и пролепетала едва слышно:

— Да-да, конечно!

Толли приоткрыл дверь:

— Можно? Извини, что так рано, но мы с Джеральдом собрались в дальний лыжный поход и сейчас уходим.

— Входи же! — проговорила Джин.

— О, да ты уже при полном параде! — воскликнул удивленный Толли. — Ну тогда все в порядке! Действительно можно!

Он улыбнулся, и Джин почувствовала, как у нее отлегло от сердца. Толли совсем не был похож на себя вчерашнего. Ничего общего с рассерженным молодым человеком, который сердито отчитывал ее, словно провинившуюся школьницу. В лыжном костюме светло-серого цвета он казался еще выше и стройнее. Ярко-синий шарф, небрежно повязанный на шее, эффектно подчеркивал холодную синеву его глаз. В руках он держал вязаную лыжную шапку и теплые перчатки.

Джин замерла в нерешительности прямо посреди комнаты. Ее трясло мелкой дрожью, и она молила Бога, чтобы Толли не заметил ее состояния. Повисла короткая пауза.

— Я пришел извиниться за вчерашнее, — сказал он наконец с обезоруживающей улыбкой.

— За что? — громко спросила Джин и сама удивилась тому, насколько невозмутимым был ее голос.

— Ты прекрасно знаешь, за что! Прости меня, Джин! Я повел себя просто по-свински! Мама устроила мне хорошенькую взбучку. Словом, я пристыжен и посрамлен. Честное слово, последний раз меня так распекали в детстве, когда я дергал девчонок за косички. Мне нравилось слушать, как они визжат от страха.

— Тебе не за что извиняться. Я сама виновата, — спокойно ответила Джин. — Повела себя как наивная дурочка, вот и получила свое.

— Ты так великодушна! — улыбнулся Толли. — Но я вел себя по-свински. А потому скажи мне, что прощаешь! Иначе у меня сегодня не будет удачи ни в чем! Пойду забьюсь куда-нибудь или вскарабкаюсь на вершину самой высокой горы, где меня никто не найдет.

Он протянул руку, и Джин подала ему свою.

— Мне правда очень жаль, что все так вышло, — уже серьезно сказал Толли, беря Джин за руку, потом поднес руки девушки к губам и нежно поцеловал пальцы. Он проделал это так естественно, что Джин даже не успела смутиться и покраснеть. Толли снова бросил на нее внимательный взгляд. — Благослови тебя Бог, девочка! Присмотри за мамой, ладно? Ты ей очень нравишься. Кстати, я очень доволен ее нынешним состоянием, но об этом мы с тобой поговорим позже, когда я вернусь.

Он помахал рукой на прощание и скрылся за дверью.

Джин осталась стоять как вкопанная, не в силах поверить в случившееся. Толли больше не сердится на нее! Мир опять прекрасен и полон радости. Толли ее простил! Значит, и с возвращением в Англию можно повременить.

Джин подошла к туалетному столику и уставилась на свое отражение в зеркале. Она все еще не привыкла к тем переменам, которые произошли с ней, но и мимолетного взгляда было достаточно, чтобы понять, что в зеркале отразилась хорошенькая девушка. Конечно, с Мелией ее нельзя сравнить, но в ней есть нечто привлекательное. Вот, например, сейчас — глаза блестят, легкий румянец играет на щеках, алые губы слегка приоткрыты. Но Мелия — признанная красавица, у нее совершенная красота. И нечего себя обманывать — Толли никогда не влюбится в нее! Он не воспылает к ней страстью, не захочет сжать ее в своих объятиях, не станет осыпать ее лицо поцелуями. Что ж, ей достаточно его расположения и дружбы. Какое счастье знать, что он где-то рядом, слышать его голос, видеть его глаза, искрящиеся от смеха! Ей нужно научиться довольствоваться малым, тем, что есть. С ее стороны было бы верхом неблагодарности требовать чего-то большего.

— Я счастлива! Счастлива! Очень счастлива! — повторяла она как заклинание. — Буду жить настоящим, а о будущем подумаю потом.

Но будущее — вот оно, совсем близко. Пройдет несколько дней, и все вернется на круги своя. Ей придется уехать, и их с Толли пути разойдутся навсегда. Она останется одна. Снова одна! Правда, прежней она уже не будет! Никог да! Она вспомнила слова из недавно прочитанной книги — «любой опыт, приобретенный человеком, бесценен». Что ж, она проверит правоту этого изречения уже на себе. Насколько бесценным станет для нее опыт, приобретенный за время общения с Толли? Вполне возможно, этих эмоций и впечатлений хватит на всю ее жизнь. Воспоминания о волшебном приключении будут согревать ей душу и тогда, когда она будет жить, зная, что Толли счастлив с другой. А возможно, ее будет согревать мысль, что в памяти Толли она тоже осталась приятным воспоминанием. Разве этого мало?

Радость жизни снова вернулась к Джин. Она была полна энергии, ей хотелось петь, хотелось взлететь в небо, взмыв над скалами подобно птице. А еще ей захотелось как можно быстрее освоить все премудрости катания на горных лыжах. Какое это, должно быть, удовольствие — стремительно нестись вниз по крутому склону!

На утренних занятиях Джин старалась изо всех сил, и ее усилия были вознаграждены.

— Вы делаете успехи! — похвалил девушку тренер. — Поздравляю! С завтрашнего дня я перевожу вас в более сильную группу.

Окрыленная пусть небольшой, но победой, Джин вернулась в гостиницу и поделилась своей радостью с миссис Мелтон. Маргарет порадовалась за нее, а потом попросила съездить в Сент-Мориц и купить для нее лекарство.

— Поезжай на санях, — сказала она. — Я попрошу портье заказать тебе сани.

— На автобусе было бы дешевле, — заметила Джин.

— Не стоит экономить на отдыхе, — улыбнулась миссис Мелтон. — Излишняя прижимистость может испортить любой отдых. Обычно я строго слежу за своими тратами, Толли даже посмеивается надо мной и называет меня скрягой. Но во время отдыха я позволяю себе все, что доставляет удовольствие, не обращая внимания на расходы. Уверена, прогулка на санях тебе понравится.

— А может, отправимся вместе?

— Я бы с удовольствием! Но, к несчастью, меня ждет целая гора писем, на которые нужно незамедлительно дать ответ. Довольно унылое занятие. Потому что все письма касаются хозяйственных дел: ремонт в доме, неотложные поручения по имению и прочее. Если я не отвечу на них сегодня, то не отвечу никогда. Кстати, я чуть не забыла — тебе письмо, Джин!

— Мне? — удивилась девушка.

— Его по ошибке принесли в мой номер.

Миссис Мелтон протянула Джин письмо, и та, взглянув на обратный адрес на конверте, увидела, что оно от Ангуса. Джеральд, забирая ее вещи из пансиона, попросил хозяйку пересылать всю корреспонденцию бывшей постоялицы на адрес конторы Толли. А мисс Эмис, получив письмо, переслала его в Швейцарию.

Джин не стала открывать конверт при миссис Мелтон и положила его в свою сумочку.

— Ах да! Я же забыла про деньги! — воскликнула Маргарет. — Посмотри, пожалуйста, на туалетном столике, я там оставила сто франков. И уж коль скоро мы завели речь о деньгах, то думаю, что тебе нужны деньги на личные расходы. Я просто не понимаю, как мой сын мог быть таким невнимательным. Свои военные операции он планировал, не упуская ни одной мелочи, а тут начисто забыл о том, что трудно чувствовать себя счастливым с пустым кошельком. Особенно если ты женщина. — Нет-нет! — горячо воскликнула Джин. — Никаких денег я у вас не возьму! Вы и Толли уже столько сделали для меня! Это я поступила глупо — пустилась в это приключение практически без денег. Вот поэтому я и должна быть экономной.

— Спорить я с тобой не стану, но скажу, что на твоем месте я бы не возражала против помощи со стороны. А потому возьми на личные расходы двести пятьдесят швейцарских франков. Если ты истратишь не все деньги, то дома сможешь обменять на фунты стерлингов. Когда-нибудь, когда почувствуешь себя по-настоящему богатой женщиной, вернешь мне долг. Хотя я бы предпочла, чтобы мы обе о нем забыли. К тому же ты ведь обручена с Толли. Будь ваша помолвка не фиктивной, я непременно бы сделала будущей невестке дорогой подарок. И ты должна была бы принять его. Так вот сейчас я хочу сделать скромное подношение не избраннице сына, а просто славной девушке, которая мне очень нравится. Надеюсь, взаимно!

— Спасибо! Большое спасибо! — растроганно промолвила Джин, не в силах сказать «нет» после таких сердечных и добрых слов миссис Мелтон. — Как бы я хотела сделать что-то приятное для вас!

— Ты и так уже многое сделала для меня! Но об этом в другой раз! А теперь отправляйся и смотри не опоздай к ланчу!

Как и предполагала Маргарет, Джин была в полном восторге от поездки. Сани плавно скользили по склонам гор, открывая взору прекрасные альпийские пейзажи. Огромное озеро, покрытое зеркальным льдом, деревянные шале, разбросанные высоко в горах, чуть ниже — большие гостиницы, и рядом обязательно каток, на котором конькобежцы и фигуристы в красивых спортивных костюмах скользят по льду под звуки музыки, льющейся из громкоговорителя. В самом городке — масса маленьких магазинчиков и лавок, в которых продаются местные деликатесы, сувениры, знаменитые швейцарские часы, спортивное снаряжение и аксессуары, красивая обувь.

В аптеке она купила лекарство, а потом прогулялась по городу и купила букет цветов для Маргарет. Она еще никогда в жизни не тратила столько денег на подарок. Да и кому ей было делать подарки! С радостным удивлением Джин открыла для себя, что покупать и дарить подарки приятнее, чем получать их самой.

И только на обратном пути Джин извлекла из сумочки конверт с письмом Ангуса и вскрыла его. Она намеренно отложила чтение письма на потом — не хотела портить поездку. Письмо оказалось небольшим. Скорее это было не письмо, а записка.

Дорогая Джин! Я был крайне удивлен, получив твою телеграмму. Почти одновременно пришли и газеты, подтвердившие новость. Надеюсь, ты будешь счастлива. Мы с Элизабет планируем сыграть свадьбу в следующем месяце. Твой Ангус.

Джин еще раз перечитала письмо и вдруг, неожиданно для себя самой, рассмеялась. То был смех счастливого человека, обретшего свободу. Она разорвала письмо на мелкие кусочки и швырнула их за спину. Ветер подхватил обрывки и унес прочь.

Письмо Ангуса, а вернее, ее собственная реакция на него окончательно убедила Джин, что ее чувство к нему было девичьей фантазией. Она не почувствовала ни сожаления, ни уколов ревности, прочитав его. Образ Ангуса уже успел настолько потускнеть в ее памяти, что она с трудом вспомнила, как он выглядит. Неужели она всерьез собиралась выйти замуж за человека, которого так быстро забыла?!

— Просто я тогда была совсем глупая! — прошептала она.

На фоне тех невероятных событий, которые случились в ее жизни за последнее время, Ангус действительно затерялся, став частью прошлого, с которым она распрощалась без сожаления. Впрочем, мысленно Джин пожелала ему счастья с Элизабет. Наверняка из него получится образцовый муж. Будет хранить верность жене и выверять каждый свой шаг. Вот только получится ли из мисс Росс хорошая жена? Но как бы ни сложилась в будущем их супружеская жизнь, это уже не ее дело. Она же теперь свободна! С Ангусом покончено! Покончено с серым, унылым существованием, которое она влачила в доме тетки, это тоже ушло в прошлое. А в настоящем… а в настоящем есть Толли, и он ее простил. А еще есть нежное прикосновение его губ к ее пальцам.

Она почувствовала, что задыхается от нахлынувшего на нее счастья. Как же она его любит! И как же трудно, а с каждым днем все труднее вести себя так, чтобы он ни о чем не догадался. А она при одном только взгляде на Толли готова потерять голову. Джин оглянулась. Белоснежные вершины гор сверкали под лучами солнца на фоне небесной лазури. Какая красота! Джин казалось, что она может обнять весь мир и излить на него всю свою любовь. Кем она была раньше без любви, да и была ли она вообще?

Джин с удивлением увидела, что сани уже примчали ее обратно к гостинице. «Надо же как быстро!» — подумала она, отбрасывая в сторону меховой полог. Швейцар помог ей выбраться из саней.

— С вас шесть франков, моя госпожа! — сказал кучер, и она не задумываясь вручила ему все десять. Такая великолепная поездка!

— Благодарю вас! Благодарю! — Мужчина рассыпался в благодарностях, почтительно поклонившись. — Удачи вам, моя госпожа! И большого счастья!

Джин взволновали эти искренние пожелания, в них ей слышалось обещание новой, счастливой жизни. В таком приподнятом настроении она и вошла в номер миссис Мелтон. Ее комната была залита солнцем, окна были распахнуты настежь. Сама Маргарет, сидевшая в кресле возле окна, задумчиво смотрела на горную долину.

— Ты уже вернулась? — удивилась она и взглянула на часы. — Пять минут первого, а я еще не закончила с письмами! А кому предназначен этот дивный букет?

— Конечно, вам, миссис Мелтон! — И Джин вручила цветы Маргарет. — Письма могут и подождать! Сегодня такой чудесный день, столько солнца! Пойдемте лучше на улицу, ведь завтра солнца может и не быть!

— Спасибо за цветы! — проговорила миссис Мелтон. Она была явно тронута. — Но сначала ланч, ты, наверное, успела проголодаться. А потом мы прогуляемся.

— Чудесно! — обрадовалась Джин. — Я только на одну минутку загляну к себе — сниму пальто.

Вернувшись в номер миссис Мелтон, Джин застала ее на балконе.

— Ты абсолютно права, моя милая! — обернулась к ней Маргарет. — Письма могут подождать, а вот солнце ждать не будет. Решено! Мы устроим себе увеселительную прогулку! Рискнем и отправимся в самый высокогорный клуб в Альпах. Он называется «Корвелия». Надеюсь, они не забыли, что я все еще числюсь членом «Корвелии».

— Мы отправимся туда на фуникулере?

Маргарет кивнула.

— Ой, как здорово! — восхитилась Джин. — Мне так хочется проехаться на фуникулере! И вообще мне хочется все увидеть! Ведь я вряд ли когда еще попаду в здешние места. Значит, надо собрать как можно больше воспоминаний на будущее.

Маргарет с улыбкой посмотрела на девушку.

— Забавная ты девочка! — умилилась она ее простодушной радости. — Впрочем, это очень правильная жизненная философия. Живи полной жизнью каждую отпущенную тебе минуту, и тогда в старости не будет повода жалеть об упущенных возможностях.

Голос Маргарет дрогнул. Чтобы не дать ей снова уйти в воспоминания, Джин поспешно сказала:

— Тогда скорее вниз! Чем быстрее мы покончим с ланчем, тем больше у нас останется времени для нашего похода до заката солнца.

— Пошли! — улыбнулась ей Маргарет, покоренная ее энтузиазмом.

— Пожалуйста, сегодня ланч только на двоих! — сказала Маргарет подошедшему к ним официанту, усаживаясь за столик возле окна.

Официант принес поднос, уставленный разнообразными закусками, и каждая являла собой настоящий шедевр кулинарного искусства. Джин даже растерялась от такого изобилия, не зная, с чего начать.

Она уже приступила к еде, когда Маргарет взяла со стола карточку с напечатанным на ней текстом. Пробежав ее глазами, она сказала Джин:

— Сегодня вечером нас ждет еще одно удовольствие! Будет петь Пейшенс Плауден. Тебе известно ее имя?

— Пейшенс… кто? — переспросила Джин. Вилка выпала из ее рук, громко звякнув о тарелку.

— Пейшенс Плауден, — повторила Маргарет и озабоченно спросила: — С тобой все в порядке, дорогая? Тебе нехорошо?

— Все в порядке, — с трудом выговорила Джин. Она стала белой как мел, глаза словно закрыла пелена.

— Да ты сейчас лишишься чувств! — испугалась Маргарет. — Идем быстрее на свежий воздух!

— Нет-нет! Со мной все в полном порядке! Можно попросить воды?

Маргарет знаком подозвала официанта, и тот принес воду. Джин жадно осушила весь стакан, и через пару минут лицо ее слегка порозовело. Но Маргарет заметила, как дрожат у бедняжки руки.

— Съешь что-нибудь! — участливо предложила она. — А потом расскажешь мне, что тебя так сильно расстроило.

— Даже не знаю, с чего… начать, — нерешительно проговорила Джин.

— А я тебе помогу! Это ведь имя Пейшенс Плауден тебя так впечатлило, да?

Джин кивнула.

— Ты ее знаешь?

Джин снова глотнула воды.

— Она моя мать!

Некоторое время Маргарет озадаченно смотрела на Джин и молчала, а потом произнесла:

— Если не хочешь, можешь ничего не говорить.

— Но я хочу!

— Я со вниманием выслушаю тебя, но прежде доставь мне удовольствие и съешь хоть что-нибудь.

Джин послушно взяла в руку вилку, хотя аппетит у нее пропал. Как ни странно, начав есть, она почувствовала, как спадает напряжение.

— Это точно она? Ошибки быть не может? — спросила Джин, справившись с волнением.

— Никакой ошибки! Пейшенс Плауден — слишком известная личность!

— Правда?

— Конечно! До войны она считалась одной из лучших наших певиц. Война застала ее во Франции. Она вынуждена была уйти в подполье. Ты понимаешь, что это значит?

— То есть она сражалась в рядах Сопротивления?

— Именно! Плауден — настоящая героиня. Гестаповцам удалось схватить ее. Плауден пытали, потом отправили в концлагерь. Это случилось незадолго до окончания войны. Певицу вместе с другими заключенными освободили союзники, но здоровье ее серьезно пошатнулось после пережитых испытаний. Врачи порекомендовали ей подлечиться в Швейцарии. Насколько мне известно, после войны Пейшенс Плауден нигде не выступала с концертами. Сегодня она впервые принимает участие в гала-концерте после долгого перерыва, все вырученные от него средства пойдут на помощь детям, больным туберкулезом. Дети проходят курс лечения в клинике в Давосе.

Джин слушала Маргарет с широко раскрытыми глазами.

— А я и не знала, что… что она такая.

— Тогда расскажи мне, что известно тебе.

— Совсем немного! Я ведь ее не помню! Мама оставила отца, когда мне было четыре года. Я думала, что она умерла. Я сама так решила, потому что отец никогда не упоминал ее имени в моем присутствии. А потом, когда я после смерти отца стала жить у тети, начались постоянные разговоры о том, что у меня плохая наследственность и все такое. Вначале я даже не понимала, о чем говорит тетя, но когда я стала старше, то решила, что моя мать, наверное, совершила что-то ужасное. Я подозревала ее во всех смертных грехах. После смерти тети я обнаружила в ее бумагах газетные вырезки и письмо. Письмо было адресовано отцу. Скорее всего, тетя забрала его вместе с другими бумагами из нашего дома, когда папа умер. В нем было всего несколько строк. Я поняла, что моя мать была несчастлива с отцом и решила расстаться с ним. И когда ей предложили выступать на сцене, она приняла предложение. Она утверждала, что отец никогда не любил ее, а она не могла с ним жить без любви. Я… я решила, что мать уехала из дома с каким-то мужчиной.

— Но ведь в письме об этом не говорилось ни слова?

— Нет! — покачала головой Джин. — Но тетя была убеждена, что именно так все и было. Она постоянно делала подобные намеки.

— А газетные вырезки?

— Их было две. На одной — фотография матери, я узнала ее — у нас в доме хранились любительские снимки, сделанные, когда я была совсем маленькой. Внизу была подпись: «Мисс Пейшенс Плауден примет участие в открытии сезона в Театре оперетты в Лидсе в следующий четверг». Во второй вырезке было сообщение о гала-концерте в Бредфорде. Имя матери фигурировало среди наиболее известных исполнителей.

— Наверное, обе вырезки относились к самому началу ее сценической карьеры.

— Скорее всего, на них не были указаны даты.

— И что же? Ты, видимо, насочиняла нечто ужасное о собственной матери?

— Боюсь, что так. А что хорошего может прийти в голову, когда постоянно слышишь о том, какое тебя ждет будущее с такой дурной наследственностью? Ведь для тети сцена была пострашнее ада. Да и не могла она простить матери то, как она обошлась с отцом, бросив его с ребенком.

— Пожалуй, твоя мать действительно поступила жестоко прежде всего по отношению к тебе, — вынуждена была признать Маргарет.

— Но наш дом, если честно, очень уж смахивал на тюрьму, атмосфера была просто удушающей!

— Тогда ты, наверное, можешь понять ее.

— Пожалуй! Сегодня мне это сделать проще, чем три недели тому назад. Что я раньше знала о жизни? И в людях я совсем не разбиралась, я и не думала, что на свете есть такие сердечные и добрые люди, как вы и Толли.

— Ты бы хотела увидеться с матерью?

— О нет! Что вы! — воскликнула Джин. — Быть может, когда-нибудь! А сегодня я бы хотела просто посмотреть на нее издалека.

— Тогда у меня есть предложение. Но вначале давай закончим с едой!

— Какое предложение?

— Ешь!

После ланча миссис Мелтон и Джин направились в гостиную. Маргарет сразу прошла в самый дальний конец комнаты.

— Кофе будем пить здесь! — тоном, не терпящим возражений, сказала она.

В огромной гостиной было многолюдно. Одни постояльцы гостиницы зашли сюда после ланча, другие заглянули перед тем, как отправиться в ресторан, чтобы побаловать себя аперитивом. Были здесь и семейные пары с детьми. Дети, шумные, раскрасневшиеся от мороза и лыжных прогулок, привносили в чопорную атмосферу оживление и непосредственность. Пожалуй, самой заметной из присутствующих была импозантная дама, сидящая в большом кресле возле камина. Перед ней дымилась чашечка кофе. Дама курила сигарету, вставленную в длинный черный мундштук.

Женщина была худа, почти костлява, темные волосы уже тронула седина. И все же в ее внешности было что-то такое, что невольно притягивало к ней взгляд, выделяло ее из толпы. Строгое элегантное платье безошибочно выдавало руку парижского кутюрье, на одном из пальцев правой руки — перстень с огромным бриллиантом. Всякий раз, когда солнечный луч попадал на камень, он вспыхивал снопами разноцветных искр.

Какое-то время Маргарет Мелтон молча наблюдала за женщиной, а потом наклонилась к Джин:

— Видишь вон ту женщину?

— Какую?

— Ту, которая сидит возле камина и курит.

— Вижу!

— Это Пейшенс Плауден.

Джин судорожно впилась пальцами в чашку, которую держала в руке. Она молча смотрела на женщину, а потом сказала:

— У нее очень болезненный вид.

— Так оно и есть! Я знаю это, потому что горничная, которая убирается у меня в номере, а я ее помню с тех пор, как бывала здесь раньше, помогает твоей матери по хозяйству, убирается у нее в домике, который находится высоко в горах. Но мисс Плауден довольно часто останавливается и в этой гостинице, когда приезжает в Сент-Мориц на лечебные процедуры или за покупками. Здешний персонал ее просто обожает, и это понятно, она очаровательная женщина.

Я тоже знавала ее когда-то.

— Вы ее знаете?! — Джин перевела изумленный взгляд на миссис Мелтон.

— Не близко, но знакома. Мы с отцом Толли познакомились с ней на одном приеме в нашем посольстве в Париже. Мисс Плауден пела в тот вечер и была чудо как хороша! Она находилась тогда в самом расцвете своей карьеры, была еще молода и очень красива. Грустно видеть ее такой изможденной и постаревшей. Видно, ей пришлось много страдать. Но, возможно, сама она считает, что ее страдания заслуженны… Хочешь, я вас познакомлю? — спросила Маргарет Мелтон у Джин после короткой паузы.

— Не знаю! — Джин нервно сжала пальцы. — Сама не знаю, что мне делать.

— Трусишь, да? — улыбнулась миссис Мелтон.

— Наверное!

— А может, все-таки отважишься? Забудь обиду, забудь все, что накопилось у тебя на сердце по отношению к ней. Поговори с ней, а потом уж решай, как быть дальше.

— Возможно, вы правы, — едва слышно проговорила Джин и тут же вскинула голову, словно готовясь к схватке с невидимым врагом.

Маргарет Мелтон встала:

— Иди за мной. Поверь, ты ни о чем не пожалеешь!

Она легко поднялась и направилась к камину. Пейшенс Плауден подняла глаза при ее приближении.

— Помните ли вы меня, мисс Плауден? — обратилась к ней Маргарет.

— О, конечно! Леди Брори, не так ли? Я отлично помню вас и тот прием в посольстве!

Это был незабываемый вечер! Ах, сколько воды утекло с тех пор! Присаживайтесь рядом и давайте вместе вспомним прошлое! Я столько потеряла в своей жизни, но, слава богу, память еще при мне!

Мисс Плауден пожала протянутую руку, блеснул перстень, и снова сноп разноцветных искр рассыпался вокруг. Маргарет слегка отступила, чтобы собеседница заметила ее спутницу.

— О! — с улыбкой глянула та на девушку. — А это…

— А это — моя юная приятельница, которую я хочу вам представить. Ее зовут Джин Маклейд.

Глава тринадцатая

Повисло неловкое молчание, которое нарушила Пейшенс Плауден.

— Джин Маклейд из… — начала она нерешительно.

— Из Глендейла, — подсказала ей Джин, и собственный голос показался ей чужим.

Они опять замолчали, но на сей раз молчание было исполнено особого смысла. Наконец Пейшенс Плауден обреченно взмахнула рукой, вложив в этот жест все обуревавшие ее чувства.

— Ах вот как! Ты знаешь, кто я?

Джин лишь кивнула. При всем желании она не могла выдавить из себя ни звука.

Маргарет повернулась, чтобы уйти, но девушка отчаянно вцепилась в ее руку. Так маленькие дети цепляются за мать, когда боятся чего-то или не хотят оставаться одни.

Миссис Мелтон ободряюще улыбнулась Джин.

— Давайте-ка мы сядем, — предложила она негромко. — Понимаю, какой это шок для вас обеих.

Она обняла Джин за плечи и почти силой усадила в свободное кресло и сама села рядом. Все трое молчали. Первой заговорила Маргарет:

— Понимаю, как это все непросто, момент действительно драматичный. То, о чем с такой легкостью пишут в дамских романах, в реальной жизни выглядит иначе. В такой ситуации вряд ли можно обойтись светским разговором.

Мисс Плауден бросила на нее благодарный взгляд:

— Вы правы! Нелегко встретиться с собственной дочерью после… О боже! Сколько же это лет прошло? После пятнадцати лет…

Джин продолжала держать Маргарет за руку, и по ее бледному лицу было видно, что она еще не пришла в себя.

— Да, пятнадцать лет — немалый срок! — согласилась с певицей миссис Мелтон, пытаясь выиграть еще немного времени. — За эти годы у Джин уже успел сформироваться определенный образ матери, и он существенно отличается, если судить по ее рассказам, от тех впечатлений, которые сложились о вас у меня.

— Могу себе представить! — усмехнулась Пейшенс Плауден. — Воображаю, какие сказки тебе наплели обо мне в Глендейле! — обратилась она к дочери.

— О, это не так! Мне никто и никогда не рассказывал о вас! — возразила ей Джин. Казалось, еще немного, плотину прорвет, и тогда ее уже не остановишь.

— Никогда? То есть они вообще не говорили с тобой обо мне?

— Нет! Я думала, что вас нет в живых.

— Что ж, наверное, это даже лучше. Для тебя я и в самом деле давно умерла.

— Почему лучше? — дрожащим голосом проговорила Джин. — А вы знаете, что такое жить целых пятнадцать лет так, как жила я?

Маргарет тихонько высвободила свою руку и положила руку Джин на колени мисс Плауден.

— Пожалуй, я оставлю вас. Вам сейчас лучше поговорить без свидетелей, — сказала она тихо. — А ты, Джин, расскажи матери о себе, о своем детстве все то, что недавно рассказывала мне. Она должна это знать, в конце концов, это ее право.

— Боюсь, что у меня уже давно нет никаких прав по отношению к дочери, — проговорила певица с горечью. — Я оказалась плохой матерью, уверена, что и Джин так думает.

— Ну, это как вы обе решите после того, как поговорите друг с другом, — ответила миссис Мелтон примирительно. — В любом случае всегда полезнее знать правду, как бы горька она ни была. Только тогда мы можем составить верное суждение как о человеке, так и обо всех обстоятельствах его жизни. Все, я ухожу!

Она удалилась, а Джин осталась сидеть и подавленно молчала, не зная, как и с чего начать разговор. Пожалуй, схожие чувства — потрясение, смятение, смущение — обуревали и Пейшенс Плауден. Но вот девушка наконец прервала молчание и задала свой первый вопрос:

— Вы не рады нашей встрече?

— Не рада? Что ты! Конечно же рада! Я очень рада! Поверь, я думала о тебе все эти годы. Понимаю, это звучит не очень убедительно. Я даже не представляла, как ты жила. После того как я ушла от твоего отца, я была уверена, что он никогда и ни под каким предлогом не разрешит мне видеться с тобой или тем более участвовать в твоем воспитании.

— Да, это правда, — согласилась с ней Джин. — Но прежде чем я расскажу вам о том, что это было за воспитание, расскажите о себе. Почему вы уехали? Почему тетушка Мэгги до самой смерти скрывала от меня, что вы живы?

— Значит, Мэгги умерла? — воскликнула мисс Плауден без тени сочувствия. — Жестокая и злая женщина! Настоящий тиран в юбке! Если бы не она, то, возможно, я бы и не ушла от мужа.

— После смерти отца я жила у нее, — сказала Джин.

И вдруг ей остро захотелось выплеснуть все то, что она пережила за годы разлуки с матерью: унижения, детские обиды, незаслуженные наказания, постоянный страх, оскорбления и порицания — все то, о чем она недавно рассказывала Маргарет. Но теперь перед ней сидел близкий человек, ее мать. Она должна понять, что́ пережила ее дочь. Ведь она сама когда-то жила в таких же условиях, она знала ее тетку, знала, в какой ад может та превратить жизнь ребенка. Еще минуту назад она хотела выслушать исповедь матери, и вот ее уже неудержимо понесло саму. Плотину прорвало, и все ее страдания и душевные раны облеклись в слова, и слова полились из нее неудержимым потоком.

Джин рассказывала и одновременно чувствовала, как вымывается из ее души тяжкий груз воспоминаний о несчастливом детстве, словно чья-то неведомая рука вдруг чудодейственным образом залечивала все шрамы и рубцы, оставшиеся на сердце. Мать слушала ее не перебивая, напряженно подавшись вперед, сцепив пальцы и не отводя взгляда от дочери. Чем дальше, тем печальнее становилось ее лицо, черты его еще больше заострились, и оно стало мертвенно-бледным.

— Бедное дитя! — шептала она, не делая ни малейшей попытки прервать дочь, остановить водопад ее горьких излияний. И лишь когда Джин заговорила о том периоде своей жизни, который наступил после смерти тети, когда она решила уехать в Лондон на поиски работы, ее голос зазвучал ровнее. Но вот она споткнулась и замолчала, словно у нее уже больше не было сил говорить. Она в изнеможении закрыла лицо руками.

Пока она говорила, гостиная продолжала жить своей жизнью. Входили и выходили люди, официанты разносили кофе, посыльные передавали постояльцам гостиницы почту. Но Джин и мисс Плауден не замечали того, что творится вокруг. Они словно очутились одни на необитаемом острове: два человека, чья встреча могла стать для каждой из них трагичной и по житейским меркам не сулила ничего хорошего. Но, как оказалось, обе они были связаны друг с другом такими крепкими незримыми нитями, что их не смогли разорвать ни время, ни те обстоятельства, которые вынудили мать и дочь жить в разлуке.

Когда Джин окончила свою горькую исповедь, Пейшенс хотелось схватить ее и прижать к себе, укрыть от бед и испытаний, но порыв так и остался порывом. Она лишь устало откинулась на спинку кресла. А когда заговорила, то голос ее дрожал, а на глазах выступили слезы.

— Сейчас моя очередь исповедоваться перед тобой. Я постараюсь быть такой же откровенной и честной по отношению к самой себе. Потому что только предельно откровенный разговор поможет нам понять друг друга. И кто знает, быть может, ты не только поймешь меня, но и найдешь возможным когда-нибудь простить. Итак, вот моя история!

Я познакомилась с твоим отцом, когда мне было всего лишь восемнадцать лет. Я жила с родителями в Девоншире. Все мои родственники были уроженцами тех мест, хотя наши предки, гугеноты, когда-то давным-давно бежали из Франции в Англию, спасаясь от преследований. Вот почему Франция так много значила и значит для меня, особенно в последние десять лет. Воистину она стала моей второй родиной. Кстати, и по характеру я ощущаю себя больше француженкой, чем англичанкой. В молодости я была очень веселой и импульсивной девушкой, к тому же кокетливой и даже немного легкомысленной.

Как известно, противоположности сходятся. Вот так случилось и у нас с твоим отцом. Однажды осенью он приехал к нам в деревню погостить к своим родственникам и задержался у них на целых три недели. Его родственников я знала с детства, поскольку мои родители дружили с ними. Вскоре мы познакомились и даже стали встречаться. Твой отец был в те годы очень привлекательным молодым человеком. Высокий, красивый, всегда подчеркнуто строгий, он даже внушал мне некий благоговейный трепет и страх. Его холодная сдержанность и строгие пуританские взгляды на жизнь казались мне чем-то очень необычным, волновали и даже возбуждали меня. Я никогда не встречала мужчины, похожего на него. Словом, он мне понравился, а я понравилась ему. И уже спустя две недели после нашего знакомства мы объявили о своей помолвке. Родители просили, умоляли меня не торопить события и все хорошенько обдумать, но я со всей своенравностью молодости не прислушалась к их просьбам и настояла на своем. Мы не стали тянуть со свадьбой и почти сразу же после помолвки поженились и вместе уехали в Глендейл. Трудно описать словами, какая жизнь ожидала меня в доме мужа. И сейчас, с высоты прожитых лет, при всем моем опыте общения с людьми я отказываюсь понимать твоего отца. Наверное, он по-своему любил меня, но, будучи пуританином до мозга костей, считал свою любовь проявлением слабости и всячески выкорчевывал из своей души малейшие проявления нежности по отношению ко мне. Видно, свои желания он находил глубоко порочными, а потому ненавидел меня даже тогда, когда желал. А еще ему претили мои веселость и жизнерадостность, и он вознамерился сделать из меня такую же безупречно скучную особу, какой была его драгоценная тетушка. Жизнь в доме мужа превратилась для меня в невыносимую пытку, потому что я росла в атмосфере любви и ласки. Даже сегодня, спустя столько лет, я вспоминаю о своем замужестве с дрожью. Каждый день я плакала, потому что твой отец постоянно поучал и критиковал меня сама не знаю за что. Наверное, за то, что, вольно или невольно, я вызывала в нем желание и будила страсть. В его глазах я была порочной соблазнительницей, а поскольку он не мог устоять перед зовом плоти, то изводил и себя, и меня всевозможными наказаниями за проявленную слабость и приверженность к порочным наслаждениям. Нет нужды говорить, что уже через год он полностью сломал меня. Конечно, будь я старше или имей хоть какой-то житейский опыт, я бы в подобных обстоятельствах повела себя иначе. А так я лишь покорно терпела его издевательства, изредка позволяя себе взбунтоваться против такого обращения. Но мой бунт оборачивался лишь новыми карами, которые сыпались на мою голову как из рога изобилия. Родительский дом был далеко, своих денег, чтобы вернуться туда, у меня не было. Да и собственная гордость не позволила бы мне открыто признаться родителям, что, выйдя замуж за этого человека, я совершила страшную ошибку. Ведь я же выходила замуж по любви!

Мы с твоим отцом были женаты четыре года, когда я поняла, что жду ребенка. Я страшно обрадовалась, ибо искренне надеялась, что рождение ребенка изменит твоего отца и он станет мягче, в нем появится нежность по отношению ко мне и к младенцу. И действительно, во время беременности муж был заботлив и внимателен ко мне, но, когда ты появилась на свет, появилось и новое осложнение в лице известной тебе тети Мэгги. Тетка имела колоссальное влияние на твоего отца. На тот момент она была единственной из оставшихся в живых родственников, с кем он поддерживал отношения. К тому же и жила она рядом, а потому что ни день бывала у нас. Постоянная, хоть и не очень желанная гостья. И само собой, она везде совала свой нос, откровенно вмешивалась в дела прихода. А уж про нашу жизнь с отцом и говорить не приходится. Я ее никогда не любила, она меня тоже терпеть не могла, а после твоего рождения и вовсе воспылала ко мне лютой ненавистью. Вбила себе в голову, что девочку с раннего детства нужно приучать к строгости, иначе она вырастет такой же вертихвосткой, как и ее мать. Тетка вечно жаловалась твоему отцу на то, что я тебя балую, что я плохая мать и неумеха во всем. Постоянно давала мне понять, какая я глупая, несообразительная, несобранная, а, дескать, со временем все эти качества унаследуешь от меня и ты. Пожалуй, именно тетка повинна в том, что у твоего отца постепенно портился характер — он стал деспотичным и нетерпимым. А она еще и науськивала его на меня при каждом удобном случае. Словом, она объявила мне войну не на жизнь, а на смерть.

И моя жизнь превратилась в кромешный ад. Но однажды в нее вдруг пробился луч надежды. Помню, в ту зиму у меня была тяжелая ангина, и в конце концов мне стало так плохо, что местный врач настоятельно потребовал, чтобы я съездила в город и проконсультировалась там со специалистом. Разумеется, и твой отец, и его тетя встретили это предложение в штыки, но все же отпустили меня на консультацию.

Врач осмотрел мое горло и воскликнул:

«Никогда не видел таких замечательных голосовых связок! Вы поете?»

«Очень редко», — честно призналась я.

«Но вам хочется петь?»

«Да, когда я счастлива. Но это любительское пение, я не училась петь».

«По-видимому, вы нечасто чувствуете себя счастливой», — констатировал врач, проявив завидную проницательность.

Я промолчала. Самолюбие не позволило мне признаться постороннему человеку, в каком кошмаре я живу. Он пригласил меня в соседнюю комнату, сел к роялю и взял аккорд.

«Спойте мне что-нибудь!» — попросил он.

Я запела, но мне было очень неловко, я страшно стеснялась, да и горло после ангины еще болело. Он буквально заставил меня пропеть гаммы, потом взял ноты, лежавшие на крышке рояля, пролистал их, нашел какой-то популярный мотивчик, который знали все, кроме меня, и попросил исполнить песенку. Я услышала эту мелодию впервые, к тому же и слов я не знала, словом, пропела ее, постоянно спотыкаясь и запинаясь. Как только у него хватило терпения слушать такое, с позволения сказать, пение! Потом доктор отвернулся от рояля и посмотрел на меня в упор.

«Вот что я вам скажу, милая дама! У вас прекрасные вокальные данные, и если за ваш голос возьмется опытный педагог, то вас ждет большое будущее».

«Никакого будущего!» — сказала я, как отрезала.

«Почему нет?» — искренне удивился врач.

«Потому что я — жена приходского священника. Мне полагается петь только псалмы в местной церкви».

«Полагается? — повторил он за мной. — Кто это вам сказал, хотел бы я знать?! Коль вы такая набожная дама, то наверняка хорошо знаете Библию. А там сказано, что нельзя зарывать талант в землю. У вас же, миссис Маклейд, не просто талант. У вас — огромный талант. — Некоторое время он помолчал, явно что-то обдумывая, а потом сказал: — Вы обязательно должны приехать ко мне на следующей неделе. А пока я дам вам эффективное полоскание для горла, но уверен, показаться специалисту еще раз будет совсем не лишним, а потому я вас жду.

Обещаете?»

Конечно, я пообещала. Сказать честно, мне и самой хотелось снова вырваться в город. Дома я стала потихоньку от всех петь. Пела, когда оставалась одна в саду или отправлялась на прогулку в горы. Голос звучал, по моим представлениям, совсем неплохо. Лекарства и полоскания сделали свое дело: исчез отек в горле и мне стало легче дышать. Даже своим непрофессиональным ухом я слышала, каким насыщенным стал каждый звук, вырывающийся из моего горла. Разумеется, сравнивать мне было не с чем и не с кем. Разве что с участниками нашего приходского хора или с теми оперными певцами, которых я еще в юности слушала когда-то, когда они приезжали к нам на гастроли.

Словом, на следующей неделе я снова поехала в город на консультацию. Муж, конечно, был недоволен, тетя Мэгги и вовсе не скрывала своего возмущения. Она заявила мне прямо в глаза, что я неженка, потворствующая всем своим болячкам, и что если так пойдет и дальше, то я скоро вообще и с кровати не встану, а она не собирается за мной ухаживать.

Когда я вошла в кабинет врача, то увидела, что он был не один. У стола сидел немолодой мужчина с умным лицом и проницательными глазами. Именно он и побудил меня изменить мою жизнь.

Джин напряженно замерла. Улыбка тронула губы Пейшенс Плауден.

— Понимаю, о чем ты сейчас подумала. Так думали все. Но, уверяю, мы с Карлосом не были любовниками. Он был моим учителем, и только! Да, я любила его, потому что он был гением. К тому же человеком безмерной доброты. Никогда не встречала таких сердечных и бескорыстных людей! Словом, я любила его, а он любил меня. Но то была любовь, не имеющая ничего общего с тем, что мы обычно вкладываем в это слово. Можно сказать, у нас была неземная любовь, и она продлилась вплоть до смерти Карлоса. Так могут любить люди искусства: великий мастер и его неопытная ученица, в которой он разглядел большие возможности.

Я написала прощальное письмо твоему отцу. Сейчас оно мне кажется очень наивным и даже по-детски глупым. Помнится, я написала ему, что не могу жить без любви.

— Да, — кивнула Джин.

— Ты его читала?

— Читала. Я нашла его после смерти тети среди ее бумаг.

— Могу догадаться, какой смысл вкладывали твой отец и его тетка в слово «любовь». Но я в те годы была так простодушна, что страшно удивилась, получив ответ от мужа, в котором он называл меня падшей женщиной. Обвинял меня в том, что я попрала все мыслимые и немыслимые нормы морали, и говорил, что отныне нас с ним ничто не связывает. И все же, несмотря на все треволнения, связанные с домашними делами, несмотря на тяжкие обвинения мужа и его угрозы, я была счастлива. Ведь я наконец обрела столь желанную свободу. Не могу передать словами, каким счастьем было для меня оказаться среди людей, которые понимали меня и желали добра… Одно лишь омрачало мою радость — я бросила не только мужа, но и ребенка. Не думай, что я забыла о твоем существовании. Нет! Но я наивно полагала, что раз ты его дочь, то в его доме с тобой будут обращаться хорошо. Это я была для них чужачкой, человеком со стороны, неким инородным телом в их среде. А ведь ты плоть от их плоти, в твоих жилах течет кровь твоего отца. Кажется, я только сегодня в полной мере поняла, какую непоправимую ошибку совершила. Я должна была забрать тебя с собой!

— Ах, как и я этого хотела! — воскликнула Джин.

Ее мать тяжело вздохнула, бросив рассеянный взгляд на свой перстень.

— Не все так просто! — сказала она с грустью. — Жизнь артиста не похожа на жизнь обычного человека. Да, она полна впечатлений, ярких событий. Но каково было бы маленькому ребенку в такой богемной обстановке?

— По крайней мере, у меня была бы ты.

— Это верно! Ты, может быть, и не поверишь мне, но в глубине души я всегда знала, что рано или поздно мы с тобой встретимся. Видно, нам самой судьбой было предназначено идти по жизни разными дорогами и в конце концов обрести друг друга, пройдя через множество испытаний и страданий. Но кто знает, быть может, именно страдания и сделали нас такими, какие мы есть сегодня. — Она взяла дочь за руку. — Простишь ли ты меня, Джин?

— Да, мама, — ответила девушка, отвечая на материнское рукопожатие.

Пейшенс Плауден поспешно отвернулась, чтобы дочь не увидела ее слез.

— Зато сейчас у тебя все хорошо, не так ли? — заговорила она спустя минуту с наигранным оживлением. — Уверена, ты будешь счастлива с сыном леди Брори. Он замечательный молодой человек.

Джин промолчала. Она не стала рассказывать матери историю своей помолвки, справедливо рассудив, что не имеет права посвящать постороннюю, в сущности, женщину во все подробности своих взаимоотношений с Толли.

А потому она намеренно сменила тему:

— Сейчас леди Брори носит другую фамилию — она миссис Мелтон. Ее второй муж был убит, когда японцы захватили Сингапур.

— Бедняжка! Какая трагедия! — сочувственно воскликнула мисс Плауден. — Ах, я тоже потеряла стольких друзей на этой войне. Людей, которых я любила!

— Миссис Мелтон рассказывала мне о том, как отважно вы… ты сражалась в рядах французского Сопротивления.

— Ну, она несколько преувеличила. Я делала что могла.

— А как у тебя со здоровьем? Вам… тебе стало лучше здесь, в Швейцарии?

— Ты — моя дочь, а потому тебе я не стану лгать. Лучше мне уже не будет никогда. Несколько лет я, возможно, еще проживу. Здесь, в Швейцарии. Буду греть свои кости на альпийском солнышке, а потом умру.

— Что ты такое говоришь?! — воскликнула Джин. — Ты совсем не старая и будешь жить долго.

— О, я бы совсем не возражала, если бы это было так. Знаешь, война научила меня многим вещам. Но главное, она научила меня не цепляться за жизнь. Наш мир — лишь слабое подобие другого, горнего, мира. Скажу тебе больше, девочка моя, я не боюсь смерти. Ведь когда я умру, то снова встречусь с одним человеком, которого очень-очень люблю. Нет, это не Карлос! Хотя и с ним я буду рада встретиться вновь! Ведь нас связывали такие тесные узы, которые не под силу разрушить никаким смертям. Но есть еще один человек, и встречи с ним я жду с большим нетерпением. А потому не переживай за меня. И не печалься, когда меня не станет. Но пока я еще жива, и у меня полно друзей на этом свете. Я дружу со многими из местных жителей. Есть у меня приятели и среди тех, кто приезжает в Сент-Мориц на отдых. Но они, эти состоятельные любители горных лыж, похожи на ярких красивых бабочек. И, когда они исчезают, о них забываешь.

— Не думай о смерти! — горячо воскликнула Джин. — Мы же наконец встретились с тобой!

— Ах, девочка моя! Вот поэтому-то я еще и поживу! — Мисс Плауден невесело рассмеялась. — Что это я сегодня на всех тоску нагоняю! Лет семь тому назад я бы с тобой разговаривала совсем иначе. До войны я была очень избалована вниманием публики. Этакая капризная примадонна! Импресарио было со мной ох как не просто! Еще бы! Я ведь поднялась на самую вершину успеха. Все искали встречи со мной, умоляли спеть, мечтали познакомиться. Слава вскружила мне голову, меня несло по жизни, и не было времени, чтобы остановиться и подумать о тех вещах, которые действительно важны.

Но началась война, слава растаяла словно дым, и моя певческая карьера пошла под откос. Казалось бы, все кончено, но именно тогда я поняла, что мой голос, мои песни нужны людям, я выступала перед молодыми солдатами, отправлявшимися на фронт, в госпиталях перед слепыми, безрукими, безногими калеками. Пела для тех, кто сражался в подполье, вселяя своим пением мужество в их сердца. Наконец запела для узников концлагеря. Иногда мы там так голодали, что женщины до крови грызли собственные ногти, чтобы хоть как-то заглушить это чувство голода. Мое пение, надеюсь, пусть хоть на короткое время, всего лишь на несколько минут, но все же облегчало страдания несчастных. Именно в годы войны и себя я узнала по-настоящему.

— Ты — замечательная женщина! — восторженно произнесла Джин.

— Лестно слышать такую оценку из твоих уст. Но знаешь, за эти годы я встретила столько людей, которые были гораздо лучше меня. А я бывала всякой: глупой, легкомысленной, слабохарактерной, пустой и даже фривольной. Так что в чем-то твоя тетка оказалась права.

— Ах, мама! — воскликнула Джин. — Тебе же прекрасно известно, что тете Мэгги никто не мог угодить!

Мисс Плауден улыбнулась.

— Я рада, что нашла тебя, дорогая! — сказала она дочери. — И за это надо благодарить миссис Мелтон. Это она свела нас, благослови ее Господь! Пока ты здесь, надеюсь, у нас еще будет время поговорить обо всем.

— А я сегодня собираюсь на твой концерт! — радостно сообщила Джин. — Хочу послушать, как ты поешь.

— Что ж, послушай! Впрочем, голос мой уже никогда не будет таким, как прежде. Но петь я буду в любом случае. Детям, больным туберкулезом, нужны средства. Ты увидишь многих из этих деток на концерте. Я с ними дружу и раз в неделю выступаю прямо в клинике.

Они говорили еще долго — часов до пяти вечера, не замечая, как летит время. Мало-помалу гостиная снова стала заполняться народом. Приближалось время традиционного чаепития. Вернулась и миссис Мелтон, и Джин, спохватившись, поняла, что день уже почти прошел.

— Не возражаете, если я присяду рядом? — улыбнулась им Маргарет.

Джин поднялась и принесла стул для миссис Мелтон.

— Будем только рады! — приветливо улыбнулась ей мисс Плауден. — Чай — это именно то, что мне сейчас нужно. А потом я пойду к себе и прилягу. Видел бы меня сейчас мой врач! Уж он устроил бы нагоняй. Ведь он прописал мне ежедневный послеобеденный сон.

— Ну, иногда позволительно сделать исключение. К тому же сегодня, согласитесь, у вас была веская причина ослушаться врача.

— Да, очень веская! — согласилась с миссис Мелтон певица. — Джин рассказала мне, как вы были добры к ней, миссис Мелтон. Я вам очень признательна за то участие, которое вы приняли в ее судьбе. Хотя, с другой стороны, кто я такая, чтобы благодарить? Мать, ничего не знавшая о том, как живет ее дочь. И столько лет!

— О, не надо меня благодарить! — ответила Маргарет. — К судьбе Джин трудно остаться безучастной.

Мисс Плауден молча кивнула, давая понять, что она поняла все, что хотела сказать Маргарет.

За чаем они еще поболтали, а потом Маргарет сказала, бросив взгляд на часы:

— Половина шестого! Толли, должно быть, уже вернулся!

— Да, уже стемнело. Они наверняка вернулись, — предположила Джин, — и ищут нас наверху.

— Попроси служителя позвонить в номер Толли. Если он там, пусть передаст, чтобы они с Джеральдом спускались к нам, в гостиную. Хочу познакомить Толли с твоей матерью, пока она еще не ушла к себе.

— С радостью познакомлюсь с вашим сыном! — воскликнула мисс Плауден. — Наслышана о его подвигах!

Джин поспешила в холл. Подойдя к стойке администратора, она попросила дежурного позвонить в номер Толли. Телефон не отвечал. Та же история повторилась и с телефоном Джеральда, когда они попытались дозвониться до него.

— Его светлость наверняка уже вернулся! — успокоил ее дежурный. — Скорее всего, они с приятелем застряли внизу, на лыжной базе. Я сейчас же отправлю туда портье!

— Большое спасибо! — обрадовалась Джин. — Миссис Мелтон уже начала волноваться.

— Вот волноваться как раз не надо! — успокоил девушку дежурный. — Вполне возможно, лорд Брори и капитан Фэрфакс просто решили заглянуть в гостиницу, встретившуюся им по пути, чтобы немного отдохнуть и выпить чаю.

Его доводы не показались Джин убедительными. Она подумала, что после столь длительной лыжной прогулки Толли наверняка захотел бы поскорее попасть к себе в гостиницу, чтобы переодеться и принять ванну. К тому же ему прекрасно известно, как будет волноваться мать, если он не вернется к пятичасовому чаю, и он не стал бы испытывать ее терпение.

Портье вернулся быстро и сообщил, что лорд Брори и капитан Фэрфакс еще не вернулись на лыжную базу. Часы показывали пятнадцать минут седьмого.

— С ними наверняка что-то случилось! — воскликнула встревоженная Джин. — Что же нам делать?

Без лишних слов дежурный снял трубку и набрал номер службы горноспасателей.

— Сейчас я переговорю с нашими спасателями. Быть может, кто-то из проводников видел, как они спускались с гор.

Расспросы ничего не дали. Друзей никто не видел. Джин терпеливо ждала известий у стойки, когда к ней подошла Маргарет.

— Твоя мать отправилась к себе отдохнуть перед концертом. Что Толли? Где он?

Миссис Мелтон говорила спокойно, но Джин сразу почувствовала, сколько внутреннего напряжения кроется за этим спокойствием.

— Пока мы ничего не знаем, — ответила она запинаясь. — Но ведь никакого несчастного случая быть не должно, да?

— Проводники в курсе, какой маршрут выбрал его светлость, — подал голос портье. — Мне сказали на базе, что, если они с капитаном Фэрфаксом не вернутся в ближайшие полчаса, на их поиски отправится группа горноспасателей.

— Горноспасателей? — испуганно вскрикнула Джин.

— Пойдем, дорогая, в гостиную, — проговорила миссис Мелтон, беря Джин за руку. — Будем ждать новостей там!

В гостиной они сели в укромном уголке и стали ждать.

— Спасатели! — снова повторила Джин. — Они предполагают, что произошел несчастный случай, да?

— Никто ничего не предполагает! Не стоит торопиться с выводами. Возможно, у них сломалась лыжа или их задержал туман. Мало ли что может случиться в горах! В любом случае проводники знают маршрут и знают примерное время их возвращения на базу. Здесь всегда страхуются на случай непредвиденных обстоятельств.

Миссис Мелтон старалась сохранять спокойствие, но, по мере того как шло время, это удавалось ей ценой все больших усилий. Джин и вовсе поникла, с ужасом разглядывая горы из окна. Еще каких-то пару часов назад залитые солнечным светом горы казались ей такими прекрасными, а сейчас они враждебно застыли в темноте. Джин представила себе, как сейчас холодно в горах. Колючий ветер, дующий с ледников, пронизывает насквозь, и от него нигде не укрыться. А Толли, быть может, в эту самую минуту отчаянно борется со стихией или лежит раненый на дне глубокого ущелья со сломанной ногой или рукой.

Обе женщины подавленно молчали, погруженные в тревожные мысли. У Джин екнуло сердце, когда она заметила портье, спешащего к ним. Какие у него новости? Хорошие? Плохие?

— Поисковая группа отправляется в горы, мадам! — почтительно сообщил он Маргарет.

— Если не возражаете, я бы хотела увидеться с ними, — проговорила миссис Мелтон, поднимаясь со своего места.

— А мне с вами можно? — вскочила следом Джин.

Она видела, какая мертвенная бледность покрыла лицо миссис Мелтон, а в ее глазах, несмотря на все ее усилия выглядеть спокойной, плескался страх.

Трое спасателей уже готовы были двинуться в путь. Они в последний раз проверяли амуницию: крепления лыж, наличие аптечки, средства оказания первой помощи. Один спасатель возился возле саней со специальным ручным приводом. На таких спасатели обычно спускают вниз раненых, если находят их высоко в горах.

Разговор был коротким. Маргарет обратилась к спасателям на немецком, пожала на прощание каждому руку, пожелав удачи.

Джин мысленно молилась, чтобы эти люди нашли Толли целым и невредимым и доставили как можно скорее в гостиницу. Что за мучение сидеть у себя в номере и ждать, ждать, ждать…

Поднявшись наверх, женщины разошлись по своим комнатам. Джин поняла, что Маргарет хочет остаться одна. Наедине со своими невеселыми мыслями Джин принялась бесцельно ходить из угла в угол. Ах, как бы она хотела быть сейчас рядом с Толли и Джеральдом! Если бы она могла хоть чем-то помочь им! Ведь наверняка они попали в беду. Всем сердцем она рвалась в горы, а умом понимала, что она там будет помехой. Оказывается, это мучительно — знать, что ты ничем не можешь помочь близкому человеку.

Она мерила шагами комнату и с каждым шагом все острее чувствовала, как же много значит для нее Толли. Ее любовь, возраставшая с каждой минутой ожидания, казалось, заполнила все ее естество. И, о диво! Чувство беспомощности вдруг исчезло. Разве не может ее любовь к Толли, такая огромная, такая необъятная, такая самоотверженная, стать тем спасательным щитом, тем оберегом, который поможет любимому остаться в живых?

— Господи! — молила она. — Спаси и сохрани его! Пусть он вернется живым! Больше ни о чем не прошу! Я уйду с его дороги, уеду прочь.

Но пусть он только будет жив. А мне будет достаточно лишь видеть его, слышать его голос.

Джин поймала себя на мысли, что ее молитва смахивает на своего рода сделку. Ставить условия Богу! Ужас! Но что остается делать в столь отчаянном положении? Только молиться и просить о милости.

В девятом часу дверь отворилась, и в комнату вошла Маргарет.

— Пора собираться на ужин! Ты не забыла, что сегодня выступает твоя мать?

— Я даже не переодевалась, — откликнулась Джин. — И ужинать мне совсем не хочется.

Маргарет жестом заставила ее замолчать.

— Давай пока не будем думать о худшем, ладно? — проговорила она ласково. — Отсутствие новостей — это ведь тоже хорошая новость. Сейчас мы с тобой переоденемся и сразу почувствуем себя лучше. Свежая одежда, свежие мысли. Потом мы спустимся вниз и даже постараемся что-нибудь съесть. Толли — опытный лыжник, и мы не должны впадать в панику, рисуя себе всякие ужасы, не имеющие ничего общего с действительностью.

— Да! — покорно согласилась с ней Джин.

Маргарет подошла к ней и обняла за плечи.

— Я понимаю, дитя мое, что ты сейчас чувствуешь. Мне ведь тоже пришлось пройти через подобное испытание. Но нельзя распускать себя ни при каких обстоятельствах! Держи себя в руках, дорогая, и помни: надо уметь владеть собственными эмоциями для того, чтобы в нужный момент сделать именно то, что требуется. Если наши лыжники вернутся домой живыми и невредимыми, они не придут в восторг, узнав, что мы закатывали тут истерики. А если дело будет плохо, то нам потребуются силы и мужество, чтобы справиться с горем.

— Какая же вы мудрая женщина! — воскликнула Джин и прильнула к Маргарет.

— Не такая уж я и мудрая! Говорить — это одно, а вот на деле… По-моему, я — наглядный пример человека, который знает, как следует поступать правильно, но сам всегда поступает неправильно.

— Неправда! Вы не такая! — горячо возмутилась Джин.

И Маргарет невольно рассмеялась.

— Иди же переодевайся! Надень самое красивое платье! Мы должны встретить Толли с Джеральдом во всеоружии. Потом еще будем смеяться все вместе, когда наши лыжники станут рассказывать о своих приключениях. И кто сказал, что они не справятся? Все будет хорошо, вот увидишь! Поторопись!

Джин послушно побежала в ванную. Утром на поезде приехала Роза, служанка миссис Мелтон. Она привезла их вещи. Чемоданы уже распаковали, а одежду развесили по шкафам и разложили по полкам.

Джин выбрала платье из голубого гипюра, в котором она казалась особенно хрупкой и трогательно нежной. Цвет платья гармонировал с ее светлой кожей и сочетался с яркой синевой глаз. Покончив с собственным туалетом, Джин отправилась в комнату Маргарет. Миссис Мелтон была почти готова. Роза в последний раз придирчиво осматривала хозяйку со всех сторон, желая удостовериться, что платье из черного шелка сидит на ней так, как должно.

— У вас все туалеты черного цвета, — бездумно выпалила Джин и тут же спохватилась, поняв, что сморозила глупость. Разве может Маргарет позволить себе яркие наряды после смерти Стивена?

— Ты права! — согласилась с ней Маргарет. — Черный цвет в моем гардеробе преобладает. Ну, вот я и готова! — Она подхватила с кресла накидку из белого горностая и небрежно перекинула ее через руку. — Я ничего не забыла, Роза?

— Ничего, мадам! Я приготовила постель его светлости и даже положила туда бутылки с горячей водой на случай… на случай, если он, когда вернется, захочет согреться или сразу лечь в кровать.

Все трое поняли то, о чем тактично умолчала Роза, но Маргарет никак не прокомментировала слова своей горничной. Она молча взялась за ручку двери и вышла в коридор.

За столом Джин лишь прикоснулась к тем изысканным блюдам, которые им подали за ужином. Они спустились в ресторан в числе последних, когда большинство постояльцев уже отужинали. Оживленная толпа устремилась к бальному залу, где должен был состояться концерт с участием Пейшенс Плауден.

— Давайте не пойдем! — взмолилась вдруг Джин. — Боюсь, я просто не вынесу! Сейчас слушать пение!

Маргарет внимательно посмотрела на девушку.

— Мне сказали, что твоя мать будет выступать в числе первых. Сейчас мы попросим метрдотеля, чтобы он распорядился посадить нас поближе к выходу. Если появятся какие-то новости, нас тут же известят. А после выступления мисс Плауден мы сразу же уйдем.

— Хорошо! — уступила Джин. Ей претила атмосфера веселья, царящего вокруг. Смех, шумный гомон толпы, несколько молодых пар кружатся по паркету.

Как долго им еще оставаться в неведении? Какие известия принесут те, кто ушел в горы на поиски Толли и Джеральда?

Все устроилось именно так, как говорила миссис Мелтон. Метрдотель провел их на балкон и усадил за столик для двоих. Выход был в двух шагах, так что они могли в любой момент уйти, никого не потревожив.

Маргарет заказала полбутылки шампанского.

— Выше голову! — улыбнулась она Джин, но ее губы дрожали. — Сейчас мы пригубим для храбрости, и море будет нам по колено.

Между тем танцзал уже опустел. Оркестр перегруппировался, вперед вышел дирижер.

— Медам, месье! — обратился он к публике по-французски. — Сейчас для вас будет петь великая Пейшенс Плауден.

В зале погас свет, горели лишь огни рампы, освещая сцену. Но вот среди оркестрантов появилась певица. Она вышла на авансцену под аплодисменты зрителей. «А со сцены она кажется совсем молодой», — подумала Джин, разглядывая мать. На мисс Плауден было роскошное черное концертное платье, расшитое серебряной нитью. На голове — бриллиантовая диадема, на шее — бриллиантовое колье. Шикарная, неприступная, великолепная — такой предстала Пейшенс Плауден перед собравшейся публикой. «Та ли это женщина, которой я изливала душу сегодня днем? — поразилась Джин произошедшей метаморфозе. — Неужели эта красавица проливала когда-то потоки слез в доме мужа, который постоянно унижал ее?»

Джин постаралась сконцентрироваться. «Сейчас я буду только слушать, — приказала она себе. — Никаких мыслей о Толли!» Но как только полились дивные, чарующие звуки голоса Пейшенс, они заворожили Джин. Это был неземной голос. Пение матери проникало Джин в душу, растапливая все ее страхи и сомнения. Оно поднимало всех слушающих его ввысь, к свету, туда, где нет смерти и где все счастливы.

Впервые Джин задумалась о том, что музыка — это некий всемирный язык, соединяющий людей независимо от их происхождения и национальности. Она даже не вслушивалась в слова. Какая разница, на каком языке поет ее мать? Главное, что ее пение словно проливало свет в души людей, открывало новые горизонты, увлекая их за собой вперед и дальше.

Но вот прозвучала последняя нота, и в зале воцарилась благоговейная тишина. Некоторое время публика безмолвствовала, а потом вдруг взорвалась бурей оваций. Певица сделала знак рукой, и аплодисменты тотчас же стихли, а она снова запела, на сей раз — жизнерадостный романс о весне, о радости любви, о том, какое это счастье — быть молодой. И снова Джин не принадлежала себе, пение матери уносило ее куда-то далеко от всех треволнений сегодняшнего дня. Потом опять зазвучала веселая песенка, очень популярная в довоенные годы. Люди старшего поколения с благодарностью отреагировали, многие даже стали подпевать вполголоса. Джин заметила слезы, блеснувшие на глазах Маргарет.

Выступление Пейшенс Плауден длилось не более десяти минут, но Джин показалось, что они вместили в себя целую жизнь. Пение матери взбудоражило Джин, подарило новые, неведомые ранее ощущения, поселило в душе радостный трепет. Но вот певица церемонно поклонилась и удалилась, сопровождаемая благодарными аплодисментами и криками «браво!», «бис!». Какое-то время собравшиеся продолжали хлопать, требуя продолжения выступления, но появился конферансье и сказал, что мисс Плауден весьма сожалеет, но врачи не разрешают ей более продолжительные выступления.

Маргарет и Джин поднялись со своих мест и направились к выходу. В холле они сразу же бросились к стойке администратора.

— Есть новости, Фриц? — спросила с тревогой миссис Мелтон.

— Увы, мадам! Пока ничего!

Подавленные отсутствием новостей, женщины решили подняться к себе. Они уже приблизились к лестнице, как в эту минуту хлопнула входная дверь и в холл вбежал швейцар. Он обратился к дежурному по-немецки, но Маргарет все поняла.

— Вернулся кто-то из спасателей?

— Да, мадам! — ответил швейцар уже на английском языке. — Он пришел первым, чтобы вызвать врача. Они вместе с врачом будут поджидать остальных. Врач прямо на месте осмотрит раненого.

— Врач?! — вскрикнула Джин. — Он ранен? Рана тяжелая?

— Одну минутку! — прервала ее Маргарет. — Кто ранен?

— Сейчас сюда придет спасатель и сам все вам расскажет.

Дверь снова хлопнула. Вошел раскрасневшийся молодой человек плотного телосложения. Он шел, на ходу стягивая с рук перчатки и разминая онемевшие от холода пальцы.

Джин хотела броситься ему навстречу, но Маргарет остановила ее и сама застыла у стойки, поджидая, когда молодой человек подойдет сам.

— Произошел несчастный случай? — обратилась она к нему.

— Да, мадам!

— Что-то серьезное?

— Не тревожьтесь. Молодой джентльмен сломал ногу, но Берлетти вправил ее прямо на месте. Думаю, все обойдется.

— Больше ничего?

— Это все, мадам!

— А у кого из джентльменов сломана нога? — подала голос Джин. У нее уже не было сил оставаться в неизвестности.

Спасатель повернулся к ней:

— Такой светловолосый джентльмен, мисс. Он, как бы это выразиться… — Молодой человек замялся в поисках подходящего слова. — Он поплотнее будет, чем тот, второй.

— А, так это Джеральд! — Из груди Джин вырвался вздох облегчения, и она тотчас же устыдилась своей радости.

— Бедный Джеральд! — сочувственно проговорила Маргарет. — Впрочем, сломанная нога — это не сломанная жизнь, случаются вещи и пострашнее. Фриц, вы уже вызвали врача?

— Я как раз звоню туда.

— Прошу вас, пригласите хирурга, который практикует в здешней клинике, в Сент-Морице. Он считается одним из лучших специалистов-травматологов.

— Слушаюсь, мадам.

— А когда они будут на базе? — спросила Джин.

— Думаю, минут через десять, мисс, — ответил спасатель. — Я-то шел налегке, а им времени понадобится больше: они ведь тянут санки с человеком.

Времени понадобилось ровно четверть часа. И эти последние пятнадцать минут ожидания показались женщинам вечностью. Наконец спасатели внесли в холл Джеральда, следом шел Толли. Джин едва удержалась, чтобы не броситься к нему на шею с радостным воплем, и отступила за спину миссис Мелтон.

— Добрый вечер, мама! — виновато улыбнулся Толли. — Прости, что заставил тебя поволноваться.

— Все в порядке, сынок! Бедный Джеральд! — обратилась Маргарет к раненому. — Очень больно?

— Вначале боль была просто адской, но Толли, как мог, облегчал мои страдания, — вымученно улыбнулся Фэрфакс.

На помощь к спасателям поспешили несколько работников гостиницы. Мужчины осторожно понесли Джеральда к лифту. Он выдавил из себя некое подобие прощальной улыбки, и Джин бросилась в глаза его бледность.

— Мама, врача вызвали? — спросил Толли, как только Джеральда увезли.

— Да. Врач должен появиться с минуты на минуту.

— Ну и прогулочка у нас сегодня вышла! Такую нескоро забудешь! — невесело пошутил Толли. — Хорошо хоть, что несчастье случилось уже под самый занавес. На последнем переходе, когда мы поднялись на гору, чтобы начать спуск. А там — зверский холод, и от ветра нигде не спрятаться. Бросить Джеральда одного, а самому идти на базу за врачом я не рискнул. Мало ли что! Вот и старался, как мог, облегчить ему боль. Бедняга! Боюсь, что ко всему прочему он сильно простудился. Все же лежал на снегу, пока мы дождались спасателей. Но, слава богу, все позади и мы дома! Как говорится, все хорошо, что хорошо кончается!

— Слава богу! — повторила Маргарет вслед за сыном.

— Бедная моя, вся извелась! — воскликнул Толли, глядя на мать с нежностью.

— Конечно, я волновалась! — призналась Маргарет. — Но, надеюсь, держалась достойно.

— А ты за мамой приглядывала? — обратился Толли к Джин, впервые взглянув на девушку.

— Старалась изо всех сил! — ответила она, покривив душой. Ведь это миссис Мелтон заботилась о ней.

— Молодец! — похвалил ее Толли. — Признаюсь вам, дамы, я совсем не против принять сейчас стаканчик чего-нибудь крепкого. Я ведь и сам порядком замерз! Но вначале дождусь врача.

— Пожалуй, лучше всего чистый виски! — посоветовала сыну Маргарет. — Выпей и немедленно прими горячую ванну.

К ним подошел Фриц с телеграммой в руке:

— Только что пришла телеграмма на имя капитана Фэрфакса.

— Дайте ее мне! — решительно сказал Толли. — Не стоит тревожить Джеральда лишний раз.

Он вскрыл телеграмму, прочитал ее и присвистнул.

— Час от часу не легче! Вот уж правду говорят — беда не приходит одна.

— Что случилось? — спросила Маргарет встревоженно.

Толли прочитал вслух:

— «Лиззи больна. Возвращайся немедленно помоги с Джимом.

Бетти».

Повисла долгая пауза, а потом Джин твердо сказала:

— Я поеду в Лондон и помогу Бетти.

Глава четырнадцатая

— Пойдем же, Джимми! Поторопись! — уже, наверное, в сотый раз повторила Джин.

Но как можно поторапливаться, когда в Гайдпарке столько всего интересного! Утки, птицы, собаки! И полно ребят! Словом, Джин, искренне верившая в то, что прогулки на свежем воздухе исключительно полезны детям, сейчас проявляла непреклонную решимость, настаивая на возвращении домой. В противном случае Джимми часами рассматривал бы птиц или любовался очередным попавшимся им навстречу псом. Впрочем, и самой Джин их прогулки доставляли удовольствие. Домой они оба возвращались разрумянившиеся от мороза, усталые, но довольные прожитым днем.

Джин сама удивлялась тому, как быстро она вошла во вкус и практически стала хозяйкой маленького дома. Уборка, стирка, глажка, готовка, все то, что еще совсем недавно у тети казалось ей каторгой, теперь вызывало лишь положительные эмоции. Ей нравилось и убираться, и готовить, и стирать. Сверкающий чистотой дом радовал ее, а протянутая за добавкой тарелка Джима доставляла удовольствие.

Бетти встретила ее с распростертыми объятиями.

— Ты мой ангел! Спасибо, что приехала! — не уставала повторять она. — Я просто в отчаянном положении. Лиззи забрали в больницу, так она всех там на уши поставила. Требует, чтобы я постоянно была рядом. А я не могу найти никого, кто присматривал бы за Джимом. Есть, правда, одна пожилая женщина, к услугам которой я иногда прибегаю, когда делаю в доме генеральную уборку, но доверить ей сына я не решусь.

Последнюю фразу Бетти произнесла уже со слезами в голосе: нервы ее были взвинчены до предела.

— Не переживай! — бросилась успокаивать ее Джин. — Я пригляжу за Джимми. А ты оставайся с Лиззи столько, сколько нужно.

— Ах, как же я тебе благодарна! — воскликнула растроганная Бетти. — Знаешь, получив телеграмму от Толли, я вздохнула с облегчением. «Слава богу! — подумала я. — Вот теперь все будет хорошо!» Ведь, если честно, от Джеральда проку было бы немного. Я ему-то и телеграфировала потому, что больше мне не к кому обратиться за помощью. А ты… Ты — совсем другое дело! Как здорово, что ты приехала!

Конечно, такой теплый прием растрогал Джин, но времени на разговоры не было. Бетти ввела ее в курс дела и умчалась в больницу. У Лиззи случился гнойный аппендицит, и два дня назад ее прооперировали. И теперь важно было не допустить послеоперационных осложнений. Постоянное присутствие матери рядом с малышкой в этой ситуации только приветствовалось.

Джимми никак не относился к тем детям, которых можно предоставить самим себе. Уже через пять минут после того, как Бетти покинула дом, Джин обнаружила мальчишку в ванной комнате, где он пускал кораблики, открыв оба крана на полную мощь. Разумеется, он уже успел вымокнуть до нитки, и Джин пришлось переодевать его, чему ребенок поначалу отчаянно воспротивился.

— Я в полном порядке! — заявил он уверенно.

— Конечно, в полном! — не стала спорить с ним Джин. — Но подумай сам — ты можешь простудиться, а потом и меня заразишь. Разве тебе будет приятно смотреть, как я стану непрерывно чихать и кашлять?

— И нос у тебя станет красным? — разволновался мальчишка.

— Еще каким красным!

— Какая досада! — совсем как взрослый воскликнул Джимми, и девушка невольно рассмеялась. Он ей сочувствует!

Джин понадобилась всего лишь пара дней, чтобы полностью освоиться. Джимми оказался неплохим помощником. Сообразительный не по годам мальчуган помнил и знал многое. Вплоть до того, в каких магазинах обычно закупает продукты Бетти.

По утрам они вместе отправлялись за покупками, а после обеда шли в парк на прогулку. Они отлично поладили, и на третий день после приезда Джин Бетти даже заявила шутливо, что ревнует к ней сына. Саму Бетти они видели очень мало. Домой она возвращалась поздно вечером, обессилевшая, бледная, с запавшими от усталости глазами. А вскоре она и вовсе перешла на круглосуточное дежурство у постели дочери.

— Главное — чтобы Лиззи поправилась! — отвечала она на все уговоры Джин поберечь себя и свои силы. — Я очень люблю своих детей, но до этого случая я даже не подозревала, как же сильно я их люблю.

— Да, когда есть угроза потерять любимого человека — это всегда страшно! — согласилась с ней Джин.

Бетти бросила на девушку быстрый взгляд, но ничего не сказала. Сестра Джеральда уже давно догадалась, что с помолвкой Толли что-то не так, но с расспросами не лезла, полагая, что Джин рано или поздно сама захочет откровенно все рассказать. Однажды днем, когда Бетти вырвалась на пару часов домой и Джин буквально силой уложила ее на диван немного отдохнуть, Бетти вдруг сказала:

— Ты — прирожденная мать, Джин! Ухаживаешь за мной, словно я ребенок. Вот и Джимми от тебя в полном восторге.

— Глупости! — улыбнулась Джин. — Просто я вас обоих люблю, да и Джимми — чудесный ребенок.

— Да, он хороший мальчик, — согласилась мать. — Похож на своего отца. Кстати, сегодня утром пришло письмо от Джона. Он написал мне, как только получил мою телеграмму. В первые дни я так переживала за Лиззи, что решила сообщить обо всем мужу.

— А как она теперь?

— Кажется, мы потихоньку начинаем идти на поправку. Но боюсь сглазить, ведь прошло слишком мало времени. Ах, Джин! Как же я устала за эти дни!

— Вот и полежи и постарайся заснуть. Мы с Джимом сейчас пойдем в парк, а ты спи! И не смей вставать с дивана! — скомандовала Джин строгим голосом. — Когда вернемся с прогулки, я приготовлю чай и разбужу тебя.

— Да я с места сдвинуться не могу! — уже полусонным голосом отозвалась Бетти, и Джин на цыпочках вышла из комнаты.

Стараясь не шуметь, она быстро собрала мальчика и увела его из дома.

Они вышли раньше обычного, сразу же сели на автобус, быстро добрались до парка и до трех часов успели нагуляться вволю. Джимми заметно устал, но возвращаться домой было рано.

— Давай еще немного погуляем! — предложила Джин, взглянув на часы. — Пускай мама еще часок поспит.

— А почему мама спит днем? — задался резонным вопросом Джимми. — Взрослые люди спят ночью.

— Ночью мама дежурит возле постели твоей сестрички Лиззи.

— Бедная Лиззи! — вздохнул мальчик. — Мне ее очень жалко. У нее так болел живот!

— Сейчас ей уже гораздо лучше. А скоро она и совсем поправится, вернется домой, и вы снова будете играть вместе.

Некоторое время мальчик молчал, задумавшись, а потом великодушно заявил:

— Я отдам ей свой новый мячик!

— Какой ты хороший мальчик! — похвалила ребенка Джин. — И очень добрый! Представляю, как повезет той девушке, которая выйдет за тебя замуж, когда ты будешь взрослым.

Последняя реплика прошла мимо ушей Джимми. Его внимание привлек забавный щенок, выбежавший им навстречу. Мальчуган помчался за ним, и Джин едва его догнала и взяла за руку.

Джимми тут же ткнул пальцем в пустую скамейку:

— Давай сядем! Я устал.

— Нет, садиться мы не будем! Слишком холодно! — возразила Джин. — Мы можем замерзнуть и превратимся в самых настоящих снеговиков.

— Тогда поехали поскорее домой на автобусе! — выдвинул Джимми новое предложение.

Но Джин решила проявить твердость.

— Нет, Джимми! Домой нам пока нельзя. — И тут же ее осенило. — Но я знаю одно очень интересное место, куда мы можем сейчас пойти.

— А что это за место? — с любопытством поинтересовался Джимми.

— Сейчас мы с тобой отправимся на экскурсию в один дом.

— Какой дом? — продолжал допытываться мальчик.

— Это дом дяди Толли.

— А мы поедем туда на автобусе?

— Нет, на такси! — сказала Джин, снова беря малыша за руку.

Выйдя из парка, они остановили такси, и Джин назвала водителю адрес. На Берклисквер машина остановилась возле внушительного дома, но тут Джин охватили сомнения.

А правильно ли она сделала, что приехала сюда? Но отступать было поздно, и она с решительным видом двинулась к парадной двери. Ей и самой уже давно хотелось побывать в доме Толли еще раз и взглянуть на фотографию Стивена Мелтона в спальне Маргарет. Повторится ли то странное состояние, которое она испытала, когда увидела эту фотографию впервые, спрашивала она себя. «А может, я ясновидица», — с иронией подумала она, в который раз пытаясь разобраться в своих необычных ощущениях.

В детстве Джин несколько раз переживала похожие состояния, но с возрастом способность к прозрению покинула ее, казалось, навсегда. В минуты отчаяния Джин не раз страстно мечтала заглянуть в собственное будущее. А вдруг ее ждут и светлые дни? Но этот дар с годами пропал, а вместе с ним пропала и надежда узнать, что готовит ей будущее. Странное, неописуемое озарение снова снизошло на нее лишь в доме на Беркли-сквер. А значит, рассудила она здраво, на то была причина. Особая причина!

Но как понять, что хотел сообщить ей Стивен Мелтон? Может, это было нечто важное, что-то такое, что способно утешить его жену.

Джин наконец решилась нажать на кнопку звонка, одновременно лихорадочно соображая, что сказать старому дворецкому о цели своего визита. Но вопреки ее страхам все оказалось гораздо проще. Дворецкий сразу узнал Джин и нисколько не удивился ее приходу.

— Надеюсь, с его светлостью все в порядке, мисс? — поинтересовался он, распахивая перед нею дверь.

— Да, у него все хорошо! — заверила старика Джин. — А вот капитану Фэрфаксу не повезло — он сломал ногу. Этот юный джентльмен — его племянник, и в настоящее время я за ним присматриваю.

— Ах, какая жалость! Надо же, как не повезло капитану! — сокрушенно вздохнул дворецкий. — Чашечку чая, мисс? Я сию же секунду все приготовлю!

— Нет, большое спасибо! — отказалась Джин. — Вы очень любезны, но чай мы будем пить дома.

Она замялась в нерешительности, не зная, как сказать, что ей очень хочется попасть наверх, в комнату миссис Мелтон, но дворецкий сам пришел на помощь.

— Думаю, молодому джентльмену будет интересно взглянуть на электрическую железную дорогу в игровой комнате. Его светлость в детстве любил играть с этими поездами. Представляете, они до сих пор в рабочем состоянии.

— Ой, я хочу на них посмотреть! — радостно завопил Джимми.

— Тогда соблаговолите проследовать за мной наверх! — улыбнулся ему старый слуга.

— Вы не возражаете, если я ненадолго оставлю его на ваше попечение? — спросила у него Джин. — Мне тоже нужно наверх.

— Никаких возражений, мисс! Комната для игр в конце коридора, ее окна выходят в сад.

— Я быстро! — проговорила Джин и помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени.

Возле спальни Маргарет она остановилась. В доме было очень тихо. Застоявшийся воздух, какой обычно бывает в нежилых помещениях, общее ощущение заброшенности и пустоты. Джин показалось, что она перенеслась в другое время и даже в другую эпоху.

Она медленно повернула ручку двери, дверь бесшумно отворилась. Переступив порог, девушка прислушалась. Шторы на окнах были задернуты, в комнате царил полумрак. Некоторое время глаза ее привыкали к темноте, но вот в сероватом сумраке обозначились контуры огромной кровати, матово блеснуло зеркало над туалетным столиком.

Джин оглянулась, отыскивая глазами фотографию Стивена. Ведь ей нужно снова установить незримый контакт с этим человеком. Фотографии она не увидела, было слишком темно. Но странное дело, его лицо вдруг возникло у нее перед глазами как живое, и чей-то голос произнес повелительным тоном:

— Взгляни на мою фотографию!

Был ли то ее внутренний голос, или ей просто померещилось, но Джин повиновалась. Она бесшумно пересекла комнату, скорее нащупала, чем увидела фотографию на столике, взяла ее и подошла к окну. И тут же испытала разочарование. Она ожидала от себя другой реакции.

Она слегка отодвинула штору и снова посмотрела на фотографию Стивена Милтона. Казалось, его глаза смотрели ей прямо в душу.

— Итак, — медленно произнесла она, — что именно вы хотите сказать мне?

И в ту же минуту голос ответил ей:

— Фотография! Фотография!

Джин озадаченно уставилась на снимок. Теперь она точно знала, что происходящее с нею — вовсе не игра воображения. Она отчетливо слышала голос, но не понимала, что это значит. Одно лишь не вызывало сомнений: Стивен Мелтон действительно хочет что-то сказать ей.

Джин стояла возле окна, внимательно разглядывая фотографию. Может, он хочет, чтобы она забрала ее и передала жене? Но как она может взять без спросу чужую вещь? У нее нет на это никакого морального права! Она ощутила под пальцами холод от серебряной рамки. И одновременно теплые, живые флюиды пробивались к ней сквозь холодный металл, словно стремились донести нечто очень важное, нечто такое, что надлежит исполнить здесь и сейчас.

«Фотография! Фотография! Что бы все это значило?» — задумалась Джин и машинально перевернула рамку. И вдруг, неожиданно для самой себя, стала снимать заднюю крышку. Надо извлечь фотографию! Может, стекло мешает ей установить контакт с полковником Мелтоном? Она осторожно отвела в стороны два зажима и сняла крышку. И все поняла!

К обратной стороне фотографии было прижато письмо. Джин достала его и физически почувствовала, как страшная тяжесть свалилась с нее, и в ту же минуту ей стало необычайно легко. Наверное, не только ей! Где-то в своих заоблачных высях Стивен Мелтон тоже почувствовал облегчение. Наконец-то он услышан! Она осторожно вынула конверт. Он был заклеен и надписан: «Моей жене! Вскрыть в случае моей смерти».

Джин перевернула рамку и снова взглянула на снимок.

— Так вот что вы хотели сообщить мне! — сказала она вслух, обращаясь к Стивену Мелтону. — Надеюсь, это ей поможет обрести душевный покой.

— Поможет! — услышала она все тот же голос. Или ей снова померещилось?

Джин поставила фотографию на место, задернула штору, конверт с письмом положила в свою сумочку и поторопилась в игровую комнату. Она увидела Джимми, который пребывал в полном восторге. Он с упоением следил за тем, как движутся составы электропоездов по игрушечным рельсам, как они исчезают в игрушечных тоннелях, потом выскакивают на поверхность, минуя такие же игрушечные станции и полустанки.

Только поздно вечером, когда Бетти ушла в больницу, а Джимми уже крепко спал, Джин наконец занялась главным делом. Она уселась за письменный стол в гостиной, взяла в руки перо и задумалась. Совсем не просто будет объяснить миссис Мелтон, как и почему письмо полковника оказалось у нее.

«Дорогая миссис Мелтон», — вывела она первые слова, и перо застыло в воздухе. Как ей словами описать то состояние, которое она вновь испытала, побывав сегодня в доме на Берклисквер? Впрочем, ей всегда было сложно выражать свои мысли на бумаге. А уж объяснить, почему, следуя лишь интуиции, она снова отправилась в дом Толли и как нашла там письмо, и вовсе непросто.

«Не буду я ничего писать», — решила она наконец. Лучше просто позвонить и объяснить все по телефону. Она сняла трубку, набрала номер междугородней связи и спросила у телефонистки, сколько будет стоить звонок из Лондона в Сент-Мориц. Вызов стоил недешево, но вполне укладывался в ту сумму, которая у нее осталась от денег, подаренных ей миссис Мелтон. Конечно, начинать подобный разговор с Маргарет будет непросто, но все же этот вариант подойдет больше.

Линия, несмотря на позднее время, была перегружена, и ее соединили с гостиницей только через час. Раздался характерный зуммер межгорода, и телефонистка попросила быть на связи. Через минуту она услышала в трубке голос Маргарет.

— Алло! Маргарет Мелтон на проводе!

— Миссис Мелтон! Это Джин.

— Здравствуй, милая! Я так и подумала, что это ты, когда мне сообщили, что звонят из Лондона. Все в порядке?

— Да, все хорошо. Лиззи уже идет на поправку.

— Слава богу! Теперь я могу сказать Джеральду о твоем звонке. Он страшно обрадуется. Ему тоже уже лучше. На следующей неделе мы планируем все вместе вылететь в Лондон.

— Замечательно! — обрадовалась Джин и после паузы сказала: — Но я звоню вам по-другому поводу.

— Я внимательно слушаю тебя, дорогая.

Голос Маргарет был, как всегда, спокоен и ласков. Путаясь в словах и поминутно замолкая, Джин рассказала о сегодняшнем визите в дом на Беркли-сквер, о тех странных ощущениях, которые возникли у нее во время первого посещения, когда, увидев фотографию Стивена Мелтона, она почувствовала, что он хочет ей что-то сообщить.

На другом конце провода молчали. И тогда Джин выпалила на одном дыхании:

— Я нашла его письмо, оно было спрятано под фотографией Стивена в рамочке, которая стоит в вашей спальне. Письмо адресовано вам.

В трубке послышался тяжелый вздох, похожий на всхлип.

— Письмо? Мне? — растерянно прошептала Маргарет.

— Да! Завтра я перешлю его вам авиапочтой.

Маргарет заговорила срывающимся голосом, и Джин поняла, что она плачет.

— В это трудно поверить! Письмо от Стивена после стольких лет…

В трубке раздался голос телефонистки:

— Заканчиваем разговор! Ваше время истекло!

— Завтра же я вышлю вам письмо! — торопливо прокричала в трубку Джин. — Всего доброго!

— До свидания, Джин! Благодарю тебя! Ах, как же я благодарна тебе!

Джин положила трубку на рычаг, но в ушах все еще стоял голос Маргарет. Сколько чувства было в ее словах благодарности! Девушка медленно подошла к горящему камину и, опустившись на колени, поднесла к огню руки.

— Ну вот! И от меня хоть кому-то есть польза! — проговорила она. — Эти люди помогли мне, а я смогла помочь Маргарет.

Под «этими людьми» Джин, конечно, подразумевала в первую очередь Толли. «А ведь Маргарет ни словом не обмолвилась о сыне», — пришло в голову Джин. Она даже не упомянула его имени. Девушка почувствовала себя разочарованной.

Джин постоянно думала о Толли. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, все ее мысли были только о нем. Лежа по ночам без сна, она снова и снова прокручивала в памяти свои разговоры с Толли. Она помнила каждую мелочь, каждое его слово. Ей все было важно и дорого, и каждый пустяк, связанный с ним, становился значительным и незабываемым.

А иногда на нее вдруг нападала такая тоска, что сердце буквально рвалось на части. Ей хотелось снова увидеть Толли, услышать его голос, почувствовать тепло его руки, как тогда, когда он поцеловал ее пальцы. Иногда в своих фантазиях она позволяла зайти себе еще дальше и даже воображала, как он держит ее в объятиях и целует в губы. Ах, как, должно быть, нежно он умеет целоваться!

Но наяву этому не суждено сбыться. Никогда! Наверняка он уже помирился с Мелией и они вместе танцуют по вечерам, а днем катаются на лыжах, соревнуясь в скоростном спуске. Однажды она увидела сон, будто Толли и Мелия стоят вдвоем на склоне горы в лучах зимнего солнца, и, хотя она стоит невдалеке, лучи солнца не касаются ее. Сон был ярким и каким-то реальным. Несколько дней он не отпускал ее. И тогда Джин решила, что этот сон — пророческий. Да и чему было удивляться? Эти двое рождены для солнца, а ее удел — всегда быть в тени.

Но были и редкие минуты счастья. Особенно когда Джин вспоминала о том, сколь многим она обязана Толли. Даже ее любовные страдания — это ведь тоже прекрасно. Толли открыл ей глаза на то, что такое настоящая любовь. А разве любить такого человека не есть величайшее счастье на свете? Иногда, укладывая Джимми в постель, она вдруг крепко прижимала его к груди, словно этот мальчик — их с Толли сын. И в такие моменты Толли был ей ближе и дороже.

В день отъезда Джин из Сент-Морица Толли проводил ее до станции.

— Я бы поехал с тобой до Женевы, — сокрушенно вздохнул он, — но не хочу оставлять маму одну. Тем более Джеральд в таком состоянии.

— Конечно! — поспешно согласилась Джин. — Ты сейчас нужен им здесь!

— Все будет хорошо! — заверил он на прощание. — Я позвонил в аэропорт и попросил, если будет нужно, чтобы они оказали тебе всемерное содействие, и заказал такси по прилете в Лондон.

— Спасибо тебе! — Джин была тронута его заботой.

Хотя на самом деле чувствовала она себя в тот момент не слишком уютно. Когда паровоз, изрыгая клубы дыма, отошел от платформы вокзала Сент-Морица и Толли, как и другие провожающие, исчез из поля зрения, ей стало так тоскливо, будто она осталась одна-одинешенька на всем белом свете. А еще ей врезались в память его прощальные слова: «Какая ты молодец, что едешь к Бетти! Мы все так признательны тебе! Пожалуй, мы никогда не сумеем отблагодарить тебя за все, что ты для нас сделала».

Эти слова стали для нее утешением и согревали душу и потом, когда поезд, нырнув в черноту тоннеля, оставил позади солнечный свет и мужчину, который стал для нее вторым солнцем.

Толли ни разу не написал ей, да она и не надеялась на то, что он будет ей писать. Хотя сама порывалась написать ему и даже несколько раз начинала, но рвала написанное и швыряла обрывки писем в камин. Никакие дела и заботы не могли отвлечь ее от мыслей о Толли. «Неужели, — часто думала она, — его образ будет преследовать меня всю жизнь?» Ведь со временем это может стать навязчивой идеей, и тогда вся ее жизнь станет словно бы выдуманной, превратится в жизнь с призраком. Разве не это произошло с Маргарет после смерти Стивена?!

Джин взяла в руки конверт с письмом Стивена. Мелкий, почти бисерный почерк. Интересно, что в этом письме? О чем он написал жене? Наверное, о своей любви к ней. Вполне возможно, что, прочитав это письмо, Маргарет придет к вере. Поверит в то, что там, в других пределах, она снова соединится со Стивеном. И жизнь уже не покажется ей бременем, ведь у нее появится надежда, а это так много! А у нее? У нее даже надежды нет. Толли никогда не полюбит ее, они никогда не будут вместе и никогда не станут единым целом.

Даже думать об этом было невыносимо. Джин поднялась и заглянула в детскую — проверить, как спит Джимми. Она включила ночник и подошла к кроватке мальчика. Само воплощение невинности! Длинные темные ресницы отбрасывали тень на розовые щечки, маленькая пухлая ручка покоилась поверх одеяла. Спящий ребенок был таким трогательно прекрасным, что слезы сами собой навернулись на глаза Джин и покатились по щекам.

«Что-то я стала слезливая», — подумала она, злясь на себя.

Свое взвинченное состояние она связала с посещением дома Толли. Но в глубине души она знала, что дело не в этом. Просто ей страстно хотелось собственного счастья, хотелось любви, детей, словом, того, что и составляет смысл жизни женщины. Но, видно, о таком совершенном союзе, какой был у Маргарет со Стивеном Мелтоном, и мечтать нечего, их любовь — редкость. И даже простого человеческого счастья, какое выпало Бетти в ее замужестве, ей тоже не дано испытать.

Внезапно Джин опустилась на колени возле кроватки Джимми и стала горячо молиться:

— Господи! Сделай так, чтобы Толли полюбил меня! Хоть ненадолго.

И тут же ей стало нестерпимо стыдно. Как она может просить об этом Бога? Толли никогда не принадлежал ей и никогда не будет принадлежать. Он предназначен для другой женщины.

Внизу зазвонил телефон. Резкий звонок вернул Джин в день сегодняшний. Она поднялась с колен, вытерла глаза и помчалась вниз. Схватила трубку и услышала голос Толли. Сердце ее замерло.

— Алло! Джин, это ты?

— Да, здравствуй, Толли.

— Послушай, что там случилось? Ко мне сейчас приходила мама и рассказала, что ты нашла письмо Стивена, адресованное ей. Она пребывает в состоянии крайнего возбуждения, и я решил переговорить с тобой. А вдруг произошла какая-то ошибка или, возможно, она неправильно тебя поняла?

— Никакой ошибки! Я действительно обнаружила письмо для нее. Оно было спрятано за фотографией.

— Где спрятано? За какой фотографией?

— В ее спальне в доме на Беркли-сквер.

— И ты ее нашла? А что ты там делала?

Пришлось рассказать все с самого начала. Она сбивчиво поведала Толли о том, что заставило ее отправиться в его дом.

— Чудеса, да и только! — удивился Толли. — В жизни не слышал ничего подобного! То есть получается, что ты как бы уже заранее знала, что письмо должно быть там?

— Нет, не совсем так! Просто у меня было такое чувство, что твой отчим с фотографии пытается что-то сказать мне.

— Но мой отчим давно мертв, а на фотографии лишь его застывший образ. И ты утверждаешь, что Стивен Мелтон пытается что-то сообщить тебе. Я правильно тебя понял?

— Да, все так.

Уверенный ответ девушки привел Толли в еще большее замешательство. На другом конце линии повисла долгая пауза. Наконец он произнес растерянно:

— Ничего не понимаю!

— Я тоже ничего не понимаю, и тем не менее у меня на руках письмо для твоей матери.

— Да, но… Нет, черт! Как бы я хотел сейчас поговорить с тобой! Если все это правда, то поистине случилось чудо из чудес.

— Чистая правда! Письмо лежит сейчас передо мной.

— Пока я даже не стану думать о том, что значит это письмо для матери. Потрясает сам факт. Как же мало мы еще знаем о человеческих возможностях! А ты — просто уникум.

— Думаю, это письмо принесет твоей матери успокоение.

— Надеюсь! — бодро произнес Толли и спросил: — Ну а как ты сама? Справляешься?

— Да, я вполне освоилась, а с Джимми мы подружились. Кстати, передай Джеральду, что Джимми все время спрашивает о нем.

— Обязательно передам! А как Бетти?

— Очень устала. Но Лиззи уже поправляется.

— Отлично! Послушай, Джин! Я тут хотел спросить тебя кое о чем…

И в эту минуту в трубке что-то щелкнуло, и их разъединили.

— Алло! Алло! — несколько раз прокричала Джин в трубку, но тщетно. Ответа не последовало.

Она положила трубку. Сердце ее бешено колотилось в груди, голос Толли до сих пор звучал в ушах. Слышать его голос — это такое счастье!

И такая боль.

Джин выключила свет в гостиной. Пора ложиться спать. Но тут телефон зазвонил снова. Джин схватила трубку. Это, наверное, перезвонил Толли! Хочет закончить прерванный разговор. Но звонила Бетти.

— Джин! — Голос Бетти было трудно узнать. — Лиззи стало хуже.

— Но почему? Что случилось?

— Кажется, она уходит. Сейчас ей делают переливание крови.

— Но ей же стало лучше!

— Да, но сейчас и врачи ничего не могут сказать — никто не знает, отчего и почему. Ее только что увезли в операционную, и мне необходимо выговориться, иначе я с ума сойду! Потому и звоню тебе.

— Бетти! Чем я могу помочь?

— Чем ты поможешь? Все бесполезно! — ответила Бетти безучастно. Ее голос был таким чужим, что Джин испугалась. Ни слез, ни жалоб, лишь безмерная усталость и сковавший ее страх.

— Но мы можем молиться! — воскликнула Джин и сама удивилась своим словам. В обычных обстоятельствах она о молитвах не вспоминала.

— Да, мы можем молиться! — согласилась Бетти с прежней безучастной интонацией. — Помолись вместо меня, Джин! У меня уже нет сил даже на молитву.

Раздались гудки в трубке, а Джин какое-то время сидела в оцепенении, не зная, что делать.

Она попыталась сосредоточиться на молитве, но сбилась и умолкла. Мыслями она была сейчас в больнице. Быть может, именно в этот момент малышка отчаянно борется из последних сил за жизнь. Она представила себе умирающую Лиззи и почувствовала столь сильное сострадание к ребенку, что все ее естество в едином порыве превратилось в мольбу. То была молитва без слов, но она потребовала от Джин такой концентрации душевных и физических сил, такого сверхчеловеческого напряжения, что еще немного, и она умерла бы сама.

Надо ждать — вдруг Бетти снова позвонит? Если же случится самое страшное, то Бетти, скорее всего, вернется домой. Джин собралась с силами и, еле переставляя ноги, поплелась на кухню, чтобы заварить себе чашку чая.

С чашкой в руке она вернулась в холл и услышала с улицы шум подъехавшей машины. Сердце у нее екнуло. Неужели Бетти? Так скоро? Джин услышала, как повернулся ключ и дверь распахнулась. Джин поднесла руку к сердцу, пытаясь унять его бешеный ритм, и в ту же минуту перед ней предстал высокий молодой мужчина в форме морского офицера. Она сразу же узнала его — фотографии Джона Уайлдинга были развешаны по всему дому.

Муж Бетти вернулся домой как раз тогда, когда он более всего нужен. Джин бросилась к нему навстречу.

— Не отпускайте машину! — воскликнула она, забыв поздороваться.

Джон удивленно вскинул брови, но тут же снова распахнул дверь и громко крикнул водителю такси:

— Подожди минутку, приятель! Не уезжай! Ты можешь понадобиться!

Он поставил на пол чемодан и вопросительно уставился на Джин.

— Только что звонила Бетти. Немедленно поезжайте в больницу! — бросилась она к Джону. — Лиззи снова стало плохо.

— Адрес! — коротко приказал мужчина уверенным голосом. Муж Бетти привык отдавать команды и умел брать на себя ответственность.

Она назвала адрес больницы, и уже в следующее мгновение входная дверь громко хлопнула, и Джин услышала, как такси отъехало. И лишь чемодан, оставшийся сиротливо стоять в холле, свидетельствовал о том, что хозяин дома вернулся.

Джин отнесла чемодан в комнату Бетти, включила камин и взглянула на кровать. Джон Уайлдинг вернется ночевать домой, нужно, чтобы все было готово к его приходу.

Она распаковала чемодан, разложила вещи по полкам, разобрала кровать. На нее вдруг навалилась такая страшная усталость, что она была готова упасть на пол и провалиться в сон. Но спать нельзя, Бетти может позвонить в любой момент. Она снова отправилась на кухню, заварила себе большую чашку чая и устроилась с ней в кресле возле камина.

Джин заснула почти сразу же. Ей приснился Толли, она и проснулась с его именем на устах. В комнате было холодно — камин давно погас. Часы на каминной полке показывали три часа ночи. Дрожа от холода, Джин поднялась с кресла и отправилась к себе, предусмотрительно налив в бутылку горячей воды, чтобы согреть постель. В постели она беспокойно ворочалась с боку на бок, пока наконец не забылась тяжелым сном. Ее разбудил звон будильника: половина восьмого утра. Она быстро оделась и побежала в детскую. Джимми уже проснулся.

— Доброе утро, тетя Джин! — радостно приветствовал он ее, сидя на кровати в окружении любимых игрушек: сломанный паровозик, черномазый уродец с выпученными глазами и встрепанными волосами и две плюшевые собачки.

Собачек он любил больше всех своих игрушек.

— Доброе утро, Джимми. Есть хочешь?

— Хочу!

— Тогда пойду готовить завтрак. А ты пока полежи в кровати. В доме очень холодно, поэтому я принесу тебе завтрак в постель.

— Нет, мне не холодно! Я пойду с тобой, буду тебе помогать.

Джин поняла, что уговоры ни к чему не приведут. Она одела мальчика и повела с собой. Холодное серое утро было под стать безрадостной атмосфере дома. На сердце у Джин было тяжело. Какие новости готовит для них наступающий день? Она со страхом ждала телефонного звонка. Но телефон молчал.

Джимми доедал вторую порцию овсянки, когда хлопнула входная дверь. Джин пулей выскочила в холл и увидела Бетти. В первую минуту она решила, что все кончено — Лиззи умерла, а Бетти отправили домой. Но тут она осознала, что Бетти улыбается.

— Джин! Они спасли ее!

— Слава богу! Самое страшное позади! Бетти, милая, все теперь будет хорошо!

— Да. Лиззи сделали переливание крови, и опасность миновала. Когда малышка увидела Джона, она сказала: «Папочка приехал! Он вылечит Лиззи, и Лиззи скоро поправится». Мне даже показалось, что она ни капельки не удивилась тому, что отец приехал, будто ждала его. Сейчас она спит безмятежным сном. Врач отпустил меня домой, а Джон остался дежурить возле Лиззи, чтобы я могла хоть немного отдохнуть.

Бетти пошатнулась и едва удержалась на ногах. Несмотря на ее радостное возбуждение, чувствовалось, что она уже на пределе сил. Джин повела ее наверх, раздела и уложила в постель. Потом побежала вниз, чтобы вскипятить для нее молоко, и велела Джимми пойти наверх и поздороваться с матерью.

Поднявшись к Бетти с чашкой горячего молока, она увидела умилительную картину. Джимми сидел на кровати, уткнув головку в плечо матери. Джин почувствовала невольный укол ревности. Еще вчера ребенок вился вокруг нее, но стоило появиться Бетти, и она — побоку!

— Выпей немного молока, — сказала Джин, протягивая чашку Бетти.

— Попытаюсь, если смогу. У меня в горле все пересохло. Джимми, осторожнее! Не вертись, а то я разолью молоко. Ты хорошо себя вел с тетей Джин?

— Я всегда себя хорошо веду! — с достоинством ответил Джимми. — А когда папа вернется домой? Джин сказала, что он приехал. Я даже видел его чемодан!

— Он пока побудет с Лиззи, а вернется вечером.

— Значит, он сейчас у Лиззи, да? У Лиззи — все! — с обидой в голосе воскликнул мальчик. — Мама все время с Лиззи, а теперь еще и папа.

— Бог мой! Уж не ревнуешь ли ты? — улыбнулась Бетти.

Джин забрала пустую кружку и подумала, что и у Бетти тоже все. У нее есть Джон, Джимми и Лиззи, а еще и Джеральд. «Уж не ревнуешь ли ты?» — спросила себя Джин. Но это глупо! Ведь если у Бетти убавится, то лично у нее-то ничего не прибавится. К тому же Бетти — такая милая, такая чудесная, она заслужила свое счастье.

Бетти с трудом ворочала языком, глаза у нее помимо воли закрывались. Она уже засыпала.

— Спасибо тебе, Джин! — все же проговорила она. — Не знаю, что бы я без тебя и делала! Ты — просто ангел. Но ты и сама это знаешь, верно?

С этими словами она откинула голову на подушку и моментально уснула. Джин, подхватив малыша на руки, вышла из комнаты и тихонько прикрыла за собой дверь.

— Постарайся не шуметь, когда будешь играть, — предупредила она мальчика. — Маме нужно поспать, она очень устала.

Джимми обхватил ее ручонками за шею и доверчиво спросил:

— А ты со мной будешь играть?

— Обязательно! — кивнула Джин.

— Я так тебя люблю, тетя Джин! — горячо воскликнул мальчик.

Глава пятнадцатая

Толли не находил себе места. Он потерял интерес к лыжам и с лыжных прогулок теперь возвращался засветло. «Мне просто скучно одному, без Джеральда», — убеждал он себя.

В гостинице он первым делом бежал к Джеральду и обычно заставал в его номере свою мать, оживленно беседующую с приятелем. Маргарет часто заходила в номер Джеральда, они подолгу разговаривали, а иногда Маргарет умолкала и, откинувшись на спинку кресла, думала о чем-то своем. Но лицо ее больше не закрывала маска скорбной отрешенности.

С появлением в комнате Толли все неуловимо менялось, и у постели Джеральда начинала бурлить жизнь. Джеральд расспрашивал о последних новостях, Маргарет тоже с интересом слушала сына, который подробнейшим образом информировал их обо всем, что случилось на курорте за минувший день.

Казалось бы, все было хорошо, но Толли ничто не радовало. Хотя причины радоваться у него были. После отъезда Джин Мелию словно подменили, она снова стала сама любезность. «Хоть ты ее к ране прикладывай», — невесело шутил про себя Толли. Вечерами Мелия сама подходила к Маргарет, чтобы вместе выпить традиционную чашечку кофе после ужина, она первая приглашала Толли на танец и провоцирующе шутила:

— Ты знаешь, что на нас уже делают ставки? Ну, ты понимаешь, о чем я! Давай заинтригуем их еще больше!

Они часто и подолгу сидели в баре, разговаривали, но вот танцевали — странное дело! — всегда молча. Когда танец заканчивался, Мелия так же молча шла в гостиную и усаживалась подле Маргарет. Толли не делал ни малейших попыток что-то изменить в этих установившихся отношениях. Он прекрасно понимал, что Мелия преисполнена решимости отвоевать утраченные позиции. Но беда, случившаяся с Джеральдом, настолько заслонила для него любовные переживания, что он ни разу не попросил ее о встрече тет-а-тет. Приветственный взмах руки при встрече в гостиной, обмен улыбками за ужином, танцы в полном молчании — и все.

Спустя несколько дней после отъезда Джин в Лондон Толли заметил, что Мелия заинтригована его поведением. Она, вероятно, решила, что отъезд Джин напрямую связан с выдвинутыми ею ранее условиями. Толли не стал ее разубеждать. И совсем не потому, что ему нравилось наблюдать за ее расчетливой игрой. Просто у него не было ни малейшего желания спорить с Мелией, а тем более выяснять отношения. Зная нрав своей бывшей возлюбленной по нескольким сценам, которые она закатывала ему в прошлом, он предпочитал на этот раз обойтись без объяснений. Но шло время, и в его душу начали закрадываться сомнения: а вдруг с Мелией и в самом деле произошли перемены?

Догадка Толли была отчасти верна. Мелия действительно переменилась, и тому имелось множество причин. Начать с того, что премьер-министр все еще был жив. Бюллетени с Даунинг-стрит, распространяемые ежедневно, сообщали о критическом состоянии больного и о том, что у лечащих врачей, увы, нет надежд, но старик вопреки всем мрачным прогнозам медицинских светил не умирал. Следовательно, таяли и надежды Эрнеста Дэнкса на премьерское кресло при всей его репутации блестящего политика.

Оставалось одно — ждать! Но именно ждать Мелия никогда не умела и не любила. А очутившись в Швейцарии, среди красот зимних Альп, она вдруг почувствовала, что Даунинг-стрит — это так скучно, так прозаично и так неопределенно, что ее честолюбивые планы как-то потускнели.

Вместе с тем стало меркнуть и то впечатление, которое произвел на нее когда-то Эрнест Дэнкс. На расстоянии он уже казался Мелии скучным, приземленным, даже неприятным человеком. А рядом был Толли, неотразимо красивый, полный жизни, раскованный, энергичный. Такого мужчину не так-то легко забыть, даже когда он далеко. А уж когда видишь его изо дня в день…

Мелия, как опытная обольстительница, быстро собрала вокруг себя толпу поклонников, в которую автоматически были включены все молодые люди, проживавшие в гостинице. Правда, свита получилась довольно пестрой: много юнцов-студентов, приехавших в Швейцарию на зимние каникулы, молодые успешные бизнесмены с сомнительной родословной. Те прибыли на модный курорт исключительно для того, чтобы упрочить свое положение в обществе и обзавестись полезными связями. На их фоне Толли конечно же был кавалером номер один. И в глубине души Мелия уже не раз горько пожалела о том, что так опрометчиво распрощалась со старой любовью, поспешив поменять ее на новую. А новая любовь строчила ей пространные письма, которые авиапочта доставляла каждый день. Письма Эрнеста Дэнкса были такими же скучными, как и он сам. В них он продолжал строить планы на будущее, разумеется, на свое будущее. Правда, в этом будущем все же отводилось место и ей, но Мелия привыкла получать от своих поклонников совсем другие письма. А вот по части выражения чувств потенциальный кандидат на должность премьера был явно не силен.

С трудом сдерживая зевоту, Мелия пробегала глазами страницы, исписанные убористым почерком, а иногда ее настолько утомляли велеречивые рассуждения о собственной политической карьере, что она и вовсе откладывала письмо в сторону. Именно после прочтения очередной эпистолы от будущего премьер-министра у нее и созрело решение, что с Толли надо восстановить отношения. Вечером того же дня она недвусмысленно дала ему понять, что их ссору, если можно пустяковую размолвку назвать ссорой, пора забыть как нелепое недоразумение. Такая стремительная перемена в поведении Мелии заинтриговала Толли. Но он трезво рассудил, что надо понаблюдать за развитием событий, не впадая в эйфорию. Впрочем, эйфории не было вообще. И это удивило его самого.

«Почему же я не рад?» — спрашивал себя Толли. Ведь его хитроумный план сработал, он уже чувствовал вкус победы на своих губах, и это притом что ему даже не пришлось бросать в бой резервы. Сладкие улыбки, томные взгляды, нежное пожатие руки при прощании — все говорило о том, что крепость должна пасть в течение нескольких ближайших дней. Он пытался рисовать в воображении, как снова заключит Мелию в свои объятия, как станет целовать ее в алые полураскрытые уста, как будет вдыхать аромат ее духов и легкий цветочный запах ее волос. Но вот он притягивает ее к себе еще ближе, еще жарче его поцелуи, а там…

А там — ничего! Соблазнительные картины не зажигали его возможностью их скорого осуществления, пульс оставался ровным, сердце билось спокойно. Толли не ощущал желания. Нет, не так все было раньше, когда его ухаживания за очередной красоткой венчались заслуженной и желанной победой. Совсем не так! Неужели он утратил интерес к женщинам? Или только к Мелии?

— Что же со мной происходит? — спросил он себя вслух, направляясь к матери.

Он застал Маргарет стоящей посреди своей комнаты. Она плакала, глаза ее светились каким-то странным блеском.

— Мама! Что с тобой?

Она протянула ему обе руки, и он сжал их.

— Ах, Толли! — воскликнула она. — Случилось чудо, в которое я даже боюсь поверить.

— О чем ты говоришь? Какое чудо?

Мать рассказала ему о звонке Джин. Рассказ ее был сбивчивым и не очень убедил Толли, а потому, выйдя из комнаты Маргарет, он решил сам позвонить Джин и поговорить с ней. Но разговор получился скомканным, их прервали буквально на полуслове. Толли пришел в ярость и потребовал от телефонистки снова соединить его с Лондоном. Но ему ответили, что на линии какие-то помехи и связь с Цюрихом нарушена. На устранение неисправностей уйдет как минимум несколько часов.

Разъяренный Толли швырнул трубку, но делать было нечего. Конечно, ему хотелось узнать подробности, но и того, что успела сказать ему Джин, было достаточно, чтобы понять: случилось нечто экстраординарное. Во всяком случае, ни с чем подобным он еще никогда не сталкивался. Но если письмо — не досужий вымысел, если оно реально существует, размышлял он, то еще вопрос, что оно может значить для матери. О чем ей написал Стивен?

Два последующих дня он провел в тревоге за мать. Маргарет была сама не своя. Она ждала письма с такой страстной надеждой, что временами Толли охватывала паника. Вдруг Джин все же ошиблась? А если письмо не от Стивена или в нем нет ничего важного? И значит, все ожидания матери тщетны. А у него слишком свежи в памяти воспоминания о том, как она едва не лишилась рассудка, узнав о гибели мужа. Сейчас, правда, ее состояние улучшилось, особенно в последнее время. Но кто может гарантировать, что депрессия не вернется к ней снова и не последуют долгие месяцы борьбы за сознание близкого человека?

— Ну, если Джин что-то напутала, я убью ее! — громко воскликнул он.

И тут же вспомнил, какой испуганной была Джин, когда он набросился на нее, отчитывая за глупейший визит к Мелии. У нее так дрожали руки и маленькая жилка билась на белоснежной шее! Что ж, напугать Джин легко. Но вот ее чувство собственного достоинства, ее внутреннюю силу не сломишь ни при каких обстоятельствах. А какой милой она делается в минуты радости! Толли представил себе прелестное личико Джин, озаренное особым светом, льющимся изнутри, и трогательные ямочки на щеках, когда она улыбается, и глаза, сияющие от радости.

— Милое дитя! — снова проговорил он вслух. — Очень милое!

И тут же поймал себя на мысли, что образ Джин не отпускает его все последние дни. Наверное, это беспокойство за ее будущее, тут же нашел он разумное объяснение. Он виноват перед этой девчушкой, выдернул ее, не подумав, из привычной среды, из той жизни, которой она жила до встречи с ним, а теперь вряд ли можно будет снова вернуть ее туда.

— Знаешь, мама, я переживаю за судьбу Джин, — обронил он однажды в разговоре с Маргарет и заметил, что она посмотрела на него как-то странно.

— Конечно, дорогой! Ты обязан позаботиться о ее будущем! — невозмутимо ответила она.

— Что я могу для нее сделать, как ты думаешь?

— Это тебе решать, сынок! Только тебе! — сказала Маргарет и, волнуясь, добавила: — Сходи вниз, узнай, не пришла ли почта.

Письмо пришло в пять часов. Администратор передал его побледневшей Маргарет. Толли подскочил к ней, опасаясь, что она может лишиться чувств. Но мать твердо отвела его руку в сторону:

— Со мной все в порядке! Я хочу побыть одна!

Она повернулась и вдруг побежала по направлению к лестнице с легкостью юной девушки, спешащей на первое свидание с возлюбленным.

Толли отправился в гостиную, опустился на диван, на котором они с матерью сидели во время пятичасового чаепития, но пить чай ему расхотелось. И, когда подошел официант, он лишь сделал знак, что заказывать ничего не будет. Разве можно пить чай как ни в чем не бывало, когда там, наверху, в этот момент происходит нечто необычайное? Можно сказать, речь идет о жизни его матери!

Он почувствовал прилив раздражения против Джин. Вечно она лезет не в свое дело! Впрочем, нельзя отрицать, что с появлением в их жизни этой девушки мать изменилась к лучшему. В ней снова проснулся интерес к людям да и к самой жизни. Вопрос лишь в том, как все это скажется на ее здоровье в будущем.

Не в силах более томиться ожиданием, Толли пошел к Джеральду. Молоденькая сестра милосердия, прехорошенькая уроженка здешних мест, уже успела принести чай и сейчас с явным удовольствием обслуживала капитана. Когда Толли отворил дверь в комнату, они оба весело смеялись. Их жизнерадостный смех разозлил Толли, и он передумал заходить к другу. Джеральд приветливо махнул ему рукой, приглашая войти, но Толли сказал, что ищет мать, и захлопнул дверь.

Некоторое время он бесцельно слонялся по коридору. Когда же мать наконец пригласит его к себе и расскажет, что было в письме? Сколько ему еще пребывать в неизвестности? Ему стоит только взглянуть на ее лицо, и он сразу догадается, хорошие или дурные новости принесло письмо. Так он мерил шагами коридор с четверть часа, а потом не выдержал и постучал в номер матери. Ответа не последовало, и Толли не на шутку испугался. А вдруг она уже лежит на полу без чувств? Он постучал вторично и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату.

Он хорошо помнил, как все было страшно в прошлый раз, когда мать пыталась покончить жизнь самоубийством, и как слугам было приказано заколотить все окна в доме на случай, если Маргарет попытается повторить попытку. Сейчас у него уже есть опыт и он готов действовать, готов столкнуться с любым самым неожиданным поворотом событий.

Маргарет сидела в кресле, устремив взгляд широко раскрытых глаз куда-то вдаль. Никаких слез! На ее губах блуждала улыбка, которая делала ее гораздо моложе. Такой счастливой свою мать Толли давно не видел.

Маргарет очнулась от своих мыслей с видом человека, только что спустившегося на землю из каких-то заоблачных далей.

— Это ты, Толли? — проговорила она растерянно. Она явно не ждала его появления.

Толли увидел, что мать обеими руками прижимает к груди письмо.

— Все в порядке, мама?

Она молча кивнула.

— Письмо от Стивена?

— Да! Это письмо он написал мне! Ах, Толли! Какое чудо! Боже, как я счастлива! Слава Богу, что я получила его! И слава Богу за то, что Он нашел его для меня!

Она стала бережно перебирать страницы, вглядываясь в каждую строчку. И в этом взгляде было столько нежности и любви, что Толли почувствовал, как его глаза вдруг затуманились. Мать снова стала прежней, такой, какой он запомнил ее по тому счастливому времени, когда она была со Стивеном. Куда ушла отрешенность, постоянная погруженность в себя, отстраненность от всех и вся? Перед ним сидела прекрасная и счастливая женщина, полная жизни, любящая и любимая.

Толли подошел ближе. Он хотел пристроиться на подлокотнике кресла, рядом с матерью, но неожиданно опустился перед ней на колени, обнял ее за плечи и прижался щекой к ее лицу.

— Расскажи мне все, мамочка! — прошептал он.

— Я еще и сама не разобралась во всем до конца, — тоже шепотом ответила Маргарет. — Но это письмо, Толли! Ах, оно так многое объяснило мне. В сущности, теперь я понимаю все. Отныне все мои страхи и сомнения, мучившие меня все годы после смерти Стивена, — все это осталось в прошлом. Видишь ли, мой дорогой… — Голос Маргарет постепенно окреп. — Я никогда не задумывалась над тем, есть ли жизнь после смерти и что случается с близкими нам людьми потом, когда они уходят от нас. Со Стивеном мы никогда не говорили об этом. В этом письме он объяснил мне, почему так случилось. С присущей ему деликатностью он полагал, что неловко заводить разговоры о смерти в доме, где уже была смерть. Трагическая смерть твоего отца сделала невозможными всякие разговоры о загробной жизни и о том, что будет с нами, когда мы умрем. Стивену было известно, как нежно твой отец любил меня. Словом, мы никогда не говорили с ним о смерти. Но, как оказалось, Стивен всегда считал и даже свято верил в то, что любовь сильнее смерти. Там, где есть любовь, по его убеждению, там нет смерти, а значит, любящих невозможно разъединить. Он пишет мне, что его командировка на Восток была делом предрешенным и он всегда знал об этом. Вот, послушай!

Молюсь всем сердцем, моя родная, чтобы это письмо никогда не попало тебе в руки и чтобы я вернулся домой целым и невредимым и смог самолично порвать его на клочки. Но если со мной что-то случится, хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом с тобой, буду ждать того момента, когда мы снова воссоединимся. Это случится совсем скоро, поверь мне! Время в масштабах Вселенной не имеет значения и теряет свой земной смысл. Его придумали люди. А потому, если тебе придется ждать меня по земным меркам годы и годы, знай, я все равно рядом с тобой. И так будет всегда.

Маргарет смотрела на сына лучистыми глазами.

— А я так боялась, что потеряла его навсегда!

— Разве ты могла? — ответил ей Толли.

— Ах, какая же я была глупая! Как неправильно себя вела! Все время плакала! А ведь я сама могла почувствовать его близость, могла бы понять, что он где-то рядом, если бы вела себя иначе.

— Мама, но почему он вдруг решил открыться совершенно посторонней девушке?

— Я и сама не раз задавалась подобным вопросом. И ответ мне дала Джин.

— Джин?

— Да. Она рассказала мне, как ее поразила фотография Стивена, когда она впервые увидела ее в нашем доме на Беркли-сквер. По ее словам, Стивен на ней как живой. Более того, у него было такое выражение лица, будто он порывается что-то сказать ей. Она рассказала мне, что в детстве у нее несколько раз случались моменты такого внутреннего озарения и что ее деревенская няня называла это провидением. Но, по мере того как девочка росла, и к тому же росла в несчастливой семье, эта способность постепенно утрачивалась. Дар ясновидения исчез.

Джин считает, что несчастья ослабляют внутреннее зрение и оно тускнеет и затягивается пеленой, словно туманом.

— Она так и сказала?

— Да, так и сказала. Конечно, она имела в виду себя, но я отнесла ее слова и на свой счет. Мое собственное горе сплошной пеленой закрыло от меня все на свете и притупило все мои чувства. Как я могла ощутить близость Стивена, как могла почувствовать его присутствие в том мраке, в котором жила все последние годы? Ах, Толли! Ты даже не представляешь, что значит для меня это письмо! Оно сняло такой груз с моей души, унесло прочь все, что делало мое существование невыносимым. В нем столько любви и утешения, в этом письме. Так мог написать только Стивен. Я почувствовала себя другим человеком, будто заново родилась на свет. Я жива, и Стивен жив. И скоро, очень скоро мы снова будем вместе!

Толли прижал к себе мать. У него не было слов, чтобы выразить собственные чувства, но он был уверен, что мать поняла его и без слов. Она потерлась щекой о его щеку, и он физически ощутил свет и тепло, исходящие от нее. На какое-то время они молча застыли в этой позе. Еще никогда в своей жизни мать и сын не были так близки, как в эту минуту.

Но вот Толли разжал объятия и поднялся с ковра. Он медленно прошелся по комнате, задержавшись возле фотографии Стивена, стоявшей на прикроватной тумбочке.

— Какой же я была глупой в самом деле! — почти весело воскликнула Маргарет. Она повернулась к сыну: — Толли! Как ты думаешь, что можно сделать для этой чудесной девочки? Я столь многим ей обязана! Точнее, мы обязаны, не так ли?

— Да, мама! Мне так повезло, что она в тот день задержалась в нашем офисе.

— Пожалуй, тебе действительно повезло! — согласилась с ним мать.

От матери Толли сразу же направился к Джеральду. Тот был просто потрясен услышанным. Именно такую реакцию и предполагал увидеть Толли.

— Поразительно! — только и повторял Джеральд. — Невозможно поверить! Чудо! Правда, старина?

— Поначалу я даже испугался! — признался Толли. — Решил, что это выдумка, пустая фантазия. Мы едва дождались этого письма. Я все время пальцы держал скрещенными на удачу.

— Очень рад за миссис Мелтон! Припоминаю, что Джин мне что-то такое говорила, когда мы были в вашем доме на Беркли-сквер. Точно!

Она говорила о фотографии Стивена Мелтона.

— А что именно она говорила?

— За точность не ручаюсь, но, насколько я помню, она проявила интерес к мистеру Мелтону и стала расспрашивать меня о нем. Я рассказал ей все, что знал: историю их любви с твоей матерью, о том, как она несчастна после того, как потеряла мужа. Помнится, Джин тогда еще обронила, что, наверное, миссис Мелтон не верит в Бога. Я очень удивился. Я и подумать не мог, что современная девушка может быть глубоко верующим человеком. Знаешь, мне кажется, что Джин неплохо разбирается в людях и ее суждениям можно доверять. Вот и Бетти точно такая же! В них обеих есть та божественная простота, которая позволяет им заглянуть в самую душу человека. А мы все скользим по поверхности.

Толли помолчал, а потом вдруг неожиданно спросил:

— Джеральд, тебе ведь не нравится Мелия, правда?

— Правда! — после минутного колебания честно признался Джеральд.

— А почему?

Вопрос был задан прямо, и Джеральд даже смутился.

— Видишь ли, старина, — начал он неуверенно. — Я — твой друг и люблю тебя. К тому же я сейчас не в том положении, чтобы спорить с тобой. Боюсь, если ты меня ударишь, то я не смогу нанести ответный хук!

— Перестань паясничать! — рассмеялся Толли. — Бить я тебя точно не собираюсь! А потому отвечай по существу.

— А по существу, — после короткой паузы продолжил Джеральд, — все очень просто. Мелия — полная противоположность Джин. В одной — божественная простота, в другой — все искусственно и многосложно. Только не обижайся на меня! — поспешил он сгладить резкость оценки. — Ты же сам хотел услышать правду.

— А я и не обижаюсь! — ответил Толли серьезно.

В комнату вошла сиделка:

— Капитан Фэрфакс! К вам мисс Мелчестер!

Друзья переглянулись и расхохотались.

— Легка на помине! — воскликнул Толли. — Недаром говорят, помяни черта, а он тут как тут!

Джеральд с деланым изумлением округлил глаза:

— Толли! Пришла Мелия, а не черт!

Сиделка поправила подушку, взяла поднос и спросила:

— Так я приглашу ее?

— Конечно-конечно! — ответил Джеральд.

Мелия успела переодеться после лыжной прогулки. На ней было платье из темно-рубиновой шерсти и короткий жакет, отороченный соболем. Она была необыкновенно хороша. Войдя в комнату, Мелия одарила присутствующих своей фирменной улыбкой. Первая улыбка предназначалась Джеральду, вторую получил в подарок Толли. По мнению Мелии, такая улыбка такой девушки могла сделать любого мужчину самым счастливым человеком на свете.

— Джеральд, дорогой! Ну как ты? Я так волновалась за тебя! Какая жалость, что все так вышло! Мы — там, на солнце, а ты — здесь, запертый в четырех стенах.

— Солнца и здесь вполне хватает, — возразил ей Джеральд. — Утром мою кровать пододвигают к окну. Сегодня, например, я видел, как ты каталась на коньках. Так элегантно скользила по льду.

— Да? — удивленно округлила глаза Мелия. — Надо не забыть помахать тебе рукой, когда завтра снова выйду на лед.

— Это будет мило с твоей стороны!

Мелия бросила короткий взгляд на Толли, стоявшего в отдалении.

— Толли, ты не свозишь меня сегодня вечером на танцы в Сент-Мориц? Я пообещала друзьям, что присоединюсь к их компании в ресторане «Чеса-Виглия».

На какую-то долю секунды Мелии даже показалось, что Толли колеблется, но, наверное, ей и вправду это только показалось, потому что ответ был такой, какого она и ожидала:

— С удовольствием!

Толли не удивился, когда поздно вечером они с Мелией добрались до ресторана и, не обнаружив никакой компании приятелей, оказались за столиком одни. Старинная швейцарская таверна «Чеса-Виглия» во многом сохранила колорит минувших эпох, хотя и превратилась в модный ресторан. На втором этаже оборудовали огромный танцзал, расставив по периметру крохотные столики, застланные веселенькими скатертями. Сидя здесь, посетители могли не только наблюдать за танцующими парами, но и сами предаваться веселью.

Внизу размещался еще один зал: длинная, узкая комната с низкими потолками. Там танцплощадка была поменьше, поскольку вдоль боковых стенок тянулись отдельные кабинки, отгороженные друг от друга дубовыми панелями. В углу стоял рояль, за которым пианист самозабвенно наигрывал страстные мелодии, пробуждающие любовное томление. Здесь царил полумрак, откровенно провоцирующий интим. Мелия и Толли устроились в самом дальнем углу за небольшим столиком, покрытым клетчатой скатертью.

Разговор у них не клеился, хотя Толли видел, каким призывным блеском вспыхнули глаза Мелии. И голос ее, волнующий, низкий, без ставших привычными для него капризных ноток, был медоточив и нежен. Да и говорила она сегодня о вещах приятных, без своих обычных подколов и язвительных шуток. Они пошли танцевать, и Толли тут же почувствовал, как податливо ее тело в его объятиях. Мелия таяла в его руках. Пианист стал наигрывать полузабытые мелодии, вызвавшие у Толли целый ворох воспоминаний. Мелия попросила официанта принести ей бокал шампанского, а затем заказала пианисту две мелодии, под которые они когда-то танцевали в Лондоне.

— Ты помнишь? — нежно прошептала она Толли, еще теснее прижимаясь к его груди.

«Как же она старается», — мелькнуло у него в голове. В сущности, он должен быть счастлив такому повороту событий, но что-то внутри его противилось и не желало отзываться на ее уловки. Он привык охотиться сам, а не становиться дичью, которую преследует охотник. «Уж не хочет ли она сделать из меня послушную марионетку? — подумал он с внезапным раздражением. — Станет потом дергать за разные ниточки, управлять мною…»

Нет, не в его характере быть игрушкой в чьих-то руках. Сильный и мужественный человек, он привык иметь дело с серьезным противником, привык одерживать победы после изнурительной борьбы. Но, как ни парадоксально, победа приносила с собой и легкое разочарование. «Ну вот и все», — думал он в таких случаях, испытывая сожаление оттого, что все закончилось. С Мелией у него складывалось не так гладко, но, кажется, и это испытание неумолимо движется к своему победному завершению. Да, она еще не сдалась на милость победителя, но очень близка к этому. «А мы не станем торопить события, — рассудил он, не чувствуя ни радости в душе, ни волнения в крови. — Посмотрим, что и как». Весь вечер он чаще смотрел на бокал с вином, чем в глаза сидящей напротив него Мелии, и проигнорировал ее руку, которую она провоцирующе положила рядом с его рукой.

Когда они снова вышли на танцпол, Мелия вдруг подняла на него глаза и спросила:

— Ты счастлив, Толли?

— А ты? — отозвался он.

— Очень! — воскликнула она и добавила: — Иногда я веду себя глупо, это правда. Поддаюсь внезапным импульсам, а потом жалею. Тебе, дорогой, придется примириться с моей взбалмошностью и научиться понимать меня.

В словах Мелии слышался и призыв к прощению, и готовность возобновить отношения и продолжить их в прежнем русле. Толли это прекрасно понимал, но не желал подыгрывать Мелии и почти с вызовом спросил у нее:

— Я что-то не понимаю… Что ты хочешь этим сказать?

Мелия удивленно округлила глаза:

— А что ты хочешь, чтобы я сказала?

Толли пожал плечами:

— Я плохой игрок в угадайку.

— Ты все еще злишься на меня, да? — натянуто рассмеялась Мелия.

— Я? С чего ты взяла?

Он намеренно делал вид, что не замечает ее ухищрений.

— Мы так давно знакомы, — задумчиво проговорила Мелия. — Мне кажется, мы уже научились понимать друг друга и без слов, не все и не всегда надо облекать в слова. Но я тем не менее скажу так, чтобы тебе все стало совершенно ясно.

— Слушаю! — сказал Толли.

— Людям свойственно ошибаться, — проронила Мелия едва слышно.

— Но только не тебе! — усмехнулся Толли. — Ты у нас ошибаться не можешь, несравненная Мелия!

— Ты надо мной издеваешься! — надула губки Мелия. — А я ведь изо всех сил стараюсь быть с тобой очень, очень милой.

— После того, как была очень, очень противной.

— И тебя это сильно обидело?

— Разве ты не помнишь, что я был убит горем? — рассмеялся в ответ Толли.

— Ты сам противный! — попыталась изобразить обиду Мелия, но в голосе ее не было ни капельки злости.

Во время танца она прижалась к нему и прошептала томным голосом:

— Я прощаю тебя!

— Благодарю!

— И что мешает нам снова стать счастливыми? — продолжила Мелия атаку.

— Что ты имеешь в виду?

Мелия тяжело вздохнула:

— Нет, сегодня ты просто невыносим! Надеюсь, ты понимаешь, о чем я!

— Нет, не понимаю! Видишь ли, раньше мне казалось, что я тебя понимаю, но в один прекрасный день я понял, что ошибался. И вот решил впредь быть более осторожным, я бы даже сказал, очень осторожным!

— Ах, боже мой! — раздраженно воскликнула Мелия и тут же поспешила взять себя в руки. Было видно, что она в явном замешательстве.

Танец закончился, и они вернулись за свой столик. В ресторане было полно посетителей, но Толли вдруг показалось, что они с Мелией остались в зале одни. Будто они стоят на вершине высокой горы и ни один из них не может нигде ни спрятаться, ни укрыться. И следовательно, откровенного разговора не избежать. Надо поставить все точки над i.

Толли заказал еще одну порцию спиртного и, откинувшись на спинку стула, внимательно посмотрел на Мелию. В этот вечер она была в белом. Нитка крупного жемчуга безукоризненного качества вокруг лебединой шейки, жемчужные серьги и, наконец, белая камея в темных волосах создавали совершенный по своей красоте образ. Такая красавица способна растопить сердце любого мужчины, но почему же его сердце бьется так ровно?

Разве не эту девушку он так страстно хотел заполучить в жены? Он собирался сделать ее леди Брори, представлял, как она будет восседать во главе семейного стола, сервированного в торжественные дни фамильным столовым серебром и парадной посудой. Воображал, как она станет принимать гостей в доме на Беркли-сквер, стоя под старинными хрустальными канделябрами, а на ее прелестной головке будет красоваться бриллиантовая диадема, одно из многочисленных украшений, составляющих гордость ювелирной коллекции семейства Брори.

Но, когда Толли пытался представить себе Мелию среди сельских пейзажей Грейстоунза, ее образ тут же мерк. Нет, он не может вообразить себе Мелию в деревне! Разве станет она что ни день обходить имение, вникая в каждую мелочь так, как это делает его мать? Заглядывать в коттеджи местных жителей и беседовать с ними, вручать призы ученикам местной школы и знать всю ребятню в округе по именам, навещать их матерей, когда те заболеют, коротать долгие зимние вечера вдвоем с мужем, сидя возле догорающего камина в гостиной. Нет, невозможно представить себе Мелию, занимающуюся такими будничными делами и проводящую в подобных заботах день за днем.

Толли вдруг явственно увидел свое родовое гнездо. Серые каменные стены на фоне такого же серого зимнего неба, лужайки, покрытые снегом, сосульки, свисающие с моста над озером. Но вот из-за тучи выглянуло солнце, и сразу же засияли окна в доме, и стайка голубей вспорхнула с крыши и, покружив в воздухе, чинно расселась вокруг флагштока.

Как же он любит Грейстоунз! И гору Бредон-Хилл, которая возвышается за домом подобно часовому, несущему круглосуточную вахту. Да, теперь он точно знает что, нет — кто ему нужен. Ответ пришел как озарение, но тут он опомнился — Мелия выжидательно смотрела на него. По всей видимости, погрузившись в собственные мысли, он не слышал ее слов и теперь лихорадочно соображал, что ему ответить на заданный вопрос, если вопрос все же был. Нет, пора ставить точку! Он знаком подозвал к себе официанта и попросил счет.

Они вышли из ресторана. Машина ждала их. Мелия скользнула на сиденье и прикрыла ноги меховым пологом.

— Как холодно! — воскликнула она.

Водитель захлопнул дверцу и сел за руль. Мелия плотнее запахнула меховое манто и придвинулась поближе к Толли. Он хорошо знал, чего она ждет от него. В салоне автомобиля пахло ее духами, и они снова были одни в целом мире, отгороженные от шофера полупрозрачной перегородкой. В лунном свете, проникающем в окно машины, белело ее лицо, губы приоткрылись в ожидании поцелуя. Толли склонился к девушке и спросил, почти касаясь губами ее губ:

— Чего ты добиваешься, Мелия?

— Я? — удивленно взмахнула она длинными ресницами. — Ничего!

— Разве?

— Ну, если только самую малость! — Неожиданно Мелия обхватила его голову и притянула к себе. — Я так скучала по тебе, Толли! — прошептала она, целуя его в губы.

Он сжал ее в своих объятиях. Может, его бесчувственность, его странная холодность — это всего лишь игра воображения? Но нет! Все правда! Эта женщина его больше не волнует. Он разжал ее руки и отстранился от нее.

— Все напрасно, Мелия! Слишком поздно.

Она смотрела на него в откровенном замешательстве. Впервые в жизни мужчина не ответил на ее поцелуй!

— Что ты имеешь в виду? — проговорила она растерянно.

— Я имею в виду, что, если бы такое случилось еще месяц тому назад, я был бы на седьмом небе от счастья. Но сегодня мне только жаль. Прости!

— Жаль?! — взвилась Мелия. — Кого тебе жаль?

— Наверное, нас обоих, — ответил Толли тоном, которым обычно взрослые разговаривают с детьми. — Мы оба потеряли столько времени!

— Не понимаю тебя!

— Все ты прекрасно понимаешь! И тут я согласен с тобой целиком и полностью. Не все следует облекать в слова. Но одну вещь я все же скажу тебе и буду совершенно искренен. Я желаю тебе большого счастья в жизни. Я желаю тебе быть такой же счастливой, какой была моя мать со Стивеном, как счастлива сейчас Бетти со своим Джоном. Да мне и самому хочется обрести когда-нибудь именно такое счастье.

Какое-то время Мелия подавленно молчала. Вначале она даже решила, что Толли сошел с ума, и внимательно вглядывалась в его лицо. Только она собралась ответить Толли, как машина остановилась возле их гостиницы. К ним поспешил швейцар и услужливо распахнул дверцу.

Несмотря на поздний час, в гостиной еще были люди, из бара тоже тянулись посетители.

Толли остановился возле лифта.

— Спокойной ночи, Мелия!

— Но, Толли! Мы не можем расстаться вот так… просто… Мне столько еще нужно тебе сказать!

— Не стоит ничего говорить! — коротко ответил Толли, и по выражению его лица Мелия поняла, что все кончено. Он уже все решил для себя, и переубедить его было невозможно.

Она со злостью отвернулась от него.

— Что ж, тогда прощай! — бросила она через плечо.

— Прощай! — ответил Толли и уже собрался уйти, но она схватила его за руку:

— Что ты собираешься делать?

— Пока не знаю! — честно ответил он. — Пожалуй, первое, что я сделаю, — вернусь в Лондон.

Глава шестнадцатая

— Не знаю, как вас и благодарить, Джин! — воскликнул растроганный Джон Уайлдинг.

— За что меня благодарить? — искренне удивилась Джин, пододвигая тарелку к Джимми и поправляя салфетку у него на шее. Полная ложка каши угрожающе нависла над шерстяным костюмчиком из голубого джерси. Пусть уж лучше Джимми перепачкает салфетку, а не нарядный костюмчик.

— Думаю, вы знаете за что! — ответил Джон.

— Не знаю и знать не желаю! — улыбнулась Джин. — Я рада, что смогла помочь Бетти.

— Мы с Бетти головы ломаем, чем мы могли бы порадовать вас…

— Поберегите ваши головы! Мне дорого, что Бетти доверила мне одного славного мальчугана. А самое замечательное — это то, что она стала моим другом. Разве этого мало?

— Это я — славный мальчуган, да? — поинтересовался Джимми с набитым ртом.

Взрослые переглянулись и рассмеялись.

— Когда этот юный джентльмен находится рядом, то взрослым надо быть поосмотрительнее в разговорах! — усмехнулся Джон. — И как он важничает — просто павлин. Чувствую, пора мне на берег.

— Бетти тоже так думает. Особенно теперь… Это чудо, что вы так вовремя вернулись! Вы были ей так нужны!

— Пришлось немного схитрить! — воскликнул Джон горделиво, в этот момент отец и сын были очень похожи друг на друга.

Джин взглянула на обоих и не смогла удержаться от смеха.

— Что смешного? — непонимающе уставился на нее хозяин дома.

— Ничего! Я вспомнила одну смешную вещь. Надо не забыть рассказать о ней Бетти, она оценит юмор. Продолжайте, прошу вас!

— Так вот, когда я получил сообщение от Бетти, то сразу понял, насколько все серьезно. Моя жена имеет привычку скрывать от меня неприятности, когда я в море, чтобы лишний раз не волновать. Вот и на этот раз она попыталась приуменьшить опасность. Я тут же бросился к капитану просить у него краткосрочный отпуск. Старик мне кое-чем обязан, а потому я был уверен, что он мне не откажет.

— А чем он вам обязан?

— Пустячное дело! Во время войны я спас ему жизнь. Но это уже другая история.

— Он сказал тебе спасибо? — вклинился в разговор Джимми.

— Да, сказал.

— Подарил подарок?

— Да! А еще он позволил мне сесть в самолет и прилететь домой, чтобы повидаться с тобой и Лиззи.

— Я так обрадовалась, когда увидела вас! — воскликнула Джин. — Буквально перед вашим приходом мне позвонила Бетти и сказала, что Лиззи снова стало плохо. Я была просто в отчаянии! Что делать? Куда броситься? Ехать в больницу и бросить Джимми одного на ночь глядя?! Это невозможно! А что еще? Тогда я стала молиться! И вдруг слышу, кто-то открывает ключом дверь.

— Но приказ вы отдали мне таким же уверенным тоном, как это делает наш старина капитан! — улыбнулся Джон. — Скажу честно, я даже удивился.

Джин тоже улыбнулась:

— А знаете, Бетти думает, что, если бы вы не появились в ту ночь в больнице, неизвестно, как бы все сложилось с Лиззи.

— На Бетти лица не было, она сама была на грани. Решено! Как только Лиззи поправится, везу семейство на отдых, сколько бы это ни стоило! Им всем нужен отдых, перемена мест. Да и сам я не прочь отдохнуть с семьей. А заодно и познакомиться поближе с детьми. Вот, скажем, я и Джимми. Мы ведь почти чужие.

Правда, старик?

— Ты мне не чужой! — возмутился мальчик. — Ты мой папа!

— И куда решили поехать? — поинтересовалась Джин.

— Пока еще не решил! Возможно, в Швейцарию.

— О, детям там очень понравится! — воскликнула Джин. — Представляю, с каким удовольствием Джимми будет кататься на лыжах. Там вся детвора чуть ли не с пеленок лихо носится на лыжах. Мне до их сноровки еще далеко.

— А вам понравился Сент-Мориц?

— Очень! Прекрасное место! Там так красиво! Горы, снег, солнце! Никогда не забуду!

— И вы бросили всю эту красоту ради того, чтобы помочь нашей семье! И еще спрашиваете, за что вас благодарить!

— Не начинайте все сначала, Джон! — решительно оборвала его Джин. — Еще пудинга, Джимми?

— Нет, спасибо, тетя Джин! Можно я пойду поиграю?

— Да, дорогой! Только вначале поблагодари Боженьку за обед.

Джин аккуратно вытерла салфеткой рот малышу и отодвинула стул, чтобы он мог выйти из-за стола. Джимми немедленно устремился в угол, в котором лежала коробка с солдатиками. С ними он обычно играл, когда Джин готовила обед.

— Повезло Толли! — задумчиво бросил Джон, наблюдая, как ловко девушка управляется с мальчиком. — Ему уже, наверное, все уши прожужжали о том, какой он счастливчик, что встретил вас.

Джин на мгновение застыла неподвижно, а потом резко отвернулась.

— А когда у вас свадьба? — поинтересовался он.

— Дата еще не назначена, — ответила Джин сухо.

Джон наконец понял, что девушка не горит желанием продолжать разговор. Чтобы заполнить неловкую паузу, он встал из-за стола и взял с тумбочки серебряный портсигар.

— Пойду на кухню! — Джин воспользовалась моментом, чтобы закрыть неприятную тему. — Потом соберу Джимми, и мы отправимся гулять.

А вы сейчас в больницу?

— Да. В три часа я заступлю на дежурство вместо Бетти, а она вернется домой. Но перед этим я ее тоже обязательно прогуляю! Пусть глотнет свежего воздуха. Кстати, я мог бы погулять с Джимми.

— Отлично! — воскликнула Джин. — Хочешь, Джимми, отправиться на прогулку с папой?

— Прямо сейчас? — обрадовался мальчик.

— Через несколько минут, старина! Позволь мне докурить сигарету.

— Тогда я пойду одеваться!

Мальчишка пулей вылетел из комнаты.

— Он у нас очень самостоятельный молодой человек! — сказала Джин. — Сам одевается, сам после прогулки раздевается и складывает свои вещи.

— Знаете, Джин, я подал рапорт об отставке.

— Да, Бетти мне уже сказала.

— Получил одно весьма заманчивое предложение. О нем Бетти еще не знает. Приглашают в одну инженерную фирму. А самое главное — мы уедем из Лондона. У компании завод в Сент-Олбансе, и нам придется переехать туда. Бетти будет рада — она всегда мечтала жить в деревне.

— Это чудесно!

— Да! Наконец-то мы заживем все вместе. Я так давно об этом мечтал!

Легкая улыбка тронула губы Джона, а Джин представила себе, как обрадуется Бетти, узнав такую замечательную новость. А вот ей не доведется видеть такую нежную улыбку на лице Толли! Будет ли он так улыбаться своей жене или смотреть на нее с такой любовью? Будет ли он счастлив лишь от одной мысли, что может жить со своей семьей — он, она и дети?

«Какая я дура! — рассердилась на себя Джин. — Напридумывала себе всяких сказок, а теперь готова расплакаться над ними!»

Зазвонил телефон, и она поспешила в гостиную. Звонила Бетти:

— Как вы там, Джин? Лиззи только что уснула. А перед этим даже с аппетитом поела. У меня пока перерыв. Вот я и звоню узнать, все ли у вас в порядке.

— Все в полном порядке, не переживай! Джимми и Джону голодная смерть точно не грозит.

— За них-то я не переживаю! Боюсь вот, что за эти дни ты их так разбалуешь, что потом на мою еду они и смотреть не захотят!

— Ну уж это вряд ли! — поспешила успокоить подругу Джин. — Когда тебя ждать домой?

— О, это самое главное! Врачи сказали, что сегодня я смогу наконец переночевать дома. Дела у нас пошли на поправку, и, по мнению лечащего врача, дежурная сестра вполне управится с Лиззи и без моей помощи. Он говорит, что к концу недели может вообще отпустить нас домой.

— Отличная новость!

— О да! И хирург нас сегодня навещал, тоже сказал, что все хорошо.

— А что врачи говорят о тебе самой?

— А, ерунда! Что мне нужен отдых и все такое. Теперь, когда приехал Джон, я приду в себя очень быстро. Лучшего лекарства для меня нет, ты же знаешь!

— Знаю-знаю! Сейчас я его позову, и ты сама сообщишь ему все свои потрясающие новости.

— Хорошо. Ах, чуть не забыла! Джин, будь ангелом, погладь мою розовую с рюшами ночную рубашку. Она лежит в верхнем ящике комода. Я целый год ее не надевала, все ждала Джона, и вот решила освежить. Постирала, а погладить руки так и не дошли.

— Хорошо, сделаю!

— Спасибо тебе, дорогая!

Джин положила трубку на стол и пошла звать Джона. Он все еще курил в столовой.

— Бетти звонит! — сказала она и увидела, как вспыхнули радостью его глаза. Он стремительно встал с кресла и бросился к телефону. А Джин отправилась на кухню, чтобы не мешать их разговору.

Вымыв посуду, она сняла передник и опустила закатанные рукава вязаного жакета. Потом достала гладильную доску и пошла наверх за ночной сорочкой Бетти.

Джимми уже был в коридоре и надевал пальтишко.

— Тетя Джин, я уже готов! — бодро доложил он. — Вот только шнурки никак не могу завязать.

— Сейчас я тебе помогу! — опустилась перед ним на колени Джин. — Рукавички не забыл?

Мальчик извлек варежки из кармана пальто.

— Какой ты умница! — похвалила его Джин. — А сейчас беги к папе и скажи ему, что ты готов.

— А правда, я тебе хороший помощник, да? Мама велела, чтобы я тебе во всем помогал.

— Очень хороший! Иди сюда, я тебя за это крепко поцелую!

Мальчик тоже приложился к ее щеке и с криком «Папа! Я готов!» унесся вниз. Спустя несколько минут Джин услышала, как хлопнула парадная дверь. Значит, мужчины ушли на прогулку.

Джин зашла в спальню и оглядела комнату. Стены, выкрашенные в теплый персиковый цвет, на окнах веселенькие ситцевые шторы — букетики цветов на светлом фоне в тон стенам, в центре комнаты — огромная двуспальная кровать. Бетти говорила, что эта кровать — подарок ее отца им с Джоном на свадьбу.

«Отец не одобряет нынешней моды на две кровати в спальне! — призналась ей Бетти. — Нам эта кровать тоже нравится, несмотря на свои необъятные размеры. Одна беда, она занимает почти всю спальню!»

Действительно, мебели в комнате было совсем немного. Маленький туалетный столик возле окна, у свободной стены — шкаф и комод. «Уютная комната, — заключила Джин, еще раз обведя спальню взглядом. — И очень счастливая! Нужно только купить цветов и поставить их на туалетный столик к возвращению Бетти».

И тут Джин впервые подумала о том, что ее миссия в доме Бетти завершена и она в общем-то уже больше не нужна ей. Наверняка Джон и Бетти захотят побыть наедине друг с другом. После всего, что им довелось пережить за последние несколько недель, они имеют право на то, чтобы им никто не мешал.

Джин машинально сунула руку в карман жакета и извлекла оттуда письмо, которое получила утром. Письмо было из Сент-Морица. В первую минуту она подумала, что это письмо от Толли, но, увидев незнакомый почерк, догадалась, что письмо от матери.

Пейшенс Плауден предприняла попытку навести мосты в отношениях с дочерью, которую бросила много лет назад, но после стольких лет разлуки сделать это было совсем непросто. «Знаю о твоей помолвке, дорогая, — писала она, — а значит, будущее твое уже определенно. Но в любом случае я хочу, чтобы ты знала, что мой дом всегда открыт для тебя и твоя комната всегда ждет тебя. А я буду просто счастлива увидеть тебя снова. Мы еще так мало знаем друг друга, но я чувствую, что со временем мы можем подружиться. Очень хочу познакомиться с тобой поближе, дорогая Джин. И запомни, если тебе потребуется помощь или дружеская поддержка, ты всегда можешь рассчитывать на свою мать».

Джин перечитала письмо дважды, а потом сложила его и сунула в конверт. Она вспомнила свою первую встречу с матерью, ее выступление, то потрясение, которое произвел на нее голос певицы, восторг и овации публики. Что у нее общего с этой женщиной? И о какой дружбе можно говорить?

Однозначного ответа на эти вопросы у нее не было. Как трудно разобраться в собственных чувствах! Мать вообще не существовала в жизни Джин до тех пор, пока она не отыскала среди бумаг покойной тетки газетные вырезки и письмо. Джин вспомнила, какую всепоглощающую ненависть испытала она в тот момент к незнакомой ей женщине. Бросила дочь совсем крошкой, оставила на произвол судьбы, обрекла на годы унижений и страданий. Она всю жизнь будет стыдиться такой матери, думала она тогда, рисуя в своем воображении образ порочной, бессердечной и легкомысленной женщины, погубившей детство дочери. Теперь непросто было забыть о той боли и обиде и воспринять по-новому Пейшенс Плауден — умную, элегантную, известную, независимую и не очень здоровую.

И все же что-то в душе Джин противилось тому, чтобы, простив все, с радостью броситься в распахнутые объятия вновь обретенной матери. «Конечно, — думала Джин не без злорадства, — теперь она ищет близости со мной, добивается моей дружбы. Я ведь, как она считает, скоро стану женой такого известного человека. А если бы она увидела перед собой бедную девушку, у которой нет ничего за душой? Ни денег, ни родственников, ни крыши над головой?!»

В таких рассуждениях, несомненно, была изрядная доля цинизма, и Джин это хорошо понимала. Ведь это она, ее мать, геройски вела себя в годы войны! А потому стыдно ей думать так о родной матери! Но, несмотря на угрызения совести, Джин не находила в своей душе отклика на запоздалую родительскую любовь Пейшенс Плауден.

Так на что же и на кого ей можно рассчитывать в будущем, снова и снова спрашивала она себя. На Бетти? Но ведь если рассказать Бетти правду, признаться в том, что ей нужно искать работу, то она выдаст секрет Толли. Расскажет то, что не предназначено для посторонних ушей. Хотя какой это сейчас секрет? Наверняка Толли уже помирился с Мелией и они в любой момент объявят о своей помолвке. И тогда все узнают, что ее помолвка — это так, всего лишь мимолетная прихоть богатого человека, могущего позволить себе любой каприз.

Джин достала из комода ночную рубашку Бетти и, тяжело вздохнув, вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Она выгладила рубашку, убралась в столовой, разожгла камин в гостиной и уже приготовилась подняться к себе, как зазвонил телефон. На сей раз звонили с телеграфа: на ее имя получена телеграмма, и телефонистка прочитала текст:

— «Вылетаю завтра утром. Вечером ужинаем вместе. Толли».

«В этом весь Толли», — улыбнулась она про себя, записывая под диктовку коротенький текст. Неужели он забыл, что она — совсем не Мелия, которую осаждают толпы поклонников? А значит, ее вечера не расписаны на месяцы вперед. А он все равно желает удостовериться, что она свободна, и заранее резервирует этот вечер для себя. А все потому, что Толли привык общаться именно с такими женщинами — великосветскими красавицами, просить о свидании с которыми надо заранее, иначе красавица отправится на свидание с другим поклонником. Джин перечитала телеграмму и почувствовала, как учащенно забилось сердце. Итак, Толли приглашает ее на ужин. И она прекрасно знает зачем.

Само собой, за ужином он с радостью сообщит ей весть о том, что примирение с Мелией состоялось. А раз так, то ему надо в срочном порядке уладить все дела, связанные с дублершей. Вот потому-то он и летит сломя голову в Лондон.

Джин ясно представила себе, как все это будет происходить. Он поблагодарит ее и любезно распрощается. Скорее всего, предложит помощь в трудоустройстве, возможно, даже захочет дать ей деньги. Ее рассчитают, как горничную, в услугах которой больше не нуждаются. Он даже пожмет ей руку на прощание и по-дружески улыбнется. А она? Сможет ли она посмотреть ему в глаза и улыбнуться? Выдержит ли участливый взгляд его глаз? Да, бывало, он смотрел на нее и сердито, и злился на нее. Но его участие, его жалость… Нет, она этого просто не вынесет! Пусть все что угодно — ненависть, злость, раздражение, но только не жалость! Любезное обхождение светского человека, проявившего снисходительную заботу о той, которая оказала ему некоторую услугу.

— Нет! Я этого не вынесу! — сказала она вслух и только тут заметила, что у нее дрожат руки и ее всю колотит.

Джин окинула комнату безучастным взглядом. Внезапно уютный дом Бетти показался девушке тюрьмой, где ей предстоит дожидаться Толли. А тот приедет не для того, чтобы вызволить ее, а только затем, чтобы обречь на медленную смерть — ведь отныне ей предстоит жить без него. А без него жизнь ее будет серой и безрадостной, и таким же серым и унылым, без капли солнечного света, будет все вокруг.

— Наверное, я похожа на Маргарет Мелтон! — воскликнула она в сердцах. — Я тоже могу полюбить только единожды и только одного мужчину.

Слова неожиданно для нее самой прозвучали как вдруг открывшаяся ей истина, как приговор, который вынес кто-то зрелый и мудрый. Да, она принадлежит к тем людям, которые если уж влюбляются, то влюбляются на всю жизнь и хранят верность своему избраннику до конца. Но какое все это имеет значение сейчас? Сейчас, когда впереди ее ждет весь ужас расставания с Толли и грядущее одиночество?

— Нет, я не смогу этого вынести! — снова повторила она убежденно, уже решив, как ей надо поступить.

Она села за письменный стол и тут же написала коротенькое письмо Бетти. Всего лишь несколько слов о том, что непредвиденные обстоятельства вынуждают ее срочно покинуть гостеприимный дом подруги и она не имеет возможности попрощаться с ней лично, но надеется, что та поймет и простит ее. Джин также в самых сердечных выражениях поблагодарила Бетти за ее доброту и за то счастье, которым стало для нее знакомство с нею. На глазах ее выступили слезы, когда она писала о Лиззи и Джимми с просьбой передать им, как она их любит и будет любить всегда. В самом конце она написала:

Завтра к вам должен заехать Толли. Отдай ему, пожалуйста, чемодан (он стоит в моей в спальне) и письмо. Его я кладу рядом с твоим.

Положив письмо Бетти в конверт, Джин принялась за письмо для Толли. Собственно, это было даже не письмо, а записка, состоящая из трех строк, но, чтобы написать их, она потратила кучу времени. Но вот и с этим покончено! Джин вскочила из-за стола и поспешила на кухню. Времени было в обрез, но она успела испечь печенье к чаю и пирог. Она также начистила овощи, чтобы Бетти, вернувшись, могла быстро приготовить ужин, потом помчалась к себе, быстро сложила в чемодан вещи, которые заказывал для нее Толли, переоделась и покинула дом. Она ушла от Бетти в том самом синем платье и пальто, в котором приехала когда-то в Грейстоунз.

Захлопнув за собой дверь, она растерянно оглянулась по сторонам, решая, куда ей двинуться. И пошла в сторону автобусной остановки. Она села в автобус, который довез ее до дома, где была квартира Толли. Джин зашла в холл и обратилась к консьержу:

— В квартире лорда Брори сейчас кто-нибудь есть?

— Его лакей в отъезде, — сухо ответил тот.

— Тогда не могли бы вы помочь мне? Меня зовут мисс Маклейд. Я — невеста лорда Брори и…

Лицо мужчины моментально приняло приветливое выражение.

— Разумеется, мисс! Добрый вечер! — Он почтительно приложил руку к козырьку форменной фуражки.

— Мне нужно забрать чемодан, который я оставила в квартире лорда Брори перед нашим отъездом в Швейцарию. Пожалуйста, принесите мне его! Такой небольшой черный чемодан.

— Сию минуту, мисс!

Консьерж поспешил к лифту и нажал кнопку нужного этажа. Джин осталась ждать его внизу, нервно меряя шагами холл. Но вот из лифта вышел консьерж с чемоданом в руках. Тем самым, который она купила еще дома, собираясь ехать в Лондон на поиски работы.

— Этот, мисс?

— Да, благодарю вас! — Джин сунула мужчине пару монеток в знак благодарности и взялась за ручку двери.

— Вас ждет машина, мисс? Или заказать такси?

— Нет, не надо! Благодарю вас. Пройдусь немного пешком. Здесь недалеко.

Консьерж бросил на нее удивленный взгляд, и Джин поняла, что обычно гости лорда Брори не уходят от него пешком. Она поспешно спустилась с крыльца и дошла до угла, только чтобы побыстрее скрыться с глаз наблюдательного консьержа. Свернув в первый попавшийся переулок, она поставила чемодан на тротуар и растерянно осмотрелась по сторонам. Куда идти?

Что ж, первым делом нужно найти ночлег, а там уже можно будет заняться и поисками работы. Одно совершенно ясно: она начинает новую жизнь, в которой отныне нет места не только для Толли, но и для всего, что с ним связано. То была сказка, волшебный сон, но сказка кончилась, и пора возвращаться в реальность. Отныне она не имеет ничего общего с той девушкой в нарядах от Мишеля Сореля, которая на равных разговаривала с Маргарет Мелтон или Джеральдом Фэрфаксом. Нынешняя мисс Маклейд — это замарашка, которую никто не знает. Скромная, неприметная машинистка, на которую и внимания не обратят в огромном шумном Лондоне.

Следовательно, жилье ей следует искать где-нибудь на окраине. Но вначале она восстановит свой прежний облик! Джин вышла на Оксфорд-стрит. В первом же дамском туалете, встреченном по пути, она переоделась — сняла дорогое платье и облачилась в те вещи, которые так напугали Мишеля Сореля при их первой встрече. Юбка из твида, несуразная жакетка — наряд, в котором она когда-то приехала в Лондон. Джин взглянула на себя в зеркало и невольно ахнула. Или она уже успела привыкнуть за это время к хорошей одежде, или ее вещи и в самом деле ужасны. Но что ей теперь делать?! Придется возвращаться к себе прежней.

Решительным движением она собрала волосы в узел, чтобы закрепить их шпильками на затылке, но в самый последний момент передумала. Пусть хоть прическа напоминает о том, какой она была недавно. Водрузив на голову шляпку из коричневого фетра, Джин еще раз придирчиво оглядела себя и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Но она тут же взяла себя в руки и скомандовала себе:

— Вперед, Джин Маклейд! Слезами горю не поможешь! Сказка кончилась. Чем раньше ты поймешь это, тем лучше для тебя.

Она постаралась сымитировать скрипучий голос тетки, которым та обычно отчитывала Джин. Имитация показалась ей удачной, но рассмеяться у нее не получилось — вместо смеха из груди вырвался всхлип.

Джин взяла чемодан и побежала к автобусной остановке. Там она села в первый же подошедший автобус, даже не спросив у кондуктора, куда он следует. Через полчаса автобус высадил ее на одной из окраин Лондона. Мелкий моросящий дождь, который сыпал с самого утра, успел превратиться за это время в самый настоящий ливень. Сильные порывы ветра буквально валили с ног. Девушка медленно брела по незнакомой улице, высматривая на домах объявление «Сдается жилье». Безрезультатно! Устав и вымокнув до нитки, она наконец рискнула обратиться за помощью к полицейскому.

Тот внимательно оглядел Джин, видно решая, насколько она платежеспособна, а потом глубокомысленно изрек:

— Трудно посоветовать вам что-то стоящее. Разве что пройдитесь по Аркадиа-роуд. Там, насколько я знаю, в нескольких домах сдают жиль е.

— Спасибо! — обрадовалась Джин. — А где это?

— Сейчас направо, дойдете до угла и свернете налево.

Идти пришлось довольно долго, и до Аркадиа-роуд Джин добрела, уже совсем обессилев.

В первых двух домах ей отказали, сказав, что свободного жилья нет, а в третьем доме хозяйка явно колебалась.

— Пустите меня хотя бы на одну ночь! — взмолилась Джин. — Такая ужасная погода! А я просто не знаю, куда мне пойти на ночь глядя.

— Я не сдаю комнаты на одну ночь! — недовольно буркнула женщина.

— И прекрасно! Я согласна снять жилье и на долгий срок.

— Это другое дело! Проходите!

Хозяйка, болезненная на вид, худая женщина, повела Джин по обшарпанной грязной лестнице на самый верх и показала ей крохотную комнатку со скромной мебелью.

— Вообще-то это комната на двоих! — проговорила она с вызовом, будто уже заранее предвидела некие возражения со стороны девушки. — А потому дешевле чем за тридцать пять шиллингов в неделю я ее не сдаю. Если будете столоваться у меня, тогда еще две гинеи. Ну и разумеется, ванна тоже за отдельную плату.

— Согласна! — устало сказала Джин. Конечно, цена была слишком высока. Можно сказать, она была неподъемной для нее в нынешней ситуации, но сил на то, чтобы торговаться, уже не было.

— Ужинать будете? — поинтересовалась хозяйка.

— Нет, спасибо! — ответила Джин, чувствуя, как ее тошнит уже при одном упоминании о еде. Больше всего на свете ей сейчас хотелось остаться одной.

Хозяйка удалилась, а Джин, поставив чемодан на пол, огляделась и вдруг поймала свое отражение в зеркале на туалетном столике. С зеркала на нее смотрела бедно одетая незнакомка с намокшими прядями волос, свисающими в беспорядке из-под шляпы, с побелевшим от холода и таким несчастным лицом, что, глядя на нее, хотелось заплакать. Разве она знает эту девушку? Нет! Зато она чувствует, как у этой незнакомки болит сейчас сердце. Джин в изнеможении опустилась на единственный стул и закрыла лицо руками.

Глава семнадцатая

Толли негромко насвистывал веселый мотивчик, заканчивая вечерний туалет. Последний штрих — алая гвоздика в петлицу смокинга. Впереди его ждет чудесный вечер! Он мечтал о нем с самого раннего утра, с того момента, как покинул Сент-Мориц.

В самолете он думал о Джин. «Кажется, — заключил он с некоторым удивлением, — я наконец-то нашел именно то, что искал». И странное возбуждение, которое не оставляло его все последние дни, яснее слов говорило ему о том, что он вступает в новую полосу своей жизни. Впрочем, конечные цели этого нового приключения были еще не вполне ему ясны. И в этой неопределенности тоже была своя прелесть. Она делала предстоящую встречу с Джин еще более романтичной и непредсказуемой.

Толли всегда доказывал друзьям, что Дон Жуан — совсем не распутник, как его привыкли изображать на сцене. Несчастный герой был самым обычным идеалистом, который всю жизнь был занят поисками совершенной женщины. И в этом, считал Толли, он схож с прославленным героем. Разве не толкало его вперед именно стремление к совершенству во всем, что он делал? Так было и на фронте, так было и в жизни. Он хотел найти идеальную спутницу.

И вот сейчас Джин. Чего он хочет от нее? Пожалуй, он и сам затруднился бы дать однозначный ответ. Но одно он знал: эта девушка интригует его своей неожиданностью, своей непохожестью на тех молодых особ, которых он знавал раньше. И его интерес к ней проснулся задолго до того, как он сам это осознал, обнаружив в один прекрасный день, что все его мысли заняты Джин. И еще одно поистине поразительное обстоятельство, связанное с ней: она смогла вернуть душевный покой его матери, дав ей утешение и подарив надежду. Нет, что ни говори, а Джин особенная девушка!

Не потому ли стал так стремительно таять его интерес к Мелии, задался он вполне резонным вопросом. Вряд ли им двигало лишь одно желание отомстить обидчице, и вряд ли он намеренно действовал по известной схеме, согласно которой лучшее лекарство от любви — это новая любовь. Скорее всего, он сам заблуждался в своих чувствах к Мелии. Им руководила не столько истинная любовь, сколько азарт и честолюбивое желание заполучить в жены девушку, внимания которой добиваются самые блестящие молодые люди. Да, мама права! Он никогда не любил Мелию по-настоящему. Он восхищался ее красотой, хотел обладать ею, как коллекционеры хотят иметь в своем собрании редкую картину или иной раритет. Но вот они получают долгожданное сокровище, и ничего не меняется в их жизни, и сама их жизнь не становится счастливее.

Вот так и с прелестной женщиной! Можно обладать красавицей, можно страстно сжимать ее в своих объятиях, можно получать наслаждение и физическое удовлетворение, но твоя душа и твой ум по-прежнему свободны и жаждут чего-то иного. Чего? Это он и намеревался узнать, стремительно сорвавшись из Швейцарии в Лондон.

За время разлуки с Джин ее образ претерпел изменения в глазах Толли. Кого он раньше видел? Милую, славную девушку. Несомненно хорошенькую. К тому же она очень выручила его. Она ему нравилась, это правда. А потому он с удовольствием оказывал ей знаки внимания и делал для нее всякие приятные вещи. Ему нравилась ее естественность, ее чистота и детская непосредственность. Но дальше этого дело не шло. Она не вызвала в нем ни желания, ни стремления узнать ее лучше.

«А может, я преувеличиваю?» — спрашивал он себя, рассеянно глядя из иллюминатора на сплошную пелену облаков внизу. И тут же вспомнил, как сдержанно отреагировала мать на его сообщение о том, что он срочно вылетает в Лондон. Кстати, и Джеральд тоже не стал приставать к нему с вопросами, почему это он вдруг сорвался с места и ни с того ни с сего мчится в Лондон.

— Я вернусь через пару дней, — сказал он другу. — Тебе можно будет лететь домой только через неделю. Так что придется потерпеть, старина, еще целых семь дней!

Он ожидал возражений, протестов, расспросов, но реакция Джеральда была спокойной.

Как и Маргарет, он промолчал.

— Счастливого пути! — Мать обняла его и добавила: — В газетах пишут, что над Ла-Маншем — сильный туман.

— Не волнуйся, мама! — поспешил успокоить ее Толли. — Все будет хорошо!

Разговор происходил поздно вечером. Толли не хотел будить Маргарет рано утром и зашел к матери, чтобы попрощаться. Несмотря на поздний час, мать еще не ложилась.

— Мама, я могу быть за тебя спокоен?

— Конечно, дорогой! — Маргарет тепло улыбнулась ему, и Толли подумал, что, судя по всему, теперь он может не тревожиться за мать.

— Передать от тебя привет Джин?

— Конечно! Я сегодня написала ей письмо. Постаралась, по мере своих скромных возможностей, выразить благодарность за все то, что она для меня сделала. Скажи, что я с нетерпением жду встречи с ней.

— Может, пригласим ее погостить к нам в Грейстоунз, когда ты вернешься домой?

— Отличная мысль, сынок!

Маргарет не добавила ни слова, и Толли понял, что она сделала это намеренно.

— Я непременно расскажу ей о тех переменах, которые произошли с тобой, — начал он неуверенным тоном. — Ты не против?

— Против? — искренне удивилась мать. — С чего ты взял? Джин ты можешь рассказать все!

Она… она поймет!

У Толли уже готов был сорваться вопрос, почему она так уверена. Почему Джин, совсем еще юная девушка, о существовании которой никто из них и не подозревал пару месяцев назад, почему она поймет? И почему она так стремительно и прочно вошла в их жизнь? Но момент для серьезного разговора был неподходящий, а потому он просто поцеловал мать, пожелал ей доброй ночи и пошел к себе.

Толли долго не мог заснуть ночью, что случалось с ним крайне редко. Но утром, когда такси еще затемно приехало, чтобы отвезти его в аэропорт, он чувствовал себя необыкновенно бодрым и отдохнувшим. Из-за сильного тумана рейс несколько раз откладывали, а потому в Лондон он прилетел с большим опозданием. Времени у него хватило только на то, чтобы заскочить к себе на квартиру, принять ванну, переодеться и ехать за Джин.

В квартире все было готово к его приезду: в гостиной жарко пылал камин, в спальне висел на вешалке вечерний костюм. Без десяти восемь Толли вышел из спальни. В холле его поджидал лакей с перекинутым через руку пальто.

— Машина внизу, милорд!

— Отлично! — воскликнул Толли, протягивая руку, чтобы взять пальто.

— Не знаю, в курсе ли вы, милорд, но наш консьерж сказал мне, что приходила мисс Маклейд, чтобы забрать свой чемодан. Я в это время отсутствовал.

— Что за чемодан? — удивился Толли.

— Такой небольшой черный чемодан, который вы оставили здесь перед отъездом в Швейцарию, милорд. Вы еще тогда сказали, что вряд ли он вообще понадобится. Но чемодан был с вещами, а потому я отнес его в кладовку и решил дождаться ваших дальнейших указаний.

— Ах да! Припоминаю! — озадаченно проговорил Толли.

Он действительно вспомнил этот чемодан, в котором были старые вещи Джин. «Зачем он ей понадобился?» — с некоторым удивлением размышлял Толли, направляясь в машине за Джин. Шофер остановился возле дома Бетти. Толли вышел из машины, не дожидаясь, когда ему откроют дверцу, бросился к дверям и нажал на кнопку звонка.

Ему открыл Джон.

— Вот так сюрприз! Не ожидал увидеть тебя, Толли! — искренне обрадовался он.

— Я тоже! Привет, старина! Как у вас дела?

— В данный момент все в порядке. Можно сказать, на гребне волны!

— А когда ты приехал? — спросил Толли, входя вслед за хозяином в прихожую. — Я полагал, что ты сейчас бороздишь воды Тихого океана.

— Я прилетел домой в краткосрочный отпуск по семейным обстоятельствам.

Толли замер:

— С Лиззи все в порядке?

— Сейчас да! — улыбнулся Джон. — Но было… лучше не спрашивай!

— А говорили, что после операции она сразу же пошла на поправку.

— Так оно и было. А потом что-то пошло не так, ей даже делали переливание крови.

Джон рассказал, как Бетти не отходила от постели дочери, поделился и своими страхами.

— Бедная Бетти! — посочувствовал Толли. — А ведь я звонил Джин несколько дней тому назад, и она сказала мне, что с Лиззи все хорошо.

— Видно, все случилось уже после твоего звонка. Однако чего мы торчим в прихожей? Проходи! Сейчас Бетти все тебе сама расскажет!

Бетти была в гостиной. Она уютно устроилась с ногами на диване и сосредоточенно заделывала дырку на маленьком белоснежном носочке.

— Толли! — воскликнула она удивленно. — Почему же ты не дал нам знать, что приезжаешь?

Наступила очередь Толли удивляться.

— А разве Джин тебе ничего не говорила?

Бетти широко открыла глаза.

— Нет! Она только оставила письмо для тебя.

— Письмо? — эхом повторил Толли. — Так, значит, ее здесь нет?

— Ах, Толли! — Бетти бросила на него взволнованный взгляд. — Мы с Джоном так переживаем за Джин. Она ушла вчера вечером.

— Куда ушла? — воскликнул встревоженный Толли.

— Понятия не имеем! Нас не было дома. Она написала мне, что ей надо срочно уехать. Мы решили, что ты в курсе. Я даже хотела сегодня писать тебе.

— А где письмо, которое Джин оставила для меня?

— Вон оно! Лежит на письменном столе!

Толли устремился к столу. Супруги обменялись удивленными взглядами.

— Я вот твержу Бетти, чтобы она не психовала понапрасну, — нарушил молчание Джон. — А она меня не слушает и воображает тут всякие ужасы. Наверное, в письме Джин все тебе объяснила. Читай же скорей и нам расскажешь.

Толли вскрыл конверт и быстро пробежал глазами строчки письма. Какое-то время он молча смотрел перед собой, потом поднял голову и спросил:

— Так ты, Бетти, не имеешь ни малейшего представления о том, куда именно она отправилась?

— Нет! — поспешила ответить Бетти. Таким встревоженным она Толли еще никогда не видела. — Я сама была удивлена! Вернулась из больницы, а Джин нет дома. Она написала мне, что ей нужно срочно уехать, и просила передать тебе письмо и чемодан.

— Какой чемодан?

— Тот, с которым она приехала. Чемодан стоит в ее комнате. Ах, Толли! В нем сложены все ее чудесные вещи! — Голос Бетти предательски дрогнул.

Джон подсел к ней на диван и взял жену за руку.

— Не расстраивайся, дорогая… Бетти надо поберечь силы, — пояснил он Толли. — Она за время болезни Лиззи вся извелась. А тут еще напридумывала всяких глупостей. Говорит, что Джин решила покончить жизнь самоубийством. Ну кто, зная Джин, поверит в подобную чушь?

— Но тогда почему она ушла? — всхлипнула Бетти. — Ведь ей же было хорошо с нами! Она сама мне об этом говорила, и не раз!

— Да, ей здесь было хорошо! Мы так ей благодарны… — поддержал жену Джон.

Толли отрешенно посмотрел на супругов, он не слышал их. Потом он медленно свернул листок и сунул его в карман.

— Толли! — не выдержала Бетти. — О чем она написала тебе? Почему она уехала?

— Потому что не захотела встречаться со мной!

— Но почему? — Удивленный возглас вырвался у Бетти следом за вздохом облегчения. Значит, о самоубийстве речи нет! — Почему она не хочет тебя видеть? Ведь она так тебя любит!

— Как ты можешь это знать? — резко спросил Толли.

— Конечно, любит. Толли, меня не обманешь! Особенно в том, что касается любви. Я сама была влюблена в свое время в Джона по уши, а потому мне ли не знать все признаки влюбленности? Толли, Джин любит тебя без памяти! Я это видела по ее лицу, по выражению ее глаз, стоило мне только упомянуть твое имя. Вот с Мелией все было иначе. Поверь мне! Она тебя никогда не любила. Такие девушки не способны никого любить, они слишком любят себя! А вот Джин… она любит тебя так же сильно, как я люблю Джона. Она за тебя жизнь отдаст в любую минуту, если это потребуется. Как и я за своего Джона!

Бетти бросила влюбленный взгляд на мужа, а тот склонился над ней и прижался щекой к ее волосам.

— Глупышка! — проговорил он нежно.

— Она любит меня? — едва слышно повторил Толли. Он подошел к огню и, опершись руками о каминную полку, задумчиво уставился на огонь.

— Любит! — уверенно ответила ему Бетти. — И я так была рада за тебя, Толли! Ведь, если честно, мы с Джеральдом всегда опасались, что тебя заарканит какая-нибудь прыткая барышня, позарившись на твой титул, или на твои деньги, или на твою внешность. Или на твою воинскую славу! Но Джин любит тебя такого, какой ты есть. Как, впрочем, и все мы. — Бетти умолкла и вдруг спросила: — А разве ты этого не знал, Толли? Как же так вышло?

— Потому что я набитый дурак! Вот я кто, — проронил сокрушенно Толли.

— Вы с ней поссорились, да?

— Нет, мы не ссорились! — горячо возразил Толли. — Это долгая история, Бетти. Я расскажу ее тебе как-нибудь в другой раз. А сейчас мне надо срочно заняться поисками Джин.

— Куда она могла поехать? У нее есть в Лондоне родственники?

— Нет, — покачал головой Толли. — Родственников у нее не осталось. Ни здесь, ни в Шотландии, насколько мне известно. — Толли не стал пока рассказывать супругам о существовании Пейшенс Плауден, заведомо зная, что для поисков Джин этот след ничего не даст. Надо действовать, и действовать быстро. Немедленно! — Ты говоришь, чемодан? — повернулся он к Бетти. — И в нем ее вещи. А что же она взяла с собой?

— Вот это меня и удивило больше всего! Я заглянула в чемодан и поняла, что она ничего с собой не взяла. Все ее вещи на месте. Она ушла в чем была — в голубом платье и в пальто, в котором приехала из Сент-Морица.

— Понятно! — сказал Толли, и сердце у него упало. Теперь-то он наконец понял, зачем Джин забрала чемодан со старыми вещами.

— Но почему… — начала было Бетти, но Толли перебил ее:

— Джон, посоветуй, с чего начать поиски девушки, которая не хочет, чтобы ее нашли?

— Понятия не имею! — честно признался Джон. — Наверное, стоит обратиться в полицию.

— И как ты себе это представляешь? — усмехнулся Толли. — Вообрази, какая шумиха моментально поднимется в прессе! Заголовки в газетах: «От лорда Брори сбежала его невеста», «Полиция усиленно ведет поиск пропавшей невесты». Нет, Джон! Нам нужно обойтись без полиции и без газетчиков.

— Говоришь, родственников у нее нет? А как насчет друзей?

— Если они и есть, то я о них не знаю.

— Что же нам делать, Толли? — спросила Бетти упавшим голосом. — А деньги? Деньги у нее хоть есть?

Толли озабоченно потер лоб.

— Вот вопрос, который и я задаю себе, наверное, в сотый раз. Какой же я болван! Убить меня мало!

В его голосе прорвалось такое отчаяние, что Бетти подошла к нему и взяла за руку.

— Успокойся, Толли, дорогой! Все образуется! Я чувствую, что все будет хорошо! Я только жалею о том, что не знала, как все сложно у вас с Джин! Я иногда, правда, замечала, что она очень грустна. А пару раз я даже заметила, что она плакала. Но у меня в этот момент было столько собственных проблем, болезнь Лиззи… Словом, мне было не до нее. А вот сейчас корю себя за то, что повела себя как самая последняя эгоистка.

— Тебе не в чем себя упрекать, Бетти! Если кто и виноват в случившемся, так это только я, и никто больше. Я ее не понимал, я не знал Джин. А когда до меня стало кое-что доходить, то оказалось, что уже поздно!

Супруги не нашлись что ответить. Последние слова были сказаны с такой неподдельной горечью, что трудно было узнать веселого и неунывающего Толли в этом встревоженном и растерянном человеке.

— Сейчас я поеду к себе. Попробую найти своих ребят, на которых можно положиться в таком деликатном деле. С тобой, Бетти, я буду держать связь по телефону. Если вдруг Джин объявится или ты вспомнишь что-нибудь полезное для наших поисков, сразу позвони, ладно?

— Обязательно! Надеюсь, ты ее найдешь.

— Дай-то Бог! — коротко ответил Толли, и Бетти чуть не расплакалась от этих простых слов.

По дороге домой Толли сосредоточенно думал о том, что случилось. Пора посмотреть правде в глаза! Давно пора! Ведь он же любит Джин. И его чувство зародилось не вчера. Он и сам не понимал, что любит ее. А горькое чувство утраты, которое он сейчас переживал, подтверждало это. Да! Он любит Джин! Любит, и в этом вся правда.

«Так вот почему Мелия вдруг померкла в моих глазах», — думал он. И вот почему он сорвался с курорта и понесся домой, не в силах ждать еще несколько дней, когда можно будет вместе с Джеральдом вернуться в Лондон. Все то время, что он был в разлуке с Джин, он хотел видеть ее, не отдавая себе в том отчета. Более того, он мысленно искал предлоги для того, чтобы сорваться с места и улететь домой. Нет, не домой, а к Джин!

Да, он хотел ее! Толли представил себе нежное личико Джин и ее выразительные огромные глаза, в которых можно было прочитать, счастлива ли она или, напротив, несчастна. А как трогательно дрожат у нее губы, когда она злится! Или слегка раскрываются в легкой улыбке, когда что-то доставляет ей удовольствие. Боже! Надо же быть таким болваном, самодовольным идиотом, чтобы столько времени не понимать очевидного: эта женщина создана для него! Именно за нее он должен был биться! А он вместо этого растрачивал силы и время на бессмысленные ухаживания за Мелией, причиняя тем самым столько горя Джин! Бедняжка! Должно быть, она пролила из-за него немало слез! Слепец! Самовлюбленный павлин — вот он кто!

Машина остановилась возле подъезда, и Толли велел шоферу не уезжать. Не став тратить драгоценные секунды на вызов лифта, он помчался наверх по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки. У себя в кабинете он первым делом набрал номер своей секретарши.

— Это вы, лорд Брори? — обрадовалась мисс Эмис. — А я и не знала, что вы уже вернулись.

— Я только что приехал, — ответил он, не вдаваясь в объяснения. — Послушайте, мисс Эмис, мне нужна пара-тройка парней для выполнения одного весьма деликатного поручения. Они должны отыскать одного человека — и сделать это, не привлекая к себе излишнего внимания. То есть эти люди должны быть сообразительны и осторожны. Для такой работы у нас есть подходящий человек в картотеке?

— Пожалуй, Робинсон, — задумчиво проговорила мисс Эмис. — Он с нами постоянно на связи. Еще Минни, помните такого?

— Конечно! Реакция у него, правда, замедленная, но парень он в деле скрупулезный.

— Еще… — снова задумалась секретарша. — Еще могу предложить вам Йейтса. Он и живет тут рядом.

— Отлично! Жду всех троих у себя через час!

— У вас на квартире?

— Да. Могу послать за ними машину, если это ускорит процесс их доставки ко мне.

— Нет-нет, машину посылать не надо! — запротестовала мисс Эмис. — Пойдут разговоры, а дело, как вы сами сказали, деликатное. Дайте-ка подумать! Пусть шофер подъедет в Хаммерсмит и ждет Робинсона и Минни возле входа в метро. Йейтсу ехать туда не с руки, он живет далеко от этих двоих. Поэтому доберется к вам самостоятельно.

— Договорились! Машина будет ждать их у метро, а Йейтсу скажите, чтобы взял такси, я оплачу.

Толли положил трубку на рычаг и снова снял ее, чтобы позвонить вниз консьержу. Он попросил его пригласить к телефону своего шофера и, когда тот взял трубку, дал ему необходимые распоряжения, куда ехать и кого забирать. Потом он вызвал лакея. Когда Боулз вошел в комнату, Толли, судя по всему, уже забыл, зачем звал слугу. Он нервно ходил по комнате, всецело погруженный в свои мысли.

— Ужин подавать, милорд? — поинтересовался у него лакей.

Толли бросил на него рассеянный взгляд.

— Нет, спасибо! — ответил он наконец. — Я не хочу есть. Принеси лучше пива — я тут жду кое-кого. Три человека должны подъехать с минуты на минуту.

Лакей, служивший в годы войны под началом Толли, принес пиво, поставил на стол четыре массивные серебряные кружки и нерешительно замялся у двери.

— А мне можно, милорд?

— Что можно?

— Помочь вам. Есть работенка, как я понимаю. А я уже успел соскучиться по настоящему делу.

Толли невесело рассмеялся:

— Хорошо, Боулз! Ты тоже в игре. Но работенка эта касается лично меня. И никого больше. Все объяснения потом, когда приедут остальные.

Лицо парня просияло.

— Спасибо, милорд! — сказал он прочувствованно.

Позже, когда вся команда была в сборе, Толли рассказал о том, что им предстояло делать.

— Никакой полиции! Никакой прессы. Это — первое и самое главное условие. Все расспросы вести максимально осторожно. Уверен, мисс Маклейд постарается искать работу. Она может устроиться машинисткой в какой-нибудь конторе или продавщицей в магазине. Второе — ей нужно жилье. Задача непростая, но вы прекрасно знаете, как надо работать на местности. Наконец, третье — денег у нее мало. Вполне возможно, она обратится в ломбард или в скупку, чтобы выручить сколько-то фунтов за свои вещи. Все это очень зыбко, но какая-то ниточка может появиться.

Толли замолчал, собираясь с мыслями, а потом снова заговорил, стараясь придать своему голосу как можно больше официальности. Ничего личного!

— Если дело дойдет до скупки, то туда она, скорее всего, отнесет две вещи: синее шерстяное платье и пальто, отделанное мехом бобра. Обе эти вещи сшиты в модельном доме Мишеля Сореля, а потому они имеют определенную ценность. Ты видел эти вещи на ней, Боулз? — обратился он к слуге. — Помнишь?

— Да, милорд!

— Отлично! Значит, за тобой все ломбарды и прочие места, где берут вещи под заклад.

— Есть идеи, куда дамочка может направиться в первую очередь, командир? — поинтересовался Минни.

— Ни малейших! Разве что могу точно сказать: в Патни она не поедет. Там она жила раньше.

— Она вполне может изменить свое имя, — рассуждал вслух Минни. Это был немногословный, худощавый человек, обладавший тем не менее и силой, и выносливостью и не раз доказавший это на фронте.

— Я уже думал об этом. Но, как мне кажется, вряд ли она так поступит. Ей это и в голову не придет.

Минни понимающе кивнул, и вдруг из груди Толли вырвался стон.

«Ах, Джин! Что ты со мной сделала!» — чуть было не произнес он вслух. Несмотря на все его попытки придать разговору исключительно деловой характер, бывшие его подчиненные отлично видели его смятенное состояние и от души сочувствовали своему командиру. «Они все понимают, — думал он, — и будут стараться не на страх, а на совесть, чтобы помочь мне».

Мужчины поднялись с мест, еще раз сказали Толли, что сделают все от них зависящее, чтобы найти девушку, и, попрощавшись, ушли. Оставшись один, Толли в полной мере почувствовал свое отчаяние. На него вдруг нахлынуло такое страшное одиночество, словно он оказался один в пустыне, из которой ему никогда не выбраться.

По мере того как шли поиски, не принося утешительных результатов, таяла и надежда отыскать Джин.

Прошло два дня, три, четыре… Только тогда Толли позвонил матери и рассказал ей все. Известие об исчезновении Джин вызвало у миссис Мелтон шок.

— Исчезла? — повторила она растерянно.

— Да, но я пытаюсь ее найти. Делаю все возможное, но пока безуспешно.

— Но, Толли! Ей же надо где-то жить. И у нее нет денег.

— Но сколько-то есть?

— Я дала ей двести пятьдесят фунтов. Но из них она потратила несколько фунтов на цветы для меня. А несколько дней тому назад я узнала от горничной, которая убирается в наших номерах, что Джин презентовала ей сто пятьдесят швейцарских франков. Девушка сама рассказала мне об этом. Сказала, что молодая леди — такая добрая и щедрая. Она наверняка вообразила, что Джин — богатая барышня, и тут же на ходу сочинила трогательную историю о своей больной племяннице и попросила денег в долг. Разумеется, Джин тут же выложила ей всю сумму, естественно не надеясь на отдачу.

— Господи! — воскликнул Толли. — Значит, у нее на сегодня почти ничего нет. Потому что, как сказала мне Бетти, она еще покупала какие-то подарки для Джима, а также заплатила за уголь, который им привезли, когда Бетти была в больнице. Если у нее осталась хотя бы пара фунтов, то это в лучшем случае!

— И что ты собираешься делать?

— Видно, придется обратиться в полицию. Я не могу вот так потерять ее! — горячо воскликнул Толли.

— А почему она вот так исчезла, ничего не объяснив и не попрощавшись? Как ты думаешь?

— Я догадываюсь, мама, почему она так сделала.

Миссис Мелтон никак не прокомментировала его ответ. Им обоим все было ясно и без слов.

— Мы с Джеральдом вернемся в следующий понедельник, — перевела она разговор на другую тему. — Думаю, справимся и без твоей помощи, так что занимайся розыском Джин!

— Может, к тому времени у меня появятся новости.

— Очень надеюсь на это, сынок! И береги себя!

Последние слова матери ясно дали понять Толли: она хорошо понимает, что творится сейчас у него на душе. А Толли действительно потерял сон и аппетит. Ночами он лежал в кровати, продумывая новые варианты поисков, пытаясь отыскать нестандартные решения, вспомнить все то, что еще осталось вне его поля зрения.

Он работал наравне с остальными членами своей команды. Методично обходил квартиры, в которых сдавалось жилье, посещал машинописные бюро, расположенные как на окраинах, так и в центре Лондона, обращался в бюро по трудоустройству, удивляя при этом сотрудников. Потому что в первую очередь его интересовала не квалификация машинистки, обратившейся к ним в поисках работы, а ее имя, занесенное в регистрационную книгу.

Мисс Эмис тоже трудилась, не щадя себя. Толли пришлось посвятить ее во все подробности произошедшего. Секретарша выслушала его рассказ молча и без комментариев принялась работать в свойственном ей стиле: начала методично обзванивать все конторы, в которых трудятся машинистки, наводить справки, скрупулезно записывая полученную информацию в блокнот.

К субботе у Толли опустились руки. Поиски продолжались всю неделю и ничего не дали! Ни малейшей зацепки! Ничего! Да и как можно отыскать девушку в таком многомиллионном городе, как Лондон? Особенно если она сама не хочет, чтобы ее нашли. К тому же неизвестно, что Джин все еще в Лондоне. Вполне возможно, она подалась куда-нибудь в провинцию. Только не в Глендейл — туда он уже отправлял своего человека, и тот вернулся в Лондон ни с чем.

Шло время, а вместе с ним в душе Толли крепла уверенность в том, что будущего без Джин для него нет. Без нее он уже никогда не сможет снова стать счастливым. Долгими бессонными ночами, днями, до предела заполненными поисками, он все время думал о ней и понимал все отчетливее, как много она для него значит. Он корил себя, ругал последними словами, а потом на смену злости и раздражению приходила тупая безысходность и отчаяние. Самое настоящее сокровище, редчайшее из того, что может встретиться человеку в жизни, было от него на расстоянии вытянутой руки, а он так глупо и бездарно упустил его. Слепец!

Да и что он понимал в жизни, думал он, вспоминая прожитые годы. Разве он знал цену тому, что составляет ее истинный смысл? Вот он и наказан теперь. Сейчас он в полной мере представлял себе, какие муки переживала его мать, потеряв Стивена. Он вдруг вспомнил ее слова о том, что такое истинная любовь и что чувствует человек, когда он любит по-настоящему. О, как все это понятно ему сейчас! Но полученный урок запоздал — Джин нет рядом с ним, а без нее вся его дальнейшая жизнь лишена смысла.

Полнейший мрак и сплошная безысходность! Даже самый солнечный день будет без Джин казаться ему ночью. О, как же она нужна ему! Как он жаждал увидеть ее снова! Он припоминал каждое ее слово, каждую черточку, ее улыбку, ее жесты. Как же он не заметил раньше в этом добром простодушном создании ее тихую прелесть, прелесть не испорченного ни лукавством, ни кокетством ребенка? Воистину будьте как дети, ибо их есть Царствие Божие.

В детской неиспорченности и чистоте Джин действительно было все то, что позволило бы и ему войти в это Царствие вместе с ней. Вместе они действительно стали бы единым целым, явив миру союз двух любящих сердец, близкий к той совершенной гармонии, к которой стремится человек.

На пятые сутки поисков Толли охватило такое отчаяние, что он, опустившись на колени, обратился с молитвой к Богу. С такой истовой верой, с такой страстью и горячностью он не молился с детских лет. Казалось, в его душе рухнули все барьеры, отделяющие его от небес.

Он молился за Джин, за то, чтобы с ней не случилось ничего плохого, страшного, непоправимого, он смиренно просил Господа помочь ему отыскать девушку, единственную девушку на свете, которая ему нужна, и сделать ее счастливой. Он клятвенно обещал всю свою жизнь посвятить ей.

Каждый вечер в шесть часов команда собиралась вместе, и все ее члены отчитывались перед Толли о проделанной за день работе и намечали ход дальнейших действий. Двое из бывших коммандос, воевавших когда-то вместе с Толли, сейчас имели постоянную работу, а потому для поисков Джин они использовали раннее утро, обеденный перерыв, вечерние рейды, затягивающиеся порой за полночь. Каждый день они приносили ему новую информацию, впрочем никак не проливавшую свет на нынешнее местонахождение Джин. Но Толли платил им без лишних разговоров за все. Он прекрасно знал: парни преданы ему и никогда не солгут даже в мелочах.

В субботу вечером первым для отчета явился Робинсон.

— Не везет нам пока, командир! — сокрушенно вздохнул он. — Обошел сегодня все набережные и причалы. Старый Чарли на Кингз-Армз обычно в курсе всего, что там творится. Говорит, ничего нового и новых лиц за последние дни не замечал.

У Минни новостей тоже не было. Йейтс разочарованно поведал, что напал на след одной блондинки, но она, во-первых, оказалась француженкой, а во-вторых, крашеной.

— Я так и сказал парню, который меня навел на нее, — заключил он свой рассказ. — Если это блондинка, тогда я — пекинес.

— Что ж, ребята, — подвел черту Толли, — видно, придется обращаться в полицию, как ни прискорбно мне признавать собственное поражение.

— Не торопитесь с этим, командир! — посоветовал ему Робинсон. — Дайте нам еще немного времени, а мы уж перевернем все вверх дном, чтобы найти девчонку.

— Боюсь, все это… — начал Толли, но в эту минуту дверь распахнулась и в гостиную ворвался Боулз. Он пребывал в крайнем возбуждении.

— Милорд, кажется, я нашел ее!

— Что? — воскликнул Толли, устремляясь ему навстречу. Все вскочили со своих мест.

— Точнее, я нашел пальто и платье в скупке на Стритхэм. Я уже шел на автобусную остановку, чтобы ехать домой. А тут мне на глаза попалась вывеска этой скупки. Я зашел и обомлел: наши вещи преспокойно висят на вешалке. Они, те самые! Поначалу приемщик категорически отказался разговаривать со мной. Пришлось попотеть, но в конце концов я выудил из него адрес. Вещи принесла одна немолодая женщина — квартирная хозяйка.

— Что же дальше? — нетерпеливо перебил его Толли, не давая парню перевести дух.

— Я пошел по указанному адресу. Аркадиа-роуд, семьдесят девять. Дверь мне открыла женщина средних лет. Я спросил, проживает ли здесь мисс Маклейд. А женщина поинтересовалась у меня, не дружок ли я ее квартирантки. «Не совсем, — ответил я. — Но я наслышан, что ей нужна работа машинистки». Я решил не говорить с самого начала, кто я и откуда, чтобы не спугнуть хозяйку, пока сам не увижу девушку.

— Молодец! — одобрил его Толли. — И что она ответила?

— Она сказала, что мисс Маклейд была больна, но сейчас ей уже лучше и она очень обрадуется, узнав о том, что для нее нашлась подходящая работа. Потому что ей очень нужны деньги. Я попросил хозяйку пока ничего не говорить мисс Маклейд насчет работы, не пробуждать у нее заранее, так сказать, надежд на случай, если что сорвется или пойдет не так, а сам рванул к вам. Но если надо, то я мигом сгоняю снова. Я вот только…

Боулз еще продолжал что-то рассказывать, а Толли уже бросился надевать пальто.

— Какой, ты говоришь, номер дома?

— Семьдесят девять, Аркадиа-роуд, Стритхэм! — прокричал ему в спину Боулз, и в ту же минуту громко хлопнула входная дверь.

Глава восемнадцатая

Джин впервые поднялась с постели. Она с трудом спустилась вниз, едва передвигая ноги, и присела возле камина в гостиной миссис Лоусон. Ее отношения с квартирной хозяйкой за прошедшую неделю заметно изменились. Поначалу хозяйка приняла ее в штыки, особенно когда на следующее утро после того, как Джин заняла комнатку, миссис Лоусон обнаружила, что новая жиличка заболела. У Джин поднялась температура, а горло заложило так, что девушка не могла сказать и слова.

— Что это вы надумали болеть здесь? — бросила ей хозяйка раздраженным тоном. — У меня и так рук ни на что не хватает, а тут еще вам таскай еду! Извольте сами спускаться в столовую!

— Я ничего не хочу… — едва слышно прошептала Джин. — Не беспокойтесь. К завтрашнему утру мне наверняка полегчает.

Но на следующее утро Джин не появилась к завтраку. Она не спустилась вниз и к обеду.

— У меня всего лишь одна пара рук! — злилась хозяйка. — Я не нанималась обслуживать болящих. Взялась болеть — пусть отправляется в больницу!

Но к вечеру то ли природное любопытство, то ли вдруг проснувшееся сочувствие взяли верх, и хозяйка сама заглянула к постоялице. Джин лежала на кровати неподвижно, щеки ее горели, лоб был горячим. У девушки был сильный жар. Вопреки угрозам не обслуживать больных жильцов, особенно тех, кто забрался под самую крышу, миссис Лоусон сжалилась над Джин и принесла ей горячего молока и две таблетки аспирина.

Джин чуть слышно поблагодарила хозяйку, но ей было так плохо, что она едва понимала, что происходит. Следующий день не принес улучшения. Хозяйка, сменив гнев на милость, наведывалась к ней дважды в день, приносила чай и тосты с маслом. Джин пила чай, но хлеб застревал у нее в горле, и она так и не смогла проглотить ни крошки. К вечеру ее дыхание стало тяжелым, а каждый вдох сопровождался резкой болью в груди.

— Если к утру вам не полегчает, вызову врача! — не на шутку перепугалась хозяйка. — Ума не приложу, что с вами такое.

— Это просто простуда. Сильная простуда, — пыталась успокоить ее Джин. — Я в тот вечер промокла насквозь, вот и результат.

— А откуда вы приехали? — спросила у нее миссис Лоусон.

Обтекаемый ответ «из района Оксфорд-стрит» не внес большой ясности, но хозяйка не настаивала на выяснении подробностей и пригласила врача. Не хватало еще, чтобы молоденькая постоялица умерла прямо у нее дома. Это ведь может создать дурную репутацию ее пансиону и отпугнуть потенциальных клиентов.

Доктор осмотрел больную и успокоил миссис Лоусон.

— Ничего страшного! До плеврита дело не дошло. Будем наблюдать. Регулярный прием лекарств и постоянный уход за больной — и все будет хорошо!

— Мне некогда с ней нянчиться, доктор! — возмутилась хозяйка. — У меня полно жильцов. А в помощницах у меня лишь одна пятнадцатилетняя девочка. Да и толку-то от нее как от козла молока!

— К сожалению, пока госпитализировать мисс Маклейд невозможно! — вздохнул врач. — В больнице свободных мест нет. Так что, миссис Лоусон, будьте человеком и проявите милосердие. Девушка — милое создание, надо ей помочь!

А награда не заставит себя ждать, вы ее обязательно получите, либо здесь и сейчас, либо потом, на небесах.

Миссис Лоусон недовольно фыркнула.

— Моя награда уж точно будет ждать меня на небесах! — заметила она. — Я за свой век успела перевидать толпу таких девушек. У всех у них ни пенса за душой, живут только на свое жалованье. А весь их наличный капитал — здоровье да выносливость.

Доктор рассмеялся.

— Если бы я не знал вас, миссис Лоусон, столько лет, то, может быть, и поверил бы в то, что вы способны выставить больную девочку за дверь. Но я вас слишком хорошо знаю и уверен, что вы никогда не поступите подобным образом!

— А что мне с того? — сердито хмыкнула женщина, но, проводив врача, немедленно поднялась к Джин, на скорую руку убрала ее комнату и даже проследила за тем, чтобы она вовремя выпила лекарство.

— Я доставляю вам столько хлопот! — виновато сказала Джин.

— Не стану спорить! — отрезала хозяйка сердито. — Хлопот с вами действительно хватает, но вы у меня не одна такая. На втором этаже живет одна пожилая женщина, страдающая ревматизмом. Так она по любому поводу трезвонит, требуя, чтобы к ней немедленно пришли, будто у меня тут целый штат слуг на подхвате. А другая жиличка, с первого этажа, заявила недавно, что доктор прописал ей специальную диету. Специальную диету ей, видишь ли, подавай! Есть у меня время готовить ей диетические блюда, как же! Некогда мне угождать инвалидам.

— Подождите! Вот я поправлюсь и обязательно помогу вам, — пообещала ей Джин. И в голосе девушки было столько искренности, что миссис Лоусон невольно растаяла.

— Дай-то Бог! Но болезнь — штука коварная. Никогда не знаешь, что может случиться завтра. Помню, муж мой тоже строил планы, румяный был да веселый, а потом скрутило его в один час, и все, ушел, убежал на тот свет. А потому не будем пока ничего загадывать.

— Я хочу вас кое о чем попросить, — проговорила Джин.

— О чем? — насторожилась хозяйка. — Говорите побыстрее, мне тут торчать некогда. Поставила ужин готовить на плиту, а помощница моя уж точно не уследит, все у нее прямо под носом или пригорит, или выкипит.

— Я насчет денег, — начала Джин и тут же отвела глаза, заметив, каким недобрым взглядом посмотрела на нее хозяйка. — Предстоит заплатить за визит врача, потом я вам задолжала за еду и лекарства, которые вы приносили мне. Вот я и подумала: у меня есть кое-что, что можно продать или заложить в ломбард. Вы бы не могли сделать мне такое одолжение?

— Что это за «кое-что»? — Миссис Лоусон насмешливо глянула на вешалку, на которой болтались старенькая жакетка и поношенная юбка Джин.

— Нет, я не об этих вещах! — быстро сказала Джин, перехватив взгляд хозяйки. — У меня есть пальто с бобровым воротником от самого Мишеля Сореля. Думаю, оно немало стоит.

— Дайте-ка взглянуть на него, — предложила хозяйка без особого энтузиазма.

— Оно в моем чемодане.

Миссис Лоусон достала из-под кровати чемодан, открыла его и извлекла оттуда синее платье и пальто с меховым воротником. На фоне обшарпанных стен и старого линолеума эти шикарные вещи выглядели неуместно. Их роскошь и элегантность никак не вязались с нищенской обстановкой комнаты. При виде этих вещей миссис Лоусон даже рот раскрыла от удивления.

— Где же это, интересно, вы их раздобыли?

— Мне их подарили, — коротко ответила Джин.

Хозяйка метнула на нее недоверчивый взгляд, и Джин сразу же догадалась, о чем та подумала. Она даже покраснела при мысли, что ее приняли за воровку, но вдаваться в объяснения не стала. Пожалуй, скажи она правду, ей бы поверили еще меньше. А потому она снова заговорила о вещах:

— А в коробке лежит шляпка под цвет пальто.

Миссис Лоусон достала из коробки шляпку и восхищенно цокнула языком.

— Очень элегантная! Должно быть, стоила кучу денег, когда была новой. — Она внимательно изучила вышитый золотыми нитками фирменный ярлык модельного дома Мишеля Сореля на зимнем пальто. — Пожалуй, за него вы тоже можете получить деньги, которых вам хватит на пару недель.

— Тогда, пожалуйста, прошу вас, отнесите все это в скупку!

— А что еще мне остается делать! — пробурчала хозяйка. — Вас пока я не выпущу из дому. Слишком вы слабы! Да и задолжали вы мне действительно порядком!

Она подхватила вещи, перекинула платье и пальто на руку, второй рукой закрыла чемодан и пинком отправила его обратно под кровать. Пинок оказался таким сильным, что чемодан пролетел по комнате, словно по льду, и исчез под кроватью.

— Завтра утром снесу, — пообещала хозяйка, — когда пойду в магазин. А сейчас спокойной ночи и не забудьте принять на ночь лекарство.

— Приму обязательно! — заверила ее Джин. — Большое вам спасибо!

— Пока еще не за что меня благодарить! Вот получим деньги на руки, тогда и скажете мне спасибо, — проговорила миссис Лоусон уже с порога и захлопнула за собой дверь.

Джин устало закрыла глаза. Странно, но ей стало так горько, когда пальто и платье исчезли вместе с хозяйкой за дверью. Ведь это была последняя ниточка, которая связывала ее с Толли. Вот и она оборвалась, и ничто не напоминает ей о прошлом. Разве что собственные воспоминания да ее любовь к Толли. Любовь же, к ее немалому удивлению, только возрастала. Джин думала, что пик ее влюбленности в Толли пришелся на те дни, когда они приехали в Сент-Мориц. Тогда, как ей казалось, она думала о нем день и ночь, вставала и засыпала с мыслями о нем. И трудно было представить себе, чтобы можно было любить еще сильнее. Но сейчас, заброшенная, одинокая, оставшаяся наедине со своими чувствами, лишенная возможности видеть и слышать объект своей всепоглощающей страсти, разговаривать с теми людьми, которые знали и любили Толли, Джин терзалась от любовной лихорадки с утроенной силой. Ведь воображение, лишенное подпитки в реальной жизни, работает еще интенсивнее, рисуя еще более яркие и живые картины, будоражащие чувства.

«А может, я напрасно все бросила и ушла? — спрашивала она себя. — Может, надо было все же дождаться Толли? Встретиться с ним?» Но даже когда все ее тело сотрясалось от озноба, когда слезы душили ее, а боль была такой невыносимой, что казалось, еще немного — и она умрет, даже тогда она ясно отдавала себе отчет в том, что все ее страдания ничто в сравнении с теми, которые были ей уготованы, согласись она выслушать прощальные слова Толли.

Нет, она поступила правильно! Пожалуй, для Толли их прощальная встреча тоже не стала бы самым приятным моментом в жизни, хоть он и не догадывается о ее чувствах к нему. Ведь Толли — добрый и сердечный человек, неспособный обидеть слабого и беззащитного. Наверное, поэтому и к ней он был добр и внимателен.

Однажды, то ли в шутку, то ли всерьез, он сказал ей: «Я воюю только с равными себе». Из чего Джин заключила, что Мелию он считает своей ровней. Не то что ее! И не только по причине ее маленького роста или хрупкого облика. Порой ей даже казалось, что Толли обращается с ней как с ребенком именно потому, что ребенком он ее и считает. А раз так, размышляла она, то ему было бы неприятно, если бы пришлось огорчить ее. А уж его жалость… о, это еще страшнее и еще больнее! Нет, это к лучшему, что все случилось так, как случилось.

Те слезы, которые она выплакала, лежа ночами без сна, свое подавленное состояние Джин, пытаясь рассуждать здраво, списала на болезнь. В самом деле, когда болеешь, трудно провести четкую грань между тем, где у тебя болит тело, а где ноет душа. Все естество ее превратилось в одну сплошную ноющую боль, которая все длится и длится.

В свой очередной визит доктор, даже не подозревавший о том, что ему приходится врачевать не только болезнь, но и разбитое сердце, заявил, что, поскольку пациентке стало лучше, она может потихоньку начинать ходить. Призвав на помощь всю свою волю, Джин заставила себя подняться с постели и потащилась вниз, искренне желая себе скорейшей кончины, ибо каждый шаг давался ей ценой невероятных усилий.

Миссис Лоусон была на редкость в добром расположении духа и проявила невиданную заботу.

— Садитесь, моя дорогая, поближе к огню и укутайте ноги пледом. Это моя личная гостиная, и здесь вас никто не потревожит. Надо же мне иметь хоть один крохотный уголок, где я могу побыть одна, без постояльцев. Хотя они постоянно претендуют и на эту комнату тоже, даже предлагали устроить здесь гостиную для игры в бридж. На что я им ответила, что, пока я жива и являюсь хозяйкой этого дома, никаких бриджей в моей гостиной не будет. А не нравится, пусть ищут себе другое место для проживания. Удерживать силой никого не стану. Разве я не права?

— Конечно, правы! — согласилась с ней Джин, блаженно подставляя ноги к огню. Какое счастье, что ей уже не надо никуда идти!

— Сейчас я принесу вам чашечку чая, — продолжала суетиться вокруг нее миссис Лоусон. — А если вы посидите здесь часок-другой, то подам и ужин сюда. Все мне легче, чем подниматься с ним на верхний этаж. Доктор говорит, вам сейчас необходимо усиленное питание, и я пообещала ему, что сделаю все от меня зависящее, чтобы поставить вас на ноги.

— Вы так добры ко мне! Мне так неловко, что я доставила вам столько хлопот! — призналась Джин.

Миссис Лоусон присела возле камина и принялась ворошить угли.

— Сказать по правде, — проговорила она неожиданно ласково, с какой-то особой нежностью в голосе, — вы очень похожи на мою покойную дочь. Она умерла, когда ей было всего лишь десять. Сбил грузовик на Хай-стрит. Думаю, вы с ней почти ровесницы. Я стараюсь нечасто думать о своей девочке, но вот ваша манера говорить, то, как вы поворачиваете голову… Все это так вдруг напомнило мне ее. Она была прелестной девочкой! Когда это случилось, я думала, что не переживу. Да и жить не хотелось!

— Еще бы! Такое горе! — сочувственно пробормотала Джин.

— Да, горе! — коротко ответила хозяйка. — Тогда я дала себе зарок больше ни с кем и никогда не быть добренькой. Дескать, раз меня жизнь не пожалела, то и я никого жалеть не стану. Но, как известно, и на старуху бывает проруха. Так вот и со мной! — Женщина поднялась и отставила кочергу. — Что-то я заболталась с вами! Дела-то не ждут.

Она поспешно вышла из комнаты, но Джин успела заметить, что глаза ее полны слез. Она тяжело вздохнула. В мире столько горя, но люди тем не менее не теряют способность быть добрыми по отношению друг к другу. Взять хотя бы эту миссис Лоусон.

Джин отлично понимала, сколько хлопот она доставила хозяйке. Слава богу, у нее хоть появились деньги, которыми она может сполна рассчитаться за все. Миссис Лоусон выручила целых восемь фунтов за пальто, платье и шляпу, которые она, как и обещала, отнесла в скупку. Конечно, смехотворная цена, если вспомнить, какие бешеные деньги платят клиентки Мишеля Сореля за наряды, сшитые в его доме. Но получить восемь фунтов в заброшенном на окраине Лондона магазинчике, где торгуют всяким старьем, — это тоже удача. Во всяком случае, на саму миссис Лоусон вырученная сумма произвела неизгладимое впечатление.

«Вот и хорошо, — размышляла Джин. — Этих денег мне с лихвой хватит, чтобы рассчитаться с долгами. А на следующей неделе нужно начинать искать работу». Интересно, сколько она еще будет прятаться от Толли? В глубине души она подозревала, что он не станет особенно переживать по поводу ее внезапного исчезновения. Захотела уйти, ну и ради бога! Для проформы он, конечно, наведет справки, а потом и вовсе забудет о ее существовании. И правильно сделает, убеждала себя Джин. С какой стати ему переживать и волноваться за какую-то там бывшую машинистку из своего офиса? Но ах как же ей хотелось, чтобы все это было не так и чтобы Толли хоть капельку поволновался из-за ее исчезновения. Тем более такого неожиданного и необъяснимого.

Вполне возможно, приглашая ее на ужин, он хотел тем самым сделать ей прощальный подарок, так сказать, на память. Может, он даже оставил кое-какие инструкции мисс Эмис на случай, если она вдруг неожиданно объявится. Что ж, если произойдет самое худшее из того, что может произойти, и она действительно будет умирать с голоду, то что мешает ей написать Толли и обратиться лично к нему с просьбой о помощи? К тому времени он уже наверняка будет не только женат, но и обзаведется детьми. Она представила себе, как он носится по парку наперегонки вместе с сыном в своем имении, а в это время маленькая девочка, его дочь, терпеливо дожидается их, стоя на верхней ступеньке террасы.

Из Толли получится хороший отец, нежный, любящий. Недаром Лиззи его просто обожает, и вовсе не из-за тех дорогих подарков, которыми он осыпает их с Джимми. В нем есть что-то такое, что сразу завораживает детей.

— Вот и меня он заворожил, — сказала Джин вслух.

Она машинально взглянула на себя в небольшое овальное зеркало, висевшее на стене. Пожалуй, сейчас Толли ее не узнал бы. За время болезни она настолько исхудала, что кожа стала почти прозрачной. На маленьком личике глаза стали еще огромнее, еще глубже и бездоннее. И лишь только волосы, рассыпавшиеся по плечам, своим золотым сиянием вносили жизнь в ее новый облик. Закутанная в старую белую шаль, которую ей одолжила хозяйка, Джин была похожа на маленькую брошенную беспризорницу, вызывающую одну лишь жалость.

Джин отвернулась от зеркала.

— Уж лучше бы я умерла! — тяжело вздохнула она.

В самом деле, зачем ей жить? На что надеяться? Что сулит ей будущее? Она вспомнила, как часто задумывалась о будущем. И почему-то всегда оно представлялось ей мрачным и безрадостным. Одиночество, тоска, неприкаянность — вот ее удел.

Джин закрыла глаза, словно хотела стряхнуть с себя тяжелые мысли, одолевшие ее. Наверное, она задремала. Потому что, когда она снова открыла глаза, в комнате было темно и огонь в камине почти погас. По стеклам барабанил дождь.

Дверь отворилась, и в гостиную вошла миссис Лоусон.

— А что это мы сидим в темноте? — проговорила она, включая свет. — Я же велела девчонке задвинуть портьеры и… только не говорите мне, что она так и не принесла вам чаю!

— Я не хочу! — тут же нашлась Джин. — И потом, кажется, я заснула.

— Нет, в один прекрасный день я ее все же убью! Это точно! — рассвирепела миссис Лоусон, с шумом задергивая шторы. Громко звякнули кольца на карнизах. — Мне тут надо было отлучиться по делам на часок. И я же ей наказала перед уходом: «Отнеси мисс Маклейд чай, задвинь шторы и проследи за тем, чтобы огонь в камине не погас». И вот вам результат. Эта девчонка спит прямо на ходу! Представляю, что у меня сейчас творится на кухне! — Миссис Лоусон подбросила в камин немного угля. — Ужин уже на подходе, — объявила она, направляясь к дверям. — Вам я приготовлю горячее. Сегодня на ужин будет рыба в тесте. Надеюсь, вам понравится!

— Спасибо! С удовольствием отведаю, — растроганно прошептала Джин.

Рыба оказалась совершенно безвкусной. При всем желании Джин не сумела проглотить больше двух кусочков.

Миссис Лоусон, забирая поднос, глянула на тарелку и сказала:

— Птичка и та больше зернышек клюет, чтобы жить, а вы себя скоро голодом уморите! Чаю хотите? Я сама не откажусь выпить чашечку на сон грядущий.

— С удовольствием! — обрадовалась Джин. — А потом я пойду к себе и лягу.

— Вам что, стало хуже?

— Нет, что вы! Просто не хочу путаться у вас под ногами. Вы же сами говорили, что любите посидеть вечерами в полном одиночестве.

— О, обо мне можете не беспокоиться! — проявила невиданную сговорчивость хозяйка. — Да и дел у меня сегодня по горло! Жильцы съехали из нескольких комнат на третьем этаже. Надо там убраться. Потому что уже завтра утром в одну из комнат въезжает новый постоялец откуда-то с севера. Если поезд прибудет в Лондон точно по расписанию, то уже в половине девятого он будет здесь.

— Сколько же у вас забот и хлопот, — посочувствовала хозяйке Джин.

— Беднякам выбирать не приходится! — пожала та плечами. — Надо учиться принимать жизнь такой, какая она есть.

Джин подумала, что в словах женщины кроется житейская мудрость. Вот и ей пора смириться и принимать жизнь такой, какая она есть. И нечего жаловаться на судьбу, обвиняя ее во всех своих несчастьях. Она отхлебнула крепкого, но уже остывшего чая, который подала ей миссис Лоусон, стараясь не вспоминать, какой вкусный чай она пила еще на прошлой неделе. Что проку в таких сравнениях? Жизнь идет, и надо идти вместе с ней вперед. Кто знает, быть может, у нее еще будут новые приключения. Ведь рискнула же она в свое время бросить все, оставить свой родной Глендейл, сесть на поезд и уехать в Лондон. Она вдруг вспомнила, какое радостное чувство охватило ее в ту минуту, когда поезд тронулся и за окнами вагона замелькали знакомые с детства пейзажи. Ей казалось, что с каждой милей, удаляющей ее от дома, она приближается к каким-то необыкновенным, удивительным приключениям, вступает в неизведанный мир, где столько интересного и нового. Что ж, приключение в ее жизни действительно случилось, и интересное и новое у нее тоже было за последние несколько недель. Так что хватит жаловаться на судьбу!

— Тебе должно быть стыдно! — вслух попеняла она самой себе.

В самом деле, разве не должна она благодарить фортуну за встречу с Толли? За любовь к нему? А знакомство с Бетти, переросшее в дружбу? Разве это не подарок судьбы? А Маргарет Мелтон? Какая замечательная женщина! И наконец, тот груз постыдной тайны, который давил ее своей тяжестью все последние годы и который помогла ей снять с души Маргарет, познакомив с матерью. Наконец-то она смогла вздохнуть с облегчением, убедившись, что в ее жилах нет порочной крови.

Когда-нибудь, со временем, она соберется с мужеством и напомнит Толли и всем своим новым друзьям о своем существовании. Быть может, она даже решится написать письмо матери и, кто знает, даже навестить ее тайно в Швейцарии, но так, чтобы об этом никогда не узнал Толли. В обозримом будущем это едва ли возможно. Слишком многое придется объяснять и рассказывать. К тому же Толли вполне мог обратиться к Пейшенс Плауден за помощью в поисках ее дочери.

«Время лечит все», — вспомнила Джин старую истину и подумала, что, может быть, со временем затянутся и ее душевные раны и одиночество перестанет казаться ей ужасным, и тогда, вполне возможно, она снова с радостью встретится с матерью. И она будет рада поговорить с ней, обрести друга в этой, в сущности, очень одинокой и несчастной женщине, которая так много перестрадала в своей жизни.

Да, ей есть за что благодарить судьбу! «Слава Богу за все», — произнесла она про себя, а вслух прошептала:

— Мне не о чем жалеть! Не о чем!

Снова приоткрылась дверь, и на пороге показалась миссис Лоусон.

— Вас желает видеть какой-то джентльмен, моя дорогая! — сказала она, но еще не успела закончить фразу, как ее легонько отодвинули в сторону и в комнату вошел мужчина.

Толли остановился на пороге и впился в девушку долгим взглядом. Джин он показался еще более красивым и статным, чем она его запомнила. А может, просто его облик не вязался с убогой обстановкой комнатки, которую хозяйка называла своей гостиной. Она услышала, как миссис Лоусон тихонько прикрыла дверь, оставив их одних. Джин молчала, не в силах вымолвить ни слова. Она боялась даже пошевелиться, и лишь руки предательски дрожали, выдавая ее потрясение, и она спрятала их под шалью.

— Ты болела? — спросил Толли хриплым от волнения голосом.

— Да, — едва слышно прошептала она в ответ.

— Но почему ты ничего не сообщила мне? Почему не дала знать? Почему уехала?

Как ни странно, она совсем не испугалась его вопросов. Меньше всего они были похожи на вопросы сурового следователя, ведущего допрос. В голосе Толли не было знакомых ей командных ноток. Напротив! В нем слышались тревога, волнение, мольба… и что-то еще, что-то такое, от чего учащенно забилось сердце.

Она молчала. У нее не было заготовленных слов, которыми можно было бы легко и просто объяснить все произошедшее. Кровь прилила к ее лицу, в ушах послышался звон, и одновременно сладкая истома охватила все ее тело. Казалось, еще немного — и она лишится чувств.

Он подошел ближе и склонился над ней.

— Ты болела, — снова повторил он, не столько вопрошая, сколько утверждая.

— Но мне уже лучше! — поспешила заверить его Джин.

— А я с ума сходил все это время! Перевернул весь Лондон вверх дном!

— Зачем? — искренне удивилась Джин.

— Хочешь знать зачем? — спросил он прежним требовательным тоном, и девушка отвела взгляд.

— Прости, что доставила тебе столько хлопот, — начала она дрожащим голоском. — Но я думала, что так будет лучше.

— Лучше для кого? Для тебя или для меня?

— Для тебя, конечно! Я поняла, что моя миссия окончена и что… я тебе больше не нужна и… потому…

— Что значит «не нужна»?

— Я подумала, — проговорила она тихо и подняла на него глаза, — я подумала… что ты… что вы с мисс Мелчестер…

— При чем здесь Мелия?

— Но ведь она…

— Она выходит замуж за Эрнеста Дэнкса! — нетерпеливо перебил ее Толли. — Объявление об их помолвке должно появиться со дня на день. Разве ты не в курсе, что премьер-министр скончался три дня тому назад?

— Нет, я не знала! — растерянно прошептала Джин.

— Но не это главное! А главное — это то, что накануне своего отъезда из Сент-Морица я понял одну простую вещь, которую вы с моей матерью поняли гораздо раньше меня. Мелия никогда не любила меня, и я тоже не любил Мелию.

— Нет! — горячо возразила ему Джин. — Я считала, что ты ее любишь.

— И я тоже так считал. Но просто тогда я и понятия не имел, что такое настоящая любовь.

Толли опустился перед ней на колени. Она издала испуганное восклицание и замерла, не веря своим глазам. Неужели это не сон? Толли не сделал попытки коснуться ее руки. Он просто стоял перед ней на коленях и внимательно смотрел на нее.

— Я хочу задать тебе один вопрос, — проговорил он тихо.

— Спрашивай! — Джин почувствовала легкий озноб во всем теле, но не отвела глаз.

— Скажи мне правду! — начал Толли и тут же оборвал себя. — Нет! О чем это я? Ты всегда говоришь правду! Твоя чистосердечность просто поразительна. Я знаю, ты не солжешь мне!

— Нет, я не солгу тебе! — эхом повторила за ним Джин.

— Тогда ответь мне! — В голосе Толли прорывалась едва сдерживаемая страсть. — Ты любишь меня?

Лицо Джин стало мертвенно-бледным, но уже в следующую секунду краска прихлынула к ее щекам, и она зарделась от смущения. Слезы выступили у нее на глазах, но она и на этот раз не отвернулась, а, глядя Толли прямо в глаза, прошептала едва слышно:

— Да… я люблю тебя.

— Но за что? Бог мой! Я ведь вел себя с тобой просто по-свински! За что меня любить?

— Я люблю тебя ни за что, но я люблю тебя ужасно! — простодушно ответила ему Джин. — И ничего не могу с этим поделать.

— Ах, Джин! — воскликнул Толли с чувством. — Как же я с самого начала не догадался, что мы созданы друг для друга!

Она посмотрела на него в замешательстве. Смысл его слов явно не дошел до нее. И тогда он обнял ее за плечи и привлек к себе.

— Я люблю тебя, Джин! — проговорил он нежно. — Я люблю тебя всем сердцем, каждой частичкой своей души. Я люблю тебя так, как ты этого заслуживаешь! Отныне ты — моя, и только моя, и тебе уже никогда не ускользнуть от меня снова! Знаешь, я многого желал в своей жизни и многого добивался, но еще никогда я не желал ничего с такой силой и страстью, как я желаю тебя.

— Ах, Толли! — выдохнула она изумленным голосом, боясь спугнуть волшебное очарование происходящего, а потом положила голову ему на плечо.

— Родная моя!

Какое-то мгновение он молча смотрел в ее глаза, полные слез. Вот две слезинки заскользили по щекам. Он осторожно смахнул их рукой и тут же припал к ее устам. Вначале Джин почувствовала странную слабость, как перед обмороком, но уже в следующую минуту сладостная дрожь пронзила все ее тело, и она затрепетала в его руках, став с ним одним целым. Ах, разве не о таком наслаждении она мечтала в самых сокровенных своих фантазиях?

Толли осторожно поднял девушку с кресла и прижал к своей груди. А потом стал осыпать ее лицо поцелуями: он целовал ее губы, мокрые от слез ресницы, маленькую жилку, лихорадочно бьющуюся на белоснежной шее.

— Я люблю тебя! Люблю! — снова и снова повторял он, и в его голосе звучала уже не только нежность, но и страстное нетерпение взрослого мужчины. — Ах, Джин! Ты сводишь меня с ума! Как же я с самого начала не понял, что ты — моя женщина! Моя, и только моя!

Джин в смущении спрятала лицо у него на груди. «Нет, это не сон», — подумала она. Она чувствовала крепость его объятий, ощущала вкус его поцелуев на своих губах. Несмотря на нетерпеливую настойчивость Толли, ей не было страшно. Она ведь любит этого мужчину и хорошо знает, что только с ним она будет счастлива. Они будут счастливы! Потому что в своей любви они действительно стали единым целым. Тело ее сотрясалось от новых удивительных ощущений, которые дарили его ласки. Но вот Толли нежно взял ее за подбородок и поднял к себе ее лицо.

— Не прячься! — строго попенял он. — О чем ты сейчас думаешь?

— О тебе.

— Ты любишь меня?

— Ты же знаешь!

— Нет, я хочу услышать это из твоих уст.

Внезапно ее охватило смущение. Ей вдруг стало неловко, что ее могут любить с такой неистовой силой.

— Я жду! — требовательно повторил Толли.

И вдруг разжал кольцо своих рук, словно выпуская ее на волю. От неожиданности Джин едва удержалась на ногах и была вынуждена ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Закутанная в белую шаль маленькая, хрупкая фигурка. В этот момент она казалась особенно трогательной и беззащитной. Смятение отразилось на ее побледневшем личике. А может быть, это все же сон? Игра воображения? И на самом деле ничего нет?

— Толли! — воскликнула она с отчаянием в голосе, и он моментально все понял.

— Я просто хотел рассмотреть тебя получше! Как такое крохотное, такое миниатюрное создание может держать в своих маленьких ручках все мое будущее счастье и мою жизнь, а? Как могло такое случиться? Но ведь случилось же! Ах, Джин! Люби меня! Потому что только твоя любовь поможет мне обрести все, к чему я стремился, и сделает мою жизнь наполненной и счастливой.

В его словах было столько искренности, что все страхи моментально отступили прочь. Джин протянула к нему руки.

— Я люблю тебя, Толли! И я буду с тобой всегда, пока ты сам будешь этого хотеть.

— Да, я хочу тебя! — воскликнул он, снова заключая ее в свои объятия. — Взгляни на меня! — потребовал он.

И она, сгорая от смущения, подняла глаза и встретилась с ним взглядом. В его глазах горел огонь желания, но она прочитала в этом взгляде и нечто большее. Да, он любит ее, желает ее и того же требует от нее самой. Он способен на сильное чувство и может одарить ее невыразимым блаженством, требуя взамен лишь только одно: такую же искреннюю любовь, любовь без границ и запретов. Вместе они пойдут по жизни, и никакие бури и ураганы им не страшны, пока они будут вместе.

Сколько длился этот сладостный миг, в котором слились их души, они не знали, но оба почувствовали в тот момент, что стоят в преддверии рая.

Но вот человеческое взяло верх, и на смену райскому блаженству пришла вполне земная страсть. Толли впился в ее уста с такой силой, что она почувствовала боль. Но это была сладостная боль. Ведь эти нетерпеливые и ненасытные поцелуи тоже были проявлением его любви к ней, и она подчинилась его страсти, сдаваясь на милость победителю.

— Я люблю тебя! — страстно шептал Толли, склонившись к ее уху.

И Джин, преодолевая смущение, повторила вслед за ним:

— Я люблю тебя!

Content

Барбара Картленд
Сладкая месть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая