Энн Стюарт

Блаженство греха

Вместо эпиграфа

Он был слишком близко. Его тихий голос завораживал.

— Закрой глаза. Не противься мне. Расслабься. Ничего плохого не случится, я обещаю. Просто прислонись к стене и ни о чем не думай.

Соблазн был слишком велик. И ей хотелось, Боже, как же ей хотелось поддаться обольщению. Она закрыла глаза; ее воля оказалась бессильной перед этим вкрадчивым, сладким голосом.

— Здесь мир и покой. Здесь не нужно ни с кем воевать. Жизнь была для тебя схваткой, но теперь тебе не нужно больше драться. Расслабься. Не сопротивляйся. Уступи. Нельзя выиграть все сражения. Нельзя победить всех драконов. Предоставь это кому-нибудь другому. Хотя бы раз.

Сильнее слов действовал сам тон голоса. Рэчел чувствовала, как теряет связь с реальностью, как соскальзывает куда-то, туда, куда зовет голос, как звенит, пульсируя желанием, кожа.

— Все возможно, Рэчел. Не будет больше страха. Не будет злости и гнева. Нужно лишь расслабиться. Чувствуешь? Покой растекается по телу…

Она не могла открыть глаза. Не могла сопротивляться его чарам. Не могла ни говорить, ни двигаться. Он поймал ее в ловушку чувственной паутины, вырываться из которой у нее не было ни малейшего желания.

— Так что, Рэчел? Я овладел тобой? Ты моя душой и телом?

Часть первая

Санта-Долорес, Нью-Мехико

Барбаре Кейлер и Джудит Арнольд — двум моим ближайшим подругам. Ричи, которая помогает мне оставаться в добром здравии. Морин Уолтерс и Сьюзен Джеймс, которые так хорошо обо мне заботятся.

Глава 1

Рэчел Коннери не имела ни малейшего желания находиться в этом месте. К двадцати девяти годам она уже решила для себя, что никогда не станет делать что-либо против своей воли и всегда будет оставлять за собой право выбора. Впрочем, хмуро напомнила себе Рэчел, здесь она потому, что сама так решила. Просто в данном случае пришлось принять решение, которое не нравилось ей самой.

Такси остановилось перед Санта-Долорес, поселком, где обосновался «Фонд Бытия». Раскинувшийся в семнадцати милях от Альбукерке, под жарким солнцем Нью-Мехико, он выглядел средоточием мира и покоя, прибежищем желающих посвятить себя медитации, ищущих просветления. Кроме того, в поселке имелся хоспис для тех, чьи дни уже сочтены.

И здесь, за этими стенами, искала духовного прозрения мать Рэчел. Здесь она и умерла.

Таксист открыл дверцу. Рэчел вышла и, окинув сердитым взглядом поселок, смахнула с шелкового костюма воображаемую пылинку. Да, она приехала сюда вопреки желанию. И они это знали.

— Дальше я сама, — сказала Рэчел и, щедро расплатившись, взяла из машины свой кожаный дорожный чемодан.

— Благословенна будь, — пробормотал он.

— Что?

— Вы ведь одна из них, из Народа Люка? — Таксист на мгновение смутился, но на всякий случай — если пассажирке вдруг вздумается востребовать их назад — зажал денежки в кулаке.

— Нет, — коротко ответила Рэчел. — Я не из них. — И, повернувшись, решительно направилась к красивым кованым воротам, стуча высокими каблучками по пыльной дороге.

Они называли себя Народом Люка. До сих пор ей удавалось не думать об этом, но нельзя же вечно прятаться от того, с чем не желаешь мириться. Она не встречалась с этим человеком, лишь видела однажды издалека, но даже там, в переполненном зале суда, ощутила прикосновение ядовитых щупалец его харизмы, тянувшихся к каждой сбившейся с пути живой душе.

Люк Бардел — бывший заключенный, признанный виновным в убийстве, а ныне основоположник того, что одни называли философией, другие религией, а Рэчел — культом. Человек, убедивший ее умирающую мать оставить «Фонду» двенадцать с половиной миллионов долларов и ничегошеньки единственной дочери.

Лет десять назад Рэчел, может быть, просто забилась бы в уголок и дала волю слезам. Теперь — нет. Она вступила в борьбу и нанесла ответный удар. И что же? Первый судья отказался рассматривать ее исковое заявление, нанятые адвокаты ушли в сторону, и поражение стало для нее настоящим холодным душем. Религия неподсудна. Святого невозможно привлечь к ответу. Составляя завещание, Стелла Коннери пребывала в здравом уме и твердой памяти, отдавала себе отчет в том, что умирает от рака груди, и самостоятельно приняла решение лишить наследства собственную дочь.

Одержав победу, «Фонд Бытия» повел себя с лицемерной до отвращения любезностью. Рэчел ведь не откажется посетить место, где ее мать провела последние дни и обрела вечный покой? Она сама сможет убедиться в том, какому благородному делу служат деньги Стеллы, и примириться с решениями как суда, так и ее матери. «Фонд», Народ Люка, будет только рад поделиться выпавшим на его долю благословением.

Рэчел скорее съела бы жареных гусениц. Чем-чем, а делиться деньгами, которые они обманным путем выманили у тщеславной, смертельно больной женщины, «Фонд» определенно не намеревался. В том, что мать и Люк были любовниками, Рэчел не сомневалась. Стелла набрасывалась на мужчин, как саранча на зеленое поле, и эта ненасытная жадность всегда пугала и отвращала дочь. Жертвой Стеллы мог стать любой мало-мальски симпатичный мужчина.

Таким, симпатичным и привлекательным, был, конечно, и Люк Бардел, мессия «Фонда Бытия». А за то, чтобы спать с умирающей старушкой, ему очень неплохо заплатили.

Будь Рэчел готова смириться с поражением, она отказалась бы от гостеприимного предложения. Любая рассудительная женщина приняла бы как должное тот факт, что мать, уже отказавшая дочери почти во всем, в чем только можно, совершила последнее предательство. Она нашла бы новую работу, устроила собственную жизнь и отказалась от роли жертвы обездоленного детства.

Выбор. Перед ней снова стояла проблема выбора. Предпочесть гнев и месть? Или спокойное существование?

Она, наверное, остановилась бы на благоразумном, диктуемом житейской мудростью варианте, если бы не анонимное письмо. После того как это письмо, мятое, нацарапанное второпях, полное намеков и обвинений, оказалось в ее почтовом ящике, о реальном выборе говорить уже не приходилось.

У вашей матери не было рака. Ее убил один из Людей Люка. Может быть, Люк сам это сделал или, по крайней мере, дал приказ. В конце она поняла, что с ней происходит, но остановить его уже не могла. Приезжайте в лагерь, и я помогу вам найти доказательства против него.

Выбирать, в общем-то, не приходилось. Анонимное, написанное детским почерком, письмо подкупало искренностью и правдивостью. По крайней мере Рэчел хотелось в это верить.

Вот так гнев и решимость привели ее к воротам Санта-Долорес, к «Фонду Бытия». И к Люку Барделу.

— Люк, она здесь.

Он даже не шевельнулся. Он слышал, как они вошли, эти немолодые уже люди, профессионалы высокого класса, нашедшие здесь, в Санта-Долорес, ответы на поставленные жизнью вопросы и теперь употреблявшие свои финансовые знания и опыт во благо организации. Их называли Старейшинами, и они управляли «Фондом», словно солидной, уважаемой компанией.

А Люк управлял ими. Он лежал, раскинувшись, с закрытыми глазами, на прохладном, выложенном керамическими плитками полу и вдыхал сладковатый, резкий запах горящего шалфея. По телу бурлящими потоками разбегалась энергия, нервы натягивались, словно канаты, вены наполнялись живой, пульсирующей кровью. Эта энергия была его силой, его даром, и он распоряжался ею осторожно, бережно, никогда не растрачивая по пустякам.

Он не сразу понял, о ком они говорят, потом вспомнил. Дочь Стеллы. Та сухощавая, бледная, угрюмая женщина, с поразительным безрассудством попытавшаяся отнять у него деньги. Разумеется, у нее ничего не получилось. Старейшины полагали, что от нее стоит откупиться. Все-таки судебные разбирательства и обвинения, при всей своей несостоятельности и надуманности, — не самая хорошая реклама. А «Фонд Бытия» к публичности отнюдь не стремился. Они не искали новообращенных. Нуждавшиеся в том, что они предлагали, сами находили путь в Санта-Долорес. Рано или поздно.

Но Люк откупаться не захотел. Глядя на нее — это аристократическое лицо, эти полные презрения глаза, этот пошитый на заказ костюм, — он чувствовал, как поднимается в нем то старое чувство. Чувство, которое вроде бы удалось изжить. Впервые за несколько лет ему бросили вызов. Впервые за несколько лет нашелся кто-то, готовый сразиться с ним не на жизнь, а на смерть. Впервые за несколько лет ему представлялся шанс проверить, не заржавело ли оружие, а заодно и доказать, что противостоять его силе, когда он сосредоточится по-настоящему, не может никто.

Он выманит Рэчел Коннери в Санта-Долорес и соблазнит ее здесь. Соблазнит духовно и эмоционально — разденет, изнасилует, опустошит. Овладеет ею. Как поступал со всеми другими.

Никаких колебаний, никаких угрызений совести Люк не испытывал. Кислую гримасу на ее бледном лице сменит выражение безмятежного блаженства. И при этом он не дотронется до нее даже пальцем.

Он никогда не спал со своими последователями. Насколько они знали, он вообще ни с кем не спал. Люк Бардел соблюдал целомудрие, придерживался вегетарианства, избегал наркотиков и алкоголя — короче, являл собой образец духовной и физической чистоты. Это было, так сказать, частью профессионального инструментария. Они все желали его. Люк Бардел знал это и пользовался этим. Он не спал ни с кем, и они верили, что могут обладать им совместно, мужчины и женщины, молодые и старые. Оставаясь желанным и недоступным, он удерживал их в нужном состоянии: они видели только его, хотели только его и не замечали никого больше.

А ему только это и было нужно.

Любопытно, думал Люк Бардел, сколько понадобится времени, чтобы привести в их стан такую озлобленную, ни во что не верующую особу, как Рэчел Коннери. Он обращал в свою веру других — с этой тоже не должно быть проблем.

Вот только она была не похожей на других — это чувствовалось даже издалека. Ее гнев коренился глубже. И ему это нравилось. Она бросала вызов, она сама была вызовом, уклоняться от которого он вовсе не намеревался.

Он открыл глаза, легко, без малейших усилий, сел, откинул назад длинные волосы, подобрал ноги и посмотрел на Старейшин.

— Благословенны будьте.

— Что нам с ней делать, Люк? — В свое время Альфред Уотерстоун руководил одним из ведущих онкологических исследовательских институтов страны. Выйдя в досрочную отставку, он стал стойким последователем Люка и теперь ведал финансовой стороной деятельности «Фонда». Его скрупулезность и внимание к мелочам граничили с маниакальностью.

— Примите, как полагается, — ответил Люк мягким, хорошо поставленным голосом, достигавшим дальних углов комнаты. Голос был еще одним инструментом, пользоваться которым он научился весьма умело.

— Она хочет встретиться с тобой. Я сказал, что ты медитируешь, и она только рассмеялась. Боюсь, ничего хорошего от ее присутствия ожидать не стоит.

Люк кивнул.

— Это ненадолго, Альфред. Проследи за тем, чтобы гостья прошла обряд очищения. Какая на ней одежда?

— Обычная, городская, — пожал плечами Альфред.

— Пусть ей принесут что-нибудь из нашей. Ей будет удобнее.

— А если откажется?

— Тогда я сам займусь ею. Как всегда.

Конечно, она откажется, хотя обряд очищения заключался всего лишь в простом омовении в уединенном горячем источнике, оказывавшем удивительно расслабляющее действие. Скорее всего, гостья будет упрямо принимать холодный душ на протяжении всего визита и наверняка откажется от удобной, свободной, не сковывающей движений хлопчатобумажной одежды, которую носили здесь все. Ну да ладно, всему свое время. В голове прозвучала известная фраза: «Разденьте ее, искупайте и приведите в мой шатер».

Люк безмятежно улыбнулся.

— Благословен будь, — пробормотал Альфред, который и понятия не имел, о чем думает его наставник.

— Благословен будь, — ответил, опускаясь на спину, Люк.

Три месяца без секса. Люк привык к долгим периодам воздержания: подавая пример чистоты, нужно быть очень осторожным в том, как и когда удовлетворять насущные потребности, если становится уж совсем невтерпеж.

Но он уже научился трансформировать нерастраченную сексуальную энергию в своего рода энергетический котел и сам жил внутри этого кипящего вулкана.

Построенная на доверии, любви и свободе, Санта-Долорес была бухтой спасения, райским уголком для всех страждущих. Немало помогала и передовая система наблюдения, обеспечивавшая визуальный доступ в определенные помещения поселка. Оставшись один в просторном светлом зале, Люк полежал некоторое время, потом поднялся. Сейчас он перейдет в свою комнату для медитаций, единственное место, где беспокоить его не смеет даже Кальвин, отодвинет тяжелую черную штору, за которой установлен с десяток мониторов, сядет перед ними и будет смотреть. И может быть, ему даже выпадет шанс удостовериться, действительно ли Рэчел Коннери такая же бледная, хмурая и тощая без одежды, как и в ней.

Первое, что бросилось в глаза, — это полное отсутствие детей. Очевидно, культ охватывал только тех, кто не обременен ими. И деньги вымогать легче, подумала Рэчел. Главное здание Санта-Долорес соответствовало традициям здешней архитектуры: вымощенные мозаичной плиткой прохладные полы, стены из саманного кирпича, потолки и окна из простого темного дерева.

Рэчел предоставили комнату в дальнем конце коридора. Проводившая ее туда женщина оказалась на удивление милой и, хотя носила светлую хлопчатобумажную форму, напоминавшую нечто среднее между мужской пижамой и ги каратиста, на жертву промывания мозгов никак не походила. Они и гостье попыталась всучить такое же облачение, но Рэчел наотрез отказалась и от одежды, и от предложения искупаться в горячем источнике.

— Нет настроения, — протянула она с наигранным равнодушием. — Я приняла душ утром.

— Вы сразу почувствуете себя лучше. Как будто сбросите старую кожу, — сказала женщина, назвавшаяся Лиф.

— Старая меня вполне устраивает. Когда я увижу Люка?

— Когда он будет готов. Видите ли, большую часть дня Люк проводит в молитвах и медитации. Уверена, он примет вас при первой же возможности. Люк просил устроить вас поудобнее.

Рэчел огляделась — голые стены, очаг-кива, узкая койка с безыскусным белым покрывалом.

— А вы здесь не очень-то сибаритствуете, — заметила она.

— Мы здесь не для того, чтобы потакать своим слабостям, — объяснила Лиф, — а для того, чтобы развивать свои чувства. Раскрывать себя миру.

— На такой узкой кроватке не очень-то раскроешься.

Лиф улыбнулась.

— Здесь нет места наркотикам, алкоголю, сексу или каким-либо токсинам. Сюда приходят для очищения и познания.

— Нет места сексу? — эхом отозвалась Рэчел. — А как же супруги, мужья и жены?

— Здесь они получают прекрасную возможность сосредоточиться на духовных, а не физических потребностях.

— Прекрасно. У моей матери за всю жизнь и недели воздержания не случилось.

— Воздержание не есть обязательное требование, это всего лишь предложение. Если мы хотим следовать за учителем, то должны подражать ему.

Смысл сказанного дошел до нее не сразу.

— Хотите сказать, Люк Бардел… целомудрен?

— Конечно.

— Конечно, — эхом повторила Рэчел. — Только знаете, со всеми этими исповедующими целибат религиями есть одна проблема. Когда нет детей, веру некому нести дальше. Пример — шейкеры[1].

— Учение Люка — не религия, а философия. И дети сюда не допускаются. Они еще слишком юны, чтобы понять наше учение. Люк говорит, что прежде чем заниматься собой, мы должны позаботиться о наших мирских обязанностях.

— Глава культа с идеями республиканца. — Она недоверчиво покачала головой. — Что дальше?

— Это не культ.

— Да, знаю. Не культ, не религия — просто образ жизни. — Рэчел бросилась на кровать. Узкая и жесткая, словно утыканная гвоздями, — не кровать, а пыточное ложе. Как раз под настроение.

— Обед у нас в шесть. Мы здесь все вегетарианцы, но повара у нас замечательные. Уверена, вам понравится.

Хуже вегетарианской диеты могла быть только ее крайняя форма — веган. Рэчел вздохнула.

— Все в порядке. В еде я неприхотлива. А вот немного отдохнуть не помешало бы.

— Вот и отлично. Я зайду за вами ближе к обеду.

Некоторое время Рэчел лежала неподвижно на постели, прислушиваясь к растворяющимся в густой тишине шагам. Лиф оставила форму, и, глядя на нее, Рэчел размышляла, достанет ли сил и злости, чтобы встать и отправить эти треклятые тряпки в мусорную корзину.

Недостало.

Взгляд остановился на деревянной панели над головой. Рэчел хорошо подготовилась к визиту, навела справки и знала, что это здание построено всего лишь четыре года назад по наилучшему из проектов такого рода. Денег не жалели, и оно обошлось в миллионы — все благодаря духовному руководству человека, отсидевшего три года за убийство человека в пьяной драке.

За двенадцать лет, что прошли после его выхода из тюрьмы Джолиет на правах условно-досрочного освобождения, Люк Бардел взлетел высоко и быстро. Теперь никто и пальцем не смел его тронуть. Никто даже пытаться бы не стал, включая и комиссию по условно-досрочному освобождению, которой давно бы следовало вернуть его в исправительное заведение за нарушение правил УДО.

Никто не стал связываться с ним, кроме Рэчел Коннери. Но она низвергнет его с пьедестала. Нужно только выяснить, кто он, ее неизвестный союзник. Тот, кто прислал письмо-предупреждение.

Дурацкие туфельки на шпильках она надела исключительно из духа противоречия. Разгуливать в них по поселку было бы неразумно, но не надевать же оставленные Лиф идиотские сандалии. Хотя они, похоже, пришлись бы впору. Итак, она босиком пройдет по пустынным коридорам Санта-Долорес и, может быть, наткнется на неуловимого Люка Бардела. Она не станет ждать, пока ее удостоят высочайшей аудиенции. Она найдет его сейчас и получит доказательства того, что он всего лишь человек из плоти и крови.

Как и следовало ожидать, авантюра обернулась пустой тратой времени. По пути ей попалось с полдюжины «обработанных» — они смотрели на нее с улыбкой и бормотали какую-то чушь насчет «благословения». Но найти Люка Бардела не получилось. Никто ей не мешал, никто не останавливал, когда она входила в то или иное помещение, включая просторный, без всяких декораций зал, предназначенный то ли для коллективных собраний, то ли для человеческих жертвоприношений. Но ни малейшего следа их загадочного и знаменитого учителя обнаружить не удалось. И, что примечательно, никто не проявил к ней интереса и не спросил, кто она такая и что здесь делает.

В конце концов Рэчел сдалась и не в самом лучшем настроении направилась в свою комнату. Она проголодалась, устала, изнывала от жары и больше всего на свете хотела переодеться во что-нибудь удобное и свежее. Рэчел сильно сомневалась, что захватила с собой что-то подходящее, но предпочла бы разгуливать нагишом, чем выряжаться в костюм мальчишки-каратиста. С другой стороны, освежающий душ, несомненно, придал бы сил для продолжения поисков. Отступать она не намеревалась.

К тому времени, когда Рэчел вернулась, комната уже наполнилась тенями. Не обнаружив на привычном месте выключателя, она тихонько выругалась и наугад шагнула в полумрак.

— Чтобы им… Ни выключателя на стене, ни мяса на обед, ни новоявленного пророка, когда он нужен. — Она пошарила по прикроватной тумбочке, но вместо обычной лампы обнаружила масляную. — Вот черт, еще и электричества нет.

В кромешной тьме вспыхнула спичка, и Рэчел испуганно вскрикнула. Словно завороженная, следила она за движущимся к лампе дрожащим язычком пламени. Мгновением позже темноту раздвинул тусклый свет, а потухшая спичка полетела в украшенный лепниной камин.

— Вы искали меня? — спросил Люк Бардел.

Первой ее реакцией была паника, чего Рэчел еще долго не могла ни забыть, ни простить себе. Она искала льва, дабы сразиться с ним в его логове, а вместо этого он вторгся на ее территорию.

Вблизи Люк Бардел производил впечатление не менее сильное, чем на расстоянии. И дело даже не в физической красоте, коей у него было в избытке. Тонкое, узкое лицо, широко посаженные серо-голубые глаза, смотревшие на нее с удивительным состраданием, выразительный нос, твердый подбородок, придававший почти ангельским чертам мужскую силу и решительность, и рот, способный подтолкнуть к грешным мыслям даже святого.

Не удостоив вниманием простой стул с высокой, прямой спинкой, Люк Бардел сел на кровать и вытянул перед собой длинные ноги. Костюм на нем был из той же серии, что носили здесь все, но не пастельного цвета, как у других, а чисто белый. Сухощавый, высокий, он тем не менее не выглядел ни худым, ни тем более изможденным, и только слепой не заметил бы, какое сильное тело скрывает туника. Длинные темные волосы спускались на спину, большие и вместе с тем изящные руки лежали спокойно на коленях, глаза смотрели на Рэчел с некоторым любопытством и без малейшей настороженности.

— Как вы сюда попали? — с неприкрытой враждебностью спросила она. — Я чертовски испугалась.

— У нас, в Санта-Долорес, замков нет. — Голос его прозвучал с тягучей медлительностью. — Мы не позволяем себе грубых и бранных слов. Этот яд так же заразен, как наркотики, алкоголь и мясо животных.

Сама не зная почему, Рэчел сдержалась и не послала его куда подальше, а только пробормотала под нос:

— Пой, пташка, пой…

Он посмотрел на нее, и она встретила его взгляд совершенно спокойно. Неудивительно, что вполне разумные в прочих отношениях взрослые люди разве что не едят у него с руки. Такие глаза могли бы растопить айсберг.

Только ее сердце было потверже ледяной глыбы, и никакие задумчивые, задушевные взгляды Рэчел не трогали.

— Вы сердитесь? Вы недовольны «Фондом Бытия»? — заговорил Люк Бардел, не вставая с кровати. — Вы считаете, что мы недостойно поступили с вашей матерью.

— Нет. — Рэчел начала расстегивать шелковый жакет — пусть не думает, что она его боится. — Не «Фонд» — вы недостойно обошлись с моей матерью. Вы соблазнили ее, убедили не оставлять деньги единственному ребенку, а теперь изображаете из себя непонятую жертву.

По его губам скользнула медленная, странным образом встревожившая ее улыбка.

— Я дал обет безбрачия.

— Мне уже говорили. Но я в это не верю.

— Так вы спрашивали? Зачем? Что вы хотели узнать?

«Хорошо, что в комнате темно», — подумала она, почувствовав, как потеплели от прилива крови щеки.

— Я не спрашивала. Они сами все рассказали.

— Очень странно. — Люк поднялся с кровати, и они вдруг оказались совсем близко друг от друга в маленькой комнате. Он был выше, чем казалось вначале, а ей не нравились высокие мужчины. Впрочем, низкие, как и среднего роста, ей тоже не нравились, напомнила себе Рэчел. И нервничать тут не из-за чего. — Должно быть на них что-то снизошло. Не просто же так они поняли, что вы хотите узнать. В этой жизни совпадений не бывает. Случайно ничто не происходит.

— А жизнь и есть одна длинная цепь случайностей, — резко возразила Рэчел и тут же пожалела о своей несдержанности. — Если бы моя мать не встретилась с вами, то не подпала бы под ваше влияние, а я не осталась бы нищенкой.

— Да. — Он протянул руку и коснулся ее коротко подстриженных волос. Жест получился пугающе интимным, и Рэчел замерла от неожиданности. — Но матери у вас все равно бы не было, разве не так?

Дверь за ним давно закрылась, а она так и стояла в непонятном оцепенении.

Глава 2

Они собрались тайно, Старейшины с торжественными лицами и благородными манерами. Все, и мужчины, и женщины, сидели со скрещенными ногами на дощатом полу, подняв руки ладонями к небу в ожидании ниспосланного свыше озарения. Даже чужак, тот, кто никогда не будет принадлежать к их избранному кругу, сидел в почтительном молчании.

Увидеть их смог бы, пожалуй, любой, кто приложил бы достаточно стараний. Увидеть, но не услышать. Старейшины встречались часто — обсудить финансовое состояние «Фонда Бытия», поговорить о будущем, судьба коего столь неопределенна, и чудесных переменах, привнесенных в их жизнь Люком Барделом.

Так было и сейчас. Альфред Уотерстоун взглянул на сидящего с ним рядом Старейшину, тяжелое, с отвисшим подбородком лицо которого выражало спокойствие и решимость.

— Так как мы устроим смерть Люка?

И чужак вежливо поднял руку.

«Что ж, первый раунд он выиграл, — подумала Рэчел, устремив взгляд на деревянную дверь. — Но это еще ничего не значит». Если б она так легко пасовала перед трудностями, то вообще не приехала бы в Санта-Долорес. Есть вещи, которые нельзя оставить просто так, и временным неудачам не ослабить ее решимости. Она готова к ним. Кроме того, среди этих счастливых, улыбающихся людей у нее есть союзник.

Люк был прав — замки здесь отсутствовали. Она просунула под дверную ручку ножку стула, закрыла оконные ставни и начала раздеваться. Собственно говоря, если рассмотреть ситуацию объективно, то это можно даже не считать поражением. В отличие от других, она не поддалась гипнотическим чарам «учителя». Ей даже не пришлось бороться с искушением, потому что никакого искушения не возникло. Она встретилась с врагом лицом к лицу и уцелела. Это само по себе уже победа.

Ванная оказалась маленькой, рассчитанной исключительно на использование по прямому назначению, без всего того, что могло считаться излишеством: душевая, туалет и маленькая раковина. Но горячей воды было вдоволь, и она позволила себе подольше понежиться под упругими струями, смывавшими грозящее завладеть ею раздражение. Рэчел вовсе не спешила избавиться от питающих решимость напряжения и гнева, но сейчас ей в первую очередь требовались спокойствие и выдержка. Люк Бардел и «Фонд Бытия» — грозные враги, и в борьбе с ними следовало использовать любое преимущество.

Ситцевая пастельная пижама за время ее вылазки успела исчезнуть. Интересно, кто ее унес? В любом случае мятный оттенок никогда не был ее цветом, и она с некоторым даже вызовом натянула джинсы и майку и пригладила ладонью короткие волосы. Зеркал в поселке не держали, по-видимому, чтобы не поощрять тщеславие, но Рэчел и без зеркала точно знала, как выглядит. Одежда большего, чем нужно, размера висит мешком на худом теле, лицо бледное, без следа косметики, глаза смотрят на мир с сомнением и подозрением. Ничего такого, что могло пробудить интерес или желание в ком-то, кроме разве что уж самого отчаявшегося или какого-нибудь извращенца.

В этом мире грез она чужая. Впрочем, само по себе это не ново. На белом свете не осталось больше места, которое она могла бы назвать домом. С раннего детства Рэчел чувствовала себя кем-то вроде гостьи в разных квартирах и городских домах матери; немногим лучше были и школы-интернаты, где ей доводилось учиться. Она не обладала даром заводить друзей, боясь довериться постороннему, а без доверия какая дружба? Из-за этого и в других семьях не гостила. После окончания колледжа жила в разных квартирах, одна безличнее другой, и в конце концов очутилась в просторных и пустых апартаментах где-то в районе Восточных семидесятых на Манхэттене.

Около года назад ей показалось, что все может измениться. Полученная в Гарварде степень магистра управления обеспечила ряд престижных управленческих должностей, на которых она продемонстрировала эффективность, компетентность и завидное хладнокровие. Уволившись со своей последней работы с довольно солидными накоплениями, пополнившими ее трастовый фонд, Рэчел, редко позволявшая себе какие-либо капризы, выкинула настоящий фокус: собрала в сумку самое необходимое и выложила баснословную сумму за авиабилет на ближайший рейс до Испании.

Зачем, почему, она и сама не знала, ведь Испания никогда ее особенно не интересовала. Но она прилетела в знойный солнечный день, взяла напрокат машину, села за руль и катила, катила до тех пор, пока не устала настолько, что уже не могла держать руль, и тогда остановилась в крошечной деревушке на краю маленького полуострова. Нашла сдающийся внаем дом и жила там, спрятавшись от мира и своей матери, целых три долгих чудесных месяца — нежилась под жарким солнышком, ела свежие фрукты, хлеб и сыр, выжаривая накопившиеся за годы страх и злость, и в какой-то момент подошла к опасной черте, почувствовав себя счастливой.

Дом в Андалусии принадлежал одной старушке и был выставлен на продажу. И Рэчел вернулась домой на крыльях надежды. Она помирится с матерью, продаст часть акций, купит домик в Испании, соберет нехитрые пожитки и переедет в свой первый настоящий дом, к своим первым настоящим друзьям.

Но мать уже променяла Нью-Йорк на монашеское уединение Санта-Долорес, отказавшись от всякого общения со своим единственным ребенком. И не без причины. С трастового фонда, учрежденного третьим мужем Стеллы, было снято все, к чему она, как доверенное лицо, имела доступ. Кондоминиум на Парк-авеню с целым состоянием в произведениях искусства и антикварной мебели оказался проданным, и даже немногие ценные вещицы, подаренные ею в разные времена дочери, исчезли из квартиры Рэчел.

Питаемая вполне понятной злостью, она в течение нескольких месяцев пыталась поправить финансовые дела, одновременно занимаясь поисками очередной высокооплачиваемой работы и обдумывая план мести легкомысленной и невнимательной матери.

Все изменил однажды вечером поздний звонок из Санта-Долорес. Те слова, тот голос до сих пор звучали у нее в ушах, даже когда ей не хотелось их слышать.

— Ваша мама отправилась в свой последний путь, — пробормотала женщина, назвавшая себя Кэтрин. — Благословенна будь, дитя мое.

Рэчел бросила трубку и еще долго стояла посредине комнаты в пустой квартире, даже не пытаясь унять внезапную дрожь.

— Благословенна… как же, — сказала она вслух. И расплакалась.

Тогда она в последний раз дала волю слезам. Рэчел плакала так редко, что помнила каждый такой случай. В тот раз она оплакивала свою последнюю, невосполнимую потерю. К тому времени, когда ей стало известно о том, как именно распорядилась мать своим весьма значительным состоянием, в том числе и средствами уже изрядно обмелевшего трастового фонда, испепеляющая ярость напрочь высушила слезы.

Эта ярость поддерживала ее до сих пор. Но любым эмоциям требуется топливо, а она забыла, когда ела в последний раз. Было около шести — время обеда, и Рэчел чувствовала такую слабость, что готова была съесть даже жареную крысу. Да вот только последователи Люка Бардела все сплошь вегетарианцы. Через пару дней и жареная крыса покажется деликатесом.

Неожиданно в дверь тихонько постучали. Рэчел убрала стул в полной уверенности, что враг удостоил ее повторным визитом, но стоявшая на пороге женщина не внушала ни тревоги, ни опасения — в отличие от Люка Бардела.

Женщина была, казалось, воплощением ее тайного идеала матери. Пухленькая, седовласая, с добрыми глазами и мягким, приветливым выражением уже отмеченного морщинами лица, она излучала тепло и заботу. В общем, была одной из тех, кому Рэчел не доверяла уже чисто автоматически.

Но гнев, похоже, забрал у нее слишком много энергии. Глядя на милую старушку, она ощутила предательскую, сентиментальную тоску.

— Я — Кэтрин Биддл, — представилась старая леди мягким, ласковым голосом. — Мы разговаривали в ту ночь, когда умерла ваша мать. Моя дорогая, мне очень жаль, что я не смогла утешить вас в то печальное время.

Рэчел попыталась ввернуть что-нибудь резкое, язвительное, но ее стараниям не хватило усердия.

— Я тогда была не в том настроении, чтобы принимать слова утешения, — ответила она.

— Как и сейчас, верно? — мудро заметила Кэтрин. — Ну, ничего, моя дорогая. Всему свое время. Надеюсь, вы составите мне компанию за обедом.

— Здесь? — с сомнением спросила Рэчел.

— А куда еще нам идти? Все ответы, которые мы ищем, здесь, среди Народа Люка. У нас тут общие трапезы. Санта-Долорес — коммуна в полном, чистейшем смысле этого слова. И если вы согласитесь присоединиться к нам за столом, мы будем очень рады.

— Все едят вместе? — настороженно поинтересовалась Рэчел. Даже понимая, что таинственный союзник тоже будет там, перспектива встретиться со всеми членами «Фонда Бытия» — и в особенности с их духовным лидером — вовсе ее не радовала.

— Все. От новичков до самого Люка.

— Я не отношусь к его последователям, — резко возразила Рэчел.

— Ну, разумеется, нет, дорогая, — миролюбиво отозвалась Кэтрин. — Я вовсе не это имела в виду. Но вы приехали узнать, как мы живем, не так ли? Посмотреть, как щедрое пожертвование вашей матери помогает другим, менее удачливым? Ведь вы приехали с открытой душой и желанием приобщиться к тому миру покоя и гармонии, предложить который может лишь путь Люка?

Уже от одной этой мысли ее охватил ужас. Но Кэтрин Биддл выглядела такой искренней и милой, что высказать напрямик свое мнение по этому поводу не повернулся язык.

— Я приехала узнавать новое, — отозвалась она совершенно искренне. Да, она узнает все, что сможет. И, конечно, использует обретенные знания, чтобы отобрать у «Фонда» деньги ее матери, а заодно и все прочее, что подвернется под руку. И, если повезет, отправить Люка Бардела туда, где ему самое место, — в ад.

— Ну, разумеется, — одобрительно закивала Кэтрин. — Вы и узнаете. И все Старейшины будут рады вам помочь.

— Я не хочу иметь дело со Старейшинами, — сказала Рэчел, выходя за Кэтрин в коридор. — Стараюсь проводить поменьше времени со старикашками в костюмах.

— Старейшины — не совсем точный термин для наших предводителей. Большинство из них действительно почтенного возраста, но далеко не все мужчины, — с улыбкой пояснила Кэтрин. — Старейшины одеваются так же, как и все здесь. Чем кто занимается, можно понять по цвету одежды. Новички носят зеленое. Старейшины — серое.

Туника и свободные брюки Кэтрин были светло-серого цвета.

— О…

— Не надо нас бояться, Рэчел, — продолжала Кэтрин мягким, ласковым голосом. — Старейшины, как все здесь, используют свой жизненный опыт и знания во благо человечеству. Нам действительно хотелось бы показать вам, как мы живем.

Циничный ответ, уже вертевшийся на языке, почему-то там и остался. Рэчел сумела устоять перед гипнотическими приемами Люка Бардела, но Кэтрин с ее мягким, чисто женским подходом представляла потенциально большую опасность.

И Рэчел пошла на компромисс.

— Полагаю, все это будет очень интересно, — осторожно сказала она.

По пути Рэчел не обращала внимания на простоту, если не сказать скудость, окружающей обстановки. Кэтрин остановилась перед прочной дверью и взглянула на гостью. Убранные в небрежный узел на затылке седые волосы растрепались.

— Вы нам не доверяете, — бодро возвестила она. — Я вас не виню, моя дорогая. В вашем возрасте я была такой же ранимой, так же во всем сомневалась. Но мы завоюем ваше доверие. Я знаю, так и будет. — Кэтрин взяла Рэчел под локоть, обнаружив при этом неожиданную силу, и распахнула дверь. — Добро пожаловать.

Выбор в пользу Кэтрин оказался правильным, подумал Люк, наблюдая за двумя женщинами. К Кэтрин тянутся все — за теплом, заботой, вниманием, — и молодая женщина, видевшая в своей жизни мало материнской ласки, будет легкой добычей. Тем более что мотивы Кэтрин чисты. Она руководствуется естественным женским инстинктом, и вот результат — рот гостьи уже не кривится в циничной усмешке.

Будет ли и ему так же легко с ней? Сможет ли он стать в ее сознании фигурой, замещающей мать? Любопытно. В общении с паствой ему удавались самые разные роли — отца, матери, ребенка, любовника, — и, что важно, при сохранении эмоциональной дистанции. Он мог бы даже заключить пари с Кальвином, единственным человеком, знавшим его по-настоящему, на то, сколько потребуется времени, чтобы подчинить себе эту разгневанную цыпочку.

Он завладел ее матерью и забрал ее деньги, и все это с ангельской невинностью святого. То же ждет и Рэчел.

Она еще не увидела его, хотя, похоже, и пыталась найти взглядом. Кэтрин отвела ее за стол Старейшин, и остальные разглядывали гостью с недоверием, таящимся за доброжелательными улыбками. Их желание защитить его граничило порой с патологией. Они понятия не имели, что она уже у него в руках.

Сегодня он сидел среди кающихся, и белый цвет его туники почти сливался с бледно-желтым цветом их одежд. Он всегда садился с паствой, хотя ел мало, и одно уже его присутствие производило мощный стимулирующий эффект. Кающиеся чуть ли не дрожали от радостного возбуждения, не замечая, что все его внимание сосредоточено на упрямой гостье.

— Обрету ли я когда-нибудь истинное понимание, Люк? — Мелисса Андервуд, тощая, сексуально озабоченная блондинка, придвинулась ближе. Весь последний год она пыталась употребить свою устрашающую сексуальную энергию на поиски некоего подобия успокоения, и Люк благожелательно улыбнулся ей. Он был не из тех, кто тратит энергию на нечто столь эфемерное, как совесть, но если ему еще раз придется предстать перед судьей в этом мире или в следующем, Мелисса будет очком в его пользу. Здесь не было безумной гонки за наслаждениями, и ей не грозили тут ни смерть, ни болезни. В Санта-Долорес она жила в тихом, раздумчивом созерцании, оплаченном из щедрой суммы, полученной при разводе.

Бобби Рей Шатни — еще одно такое очко. Он сидел в конце стола, скрестив ноги и уставившись на свои руки. Мало кто знал, что Бобби Рей в нежном тринадцатилетнем возрасте убил всю свою семью, трех соседей, почтальона и кокер-спаниеля. Ясный, невинный взгляд младенца, чистота помыслов и полная гарантия от безумных приступов ярости — при условии изоляции от общества, слишком многого требовавшего от несчастного парня.

Он поднял глаза, поймал задумчивый взгляд Люка и улыбнулся из своего навеянного лекарствами блаженства. Кроме того, напичканный транквилизаторами, Бобби физически не смог бы творить зло.

Все изменится, когда Люк уйдет. Когда все это рухнет и у него не будет иного выбора, кроме как уносить ноги. Бобби Рей и несколько других потерянных душ вроде него зададут перцу простодушным обитателям Санта-Долорес. А умиротворить их будет некому. Некому будет контролировать их с помощью детской веры в мессию и спасение.

Люк Бардел знал, что такое убивать. Не проходило дня, чтобы он не пережил заново то ощущение, что испытывает убийца, когда вонзает нож в человеческую плоть. Насыщенный, черный цвет артериальной крови… Хрип смерти, что приходит с ошеломляющей быстротой… Ее запах…

Говорят, с каждым разом становится легче. Чем больше ты убиваешь, тем больше хочется повторять это действо. Снова и снова. Со временем это можно даже полюбить. Войти во вкус.

Так это или нет, Люк выяснять не хотел. Он предпочитал жить со своими ночными кошмарами, не дающими покоя воспоминаниями. Таково его бремя, его епитимья, и люди признавали это без слов, тем самым укрепляя его власть над ними.

Но прежде чем уйти, придется принять какие-то меры в отношении Бобби Рея и некоторых других.

Рэчел сидела между Кэтрин и Альфредом Уотерстоуном, людьми прекрасного воспитания и большого обаяния. Уроженка Филадельфии, Кэтрин принадлежала к одной из известнейших в стране семей. Последняя в роду безобидных дилетантов, чье воспитание и происхождение внушало благоговейный трепет большинству его последователей-нуворишей, она держалась с аристократической доброжелательностью. У Альфреда, представительного мужчины почтенного возраста, консервативные манеры врача, специалиста по раковым болезням, сочетались с проницательным умом финансового мага.

Обаяние Кэтрин действовало безотказно, и Рэчел уже почти начала улыбаться. Люк подозревал, что улыбка преобразит это бледное, хмурое лицо не встретившей счастья женщины, но не был уверен, что захочет увидеть, насколько сильно. Вызов — это одно. Слабость — совсем другое. Не то чтобы он многое считал слабостью. Хороший бифштекс, быть может. Ласковая пышечка, которая не задает вопросов и ничего не требует. И это даже не слабости, а так, послабления, которые он позволял себе время от времени. Когда никто не видит.

Она повернулась в его сторону, но Люк уже отвел взгляд, ведомый тем сверхъестественным инстинктом, который не раз и не два спасал ему жизнь. Он благожелательно улыбнулся Бобби Рею, мысленно выверяя дозу, которая потребуется, чтобы удержать парня в рамках. Может, простая передозировка, когда придет время. Так сказать, убийство с отсрочкой. Он мог бы сделать это, если потребуется.

Срок истекал, и Люк прекрасно это понимал. Стелла Коннери была первой ласточкой, а он всегда обращал внимание на такого рода указания и предзнаменования.

Приезд ее дочери — это начало конца. Конца тихой, приятной, беззаботной жизни. Всему свое время.

Старейшинам это не понравится. Он не настолько глуп, чтобы недооценивать их — по крайней мере, Альфред наверняка заметил его беспокойство. Они начнут строить планы на все случаи жизни: как спасти «Фонд», как сделать так, чтобы денежки и дальше текли непрерывным потоком, как сохранить веру без харизматичного мессии.

Интересно, что они приготовили для него.

Зло было здесь повсюду, зло витало в этой большой, тихой комнате, заполненной кроткими, пассивными людьми. Зло — старый враг, вечный спутник.

Возможно, пришло время познакомить с его алчной хваткой и гостью, эту испорченную, сердитую Рэчел Коннери.

Джорджия Реджинальд закрыла глаза, улыбнулась и тихо соскользнула ближе к смерти. Ожидание оказалось таким долгим — с тех пор, как ей впервые поставили диагноз: особенно опасная форма рака. Благодарение Богу, она успела раньше. Люк указал ей путь, и когда врачи хосписа сделали свое страшное открытие, Джорджия встретила новость почти с радостью.

Болей у нее никогда не было, и она знала, что должна благодарить за это свою вновь обретенную веру. Ей бы и в голову не пришло, что рак способен поразить и так быстро распространиться по ее с виду здоровому шестидесятилетнему телу. В конце концов, в их семье ни с одной, ни с другой стороны не было случаев заболевания раком, и она всегда гордилась тем, что так хорошо заботится о своем здоровье.

Увы, судьба-злодейка преподнесла неприятный сюрприз, о чем и предупреждали Люк и его последователи. Рак нагрянул внезапно, без предупреждения, как бывало и со многими ее друзьями. Они делали все возможное, испробовали все возможные лечения — оперативное вмешательство, облучение, химиотерапию, — ничто не помогло. Потеряв силы, она уже была готова уйти, но прежде хотела увидеть Люка — в последний раз.

За ним уже послали. Ей бы только продержаться еще чуть-чуть, увидеть его, представить, что она снова молода. Что эти глаза смотрят только на нее.

Ей хотелось самой сказать ему про деньги. Старейшины, разумеется, знали. Прежде всего Альфред, занимавшийся ее делами. Он помог все устроить, но она знала, что Люк не обращает внимания на финансовые аспекты деятельности «Фонда». Его мысли и душа обращены к более высоким материям — вот почему ему не обойтись без Старейшин. Они нужны, чтобы вести бизнес.

Ее деньги помогут решить многие проблемы, и это безмерно радовало Джорджию.

Услышав скрип, она собралась с последними силами, чтобы открыть глаза. Люк стоял рядом с кроватью. Лицо его почти полностью скрывали длинные волосы, и ей захотелось протянуть руку и погладить их, хотя прикасаться к учителю не позволялось никому. Но ведь сейчас он может ей это разрешить?

Она попыталась поднять руку, но не смогла — недостало сил. В комнате был кто-то еще — она не могла как следует сфокусировать взгляд, да это уже и не имело значения. Сейчас ее не интересовал никто, кроме Люка.

Она открыла рот, чтобы заговорить, но не сумела произнести ни звука. Теплая ладонь Люка коснулась ледяной кожи — увы, слишком поздно, чтобы ее согреть.

— Пора, Джорджия, — произнес он своим глубоким бархатным голосом, отозвавшимся в ее душе волной угасающего томления. Он держал ее за руку, когда кто-то в бледно-голубой униформе медицинского персонала подошел ближе и наклонился. Холодная игла вошла в вену, вливая в ее кровь смерть.

Она широко раскрыла глаза, отыскивая Люка. Но увидела только пустоту.

Глава 3

Кальвину Ли было пятьдесят семь лет, но его часто принимали за ребенка. И не только из-за роста — при своих четырех футах девяти дюймах он не дотягивал до «просто невысокого мужчины», хотя и совсем чуть-чуть. Моложавое лицо усиливало впечатление нестареющей невинности, как и высокий голос и обманчиво приятные манеры. С течением лет он научился обращать эти физические недостатки к собственной выгоде.

Чикагский Саут-сайд не самое лучшее место для ребенка. В его роду смешалось столько всего разного, что определить, чьей же крови больше, было почти невозможно. А это означало, разумеется, что его ненавидели все. Ненавидели за то, что он белый, черный, латиноамериканец, азиат и еврей. Ненавидели за маленький рост и за непохожесть.

Просто чудо, что Кальвин еще остался жив после регулярных, жестоких избиений, бывших частью как домашней, так и уличной жизни. Но он выжил. И только к пятидесяти годам, когда отбывал срок за подделку чеков, понял, почему.

Кальвин обрел покой, когда встретил Люка Бардела. Он пришел в этот мир, продрался через все тяготы и испытания, чтобы стать помощником Люка. Только этого он и просил от жизни: дать цель. Дело. И Люк Бардел стал для него и целью, и делом.

Нет, он, конечно же, не питал никаких иллюзий в отношении человека, за которым последовал из тюрьмы, чтобы с головой окунуться в самое грандиозное мошенничество, какое только можно представить. Он знал Люка лучше, чем кто-либо. Он был посвящен в его тайны, желания, планы; он знал то, о чем другие последователи «духовного светоча» даже не догадывались. Знал, где лежат деньги, какова его доля и какова доля Люка. И досконально знал схему побега.

Люка он понимал даже лучше, чем сам Люк. Понимал, что его сила, его способность притягивать людей, манипулировать ими есть нечто большее, чем просто дар мошенника-виртуоза. Талант Люка распространялся в сферы настолько странные, настолько далекие, что Кальвин даже не пытался в них проникнуть. Он просто чувствовал это сердцем.

Чувствовал то, существование чего не признавал сам Люк.

Кальвин с самого начала предсказывал, что от Стеллы Коннери стоит ждать беды, и не по-христиански обрадовался ее смерти. Но потом обнаружилось, что все не так просто. Ее дочь представляла куда большую угрозу.

Угрозу, которую требовалось нейтрализовать.

Теперь она была здесь, и он видел, как Люк наблюдает за ней. Кальвин всегда гордился тем, что понимает Люка лучше, чем кто-либо другой, что он практически читает его мысли. Люк возжелал девчонку. Несмотря на опасность, которую она представляет всему, над чем они трудились, — а быть может, именно по этой причине, — он возжелал Рэчел Коннери.

И Кальвин вознамерился устроить так, чтобы Люк ее не получил.

Его не мучили вопросы жизни и смерти. Он не терзался угрызениями совести и просто делал, что нужно. Делал раньше и собирался сделать теперь.

Пока Люк не совершил ошибку, которая может стоить им слишком дорого.

Если учесть, что к концу обеда ее уже воротило от предложенной «Фондом» еды, что беспокойство, раздражение и негодование никуда не делись, могло показаться странным, что она так хорошо уснула на своей узкой кровати. Возможно, сыграл свою роль тот факт, что ей удалось избежать еще одной стычки с предводителем этого странного сообщества.

Хотя, надо признать, не такие уж они все и странные. Альфред Уотерстоун не слишком отличался от тех богатых мужчин, за которыми побывала замужем ее мать, разве что был подобрее. А Кэтрин оказалась женщиной исключительно доброжелательной, готовой помочь и к тому же по-матерински ласковой, искренней, душевной. Человека, выросшего на фоне эмоционально пустынного пейзажа, ее неподдельная теплота даже немного настораживала.

Другие Старейшины тоже представляли собой привычные и знакомые типы — порядочные, солидные, несколько консервативные мужчины и женщины, которые, казалось, чувствовали бы себя уютнее в зале заседаний, чем за столом с тарелками чечевицы и сои. С такими людьми она работала в Нью-Йорке, такие люди даже в своих самых великих душевных порывах обычно озабочены конечным результатом. Что они здесь делают, почему облачились в одинаковые ситцевые хламиды и смотрят в рот харизматичному жулику? Этого она не понимала.

Потому что, как ни крути, Люк Бардел был самым настоящим жуликом. Может, всех остальных и ослепила его неземная аура святости, но Рэчел — не все. Она явилась за головой Люка, и никто не мог заставить ее воспринимать его иначе, как воплощенное зло.

Все до единого в той огромной комнате показались ей в равной степени преданными своему лидеру, от Старейшин до весьма странного вида мужчины, приятеля Люка, Кальвина. Если ее тайный сторонник и присутствовал здесь, выделить его из общей массы она бы не рискнула.

Рэчел не помнила, что ей снилось, но само по себе это ничего не значило. Она не относилась к числу тех, кто обращает большое внимание на сны, может быть, потому, что если после них и оставалось что-то, то главным образом ощущение тревоги и беспокойства. Судя по тому, как закрутились вокруг нее простыни, прошлая ночь не стала исключением. И неудивительно. Здесь витала смерть. Она чувствовала ее в сухом воздухе, чувствовала влажной от пота кожей.

Для нее был приготовлен новый хлопчатобумажный комплект, на этот раз бледно-голубого цвета, который шел ей чуть больше, чем тот зеленый, что предлагали раньше. Но Рэчел все равно пренебрегла им, а когда вышла из душа — в джинсах и свободной ситцевой рубашке, — он уже исчез с изножья кровати. Дверь была чуть приоткрыта — очевидно, стул, который она сунула под ручку, роль щеколды выполнял плохо.

В коридоре никого не было. Организм настоятельно требовал кофеина, и она продала бы душу дьяволу за чашку кофе, черного и крепкого. Интересно, счел бы Люк Бардел такую цену слишком высокой?

Шанс получить ответ представился незамедлительно.

— Ищете завтрак?

Ни в самом вопросе, ни в мягком тоне голоса не было ничего зловещего. Не понравилось лишь то, как он совершенно неожиданно материализовался в пустом коридоре, но ради возможности получить кофе можно и полюбезничать.

Рэчел остановилась, старательно сохраняя нейтральное выражение лица.

— Полагаю, надеяться на кофе — это чересчур? — спросила она. — Или у вас здесь кофеин разрешен?

— Мы пьем зерновой напиток, вполне бодрящий.

— Мне бы следовало догадаться, — с недовольной ноткой заметила она. — Вам известно, что, когда люди лишены кофеина, они становятся раздражительными и неприятными?

— Какая знаменательная для вас перемена, — пробормотал он, не моргнув.

— И у них ужасно болит голова, — добавила Рэчел.

— Если у вас заболит, дайте знать, и мы вас исцелим.

От одной этой мысли ей стало не по себе.

— Нет, благодарю. Я сама могу о себе позаботиться.

— Но разве не лучше принимать помощь от других?

— Не особенно, — отозвалась Рэчел.

Он остановился на вполне почтительном расстоянии. Люк Бардел был не из тех, кто напирает на собеседника, используя физическое устрашение как инструмент влияния. Ему это не требовалось. Он стоял в нескольких шагах от нее в пустом коридоре и выглядел вполне безобидным, спокойным и почти бесплотным.

— Ах, Рэчел, вы так многому можете у нас научиться. Я рад, что вы не стали откладывать этот визит в долгий ящик.

— Научиться у вас?

— А разве не для этого вы здесь? Чтобы узнать все, что можно, о «Фонде Бытия»? Вы ведь хотите изучить наш уклад, нашу философию, какое-то время следовать нашим доктринам. Или нет?

Ни о чем подобном Рэчел и не думала, но, раз уж он настолько ослеплен собственной значимостью, разубеждать его она не собиралась.

— Разумеется.

— Я прекрасно понимаю, что ваша единственная цель — уничтожить нас, — продолжал Люк тем же спокойным голосом, прислонившись к оштукатуренной стене. — И Кэтрин, и Старейшины полностью готовы пойти на такой риск.

— Я не хочу никого уничтожать! — запротестовала она, глядя на того, чьего краха желала всем сердцем.

— Тогда зачем вы здесь? — Простой вопрос не требовал иного ответа, как только лжи.

Рэчел умела лгать, когда ситуация того требовала, и могла быть очень убедительной.

— Вы же сами пригласили меня.

— И мы не боимся ничего, что вы можете обнаружить. Оставайтесь с нами, Рэчел, учитесь у нас. А если найдете какое-то доказательство, какое-то свидетельство прегрешения или зла, тогда мы будем учиться у вас.

Чудное заявление, простое, но и искусное, рассчитанное на то, что она устыдится своих намерений и виновато опустит глаза. Какая жалость, что эта заготовка не произвела ни малейшего впечатления на такую бунтарку, как дочка Стеллы Коннери, подумала Рэчел. Какая жалость, что эти слова прозвучали из уст убийцы. Вот о чем ей не следует забывать ни в коем случае.

Она изобразила убедительную улыбку.

— Да, я здесь для этого.

— И с чего вы хотите начать?

— С кофе.

Его улыбка ей не понравилась. Как не нравилось то, что он высокий, что у него мягкий голос и пронизывающий взгляд. А больше всего не нравилось то, что он никак не пытается запугать ее. Как будто уже знает, что ей все равно не избежать того загадочного непреодолимого влияния, которое он имеет на всех собравшихся здесь.

Рэчел не верила в сделки с дьяволом. И даже в зло не очень-то верила. Но если дьявол существует, значит, Люк Бардел сговорился с ним и вовсю пользуется результатами сделки.

Он оттолкнулся от стены, но она осталась стоять на месте.

— При правильном питании вам не понадобятся искусственные стимуляторы, — сказал он и протянул к ней руку. Как охотник, пытающийся приручить дикого зверя. — Идемте. Мы хорошенько вас покормим и начнем ваше обучение.

У него были красивые руки. Длинные, изящные пальцы, узкие запястья, сильные на вид, с голубыми прожилками вен. Вокруг каждого запястья татуировка — грубые, чернильно-синие браслеты из шипов, словно венец мученика.

Ни за что на свете она не прикоснется к этим красивым рукам.

— Обучение? — переспросила она, делая шаг в сторону.

— Занятия начинаются на закате. Здесь, на юго-востоке, время тихое и спокойное. Думаю, вы найдете его способствующим медитации. Где бы вы хотели работать?

— Работать? — снова переспросила она. Как попугай. Он повернулся и зашагал по коридору, ожидая, что она последует за ним. Она так и сделала, держась на безопасном расстоянии.

— В «Фонде Бытия» все работают, — заверил Люк. — Вы можете выбрать то, что вам по душе: физический, или умственный труд, или же сочетание того и другого. Вы можете чистить туалеты, работать на кухне или помогать в саду.

— Я не большая поклонница физического труда. — Получилось так, как она и хотела, — без особенного энтузиазма. — Как насчет кабинетной работы? Это то, чему я училась.

— Ах, Рэчел, ваша милая вера так трогательна, — отозвался он. — Но не думаю, что это хороший вариант. Не уверен, что хочу, чтобы вы рылись в документах «Фонда». — Он остановился перед дверью в столовую.

— Боитесь, что я доберусь до ваших грязных тайн?

Он принял ее колкость со слабой, раздражающе спокойной улыбкой.

— Какие тайны? То, что я бывший преступник, который убил человека в драке? Что отсидел срок в тюрьме и вполне мог бы снова оказаться там или погибнуть в очередной драке, если б не озарение, ниспосланное мне свыше? Нет, Рэчел. О моем прошлом известно всем. Отношения в нашей группе основаны на полном доверии. Но у меня есть основания полагать, что вы можете занести в наш компьютер какой-то компрометирующий нас материал.

— Такая мысль не приходила мне в голову, — сказала Рэчел, не погрешив против истины. Она ничуть не сомневалась, что сумеет своими силами вывести на чистую воду и «Фонд Бытия», и его основателя, а фабрикация фальшивых доказательств создала бы лишние осложнения.

Доказательство было здесь, доказательство чудовищного зла. Она просто знала это. Если они на самом деле убили Стеллу, значит, могли убить и других. Других богатых, глупых дамочек, из которых лестью и соблазном выманили деньги. И она не успокоится, пока не найдет это доказательство, которым в виде анонимного письма помахали у нее перед носом, как морковкой перед упрямым ослом.

— Вам нужно быть хитрее и изобретательнее, если собираетесь вступить в борьбу с дьяволом, — пробормотал Люк.

— Значит, я уже вступила в эту борьбу? А вы и есть дьявол?

Он посмотрел на нее задумчиво и отстраненно, а соблазнительно очерченные губы дрогнули в насмешливой улыбке.

— Сие ведомо лишь Богу, Рэчел.

Наверно, ему следовало бы испытать разочарование. Ее мысли по большей части читались как открытая книга, а он ведь он жаждал схватки. Впрочем, она не побоялась выказать ненависть — хоть какое-то разнообразие. Ему смертельно надоели люди, неизменно глядящие на него с немым обожанием. Только Кальвин и осмеливается противоречить, хотя и делает это с глазу на глаз. Все остальные готовы отдать жизнь за одну лишь его улыбку. По крайней мере так они говорят.

А вот Рэчел Коннери, вероятно, готова отдать жизнь за то, чтобы заполучить его голову на блюде. Ни того, ни другого не случится — ей не придется платить столь высокую цену, но и приз ей не светит. Он пока еще не принял решения насчет того, как поступит с ней в конце. Соблазн и разочарование — неплохой вариант для любителя извращенных удовольствий.

Она все еще отказывалась носить их форменную одежду, но это ненадолго. Жаль только, что тогда он не увидит ее длинных ног и хорошенькой попки в джинсах, слишком свободных на его вкус. Но можно утешить себя тем аргументом, что это тело под мягкой туникой будет принадлежать ему, если и когда он того пожелает.

Люк знал, куда отправить ее для начала, хотя Кэтрин высказалась против, а Кальвин, когда услышал, с угрюмым неодобрением покачал головой. Она не готова для хосписа — еще одно напоминание о Стелле лишь добавит ей злости, а ему нужно ее деморализовать. Послать в центр медитации драить туалеты? Не годится — унизительный труд не то, чем он намеревался добиться ее послушания.

Нет, у него есть гораздо более приятное место для этой упрямицы, мисс Рэчел Коннери. Он отправит ее в отделение для душевнобольных — пусть посмотрит, что бывает с теми, кто сомневается в могуществе «Фонда Бытия».

Он снова посмотрел на Рэчел, стоявшую перед трапезной. Совсем не в его вкусе. Слишком сердитая, слишком высокомерная, слишком худая и слишком резкая. Но пахло от нее чертовски хорошо. И даже костлявое тело выглядело странным образом привлекательно, пусть обладательница его и смотрела волком, игнорируя правила элементарной вежливости. Интересно, что бы она сделала, если б он прижал ее к стене и просунул руку ей между ног?

Наверное завопила бы в праведном возмущении, подумал он с мрачной усмешкой. Дочь не чета мамаше-нимфоманке с ее болезненной тягой к подонкам. Принцессу Рэчел не привлекают игры с дьяволом. И вряд ли ей так уж нужны деньги Стеллы. У таких, как она, за спиной обычно целые поколения «денежных мешков», так что состояние Стеллы ей ни к чему, а ему очень даже пригодится. Все просто.

Она просто хочет поиметь его. Образно выражаясь, разумеется. Он улыбнулся ей, прибегнув к своей приятнейшей улыбке, от которой таяло большинство его последователей, но Рэчел и бровью не повела. Лицо осталось каменным, глаза продолжали буравить его свирепым взглядом.

— Вы боитесь болезней?

— Я ничего не боюсь, — отрезала она.

— Неужели? Что ж, вы еще молоды, — сказал он таким тоном, словно это все объясняло.

— Полагаю, когда я доживу до вашего преклонного возраста, то поумнею и буду бояться, — раздраженно огрызнулась она.

Раздражение, как костер, важно поддерживать, не давать ему угаснуть. Во-первых, так интереснее, а во-вторых, раздраженный человек более уязвим.

— Почему-то я не могу представить вас в таком возрасте.

— Я узнавала, о Великий Белый Дух, — с сарказмом отозвалась она. — Вам около сорока. Думаете, я не проживу еще десять лет?

— О, полагаю, вы доживете до глубокой старости, если не доведете кого-нибудь до смертоубийства своей язвительностью. Но вы всегда будете сердитым ребенком, испорченным и капризным. — Он терпеливо ждал ее реакции на этот выпад.

Но ожидания не оправдалось. Она не побледнела от злости и возмущения, напротив, его реплика, казалось, позабавила ее.

— Вы так думаете? И что же спасет меня от столь ужасной участи? Пастельные ситцевые пижамы и ваши проповеди?

— Я редко проповедую, — возразил Люк. Он недооценил ее, а такое случалось не часто. Считал испорченной богатой девчонкой, привыкшей, чтобы окружающие исполняли ее капризы. Но, похоже, не все так просто. Что еще говорила о ней Стелла? Он не помнил, а такого рода подробности слишком важны, чтобы их упускать. — Начните хотя бы с того, что откройте сознание миру.

Ему удалось придвинуться к ней ближе, причем Рэчел этого не заметила. Для того, кто так решительно настроен на конфронтацию, она была поразительно пуглива.

— Открыть сознание? — эхом отозвалась Рэчел. — Полагаю, можно попробовать. — «Какая надменная у нее улыбка». — Все когда-нибудь бывает в первый раз.

Ну уж на эту удочку он не попадется.

— В том числе и зерновой напиток на завтрак, и тяжелый ежедневный труд, — сказал Люк, распахивая двери в трапезную. — Думаю, вам стоит начать с восточного крыла, будете помогать ухаживать за больными. Там вы почувствуете себя как дома.

— Звучит прелестно.

— Оставляю вас в умелых руках Кальвина. Он лучше меня знает, что там и как, и введет вас в курс дела. А по пути можете даже попробовать вытянуть из него все страшные тайны, что скрыты за этим блестящим экстерьером.

Она взглянула на Кальвина, спокойно ожидающего у стола, и Люк невольно восхитился ее самообладанием — даже глазом не моргнула.

— А что там, в восточном крыле? Неверующие?

Он одарил ее своей самой лучезарной улыбкой.

— Нет. Душевнобольные.

Кальвин решил все для себя в тот день, когда впервые увидел Люка Бардела. Он не любил вспоминать то время — черная была полоса для них обоих. Вспоминать страх и боль — пустая трата времени. Тем более что теперь все шло так хорошо.

Но опасность оставалась. Опасность всегда таилась где-то рядом, уж Люку-то стоило об этом помнить, но когда тебе со всех сторон твердят, что ты непогрешим, ты и сам начинаешь в это верить. Кальвин видел свой долг в том, чтобы вернуть босса с небес на землю.

Враги у Люка были. И не только эта заносчивая сучка, возжелавшая наложить лапу на денежки своей мамочки. Да только ничего у нее не выйдет. За все годы знакомства с Люком он не помнил ни одного случая, чтобы тот по доброй воле отказался от того, что заработал, украл или выманил обманом. Правда, никто и не пытался что-то у него отнять.

Рэчел Коннери была далеко не худшей из проблем Люка, но неприятностей могла доставить немало. Стоит лишь перестать обращать внимание на мелкие угрозы, недооценивать их, и будь уверен — рано или поздно потеряешь все.

Этого Кальвин допустить не мог. Он слишком нуждался в Люке. В его даре обманом выкачивать деньги из самых невероятных источников. В его хладнокровном, мудром, трезвом отношение к жизни, которая началась так плохо и так чертовски долго налаживалась. В его любви и дружбе. И чтобы защитить это все, Кальвин был готов пойти на что угодно.

Даже на то, чтобы избавиться от такого неудобства, как Рэчел Коннери. Он делал это раньше и без колебаний сделает снова. Неприятная необходимость. Люк так и не научился мириться с мерзкой стороной реальности, и дело Кальвина оберегать его. Он защищает свое и распознает угрозу, когда видит ее. Уж не утратил ли Люк этой своей способности?

«Да, Рэчел Коннери — угроза», — думал он, ведя ее час спустя через поселок под ярким солнцем Нью-Мехико.

— Давно вы знаете Люка? Как вы с ним познакомились? — спросила она тем наигранно равнодушным голосом, который не обманул его ни на секунду.

Его так и подмывало рассказать все, только чтобы увидеть ее реакцию. Откуда ей, хорошенькой богатой штучке, живущей в своем тихом, уютном мирке, знать о…

— Довольно давно, — ответил он.

— Вы не такой, как другие.

Он взглянул на нее.

— Я здесь не единственный урод. Поживете тут подольше, встретите и не таких чудаков.

Она не бросилась доказывать, что он вовсе не урод, и это придало ей весу в его глазах. Кальвин знал, кто он, и знал, что вежливые, политкорректные ответы ничего не изменят.

— Я имела в виду, что вы не слащавый праведник, как другие, — сказала она. — Все остальные — ну прямо как персонажи старого фильма «Брейди Банч».

— Не знаю, — отозвался Кальвин. — В детстве мне не часто доводилось смотреть телевизор. — Он открыл тяжелую резную дверь реабилитационного центра и зашагал по коридору, зная, что девушка пойдет за ним. — Гретхен — старшая медсестра. Просто делайте то, что она говорит, и все будет в порядке. Только держитесь подальше от Энджел.

— Энджел?

— Большинство пациентов вполне безобидны. Они страдают от разных форм заболевания, и при надлежащем лечении их состояние улучшается. Но Энджел уже ничем не помочь. Она серьезна больна и опасна. Завтра ее увезут отсюда, а до тех пор не приближайтесь к ее палате. Она под замком, так что проблем быть не должно.

— Она действительно опасна?

— И для себя, и для окружающих. — Он посмотрел на Рэчел. Она ловила каждое слово, заглатывая наживку, как голодная рыбешка. — Энджел постоянно твердит про преступный сговор. Думает, что Люк просто всех использует, крадет их деньги, а потом убивает тех, кто ему мешает. Особенно стариков, которым осталось недолго жить. Считает, Люк помогает им отправиться на тот свет. Представляете?

— Представляю, — едва слышно откликнулась Рэчел.

— Она попытается склонить вас на свою сторону. Не слушайте ее. Все это полная чушь. — Он постучал по крепкой двери с высоким зарешеченным окном. — Так ведь, Энджел?

— Иди к черту, — донесся из-за решетки голос Энджел, резкий и ровный.

— Ну, видите, что я имел в виду? — спросил Кальвин. — Разговаривает, как вполне нормальный человек, как мы с вами. Но не верьте ей. — Он повернулся к запертой двери и, повысив голос, добавил: — Я оставляю новую помощницу, Энджел. Ее зовут Рэчел, и если тебе что-то понадобится, она принесет. Только давай без твоих обычных фокусов. Не пытайся пичкать ее всякой ерундой. Ты меня слышишь?

Получив ответ, краткий и непристойный, Кальвин рассмеялся.

— Я вернусь за вами около пяти. У вас занятия с Люком.

— Ух ты, — только и пробормотала Рэчел, взглянув на запертую дверь.

— Даже и не думайте, — предостерег Кальвин. — Она опасна.

— Я не собираюсь подвергать себя опасности, — с апломбом заявила Рэчел.

«Ну конечно», — подумал Кальвин. Он очень надеялся, что сделал все возможное, дабы возбудить ее любопытство. Если Рэчел Коннери будет верна себе, то можно рассчитывать, что Энджел позаботится об остальном. И тогда он сможет более или менее спокойно смотреть Люку в глаза.

Ему нравилось, когда все складывалось ладно.

Рэчел далеко не сразу удалось подобраться к Энджел. Та затаилась, из-за тяжелой запертой двери не до носилось ни звука, и Гретхен, средних дет женщина с длинными волосами и в светло-зеленой пижаме, вначале усадила Рэчел читать одной пациентке, которая почти не слушала, потом отправила сматывать пряжу для другой — та постоянно вывязывала одну и ту же полоску, распускала и начинала заново. И только во второй половине дня у нее появилось несколько свободных минут. Гретхен пошла выпить чашку зеленого чаю — напиток, который вселял в Рэчел ужас.

Коридор, куда выходила дверь палаты Энджел, был пуст. Окошечко оказалось достаточно низко, чтобы Рэчел могла заглянуть туда, и представшее глазам зрелище потрясло ее.

Не было никакой сумасшедшей, сжавшейся в углу, пускающей слюни и бормочущей что-то невнятное. Женщина, которая сидела за столом и что-то писала, выглядела аккуратной, совершенно нормальной и даже симпатичной. Ее густые белокурые волосы волнами лежали на плечах, лицо выглядело решительным.

— Энджел? — прошептала Рэчел.

Женщина подняла голову и воззрилась на дверь. Глаза ее были ясными, спокойными.

— Что вам нужно?

— Я Рэчел. Дочь Стеллы Коннери. Вы знали мою мать, когда она была здесь?

Энджел отложила ручку.

— Я знала Стеллу, — сказала она. — Они убили ее.

Рэчел оцепенела.

— Это вы мне писали? — спросила она.

— Писала вам? Я даже не знаю вас. Я знала вашу мать. Они убили ее. — Если Энджел и была безумна, то на ее речи это никак не сказывалось — разговаривала она спокойно, деловито, вполне рассудительно.

— Но зачем? Она же все равно умирала.

— Так они говорят. Может, у нее на самом деле и не было никакого рака. Может, они ускорили ее уход, чтобы избавить от страданий. Может, именно так они поступали и со всеми остальными.

— Со всеми остальными?

Энджел встала и подошла к двери. Это была высокая, стройная женщина с сильными на вид руками.

— Всеми теми, кто умер здесь. Всеми богатыми людьми, которые приезжают сюда, чтобы следовать указанным Люком путем, но обнаруживают, что у них смертельная болезнь и им уже никто не может помочь. Они умирают. Умирают очень быстро. И оставляют свои деньги «Фонду Бытия».

— Откуда вы знаете?

Энджел горько усмехнулась.

— Почему, как вы думаете, я заперта здесь? Верите, что я действительно ненормальная, как сказал этот уродец Кальвин? Они пытаются заставить меня замолчать. Я слишком многое узнала, но убить меня они не осмеливаются. Пока.

— А разве ваши родители не могут ничего сделать?

— Родители? Мои родители давным-давно умерли. Еще одна ложь Кальвина. Я не знаю, что они для меня приготовили, но завтра, полагаю, мне будет уже все равно. Если только вы не поможете.

— А как я могу помочь вам?

— Выпустите меня отсюда. Дайте мне шанс сбежать от них. Вы не представляете, какое это на самом деле зло. Не знаете, на что они способны. В моем дневнике все доказательства: время, место, имена жертв, — но они ни за что не позволят мне сохранить его. — Она помолчала. — Я могла бы отдать дневник вам. Если со мной что-то случится, по крайней мере, все не останется шито-крыто. Вы ведь сделаете это для меня, да? Сохраните дневник, позаботитесь, чтобы он попал к нужным людям?

Рэчел не колебалась. Кому ей верить: правой руке Люка Бардела или женщине, оказавшейся в трудном положении, которая знает, какое зло притаилось под внешним благолепием «Фонда Бытия»? И все же Энджел отрицает, что написала то страшное письмо. А если это не она, то кому еще известна правда о «Фонде» и преступной побочной деятельности Люка? Сколько человек в этом замешано?

— А кто-нибудь еще знает, что происходит? С кем еще я могу поговорить о своей матери? — настаивала Рэчел.

— Ваша мать была твердой последовательницей Люка. Верила почти до самой смерти. Есть и другие, которые начали что-то подозревать, но нам не дают общаться и при малейшей возможности сажают под замок.

— Наверняка, у нее были здесь друзья?..

— Стеллу интересовало лишь то, что мог дать ей Люк.

«Это похоже на мать, — угрюмо подумала Рэчел. — Вся ее жизнь вертелась вокруг мужчины, с которым она в тот момент спала».

— Выпустите меня, — взмолилась Энджел. — А я назову вам имена людей, которые могут что-то знать о вашей матери.

Устоять было невозможно.

— Хорошо, — согласилась Рэчел.

Энджел не пошевелилась.

— Вам придется открыть дверь, — терпеливо напомнила она. — Я не смогу просунуть дневник под дверь. Вам понадобится ключ.

Рэчел огляделась, не обращая внимания на тревожное покалывание в затылке.

— Я не знаю, где он.

— В столе. Второй ящик снизу и справа. Помогите мне, Рэчел. Ради вашей матери. И помогите тем несчастным, которые уже мертвы.

Ключ был в ящике. Он легко вошел в замок, и, когда Рэчел распахнула дверь, Энджел стояла в нескольких шагах с улыбкой облегчения на лице и дневником в руках.

— Вот видите, — сказала она. — Здесь все ответы.

Рэчел взглянула на раскрытые страницы дневника. Рваные, кривые строчки, скачущие слова, и все — непристойности, складывавшиеся в безумный бред.

Рэчел сделала шаг назад, один малюсенький шажок от надвинувшейся на нее женщины. Но было уже слишком поздно.

— Ну нет, — прошептала Энджел. Лицо ее оставалось пугающе бесстрастным. — Ты ведь одна из них, не так ли? Мне следовало понять. Тебя подослали, чтобы искушать меня. Так не бывать этому. Это он послал тебя. Но он мой! Люк мой! Ты его не получишь!

Рэчел наполовину повернулась, чтобы бежать, когда Энджел врезалась в нее и сбила с ног. Пальцы сомкнулись на горле. Рэчел пыталась оторвать их, но чувствовала, как воздух вытекает из легких. Визгливо крича что-то, Энджел колотила ее головой о пол.

И тогда Рэчел поняла, что умрет.

Глава 4

Старейшины собрались еще раз, и лица их в неровных отсветах костра были мрачны.

— Время истекает, — сказал чужак.

— Какая дерзость, — неодобрительно прошипел Джордж Лэндерс. Он дорожил своей властью, и ему не нравилось, что на их закрытые собрания допущен человек низшего ранга. Но Джордж был трусом. Охотно предоставляя другим рисковать по-крупному, он предпочитал играть с акциями и облигациями.

Альфред поднял руку, и шум постепенно стих.

— Эта женщина опасна, — начал он. — Она всем нам здесь мешает. Вынуждает форсировать события, а излишняя поспешность нам совсем ни к чему. Мы должны действовать с оглядкой, не допуская ошибок. Вот почему от нее необходимо как можно скорее избавиться.

— Я работаю над этим, — сказал чужак, не обращая внимания на Джорджа. — У меня все под контролем.

— Ничего больше ты нам не скажешь? — мягким голосом спросила сидевшая рядом с ним пожилая женщина. Она спала с чужаком и, наверное, знала ответ. Джордж недовольно засопел.

— Чем меньше людей знает, тем лучше. О ней позаботятся. Она будет наказана.

— А Люк? — Джордж сердито сверкнул глазами.

— Всему свое время, Старейшина, — ответил мальчишка с издевательской вежливостью. — Всему свое время.

Было темно. И больно. Что-то теплое сжимало и окутывало ее. Где-то в уголке сознания трепетал огонек, и Рэчел крепко зажмурилась. Открыв глаза, она признала бы боль, а она этого боялась. Боялась, что не справится со всем тем, что на нее навалилось, боялась снова стать уязвимой — после того, как столько лет преодолевала в себя проклятую чувствительность, ранимость.

Она рано узнала, что люди, стоит им только дать волю, не преминут причинить тебе боль. И, открыв эту истину, старалась убедить всех — и себя тоже, — что никогда и никому не позволит обидеть себя.

Но кто-то же это сделал. Горло горело, в голове стучало, тело болело так, словно по нему прошлось стадо слонов. Рэчел не знала, где она и как сюда попала. Знала только, что должна бежать, спасаться.

Ничего не поделаешь, глаза придется открыть. Она разлепила веки. В комнате было темно, от едкого запаха дыма першило больное горло. Она не сразу смогла вспомнить, где находится и что произошло.

Доносящиеся откуда-то издалека слабые звуки флейты послужили первой подсказкой, хотя никогда раньше она этой музыки не слышала. Она в Нью-Мехико. На зачарованной земле, хотя приют затворников в Санта-Долорес отнюдь не очаровал ее.

Мало-помалу Рэчел разобралась, что лежит на полу, на каком-то тонком тюфяке в темной, напоминающей пещеру комнате. Откуда-то издалека лились звуки флейты, в воздухе висел дым. Одежда на ней была другая, свободная и удобная. Даже не глядя, она поняла — Люк наконец-то добился своего, натянув на нее одну из этих дурацких пижам.

Рэчел попыталась поднять голову, но боль резанула с такой силой, что она со стоном опустилась на подстилку. Вспомнилась Энджел, это чудовище с обманчиво милым именем, сумасшедшая, пытавшаяся убить ее. Это Энджел душила ее, схватив за горло, и била головой о пол.

«Дура, дура, дура, — ругала она себя. — Чего ты добилась? Что получила?» Коллекцию синяков да горку бредовых измышлений. Как бы ни хотелось верить в худшее о Люке Барделе и его последователях, по здравом размышлении идея массового убийства выглядела уж слишком мелодраматичной. Чтобы вымогать деньги у доверчивых простаков, существуют гораздо более легкие способы, и мошенники и странствующие проповедники знают это с давних времен. Им незачем прибегать к такому грязному приему, как убийство.

Рэчел пошевелилась и стиснула зубы, сдерживая рванувшийся из горла инстинктивный вскрик. Валяться на полу — не самое приятное занятие, да и пропахшая дымом темнота отнюдь не оказывала успокаивающего эффекта на издерганные нервы. Скорее наоборот. И даже мысль о том, что она одна, что никто не мешает зализать раны и прийти в себя, как-то не успокаивала… Тем более когда она вдруг поняла, что здесь есть кто-то еще.

Рэчел повернула голову, медленно, осторожно. Боль усилилась. В мглистой темноте она увидела его. Он сидел, скрестив под собой ноги, руки на коленях ладонями кверху, глаза закрыты, лицо безмятежное. Этакий сухощавый, благостный Будда. Впрочем, иллюзий Рэчел не питала. Вся эта созерцательность — чистейшая поза. А она отнюдь не благодарный зритель.

— Мы не принимаем концепцию греха. — Голос тихий, глубокий, глаза по-прежнему закрыты.

— Как удобно, — попыталась сказать она, но получился лишь какой-то сдавленный выдох.

Люк открыл глаза и улыбнулся ей с раздражающей благожелательностью.

— Очень удобно, — согласился он, непонятным образом поняв, что она пыталась сказать. — Эта древняя иудейско-христианская концепция используется с одной-единственной целью: вызвать чувство вины и добиться послушания.

Люк повернул руки ладонями вниз и вытянул длинные ноги.

— Меня не особенно интересует послушание моих последователей. Что весьма кстати, поскольку, полагаю, от вас послушания ждать не стоит. Да вы и не принадлежите к моей пастве, — добавил он прежде, чем она успела выдавить из больного горла возражение. — Пока.

Рэчел наконец села и попыталась заговорить, но горло так саднило, что на глаза навернулись предательские слезы. Он бесстрастно наблюдал за ней.

— Идею греха мы заменяем понятием дефектов характера. Изъянов, которые стараемся исправить или принять, если их не изменить. Вы уже знаете, что один из ваших самых больших недостатков — гордыня. Вы были так уверены, что можете контролировать Энджел, что вы правы, а все остальные ошибаются. К счастью, один из моих недостатков заключается в том, что я не люблю, когда меня заставляют ждать. В данном случае это пошло вам на пользу, поскольку, когда вы не явились вовремя на пятичасовое занятие, я попросил вас найти. Иначе еще немного — и Энджел размозжила бы вам голову об пол. — Судя по тону, такая перспектива его совершенно не трогала.

— Что решило бы ваши проблемы. — По крайней мере это она попыталась сказать, но вышло лишь сиплое бормотание.

— Можете не трудиться, — проворчал он. — Только хуже себе сделаете, и все равно никто вас не поймет.

«Ты поймешь, — подумала она. — Ты точно знаешь, о чем я думаю».

Ответом на ее мысли стала сдержанная улыбка.

— Лягте и закройте глаза. Медики сказали, вы не должны напрягать голос в течение двадцати четырех часов. Вам дали травяной настой, чтобы облегчить боль в горле и в теле. Теперь вам нужен только отдых.

Глаза ее тревожно заметались при мысли о том, что именно имеет в виду Люк Бардел, когда говорит о «травяном настое». Как всегда, он оказался на шаг впереди, прекрасно прочитав ее мысли даже в этом тусклом свете.

— Большинство работников медицинского центра — дипломированные профессионалы, которые предпочли следовать новой дорогой. Врачи, медсестры, психиатры. Альфред руководит ими, направляет. Профессиональный уход в сочетании с исцеляющей силой верующих творит чудеса. А теперь ложитесь.

Она метнула в него сердитый взгляд.

— Ложитесь, — терпеливо повторил он с огромным терпением, — или мне придется до вас дотронуться, а вы ведь этого не хотите, верно?

Ее молчаливая реакция была достаточно красноречива. Рэчел легла на тюфяк, запоздало отметив его удивительную пружинистость.

— Вы боитесь не того, что я причиню вам боль, — продолжил Люк тем мягким, обволакивающим голосом, который, возможно, был наиболее опасным оружием в его арсенале. — Вы знаете, что я этого не сделаю. Вас пугает альтернатива. — Он поднял руки и рассеянно, словно они принадлежали кому-то другому, посмотрел на них. Рэчел тоже посмотрела. Руки были такие красивые, сильные, с круговыми татуировками в виде шипов, и она вдруг поймала себя на дикой, безумной мысли, что хотела бы прикоснуться к ним.

Она торопливо подняла голову и заглянула в его глубокие, непроницаемые глаза. Нет, он никак не может догадаться, о чем она думает. Но едва уловимая, без намека на насмешку, улыбка пошатнула ее уверенность.

— Вам нечего бояться. Никто вас не обидит, обещаю.

Израненное тело воспринималось как нечто чуждое, тяжелое и ненужное. У нее не осталось никаких средств защиты, даже голоса. Рэчел не могла пошевелиться, не могла говорить, и веки так отяжелели, что она не могла даже сверлить его взглядом. Она вновь погружалась в сон, мысленно проклиная Люка, проклиная медиков, которые накачали ее каким-то снотворным, проклинала Энджел, но больше всего проклинала саму себя за глупую самоуверенность и гордость, помешавшие почувствовать опасность, которую представляла сумасшедшая. А ведь ее предупреждали…

Разумеется, предупреждение было высказано в намеренно провокационных выражениях. Любой, кто мало-мальски понимал натуру Рэчел Коннери, мог с достаточной долей уверенности предсказать, что она клюнет на наживку. Ее подставили — укрыться от этой унизительной для нее правды было невозможно. Преподнесли психопатке Энджел в качестве жертвенного агнца.

Убивать ее, скорее всего, не хотели, иначе она была бы уже мертва. Просто как следует проучить. И приказ, несомненно, исходил от мужчины, сидящего возле нее в дымной темноте. Кальвин просто исполнял приказ.

Разумеется, все рассчитали так, чтобы вовремя спасти. Сломленная, но не склонившаяся — так, кажется, говорят?

Как хочется спать. Это все снотворное, конечно. Рэчел попыталась призвать на выручку гнев, чтобы быть начеку, не дать себе уснуть, но бесполезно. Звучащая вдалеке тихая музыка навевала сон, растекалась успокаивающей мелодией, курящийся фимиам проникал в ноздри очищающими струйками.

Не в силах больше бороться, Рэчел сдалась, позволила себе погрузиться в дремоту. Наступит завтра, и она будет сильнее. Поддерживаемая праведным гневом, она сможет продолжить борьбу. А пока можно покачаться на этих приятных, убаюкивающих волнах.

Люк смотрел на спящую. Он предупреждал их, чтобы не переусердствовали со снотворным, и теперь наблюдал за ее неравной борьбой против снадобья. Ей необходима исцеляющая сила, дать которую могут его сестры и братья милосердия. Ей необходима исцеляющая сила, дать которую может он.

Впервые Люк обнаружил странный дар в тюрьме и счел его проявление сигналом к новому призванию — в качестве мессии. Забавно. Он не мог объяснить, что происходит, когда он концентрирует энергию на пострадавшем. Кальвин уже давно бы отошел в мир иной, если б не этот дар. Когда того жестоко избили, а потом еще и изнасиловали в тюрьме, именно он, Люк, держал беднягу за руку, напряжением воли вливая в него собственные силы.

Рэчел не умрет, но отнюдь не стараниями Кальвина. Люк не питал иллюзий в отношении того, кто подставил Рэчел. Кальвин отвел девушку в отделение для душевнобольных, и если б не чутье Люка, инцидент мог бы закончиться трагедией.

Раскаяния от Кальвина не дождаться, и никаких моральных норм ему уже не привить, как ни старайся. Он считает Рэчел Коннери угрозой Люку. И, защищая своего спасителя, — эту обязанность он возложил на себя сам, — может быть абсолютно безжалостным.

Рэчел необходимо нейтрализовать, от нее нужно избавиться как можно быстрее — в этом Люк полностью соглашался с Кальвином. Расходились они только в том, как лучше это сделать.

Разные натуры — разные методы: Кальвин предпочел бы убийство, Люк — обольщение. Только вот времени оставалось в обрез, так что действовать придется оперативно.

Дышала Рэчел глубоко, равномерно. Доставив в травматологический центр, ее раздели, и, как у всех последователей, под свободной хлопковой одеждой на ней не было стесняющего нижнего белья. Его снова поразила ее худоба, но ему захотелось увидеть ее грудь. Сделать это было бы нетрудно — всего лишь расстегнуть застежку.

К сожалению, неподалеку, в углу, несколько последователей самозабвенно медитировали за скорейшее выздоровление пострадавшей. Придется подождать, пока он останется с ней наедине, чтобы рассмотреть ее как следует, прикоснуться. Он склонился над спящей, скрывая лицо за завесой длинных волос в темноте, и легонько провел ладонями над щеками. Погруженная в глубокий наркотический сон, она не пошевелилась, не вздрогнула. Похоже, ей снилось что-то эротическое.

Кожа пылала под его прохладными руками. Он погладил большими пальцами веки, обнял ладонями затылок, спустился вниз по шее. Рот ее слегка приоткрылся, и он обвел пальцами губы. Мягкие.

Даже в тусклом свете Люк разглядел синяки на шее. Она потеряла на время голос, и это ужасно ее злило, а ему давало не совсем честное преимущество. Если Рэчел и дальше не сможет говорить, то перестанет представлять какую-либо опасность, поскольку будет полностью в его власти.

Хотя она и так ведь уже в его власти, пусть пока еще не до конца это сознает. Она уже в ловушке. Ему не хотелось, чтобы все оказалось так легко. Люк положил руки на изуродованное синяками горло, с легкостью накрыв ладонями следы пальцев Энджел, и почувствовал, как энергия перетекает из него в нее.

Рэчел дернулась, словно от удара током, и он тут же отпустил ее, откинулся на пятки. Какая сильная чувствительность к его прикосновениям. Это хорошо.

Последователи ревниво, жадно следили за ним из своего угла возле жаровни с курящимся фимиамом, наблюдали, как он дотрагивается до нее руками. Ждали, когда закончит. Что ж, он не станет их разочаровывать.

Люк вытянулся над ней так, что их разделяли считаные дюймы. Одежды соприкасались, но не тела. Мышцы слегка дрожали от напряжения. Он уже давно не испытывал соблазна уступить желанию, опуститься на женское тело, насладиться им и овладеть. Интересно, что бы это значило? Знаменовало ли пробуждение аппетита окончание некоего противоестественного периода его жизни или реакция имела прямое отношение к самой Рэчел?

Последний вариант представлялся сомнительным. Он любил женщин. Любил их выпуклости и изгибы, их запах и сладостные звуки, которые они издают, когда занимаешься с ними любовью. Ему нравилось женское тело, женский ум, женская душа. Но он еще не встречал женщины, которая могла бы заставить его рискнуть всем приобретенным в этой жизни, и не собирался начинать с такой холодной стервы, как дочка Стеллы.

Вот только сейчас она была теплой, жар поднимался от ее тела, а он, наоборот, оставался холодным. Во сне она выглядела моложе, мягче, способной исцелить мужчину с израненной душой…

Он отодвинулся от нее с излишней поспешностью и рухнул рядом во внезапном изнеможении. Если она когда-либо найдет мужчину с израненной душой, а у того достанет глупости довериться ей, она живьем сдерет с него кожу своим языком.

Какая удача, что ему ничто и никто не нужен. Какая удача, что он встречал сотни таких Рэчел Коннери. Богатых, избалованных, ищущих какой-то смысл. Им неведома тайна Вселенной, и он не собирался раскрывать ее им; пусть узнают сами, что жизнь, по сути, бессмысленна.

Теперь она дышала гораздо легче, поврежденное горло больше не хрипело. Под звуки обволакивающей музыки он вытянулся рядом на твердом каменном полу, не касаясь ее, и сосредоточился на восстановлении истощенной энергии.

Мало кто смел приближаться к нему в таких обстоятельствах. Он почувствовал чье-то назойливое присутствие и понял, что это либо Кальвин, либо Кэтрин. Наверное, все-таки Кэтрин — Кальвин уже знаком с острым жалом его неудовольствия.

Люк не пошевелился, не потрудился открыть глаза, когда Кэтрин опустилась на колени возле его головы. Умная женщина; временами он задавался вопросом, много ли она знает или догадывается о тайной деятельности «Фонда Бытия». Она напоминала ему бабушку Сью, старушку, которая взяла его к себе, когда он впервые приехал в Чикаго, — любительницу крепкого словца, заядлую курильщицу и бывшую проститутку, научившую своих дочек всем женским штучкам к тому времени, как им исполнилось четырнадцать. Обе бесцеремонные и жестокие, хотя Кэтрин со своей голубой кровью и аристократичными манерами скрывает это лучше многих. В этом отношении она дала бы фору и кое-кому из самых закоренелых преступников. Даже Кальвину.

Женщина ждала в почтительном молчании, и Люк затянул паузу достаточно долго, чтобы она уже начала терять терпение.

— Благословенна будь, — сказал он наконец. Рэчел не пошевелилась.

— Вам придется что-то сделать с Кальвином, — вздохнула Кэтрин. — Он становится неуправляемым.

— Я думал, это Энджел Макгуинес неуправляема, — пробормотал Люк.

— С ней никаких проблем больше не будет. Кальвин же, с другой стороны, беспокоит меня все сильнее. Вы ведь не будете отрицать, что случившееся — его вина? Он намеренно подверг Рэчел опасности.

— Я и не отрицаю. Просто не знаю точно, зачем он это сделал.

— Должно быть, считает ее в некотором роде угрозой. Что, разумеется, нелепо. Нам нечего бояться, нечего скрывать. Рэчел — крайне неблагополучная, потерянная девушка, ищущая смысла жизни. Мы можем помочь ей найти ответы. Если Кальвин усмирит свои кровожадные инстинкты.

— Кальвин бывает несколько… фанатичен, когда дело касается меня, — согласился Люк. — Мне и в голову не приходило, что ее присутствие здесь так его обеспокоит. Я разговаривал с ним. Он выразил должное сожаление и раскаяние.

— Значит, это больше не повторится? — не унималась Кэтрин, забыв, как бывало не раз, что перед ней духовный наставник. Когда за тобой поколения филадельфийской аристократии и больших денег, привычка держаться с должным смирением приходит не сразу.

Он напомнил, кто есть кто, прикосновением к сухой, стареющей коже руки. Кэтрин вздрогнула от неожиданности и тут же смущенно потупилась.

— Простите меня, Люк, — пробормотала она. — Я всего лишь докучливая старуха. Разумеется, вы и сами прекрасно знаете, что делать. Я просто беспокоюсь о девушке — она такая милая, пусть даже и сердитая.

Милая? Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать удивления. Вот уж не думал, что кто-то может назвать Рэчел «милой».

— Конечно, Кэтрин. И я знаю, что мы все сумеем помочь Рэчел раскрыть присущие ей доброту и мягкость.

«Если Кальвин снова не попытается убрать девчонку, — добавил он про себя. — И при условии, что эти самые доброта и мягкость, которые нужно раскрыть, действительно присутствуют».

— Вы покажете ей путь, — пробормотала Кэтрин.

— Я попробую, — отозвался он, гадая, насколько глубок сон Рэчел. Ему хотелось смотреть на нее. Прикасаться к ней. Ощущать ее обнаженную плоть своей обнаженной плотью. А еще ему хотелось трахнуть ее, но в сексе со спящей женщиной удовольствия мало, даже если это единственный способ заполучить ее сейчас.

— Я оставлю вас, — сказала Кэтрин. — Она уже выглядит лучше, не такая бледная. Мне распорядиться, чтобы ее перенесли в комнату? Или хотите, чтобы она оставалась в больнице?

— Позже, — ответил он. — И заберите с собой целителей. Я хочу сосредоточиться на ней, ни на что не отвлекаясь.

— Вы слишком добры, — пробормотала Кэтрин осипшим голосом, поднимаясь с удивительной для ее возраста грацией. Через минуту все ушли, и Люк остался в большой темной комнате наедине с Рэчел Коннери, глубокий сон которой гарантировал отсутствие воспоминаний.

Никто не осмелится помешать ему. Только Кальвин. Но тот после случившегося не покажет носа как минимум до завтра. У него есть несколько часов, чтобы позабавиться с удивительно чувственной женщиной.

«Хорошо, что ты такой безнравственный ублюдок», — сказал себе Люк, приподнимаясь на локте и разглядывая ее. Кому-то другому могли бы помешать колебания, угрызения совести, все те гнетущие нравственные дилеммы, которые никогда не волновали Люка Бардела. Кого-то другого шокировала бы сама мысль о возможности воспользоваться беспомощным состоянием женщины, которая только что пережила страшное испытание.

К счастью, Люк не один из этих других. И никогда другим не был. Он протянул руку и начал развязывать узелок у горла, соединявший края туники.

Рука слегка дрожала, что его удивило. Должно быть, перевозбудился. Было что-то такое в этой ночи и в этой женщине, что пробуждало в нем опасные чувства.

Кожа ее отсвечивала в темноте бледно-золотым, и Рэчел выглядела почти умиротворенной. Он знал, что это иллюзия. «Она просто одержимая», — сказала ему Стелла в один из тех редких случаев, когда ей захотелось поговорить о ком-то, кроме себя.

Он знал, чем она одержима сейчас. Желанием уничтожить его. Сама мысль показалась ему забавной, тем более что пришла она в тот момент, когда он стаскивал тунику с ее плеч. Узких, кажущихся странно беззащитными. Люди пытались уничтожить Люка с самого его рождения; сначала дедушка и бабушка старались заставить его мать сделать аборт, потом был так называемый отец, отморозки в тюрьме, целый штат адвокатов, и вот теперь разгневанная молодая женщина, которая преспокойно спит под его бесстрастным взглядом.

Да, пытались многие. И никто не смог. У него дар выживать, уносить ноги, когда дело принимает скверный оборот.

Но сейчас спешить некуда. Следующие несколько часов можно развлекаться с новой игрушкой. И даже если на следующий день она что-то вспомнит, то сочтет это эротическим сном, признаться в котором ей будет стыдно.

Он пробежал пальцами по плоскому животу к завязкам брюк. Гладкая, шелковистая кожа…

И наклонился, чтобы попробовать ее на вкус.

Глава 5

Рэчел опять снился сон, в котором были и насилие, и кровь. Сон с ангелом, пронзительно кричащим ей в лицо, душащим стальными пальцами, отнимающим жизнь. А еще тамбыли плывущие откуда-то издалека слабые звуки флейты.

Как ни пыталась она вырваться из паутины сна, глаза никак не хотели открываться. А оседлавшее и душившее ее безжалостное создание, чьи длинные волосы упали ей на лицо, стало вдруг падшим ангелом, существом света и тени. И хотя Рэчел по-прежнему ощущала угрозу, эти руки больше не причиняли боли, они ласкали горло, шею. И не просто ласкали, а несли исцеление.

Падший ангел был мужчиной, Люцифером, изгнанным из рая за стремление к власти. Он предпочел царствовать в аду, но не прислуживать на небесах. Но в аду ли она сейчас или дрейфует где-то рядом?

Он коснулся ее губ своими, и она задрожала в темноте, сопротивляясь и томясь от желания. Руки ее лежали вдоль тела, удерживаемые кем-то, кто был гораздо сильнее, а сам он склонился над ней, заслонив даже единственный чахлый источник света. Она горела, трепетала. Он же оставался нежным и сдержанным. Он дарил ей исцеление. Он был для нее воплощением всего, чего она хотела и чего ей недоставало.

Он подарит ей любовь. Он принесет ей покой. И погубит, полностью и окончательно.

Бобби Рей зажег сигарету, прикрыв ее ладонью, чтобы ветер не загасил спичку. Было поздно и темно, как в преисподней, и если бы кто-то вздумал выглянуть в окно, то увидел бы огонек сигареты и побежал бы к Люку доносить.

Только вот Люк бы, наверно, не удивился. Он все знает. Ему достаточно обратить свой взгляд на Бобби Рея, и душа последнего раскроется перед ним, как книга. Люк знает о его слабости к сигаретам и девкам, к боли и искуплению. Он знает, что Бобби Рей умрет за него. Убьет ради него.

Между ними особенная связь.

Ему даже не нужны слова Люка — волшебная связующая нить протянулась между ними. Бобби Рей знает, когда Люк хочет, чтобы он кого-то наказал ради общины. Все, что делает Бобби Рей, он делает для Люка. Каждая сигарета, которую он выкурил, каждая женщина, которую он поимел, каждый человек, которого он убил, — все делалось ради Люка, по его молчаливым приказам. И взамен у него есть невысказанная благодарность и одобрение Люка. Большей награды Бобби Рею и не нужно.

Но вот эта новенькая… Рэй не совсем понимал, что Люк хочет с ней сделать. Этот гном Кальвин чуть не дал ее убить, что было крайне глупо, но, с другой стороны, чего еще ждать от бывшего уголовника? Если он пытался предвосхитить желания Люка, то попал пальцем в небо.

Однако же девчонка представляла собой серьезное осложнение. Даже опасность. Так было с тех пор, как Альфред покончил со Стеллой. Стелла ненавидела своего ребенка, и Бобби Рей очень хорошо ее понимал. Привезти девчонку сюда, заманить — это меньшее, что он мог сделать. Он в точности исполнил все, что ему велели, — ради Стеллы, ради Люка.

Рэчел напоминала его старшую сестру, Мелани, — такой же капризный рот, такая же заносчивая. Он убил Мелани первой, растягивая удовольствие, до того, как остальные пришли домой.

Рэй глубоко втянул дым в легкие, затем выпустил, вглядываясь в струйку из-под опущенных век. Дым танцевал перед ним, изменяясь и перемещаясь, медленно принимая форму. Он наблюдал, ожидая знака. Каким путем пойти?

Дым рассеялся, растаял в ночной тьме и не дал ответа. Бобби Рей выругался, погасил сигарету. Придется ждать знака, а он не любил ждать.

Быть может, она знает ответ. Она может направить его. Он оттолкнулся от оштукатуренной стены и направился к западному крылу реабилитационного центра, зная, что найдет ее там.

Люк ждал, пока Рэчел откроет глаза. Вот она нахмурилась, силясь сфокусировать взгляд, пытаясь вспомнить, где она и как сюда попала.

Было бы интересно, если б она вспомнила, что было потом, про себя усмехнулся Люк, сидя со скрещенными ногами и наблюдая за ней. Она уже и без того ненавидит его с убийственной страстью, а если вспомнит, что он делал с ее неугомонным, отзывчивым телом, ее ярости не будет предела.

Рэчел повернула голову, и глаза ее сузились, сфокусировавшись на нем. Он был наполовину в тени, но она не спутала б его ни с кем другим. Неожиданным нервным жестом девушка прижала руку к груди, но туника была аккуратно застегнута и надежно прикрывала тело.

— Что я здесь делаю? — спросила она все еще скрипучим голосом.

— Исцеляетесь.

— Чушь.

— Пару часов назад горло у вас так болело, что вы не могли говорить. Синяки не заживают так быстро без специальной помощи.

— Чушь, — повторила она.

— Интересно, нельзя ли обратить процесс вспять, — пробормотал он себе под нос. — Думаю, немая вы нравились мне больше.

— Не сомневаюсь. — Она осторожно повернулась на бок, и он понял, что двигаться ей еще больно. — Вам нравится, чтобы все ваши женщины были бессловесны и послушны.

— Все мои женщины? Значит, вы одна из моих женщин? — мягко поддел он.

Тут она села, поморщившись от боли.

— Я думала, вы дали обет безбрачия.

Он наблюдал за ней, размышляя, как лучше обращаться со столь неугомонной гостьей. Его небрежные поддевки и язвительные насмешки выводили ее из себя. Услышали бы другие, то-то удивились бы поведению своего мессии.

Но он устал быть святым. И ему нравилось наблюдать, как она подпрыгивает от каждого его укола.

Кроме того, отведав запретного плода ее тела, он только разбудил дремавший аппетит. Теперь уже морального и духовного совращения, как в случае с остальными, будет мало. От Рэчел ему нужна полная капитуляция, на меньшее он не согласен.

— Вы ведь на самом деле не верите в это, правда? — спросил Люк.

Она удивленно вытаращилась.

— Так вы признаетесь? Признаетесь, что вы вовсе не святой, каким вас все здесь считают?

— Никто не святой, особенно те, кого таковыми считают. А что вы думаете?

— Я думаю, что вы мошенник-виртуоз, который охотится на неврастеников и пожирает их. Думаю, вы соблазнили мою мать, убедили ее оставить все деньги вам, а потом… — Что-то удержало ее, не дало закончить.

— А потом? — подтолкнул он. — Что я сделал потом? Распорядился убить вашу мать?

— Это так?

Он рассмеялся, прекрасно зная, что разозлит ее.

— У вас чертовки богатое воображение.

— Я думала, «Фонд Бытия» не одобряют сквернословие, — парировала она.

— На меня правила не распространяются.

— Так как?

— Что как? Соблазнил ли я вашу мать? Вы, должно быть, не очень хорошо знали Стеллу, если думаете, что ее требовалось соблазнять. Один из пунктов терапии заключался в осознании изъянов характера, и сексуальная ненасытность была одним из главных ее недостатков. Стелла не относилась к тем женщинам, которые ждут, чтобы мужчина сделал первый шаг.

— Значит, она соблазнила вас?

— Почему вы так озабочены моей сексуальной жизнью? — мягко поинтересовался он. — Разве у вас нет своей собственной, которая бы занимала вас?

— Мы говорим не обо мне, — отрезала она. — Мы говорим о ваших грехах.

— Пункт, в котором мы с вами не сходимся, помните?

— Будете отрицать, что вы мошенник?

— Я ничего не буду отрицать.

— Включая и то, что обманом выманили деньги у моей матери?

— Ваша мать умерла, Рэчел. Там, куда она ушла, деньги ей не нужны.

— Значит, вы обманом лишили меня ее денег! — Она встала на колени, придвинулась. Все, что ему оставалось, это сидеть с вытянутыми ногами и заманивать ее ближе. Детская игра. Она нравилась ему такой, энергичной, разъяренной. Хотелось бы попробовать на вкус ее гневный ротик, когда она будет сопротивляться. А она будет сопротивляться, в этом Люк не сомневался. Но рано или поздно капитулирует, и оттого победа будет только слаще.

— А почему вы считаете, что заслужили их? — парировал он. — Вы не могли быть очень близки. Она никогда не говорила о вас. Полагаю, если б между вами была какая-то привязанность, она бы, по крайней мере, звала вас на смертном одре.

— Хотите сказать, что не звала?

Он услышал боль в ее голосе. Люк научился успокаивать боль, исцелять ее с помощью лжи, наполовину лжи и даже, время от времени, с помощью правды. Исцеление ее боли не дало бы ничего. Новая же боль вывела бы из равновесия и сделала более уязвимой. Уязвимой для него.

— Ни единым словом. Должно быть, вы очень сильно разочаровали ее в этой жизни.

На секунду ему показалось, что он зашел слишком далеко. Он ведь прекрасно знал Стеллу Коннери. Знал о глубоком, укоренившемся эгоизме, который правил ее жизнью, и нисколько не сомневался, что если в этой маленькой семье кто-то и чувствовал себя покинутым, так лишь она, разгневанная молодая женщина, смотревшая на него сейчас с болью и неприязнью.

Он видел, что ее буквально колотит от ярости. Но уже в следующее мгновение Рэчел, оставаясь на коленях, рванулась вперед и в слепом бешенстве схватила его за тунику.

— Как вы смеете судить об этом? Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моей матери. Вы признались, что она никогда не говорила обо мне. А с чего вы взяли, что это из-за моих недостатков, а не из-за ее собственных? Разве она показалась вам хорошей матерью? Нежной, любящей, которой заслуживает каждый ребенок? А? — Она дернула Люка, и он не сопротивлялся, взирая на нее из-под полуопущенных век, восхищенный ее страстью и внезапным бесстрашием.

Он накрыл ее руки своими, и они полностью скрылись под его широкими ладонями. Она вдруг запаниковала и разжала пальцы. Но он не отпускал, и ее маленькие кулачки бились в его руках, как пойманные в силки птахи.

— Пустите меня, — прошипела она.

— А вы отпустите Стеллу. Она ушла. Она не могла быть вам матерью, и никакие в мире деньги этого не изменят.

— Это начало, — запальчиво бросила она. Ее гневный ротик был близко, так неотразимо близко. Да, такой она, определенно, нравилась ему больше. Хотелось попробовать ее ярость на вкус.

Он не пошевелился, держа ее кулаки в плену. Она наклонилась над ним, с трудом балансируя на коленях, и в ее глазах отразилось понимание столь шаткого положения.

— Если попытаетесь вырваться, потеряете равновесие, — предупредил Люк нарочито беспечным тоном.

— Вы так же обращаетесь со всеми своими последователями? — возмутилась она.

— Но вы же не принадлежите к моим последователям. Так ведь? — Он решил, что не хочет ждать. Легонько потянул, и она повалилась на него в путанице рук, ног и мягких маленьких грудей.

Несколько мгновений Рэчел лежала совершенно неподвижно. Если бы перестала думать о том, в каком положении оказалась, то почувствовала бы его возбуждение. Только вот какой была бы реакция?

Запыхавшаяся, шокированная, она была так близко, что он мог прижаться губами к ее рту, и она ничего бы не успела понять. Он ощущал ее вибрирующий жар и злость. Чувствовал ее страх. Ему никогда не приходило в голову, что женский страх может быть эротичным.

Он не шевелился, обдумывая эту мысль. Она боится его. Боится секса с ним. Неудивительно, что он находит этот страх таким заманчивым.

— Оставь, — прошептал он низко и убедительно, — прекрати бороться со мной. Прекрати бороться с собой.

Неуверенность затуманила ее глаза. В следующий момент она отползла в сторону, и Люк неохотно отпустил ее. Достойная награда стоит ожидания, напомнил он себе. А он уже начинал думать, что Рэчел Коннери будет воистину достойной наградой.

Ее запах оставался на его пальцах, и ему захотелось укусить ее. Однако он откинулся назад намеренно, раздражающе непринужденно.

— Вы не выиграете.

Рэчел прислонилась к стене, таращась на него, как загнанный в угол зверек. Удачное сравнение. Но она все еще готова была драться.

— Думаете, мне следует сдаться? Забыть о двенадцати с половиной миллионах долларов, вернуться в Нью-Йорк и жить дальше?

— Это единственная причина, по которой вы здесь? — мягко полюбопытствовал он. — Деньги? Я думал, вы ищете свою мать.

Последней каплей это не стало, но… В разгневанных глазах заблестели непролитые слезы, рот дрогнул.

Но тут же затвердел.

— Ублюдок, — выплюнула она.

— Точно. Самый настоящий. — Он получил от нее достаточно для одной ночи, поэтому поднялся на ноги со своей обычной плавной грацией, возвышаясь над ней в тусклом свете. Она не была крупной женщиной и в этой позе, съежившись у стены, выглядела обманчиво хрупкой.

С хрупкими женщинами он, как правило, был добр и нежен. Лелеял тех, кто страдал от пустоты и потери смысла жизни, наполнял их безмятежным, несексуальным утешением, которое успокаивало и исцеляло.

С Рэчел Коннери он хотел лишь одного: бередить рану, чтобы она истекала кровью.

Люк взглянул на нее, на тонкие, четко очерченные линии лица, худое тело. Он знал, как мало она весит, и это беспокоило его.

— Вы мало едите, — сказал он вдруг.

Она не ждала этой реплики и вздрогнула.

— Мне не нравится здешняя пища.

— Держу пари, вы мало едите и в четырехзвездном ресторане.

— Не понимаю, вам-то что.

Он и сам не понимал, но ему отчего-то было не все равно. Ну почему она не такая же, как другие, спокойная и нетребовательная?

Да, для этой женщины простые ответы не годились, с ней не проходило ни блаженное приятие, ни неприятие. Она не могла примириться с собой и со своим прошлым, и он не собирался ей помогать. Пусть сделает все сама.

И примирится она со своей матерью или нет, его это не касается. Его больше интересует, примирится ли она с тем, что он не откажется ни от одного пенни из двенадцати с половиной миллионов долларов, которые Стелла оставила «Фонду». И выйдет ли она из своей скорлупы гнева и настороженности настолько, чтобы позволить ему затащить ее в настоящую постель, где она сможет отзываться, реагировать, принять его глубоко в себя и…

Люк с безжалостной решительностью отсек эротические мысли.

— Вам надо поспать, — сказал он без обычной насмешливой нотки. Другие уже завозились, забормотали за дверью, услышав его. Он привык к такой жизни, к тому, что полдюжины последователей ждут, готовые броситься исполнять его малейший каприз. Привык к этому и ненавидел это. Бывали минуты, когда ему хотелось вновь оказаться в полуразвалившемся домишке в захолустном Коффинз-Гроув, штат Алабама, где на койке в пьяной отключке валяется Джексон Бардел, а из еды только коробка овсянки. Зато там некому было за ним наблюдать, некому было его обожать. Он чертовски устал от обожания.

Может, поэтому его так непреодолимо тянет к этой сердитой молодой женщине, чей взгляд неотступно буравит его. Может, ему просто нужно, чтобы кто-то ненавидел его для разнообразия. Или, может, это какая-то извращенная ностальгия по временам, когда никто не любил его.

Она тоже поднялась. Дверь в конце большой комнаты открылась, и в широком проеме вырисовались силуэты трех восторженных последовательниц. Рэчел подошла, зная, что ей ничего не грозит, зная, что он не тронет ее при свидетелях.

— Вы убили ее, не так ли? — прошептала она с абсолютной, потрясшей его уверенностью.

Рэчел не дала ему времени ответить. Знала, что не ответит. Просто повернулась и шагнула к открытой двери и ожидающим помощникам — спина прямая, шея удивительно хрупкая под коротко постриженными волосами. Он прижимался туда, к мягкому затылку, ртом… Интересно, остались ли отметины от зубов?

Они, трое, отвели Рэчел назад, в ее комнату, что-то сочувственно и заботливо бормоча. Кэтрин была среди них; лицо ее пылало, седые волосы выбились из узла. Вторая — Лиф, невозмутимая, бесстрастная. Третьим оказался мужчина, в сущности, еще юноша, с приятным, милым лицом и слабым запахом сигарет. Рэчел не курила, но запах запретного пробудил симпатию к этому похожему на ангела мальчику.

Они зажгли для нее масляную лампу, накрыли мягким одеялом и ушли, непрестанно бормоча: «Благословенна будь».

Люк почти признался. В нем очень мало от святого, даже если все ослеплены его удивительной харизмой. Он потребитель, манипулятор, и по какой-то причине не боится показать ей свою истинную натуру. Возможно, потому что знает: убеждать ее, что он такой, каким хочет казаться, бесполезно.

Черт бы его побрал, зачем ему надо было дотрагиваться до нее? Она не любила, когда до нее дотрагивались. Ей никогда к этому не привыкнуть — в детстве у нее не было никого, кто бы дотрагивался до нее с любовью, к кому можно было прижаться, кто бы обнимал ее, успокаивал и говорил, что все будет хорошо.

Прикосновения означают боль. Стыд. Вину и гнев. Она поежилась в теплой комнате, внезапно ощутив озноб, когда накатили нежеланные воспоминания. Мать, орущая в лицо, выкручивающая руку. Отчим, бледный, виноватый, молча наблюдающий за разворачивающейся мелодрамой.

«Все обернулось к лучшему», — твердила себе Рэчел. В тринадцать лет ее отослали прочь, и домой она больше не возвращалась. У нее не было дома. Но даже в первые тринадцать лет жизни дом был полем битвы, а не спасительной гаванью.

Ее единственная спасительная гавань — одиночество. Но Стелла отняла даже это.

Люк дотронулся до нее. Ей это не понравилось, но она никак не могла выбросить случившееся из головы. Его сильные руки, его большие ладони. Корона из шипов вокруг каждого сильного запястья. Ощущение его тела, когда она повалилась на него, кости, плоть и мышцы, тепло и твердая сила, которая была отчего-то ужасно пугающей. Близость его рта.

Ей не нравится, когда до нее дотрагиваются.

А еще не понравилось, как он смотрел на нее. Без малейшего намека на то сострадание, которое этот святоша излучает для масс. Его ясные серо-голубые глаза наблюдали за ней с напряженностью хищника. Он сидел тихо, почти не шевелился, и все же она не сомневалась, насколько опасен он может быть. Он завладел ее матерью, завладел ее деньгами. Отнял иллюзию, что Стелла питала к ней хоть какое-то нежное чувство. И отнимет больше, если сможет. Он уничтожит ее, и сделает это, не задумываясь. Если она позволит.

Рэчел лежала в освещаемой светом лампы темноте, напряженная, злая, растерянная. Горло еще болело, хотя уже не так сильно, как раньше, когда она не могла произнести почти ни звука. Побитое тело ныло, но боль в голове притупилась.

Было, однако, еще кое-что тревожащее. Они давали ей что-то, делали что-то, и это что-то оставило какое-то странное, неспокойное чувство. Кожу покалывало. Груди набухли. Губы горели.

Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на странных ощущениях, и ненавистные эротические образы заплясали в голове. Сплетенные тела, ласкающие руки, жадные губы, рассыпавшиеся волосы, сила и медленный, чувственный огонь, грозящий спалить дотла.

Она услышала приглушенный протестующий звук и поняла, что он вырвался из ее саднящего горла. Воспоминания были обрывочными, тревожащими, нервирующими, и она силилась отыскать что-то твердое в этом зыбком сером тумане.

Но все было неясно. Лишь какие-то мимолетные, неуловимые ощущения, от которых тело болело и сжималось от страха и отвращения.

Что, Господи, что он сделал с ней?

Люк закрыл за собой дверь, отсекая комнату от любопытных глаз, и повернулся к мониторам камер слежения. Все было так, как и должно быть — для постороннего наблюдателя. Срок двухмесячного пребывания группы новичков приближался к середине, и каждый выполнял закрепленную за ним работу с молчаливой покорностью.

Рэчел Коннери выглядела далеко не покорной. Она сидела на узкой койке, невидяще глядя в пространство, трогая левой рукой губы. Ногти короткие, обкусанные. Это его не удивило.

Рэчел трогала свои губы с рассеянным любопытством, и Люк, наблюдая за ней, ощутил непонятное возбуждение. Она не знает, что он делал с ее ртом. И что он намеревается делать снова, в следующий раз с ее участием… или, по крайней мере, когда она будет в полном сознании.

Девушка вытянулась на узкой кровати, и он застонал. Она отвлекала его, не давала сосредоточиться. Он протянул руку и выключил монитор, взглянув на другие, соседние.

Группа Старейшин собралась в одной из небольших комнат для медитации. И Бобби Рей с ними. Странно, подумал Люк, приглядываясь повнимательнее и жалея, что не установил еще и подслушивающие устройства.

Они выглядели спокойными, мирными, собранными и строили планы относительно будущего «Фонда».

Ему, конечно же, не о чем беспокоиться?

Глава 6

Кальвин Ли был самым последним человеком, которого Рэчел ожидала увидеть в своей комнате вечером того же дня. Она собиралась захлопнуть дверь у него перед носом, когда заметила что-то у него в руках. Термос и две пустые кружки.

— Предложение мира, — мягко сказал он. — Приготовленное из свежесмолотых суматранских зерен.

Она на секунду замерла.

— Оно, вероятно, отравлено.

— Я принес две кружки. Умрем вместе. Могу я войти?

— Кофе — одна из тех немногих вещей, ради которых я готова рискнуть жизнью, — сказала Рэчел, открывая дверь, и прошла вслед за ним в затененную комнату.

Он ничего не говорил, пока возился за маленьким столиком, разливая в две кружки чудесно пахнущий кофе, потом вручил одну ей. Не было ни молока, ни сахара, но, впрочем, именно такой кофе она и любила. О чем, вероятно, знал и Люк, и его приближенные.

Если в кофе и был яд, Рэчел его не почувствовала, и ей уже было все равно. Она присела на узкую кровать, скрестив под собой ноги, и окинула взглядом обманчиво обходительного гостя.

Кальвин не торопился: поставил единственный в комнате стул с высокой спинкой, забрался на него и уселся, как нашаливший ребенок в ожидании наказания. У него были маленькие руки с коротенькими пальцами-обрубками, и он по-детски пригладил ими курчавые черные волосы.

— Полагаю, вы здесь, чтобы извиниться за то, что произошло вчера? — спросила она, когда полкружки было выпито, а он еще не проронил ни слова. — Хотите сказать, что не виноваты в том, что меня чуть не убили, что вы предупреждали меня насчет Энджел, но я не послушала, и что, быть может, вам не стоило сразу посылать меня в то отделение.

Кальвин поднял голову и взглянул на нее. Глаза его были темными и абсолютно пустыми.

— Нет, — вполне спокойно отозвался он. — Я намеренно вас подстрекал.

От потрясения она расплескала драгоценный кофе на джинсы. Он не только сделал это, но еще и совершенно спокойно признается в преступлении.

— Что-что?

— Люк сказал, что я должен покаяться перед вами в своих грехах и просить у вас прощения.

— А мне он говорил, что не верит в грех, — заметила Рэчел, вытирая пятно от кофе.

— О, он верит в грех, еще как. Да и как он может не верить при его-то происхождении и прежней жизни? — возразил Кальвин. — Просто Люк предпочитает не применять это понятие к тем, кто следует его учению.

— Но к вам-то применил.

Кальвин смотрел на нее с непроницаемым спокойствием.

— Мое преступление в том, что я желал вам зла и манипулировал обстоятельствами так, чтобы вы сами навлекли на себя это зло. Что вы и сделали почти без колебаний.

— Вы знали, что я выпущу Энджел.

— Конечно. Я знал, что вы женщина молодая и неугомонная, что ваша цель — найти способ навредить Люку. Несмотря на то что Энджел явный параноик и несет полный бред, я был уверен, что вы попадетесь на удочку. И вы попались. — Его застенчивая улыбка не затронула черных-пречерных глаз. — Кстати, как вы себя чувствуете? Полностью поправились?

— На удивление хорошо, спасибо, — холодно отозвалась она.

— На Люка работают лучшие целители, и они всю ночь молились за вас. И он использовал свою… исключительную энергию, дабы ускорить ваше исцеление.

В ее сознании вдруг вспорхнуло ощущение его рук у нее на теле. Вспорхнуло и тут же улетучилось, оставив после себя тревожную тень.

— Как мило, — пробормотала она.

— Поэтому я пришел просить у вас прощения. Я считал вас угрозой Люку и хотел его защитить. Мне следовало бы помнить, что Люк не нуждается в защите. Он сам себе закон, и никто не может причинить ему зло.

— Вы боялись, что я узнаю правду о том, что здесь происходит? — напрямик спросила она.

Кальвин не отреагировал.

— Правда вам бы не понравилась. Для вас она неприемлема и непонятна.

— И какова же она, эта правда?

— Любовь. Любовь ко всему и всем, — отозвался Кальвин с безыскусной, мягкой простотой. Если бы только его глаза не были такими черными. Если бы только он не был в ответе за то, что она чуть не умерла, у Рэчел могло бы возникнуть искушение поверить ему. Да только она никогда особенно не верила в любовь.

— Любовь к Энджел? — цинично полюбопытствовала она. — Как она, кстати? Все еще думает, что я дьявольское отродье, или решила, что Люк все-таки мессия, а я просто его милая помощница?

— О, Энджел покинула нас, — ответил Кальвин, соскальзывая со стула. Он направился к двери. Предвечерний свет потускнел, погрузив комнату в мрачноватые тени, но Рэчел не сдвинулась с места, чтобы зажечь прикроватную лампу.

— Куда она делась?

Кальвин приостановился в дверях, на его лице не отразилось ровным счетом ничего.

— Она умерла, — сказал он. И закрыл за собой дверь.

Ей вдруг стало холодно, холодно до дрожи. Некоторое время она неподвижно сидела в потемневшей комнате. Энджел была сильной, физически здоровой женщиной — доказательством тому синяки и ссадины, оставленные ее руками. Смерть не могла быть вызвана естественными причинами. Неужели она совершила самоубийство после того, как Рэчел так глупо выпустила ее?

Или кто-то ее убил? Наказал за то, что она сделала с Рэчел? Или за то, что не доделала до конца?

Боже, она становится такой же помешанной, как бедняжка Энджел. Безумные мысли, безумные страхи. Что, черт побери, здесь происходит? Смерть таилась за этим безбрежным морем улыбающихся, счастливых лиц, и она представления не имела, кому можно доверять. Кто заманил ее сюда письмом, намекающим на убийство? Если то письмо послала все же Энджел, если Рэчел пала жертвой каких-то навязчивых идей сумасшедшей, то она зря растрачивает свое время и эмоции, приехав сюда с жаждой мести. И зря подвергла себя самой страшной из всех известных ей опасностей.

Не той, что исходит от ревнивого неудачника Кальвина. Опасности, исходящей от самого Люка.

Рэчел снова зябко поежилась, несмотря на то что в комнате было относительно тепло. Бояться нечего, напомнила она себе. Он ничего ей не сделает. Он не склонит ее на свою сторону, не заставит поверить в свою глупую религию для блаженных яппи, которым смертельно наскучил Уолл-стрит. Он не может отобрать у нее мать и деньги — он уже сделал это, и она пережила. Тяжело, бурно, но все же пережила.

И Люк не властен над ее телом. Он дал обет безбрачия, она фригидна. Вместе они составляют идеальную пару, про себя усмехнулась Рэчел.

Еще немножко. Она даст себе еще несколько дней, чтобы выяснить, кто же написал то письмо. Если все это время ей будут попадаться исключительно счастливчики с сияющими лицами, она сдастся. Откажется от борьбы, откажется от своего законного наследства. Откажется от матери, которой у нее на самом деле никогда и не было.

Рэчел взглянула на часы. Пора. Ей нужно присутствовать на курсах ознакомления с обычаями и укладом жизни Народа Люка. Она уже пропустила один день, хотя не могла избавиться от чувства, что накануне достаточно близко познакомилась с предметом, когда лежала в той огромной дымной комнате, наполненной звуками флейты и монотонным песнопением. И с самим Люком… даже слишком близко. Только бы вспомнить подробности.

Впрочем, всегда ведь можно спросить его самого. Он, вероятно, не ответит, просто улыбнется своей блаженной улыбкой, неизменно вызывающей желание двинуть кулаком в зубы. Она в жизни никогда никого не ударила. Удар подразумевает контакт, прикосновение — риск, который того не стоит.

Но если они будут одни, он может сказать больше, чем следует. С ней он общается иначе, не изображает из себя возвысившегося над миром бесстрастного гуру, одаривающего свою паству блаженством. А раз так, то почему бы этим не воспользоваться. Заставить его пусть лишь на один шаг переступить допустимую черту. И выждать удобный момент, когда можно будет столкнуть его вниз.

Трапезная была пуста, за исключением одетых в желтое работников в дальнем углу. Они посмотрели на нее, пробормотали обязательное «благословенна будь», но Рэчел сделала вид, что не слышит, и быстро закрыла дверь.

В коридорах тоже пусто. Она знала, что в поселке живет по меньшей мере сто человек. В ее первый день здесь трапезная была полна народу. Но по какой-то причине люди пропадали неведомо куда, стоило ей только сбежать из своей кельи.

Сбежать. По смыслу не совсем верно, но по сути — в точку. Она хотела сбежать и задерживаться надолго не собиралась. Здесь все ей было ненавистно.

Еще всего несколько дней, напомнила себе Рэчел. И если к тому времени она не найдет никаких доказательств, не получит никаких ответов, то отступится. В этом мире у нее только и есть, что гордость да самоуважение. Сбежать сейчас, к чему отчаянно призывала каждая клеточка тела, значит потерять даже больше, чем потеряла.

Она собралась уже вернуться в свою комнату и подождать приглашения на обед, когда что-то ее остановило. Высокие окна коридора впускали неровный свет и слабые звуки птиц. Заметив глубоко посаженную в стену дверь и повинуясь внезапному импульсу, Рэчел распахнула ее и вышла наружу. В сумеречную прохладу, напоенную запахами окружающей поселок пустыни.

Сад был неприхотливый, аскетичный, с аккуратными дорожками, проложенными среди кустистых сосенок. Рэчел закрыла за собой дверь и глубоко вдохнула свежий воздух, наполняя им иссохшие легкие. Ощущение было такое, словно она уже давным-давно не выходила из помещения, хотя и большим любителем природы она себя не считала.

Но сейчас все ее существо жаждало именно природы, этой неподвижности раннего вечера, этого умиротворяющего покоя пустыни, этого тихого уединения, наполнявшего душу силой и обновлением.

Поймав себя на этом, Рэчел рассмеялась — редкий случай. Похоже, она уже пробыла здесь слишком долго; прошло всего лишь чуть больше сорока восьми часов, а ее уже пора записывать в фанатки «нью-эйджа». Еще немного — и будет сидеть в позе лотоса, мычать «ом-м-м» и справлять какой-нибудь древний китайский обряд.

А вот китайская мудрость ей бы сейчас не помешала. Да что угодно, лишь бы помогло разобраться во всем этом. Но под рукой только Люк Бардел, и скорее в Шанхае выпадет снег, чем она обратится к нему с надеждой получить правдивый ответ.

Рэчел решительно отогнала мысль о самозваном мессии. Слишком много она думает о нем, нервничает из-за него. Ближайшие полчаса стоит посвятить себе, побыть одной в магической тишине сада. Хотя бы полчаса, в течение которых можно не дергаться, не злиться, не бороться. Когда вернется в центр, тогда и примет снова боевую стойку.

В какой-то момент ветерок как будто принес из пустыни тихие, но уже знакомые звуки флейты. Прислушавшись, она узнала их — индейская музыка, мрачноватая и мелодичная, с ритмичными пристуками барабанов.

Она нервно взъерошила коротко постриженные волосы и шагнула в сад. Гуляла ли ее мать по этому саду? Это казалось маловероятным — Стелла еще меньше, чем дочь, интересовалась природой.

Да и какая разница? Стелла и ее деньги не имели значения, по крайней мере в эту минуту. Ее окружал тихий вечер, и по мере того, как тени удлинялись, Рэчел отходила все дальше от главного здания, пока не набрела на маленький, неподвижный пруд.

Она села на большой камень, подтянула ноги, положила подбородок на колени и устремила взгляд в темноту. При дневном свете вода была бы прозрачной, невинно-голубой, сейчас же казалась черной и бездонной, хранящей необъяснимые тайны.

Рэчел все еще сидела там, глядя на воду, когда ее нашел Люк.

Совершенно бесшумно, с изяществом, которое так раздражало ее, он прошел по каменистой дорожке. Не подкрадывался, нет, но если б она случайно не подняла взгляд, то и не заметила бы его до самого конца. Закат отбрасывал на его лицо странные тени, и даже свободная белая одежда казалась темной и приглушенной в угасающем свете.

— Вы искали меня? — спросила Рэчел, поднимая голову и устремляя на него по возможности бесстрастный взгляд.

— Нет. Я думал, вы еще в своей комнате, зализываете раны.

— Я удивительно быстро выздоровела, — отозвалась она. — Можно полюбопытствовать, как вам это удалось?

— Чудо? — подсказал он.

— Я не верю в чудеса.

— Могли бы и не говорить, — усмехнулся Люк. — Это я уже понял. Может, все дело в сильнодействующих средствах, которые вам дали целители.

— Каких средствах?

Его слабая улыбка ясно дала понять, что она проглотила брошенную им наживку.

— Или, быть может, дело в целительной силе многих людей.

— Опять чудеса, — хмыкнула она.

— Жизнь намного веселее, если верить в чудеса.

— Жизнь не должна быть веселой. И я не собираюсь брать уроки философии у человека, осужденного за убийство.

Он даже глазом не моргнул.

— Убийство было непредумышленное. И я думал, именно для этого вы здесь. Чтобы учиться.

Рэчел закусила губу. Она не узнает то, что хочет узнать, не сумеет переиграть его, если не подберется поближе, а единственный способ сделать это — выслушивать так называемые наставления.

Она выдавила примирительную улыбку, порадовавшись, что в сгущающейся темноте не приходится уж слишком притворяться.

— Я хочу узнать все, что можно.

— Узнаете. Все, что пожелаете знать, дитя мое. Спрашивайте о чем угодно, и я отвечу.

Она терпеть не могла, когда ее называли «дитя». Она уже давно не ребенок и за свои двадцать девять лет никогда, в сущности, и не чувствовала себя им. И этот новоиспеченный «мессия» уж никак не тянет на ее отца.

— О чем угодно? — переспросила она обманчиво смиренным тоном. — Расскажите мне, что произошло с Энджел.

Это его не обескуражило.

— Я думал, Кальвин сказал… Энджел умерла.

Рэчел ждала объяснений, но их не последовало. Вот же негодяй.

— Как… она… умерла? — медленно, едва ли не по слогам, словно обращалась к идиоту, произнесла она.

И снова ответ ни в коей мере ее не удовлетворил.

— С миром.

Он опять подначивал ее этой своей душевной невинностью. Она спрыгнула с камня и, забыв про страх, надвинулась на него.

— Кто или что убило Энджел?

— Просто пришло ее время.

— Еще один уклончивый ответ, и я столкну вас в этот пруд, — в запальчивости пригрозила Рэчел.

— Я полагал, что случай в больнице пошел вам на пользу, — пробормотал Люк.

— Вы обещали ответить на мои вопросы. Что случилось с Энджел?

Он склонил голову набок, разглядывая ее из-под полуопущенных век.

— Столько злости и гнева. Вы не исцелитесь, пока не избавитесь от гнева.

— Тогда прекратите злить меня.

— Энджел умерла, потому что сломала шею. Она упала с крыши больницы и мгновенно умерла. Я ответил на ваш вопрос?

— Упала? Или ее столкнули?

— Вообще-то, она спрыгнула. Ее запирали как ради ее собственной безопасности, так и безопасности других, но, как только вы выпустили ее, она отправилась прямиком на крышу. Я хотел оградить вас от этой неприятной информации, но вы бываете очень настойчивой.

— С чего бы вам так обо мне заботиться?

— На вас и без того уже слишком большой груз вины.

— Нет на мне никакой вины.

— Значит, вы уникальны.

— А вы всегда такой зануда?

Он улыбнулся. Удивительно, какой чувственный у него рот. Обычно она не обращала внимания на такой атрибут, как мужская чувственность, но в случае с Люком ее трудно было не заметить. Неотъемлемая часть ремесла, сухо предположила Рэчел. К счастью, на нее это совершенно не действует.

— Духовным лидерам полагается быть святыми и знать ответы на все вопросы. Или, по крайней мере, правильные вопросы.

— Так скажи мне еще кое-что, о Великий Духовный Лидер, — передразнила она. — Что вы собираетесь делать с двенадцатью миллионами долларов, которые должны быть моими?

Люк покачал головой, преувеличенно громко цокнув языком.

— Стелла хотела, чтобы эти деньги были у нас, — терпеливо отозвался он. — И Стелла умерла, веря, что ее пожелания будут выполнены. Я не могу обмануть ее доверие.

Рэчел хотелось ударить его. Она в жизни никого не била, но пообещала себе прямо здесь и сейчас, что прежде, чем покинет Санта-Долорес, непременно ему врежет. Предпочтительно чем-нибудь большим и тяжелым.

Сейчас же она старательно изобразила полное спокойствие, надеясь, что он не увидит в ее глазах ярости.

— Конечно. И я бы тоже не хотела, чтобы ее предсмертные желания не были исполнены, — через силу солгала она. — Так почему бы вам не рассказать, что за такой чудесный покой Стелла нашла здесь? Такой чудесный, что даже про дочь забыла. — Прозвучало это с легкой горчинкой, поэтому она добавила невинную улыбку, чтобы сгладить эффект.

Люк сделал к ней шаг в темноте, и она едва удержалась, чтобы не попятиться. Он стоял слишком близко, невыносимо близко. Рэчел ощущала тепло его тела, запах его кожи. Он был так близко, что она практически могла попробовать его на вкус, и эта мысль страшно перепугала ее.

Она почувствовала, как сердце вдруг заколотилось в панике, как дыхание перехватило в горле. По крайней мере, он не дотронется до нее — этого она может не бояться. Он никогда не прикасается к своим последователям. Хотя, с другой стороны, она же не последователь. И на самом деле не верит, что он ни до кого не дотрагивается. Люк Бардел делает все, что хочет. Просто делает это осмотрительно.

Она отступила назад, но было слишком поздно. Он схватил ее за плечи, и она увидела татуировки шипов под рукавами туники. Рэчел попыталась вырваться, но он держал слишком крепко, и паника метнулась к горлу. Нечем было дышать, но она не могла сказать об этом, потому что тогда он точно не отпустит. Будет держать еще крепче, еще ближе, пока дыхание совсем не прекратится, и сердце не разорвется, и она не умрет, как ее мать, как Энджел, как…

Люк встряхнул ее коротко и резко, и когда она подняла голову, чтобы метнуть гневный взгляд, он уже убрал руки.

— Вам не понять, даже если бы я объяснил.

— Чего не понять? — Она охрипла, в голове все смешалось.

— Не понять того покоя, который я могу дать. Вы к нему не готовы.

Потребовалось напрячь всю силу воли, чтобы вернуть себе некое подобие самообладания и воззриться на него с ледяной вежливостью.

— Не забудьте дать знать, когда сочтете меня готовой, — сказала она.

— Доверьтесь мне, Рэчел. — Голос его был тихим шепотом в ночи. — Вы узнаете.

Глава 7

Рэчел шла в пяти шагах позади него, как покорная мусульманская жена, но Люк не обманывался. Она отнюдь не покорна и, если чутье его не обманывало, вполне могла всадить нож между лопаток.

Но Рэчел была не так проста, как могло показаться на первый взгляд. Он рос в обществе, где обиды и разногласия решались с помощью кулаков и оружия, и чем слабее противник, тем больше ему доставалось.

Интересно, подумал Люк, будь все по-другому, каким бы он стал. Его мать забеременела, когда ей еще не исполнилось и восемнадцати, влюбившись в черноволосого, голубоглазого странствующего проповедника, перед которым сильные мужчины падали на колени, а сильные женщины — на спину. Люк бы даже и не знал, если бы Джексон Бардел с извращенным удовольствием не поведал однажды, что он ему не сын. Что он просто ублюдок, что мамаша нагуляла его по собственной глупости, а потом по глупости же или из упрямства не избавилась от плода постыдной связи.

Он пошел по стопам отца — отца, которого никогда не встречал. Черт, он даже не знал, как его зовут, слышал только, что его зарезал несколько лет назад какой-то ревнивый муж. И лишь тогда мать наконец согласилась выйти за Джексона Бардела. Совершив самую большую в своей жизни ошибку.

Она поняла это очень скоро. А заплатила за свои ошибки в десятикратном размере, и, наверно, заплатила бы еще, если бы не положила конец всему с помощью веревочной петли в старом сарае. И вот тогда не осталось никого, кто бы встал между Люком и кулаками пьяного Джексона Бардела.

Ему казалось, что в мире нет места хуже, чем Южная Алабама. Он ошибался. Люди в Коффинз-Гроув имели немало общего с обитателями трущоб в Чикаго и при этом недалеко ушли от экзальтированных богатеев, которые окружали Стеллу и Рэчел Коннери. Развратную Стеллу и ее бесчувственную дочь. Он никогда не встречал еще двух женщин, настолько разных по характеру. Стелла добивалась того, чего хотела, с помощью лжи и обмана, используя свой шарм, свое тело, свои деньги. Рэчел же боролась за то, что считала по праву своим. В этот раз она проиграет. Интересно, часто ли ей доводится проигрывать.

Он повел ее кружным путем, к восточному входу, в комнату для медитации, через которую можно было пройти в его личные покои, и остановился перед дверью. Было темным-темно — луны в эту ночь не было, и тучи неслись по звездному небу, как злые вороны.

— Кто-нибудь видел, что вы вышли? Кто-нибудь знает, где вы?

Она покачала головой.

— Никто. Ваши последователи, похоже, сторонятся людей — я никогда их не вижу, пока они сами не находят меня.

— У каждого свои обязанности.

— Что ж, значит, вы можете убить меня и избавиться от тела, и никто ничего не узнает, — буднично заметила она.

Люк прислонился к двери, наблюдая за ней.

— С чего бы мне это делать?

— С того, что я помеха.

— Не настолько непреодолимая, как вам хотелось бы, — отозвался он, зная, что разозлит ее. Ему нравилось, когда она заводилась. — Мы здесь ко многому терпимы и допускаем самые неловкие ситуации.

— Полагаю, это как раз обо мне. Неловкая ситуация. — В ее голосе прозвучала какая-то новая нотка. Нотка горечи и обреченности, вряд ли имеющая отношение к ситуации нынешней. — Боюсь, так уж мне определено — оказываться там, где мое присутствие нежелательно, и причинять неприятности.

— А вы здесь, чтобы причинить неприятности?

— Определенно. Удивлены?

— Нет, — ответил он, отталкиваясь от двери, и она испуганно отступила. — И кто сказал, что ваше присутствие здесь нежелательно?

Он намеренно произнес это с некоторой двусмысленностью, рассчитывая слегка ее растревожить, но не более того.

К тому же здесь их могли услышать. Люк вовсе не стремился к полной ясности, по крайней мере в отношениях с другими. Влияние на людей, ореол харизматичного лидера оставались главными инструментами в его арсенале. До сих пор ему удавалось добиваться желаемой реакции от всех, с кем он вступал в контакт, достаточно было лишь отрегулировать силу внушения.

Манипулировать Рэчел оказалось не так-то легко. Да, она против воли увлеклась им, он констатировал это без ложной скромности. Но она также ненавидит его и не доверяет ему, что тоже вполне приемлемо. В данном случае важна сила эмоций, а негативные они или позитивные, большого значения не имеет.

Но главным, определяющим фактором ее слабости и неизбежного поражения был ее страх перед ним. Она боролась с ним, но одержать победу не могла. Страх этот был всецело сексуальный, и Люк на короткий миг даже задался вопросом, что могло так ее напугать.

И тут же отмахнулся от этой мысли. Какая разница, почему она боится секса и его. Значение имеет только сам фактор страха и его использование для достижения поставленной цели.

— Мне пора возвращаться к себе, — сказала Рэчел. Она произнесла это ровным тоном, но Люк знал, каких усилий стоила такая демонстрация спокойствия.

— Зачем? Вам ведь не нужно переодеваться? — Она снова была в джинсах и майке — назло ему. Заставить ее переодеться не составило бы труда — одежда, что была на ней, облегала тело куда теснее, чем принятая в поселке форма. Он видел мягкую выпуклость груди, изгиб бедер. Она думает, что такая одежда — часть защиты от него. Люк мог бы легко доказать обратное.

Да вот только ему нравилось любоваться ее тугой, обтянутой джинсами попкой. Слишком долго он отказывал себе в этом грешном удовольствии и теперь твердо намеревался насладиться им сполна. До того момента, когда прикажет ей раздеться.

— Я… э… — Теперь она заикалась — очко в его пользу. — Я просто подумала, что могла бы… привести себя в порядок…

— Хотите сказать, воспользоваться ванной?

— Нет, — резко бросила Рэчел. — Просто хочу побыть немного в тишине и покое, наедине с собой.

— Тишины и покоя в нашем центре в избытке. А если хотите побыть одна, я отведу вас туда, где никто не потревожит.

— Куда?

— В мои покои.

Она вздрогнула, как будто он пригласил ее прогуляться в Алькатрас.

— Не думаю.

— Боитесь? — мягко поддразнил он.

Она отреагировала совершенно ожидаемо, что также его порадовало.

— Не вас.

— С чего бы вам меня бояться? — возразил он. — И все же вы постоянно нервничаете, когда я рядом. Интересно, почему?

— Дело не в страхе, а в обычной антипатии, — парировала она.

Люк ухмыльнулся. Зря, наверно, но он ничего не мог с собой поделать. Она забавляла его этой своей демонстрацией неприязни, этим подразумевающимся за каждой репликой «да пошел ты», этим презрительно поджатым ртом. Еще никто и никогда так его не развлекал.

Вот и еще одно доказательство, что он давно созрел для перемен. Если уж его так зацепила самая обычная сердитая девчонка, хорошенькая, но не более того, значит, для того есть чертовски веская причина. До сих пор он объяснял свой интерес к ней исключительно скукой.

— А, я и забыл. Но, с другой стороны, вы здесь, чтобы дать мне шанс изменить ваше мнение о нас, не так ли? Вы хотите научиться доверять мне, верно?

Чтобы угадать ее ответ, умение читать мысли не требовалось. «Через мой труп», — говорили ее глаза. Но губы, как она ни кривила их, выдавали беззащитность.

— Я хочу быть непредвзятой.

«Как бы не так», — подумал Люк, но возражать не стал. Без сопротивления какое удовольствие?

— Ну, разумеется. Я распоряжусь, чтобы принесли ужин и никто нас не беспокоил. А начнем с того, что поможем вам избавиться от страхов. Будем учиться открывать душу.

В этот раз она даже не пыталась придумать какую-то причину для отказа.

— Я не хочу открывать душу.

— И не хотите отпустить свои страхи. Почему?

— А разве у вас нет никаких страхов?

Она задала этот вопрос так простодушно, так искренне, что он чуть не сказал ей правду. Что все его страхи до сих пор сидят в нем. Что он убил, и до смерти боится обнаружить в себе желание сделать это еще раз. Что ему нужна лишь причина, чтобы убить снова. И убивать потом. Пока уже не сможет остановиться.

Тюрьма способна вывернуть мозги наизнанку, если они еще не вывернуты. Его жизнь прошла по большей части на задворках общества, где немыслимое принималось как обыденность, но он все равно оказался не готов к встрече с Малло Гилмером.

Малло до сих пор являлся ему ночью, когда не шел сон, — пустые дыры вместо глаз, зубы оскалены в жуткой ухмылке скелета. Это все, что осталось теперь от Малло, — скелет в могиле на тюремном кладбище. Никто не востребовал тело. Никто не претендовал на родство с таким психом, как Малло. Человеком, получавшим удовольствие от убийства, настоящим садистом, мастером мучительной, долгой смерти.

В книгах о серийных убийцах имя Малло фигурировало вместе со списком двенадцати мужчин и женщин, которых он лишил жизни. Были там и подробные описания самых жестоких убийств. Сам Малло частенько жаловался, что так и не приблизился к великим в анналах греха. К таким, как Альберт Фиш, который убил и съел десятки детей во время Великой депрессии. Или Тед Банди, обаянием и блестящим умом завлекавший людей в смертоносные сети.

Малло не мог похвастаться обаянием и умом не отличался от самого заурядного уголовника. Не особенно интересовали его и дети — он предпочитал выбирать жертвы, от которых легко избавиться. Путешествующих автостопом студентов, уличных проституток, бездомных. Искать по-настоящему его начали только после того, как он, поддавшись бесу алчности, зарезал жену какого-то бизнесмена.

За дело взялась полиция, и Малло, понимая, что его засадят туда, где он уже не сможет заниматься любимым делом, пустился во все тяжкие, убрал тормоза и перешел какую-то невидимую грань, за которой возврата уже не было.

Все в тюрьме Джолиет боялись его до дрожи, и не без причины. Он походил на лысого Санта-Клауса — круглолицый и веселый, с темными живыми глазками и мягкими руками. Когда Люка посадили, потребности Малло обслуживал Кальвин, а поскольку три предыдущих «подопечных» маньяка были найдены мертвыми в душевой, представлялось маловероятным, чтобы Кальвин надолго задержался в этом мире. Тем более что тюрьма — не самое подходящее место для человека с отклонениями, которых у Кальвина было в избытке.

Люк и сам не понимал, почему решил вмешаться. Скорее всего, в нем просто всколыхнулось что-то человеческое, некое чувство сострадания, истребить которое до конца он так и не смог. К несчастью, спасая Кальвина от жаждавших его крови головорезов и отнимая бедолагу у опасного покровителя, он перешел дорогу Малло.

Ладно бы, если б он просто спал с ним — порой, чтобы выжить, приходится делать и не такое, и травить душу презрением к себе представлялось делом пустым и неблагодарным. Но было в Малло нечто такое, что внушало Люку почти сверхъестественный ужас. И маньяк это знал.

Типичный садист, Малло нашел новое применение своему хобби. Люк был слишком хорош собой, слишком силен, слишком сообразителен. Малло прекрасно знал, что ему нужно.

Все началось с малого, с легких подступов, но Люк был настороже. Тонкие советы, высказанные заговорщическим шепотом, намеки на эротическую привлекательность насилия и смерти — Люк выслушивал их равнодушно, со слегка презрительной улыбкой на лице.

Но Малло слишком хорошо знал человеческую натуру. Сомнения, заползавшие в душу Люка, оплетали ее ядовитым плющом. Будь Малло милосерден, он просто изнасиловал бы его и убил.

Но извращенная натура Малло требовала извращенного удовольствия. И то, что он сделал с душой Люка, было куда страшнее того, что он мог бы сделать с телом.

Даже сейчас, спустя годы, Люк слышал его тихий, вкрадчивый шепот: «Ты и не жил, пока не попробовал крови, мальчик. И ты сделаешь это снова. Рано или поздно, как бы отчаянно ни боролся с этим. Ты прирожденный убийца, я вижу по твоим глазам. И ты сам это чувствуешь».

Малло знал, не спрашивая. Догадывался, что в прошлом Люка было нечто большее, чем непредумышленное убийство во время драки в баре. Он никогда ни о чем не расспрашивал.

Быть может, вопрос был лишь времени. Быть может, дар Люка, его талант привлекать к себе людей, был неким способом приманивать жертвы. Он не убил Малло, хотя знал: Малло больше всего этого хотел.

Но по ночам Малло возвращался, и тихий шепелявый голос говорил о смерти и крови. Люк боялся, что это случится снова, и теперь он уже не остановится. Он убил Джимми Брауна в драке из-за неудачного ограбления, бильярда и блондинки. Он убил…

— Есть.

Люк вздрогнул — Рэчел застала его врасплох. А он и забыл, что она враг, что она наблюдает за ним. Недавнюю легкость словно рукой смело.

— Что есть? — раздраженно спросил он.

— Страх. Я по лицу вижу. Великий мессия чего-то боится. Подумать только.

Она так по-детски возликовала, что Люк уже не мог злиться.

— Но вам самой предстоит узнать, чего именно я боюсь, — усмехнулся он. — И единственный способ сделать это — узнать меня ближе.

Рэчел хотела было пройти мимо него к двери, но он развел руки, преграждая путь. Обойти его, избежав прикосновения, было невозможно. Она застыла, а ему вспомнилась картина: белый кролик перед удавом в ожидании неминуемой смерти. Рэчел гордо вскинула голову, открыв мягкое, нежное горло, и просверлила его взглядом. Будь он волком, вонзил бы клыки в беззащитную плоть.

— Для этого я здесь, — вызывающе бросила она, преодолевая страх. — Если вы знали, зачем тогда пригласили?

Нет, она не кролик, и его не интересует ни ее горло, ни кровь. Он улыбнулся нежно и ощутил ее дрожь.

— Может, мне стало скучно. Может, я хотел посмотреть, удастся ли вам уложить меня на лопатки. Или мне вас.

Ему хотелось поцеловать ее. Хотелось прижаться ртом к ее рту и посмотреть, что она будет делать. Запаникует, конечно же. Особенно когда он пустит в ход язык. Конечно, их могут увидеть, но удовольствие от вкуса ее потрясения стоит риска. Он наклонился к ней, как голодный волк.

— Люк? — Голос Бобби Рея Шатни прозвучал тихо, с почтительной ноткой и слегка невнятно из-за торазина, но Люк не сразу смог оторвать взгляд от жертвы. Она смотрела на него с восхитительной смесью удивления и гнева. Не вмешайся Бобби Рей, девчонка узнала бы, чего именно ей стоит бояться. Он продлил мгновение, потом опустил руки и повернулся. Рэчел попятилась к двери, как испуганный краб, наткнувшись на остановившегося у порога Бобби Рея.

— Благословен будь, — мягко проговорил Люк. — Что случилось?

— Кэтрин послала найти тебя. Пора приступать к погребению.

Он забыл. Тело Энджел Макгуинес следует предать земле со всей возможной помпой и почестями, приличествующими ушедшему члену паствы. Интересно, испытывает ли Рэчел хоть каплю раскаяния? Может быть, настоять, чтобы она пошла с ним и посмотрела, к чему привело любопытство и жажда мести? Если бы не ее упрямство, не слепое стремление навредить ему, Энджел до сих пор была бы жива и надежно заперта в своей комнате. Не спрыгнула бы с крыши четырехэтажного здания прямо на бетонную дорожку.

Но Рэчел не из тех, кто уделяет много времени размышлениям над своими недостатками. Собственная вина ее не тревожит. Она слишком увлечена обличением чужих прегрешений. Что, впрочем, ему только на руку, ибо ослабляет ее же позиции. В конце концов бремя вины просто-напросто раздавит ее.

Но не раньше, чем он овладеет ею.

— Конечно, уже иду, — пробормотал Люк. — А ты пока проводи Рэчел ко мне в комнату. Она желает немного побыть одна.

Он видел, что ей хотелось возразить, но Бобби Рей уже взял ее галантно под локоть и повел прочь. Люк смотрел им вслед с непонятным беспокойством. Альфред принял меры, напичкав Бобби Рея транквилизаторами. Он твердо верит в божественность Люка и при всем желании не представляет опасности на территории центра. С его стороны Рэчел ничто не угрожает.

И все же Люк решил сократить до короткого ритуала церемонию предания тела Энджел выжженной солнцем земле Санта-Долорес. Земле Пресвятой Девы Марии Скорбящей.

Наконец-то. Рэчел облегченно вздохнула и с сомнением взглянула на молодого человека, который вел ее по коридору, но тот выглядел невинно, аки агнец. Пожалуй, самый молодой из всех, кого она здесь видела, лет, наверное, около двадцати. Еще одна невинная душа, обманутая виртуозным жуликом, угрюмо подумала Рэчел, стряхивая гнетущее чувство, неизменно овладевавшее ею в присутствии Люка Бардела.

Она чувствовала себя абсолютно разбитой, хотя он даже пальцем до нее не дотронулся. Тело болело и ныло, как будто ее лапали, нагло и бесстыдно.

Но он ее не тронул. И не тронет. Не посмеет.

— Куда пошел Люк? — спросила она. При ближайшем рассмотрении ее спутник оказался не таким уж и юным — может, двадцать с небольшим, — но было в нем что-то детское, какая-то незавершенность. Ангельским лицом и шапкой черных курчавых волос он напоминал выросшего Тома Сойера, бесхитростно обаятельного и неуклюжего.

— Хоронить Энджел, — ответил он мелодичным, тихим голосом.

Не стоило спрашивать. Она же не виновата, что Энджел умерла. А им не следовало возлагать на новичка такого рода ответственность. Кроме того, за всем этим стоял Кальвин. Если кто и виноват в смерти Энджел, так это он, маленький ревнивец. Кстати, он ведь и взял вину на себя. Ей не из-за чего мучиться угрызениями совести.

— А ты разве не хочешь присутствовать там? — поинтересовалась она.

Бобби Рэй покачал головой.

— Мне никогда не нравилась Энджел. Она была сумасшедшей. — Он улыбнулся с безмятежной невинностью.

— Я думала, Люк ожидает сочувствия к недужным.

— Люк ничего от нас не ожидает. Мы просто учимся существовать, каждый по-своему. В этом сила «Фонда Бытия».

Он казался таким искренним, что у нее не хватило духу возразить. Комната, в которую Бобби Рэй привел ее, была похожа на все остальные, может, только чуть попросторнее и попроще. Побеленные стены, дощатый пол, несколько подушек на полу. Не слишком-то комфортно, насмешливо подумала Рэчел. Лично она бы предпочла мягкий диван и телевизор с большим экраном.

Но это мелочи — главное, что здесь не было Люка. Она зябко поежилась и потерла ладони. В углу потрескивал камин, и комнату наполнял смолянистый запах горящей сосны. Рэчел ожидала, что Бобби Рей уйдет, растворится, как большинство призрачных существ, называющих себя Народом Люка, но он остался и, пока она грелась у огня, молча смотрел на нее со стороны. Личные покои Люка. Идеальное место для начала поисков, если б только ее оставили одну.

— Тебе совсем необязательно скучать здесь со мной, — сказала она. — Мне просто нужно было какое-то место, где я могла бы побыть одна, и Люк предложил свою комнату. — Она огляделась. Пусто. И дверь только одна, та, через которую они вошли. — А где он спит?

Бобби Рей отреагировал так, словно она спросила, где его кумир держит трупы.

— Люк дал обет безбрачия, — сдержанно отозвался он.

— Я тоже, — огрызнулась Рэчел. — Я же не сказала, что хочу спать с ним, а просто спросила, где он спит.

— Здесь.

Тонкий тюфяк в углу выглядел немногим удобнее ложа из гвоздей. И все же Люк не произвел впечатления человека, отказывающего себе в простых радостях жизни.

— Почему?

— Это все, что ему нужно, — бесхитростно ответил Бобби Рей.

— Гм, — буркнула Рэчел. — Ты, должно быть, считаешь его кем-то вроде божества.

Бобби Рей придвинулся ближе. Его безмятежное лицо выглядело сейчас странно мрачным, а зрачки так расширились, что глаза казались почти черными.

— Не совсем.

Рэчел ощутила холодок сомнения. Неудивительно, что она так напугана — тут все насквозь пропахло смертью. Меньше чем через сутки после приезда кто-то попытался убить ее. Кто-то, кто потом сразу же покончил с собой. Стоит ли удивляться, что ей видятся монстры даже в самых невинных лицах.

— Что значит — не совсем?

Физической угрозы, как Люк, Бобби Рей не представлял, даже несмотря на то, что подошел к ней и взял за руку. Рэчел ждала, не отстраняясь.

— Это я написал письмо, Рэчел. Я — тот, кто знает правду о смерти твоей матери. Обо всех смертях здесь, в Санта-Долорес.

И он накрыл ее руку своей.

Глава 8

Ей бы обрадоваться — ведь месть уже не за горами. Но она посмотрела в невинные глаза Бобби Рея Шатни и вдруг поняла, что отчего-то не доверяет ему.

— Ты знал мою мать? — настороженно спросила Рэчел. — Ты был здесь в одно с ней время?

— Я с Люком с восемнадцати лет. Я знаю всех, кто был здесь. Тех, кто все еще здесь. Тех, кто ушел по собственной воле. И тех, кто просто исчез без следа.

— А таких было много?

— Тех, кто исчез? Нет, не много. Они не верили, хотели разоблачить Люка. С тобой это тоже может случиться.

— Не случится, — твердо сказала Рэчел, — если ты мне поможешь.

«Какой же он невозможно юный, с этими своими мягкими щечками и слегка изумленным лицом», — подумала она.

— Не знаю, смогу ли я, — неуверенно пробормотал он.

— Ты сказал, что написал мне то письмо. Сказал, что они убили мою мать. Сказал, что у нее не было никакого рака и она знала, что с ней делают! — Голос дрогнул и сорвался, но успокоиться она никак не могла. — Ты должен все рассказать.

— Не знаю, — промямлил Бобби Рей. — Я уже ни в чем не уверен. Мне дают какие-то лекарства, и от них в голове каша. — Взгляд у него был какой-то странный, как будто он не мог сосредоточиться, но вместе с тем настороженный и цепкий. — Знаешь, я любил Стеллу. Она была мне как мать. Моя мать умерла, когда я был маленьким, а у Стеллы были такие ласковые, материнские руки.

Рэчел изумленно воззрилась на него. Стелла спала с молодыми людьми и помоложе, и ничего материнского за ней никогда не замечалось. Но Бобби Рэй выглядел таким печальным, таким потерянным, что поделиться с ним своими сомнениями ей не хватило духу.

— Мне очень жаль, — чуть слышно пробормотал он и отвернулся, снова уйдя в себя и замкнувшись. — Я должен идти. Люк скоро вернется. Он доверяет мне, но не доверяет тебе.

Он повернулся и шагнул к двери.

— Но нам надо поговорить! — запротестовала Рэчел. — Приходи ко мне в комнату, и мы…

Бобби Рей покачал головой.

— В твоей комнате небезопасно. Он наблюдает. Слушает.

— Как?

— Люк все знает.

— Он никакой не бог, а всего лишь человек, в конце концов.

— Не надо его недооценивать. Он не такой, как другие люди.

— Это уж точно, — буркнула Рэчел.

— Я не знаю, как тебе помочь. У меня в голове все смешалось. Стелла говорила, что не больна, и я верил ей. Она говорила, что сомневается, что на самом деле никто не болен, что они убивают ее из-за денег. Она хотела, чтобы я связался с тобой, помог ей, пока еще не поздно. Но я не успел.

— Она ждала от меня помощи? — недоверчиво спросила Рэчел внезапно охрипшим голосом, за что немедленно себя отругала.

Бобби Рей кивнул.

— Она говорила, ты единственная, кто может ей помочь.

— А я не помогла. Не приехала вовремя.

Бобби Рей покачал головой.

— Теперь уже слишком поздно. Оставь все как есть. Люк слишком сильный, тебе с ним не справиться. Уезжай отсюда, пока можешь.

— Но…

Он исчез прежде, чем она успела закончить. Прежде чем успела сказать, что не сдастся, не может это так оставить, не может просто забыть, что ее мать убили.

Разумеется, все это могло быть плодом богатого воображения, очередной фантазией ее матери. Стелле нравилось быть в центре мелодрамы, и смерть от рака груди могла показаться ей слишком обыденной. А раз так, то почему бы не придумать гигантский заговор, не обратить на себя внимание. И заодно втянуть в свою игру каких-нибудь легковерных дурачков вроде Бобби Рея, Рэчел и кого-то еще.

Но проверить, так это или нет, теперь невозможно. Вскрытия не делали. А останки кремировали и развеяли в пустыне Нью-Мехико. Все следы Стеллы давным-давно смыли дожди.

Рэчел опустилась перед камином, устремив взгляд в мерцающую оранжево-красную глубину. Всю жизнь она была невольной зрительницей на тех спектаклях, что устраивала Стелла. Ей велели терпеть, молчать, не вмешиваться, не путаться под ногами с того времени, как она достаточно повзрослела, чтобы слушаться. В раннем детстве она редко видела мать и так до сих пор не решила, было ли это благословением или проклятьем. Няньки, которых ей нанимали, знали свое дело, к исполнению обязанностей относились ответственно, но любовью и теплом подопечную не баловали, и Рэчел росла нескладной, угрюмой, колючей, раздражительной и злой на весь свет. В детстве она читала запоем: книги были ее утешением, ее родителями и друзьями, и она отождествляла себя с Мэри Леннокс из «Таинственного сада». С худеньким, озлобленным, нежеланным ребенком, чудесным образом преобразившимся через волшебство сада и любви.

Но в реальной жизни Рэчел Коннери никакого волшебного сада не было. Только жадные, потные, дрожащие от возбуждения руки третьего отчима.

То был самый длинный брак Стеллы, свидетельство жестокости судьбы — так всегда думала Рэчел. Все началось с как бы случайных прикосновений, когда ей было девять, и завершилось изнасилованием, когда ей исполнилось двенадцать.

Рэчел почти не помнила, что случилось, когда она рассказала матери. Стелла не захотела слушать. Благодарение богу, те годы как будто ушли в туман. Она забилась в темный, укромный уголок, где ее никто не мог обидеть, а когда выползла оттуда, медленно, настороженно озираясь, Муж Номер Три с его извращенными наклонностями уже давно испарился, а у Стеллы обнаружилось новое увлечение — мальчиками-игрушками.

Рэчел терпела. Ждала какого-нибудь знака любви или привязанности от своей постоянно занятой матери. Ждала, когда растает окружающий ее со всех сторон лед. Ждала чуда.

Ожидание закончилось. Внезапно стало зябко, и она обхватила себя руками, жалея, что не захватила свитер. Что ее уже ничто не согреет, ничто не растопит лед в душе.

По крайней мере, Люк ничего о ней не знает. Не знает о прежних страхах, новой боли. Ему не удастся ни проникнуть к ней в душу, ни причинить боль, если она не даст ему такой власти.

А она не даст. Даже ради двенадцати миллионов долларов, даже ради того бездумного душевного покоя, которым, похоже, так наслаждаются другие. Она никогда не позволит ему «обратить» ее.

Рэчел услышала, как за спиной у нее открылась дверь, и невольно напряглась, приготовившись к новому сражению. Свет отбрасывал через комнату вытянутые тени, но она сразу поняла, что вошел не Люк. Похоже, у нее уже выработалось на него какое-то неестественное чутье, которое, как она надеялась, могло помочь в дальнейшем.

— Я принес вам поесть, — сказал Кальвин. Поднос у него в руках был едва ли не больше, чем он сам, но соблазнительного аромата кофе в этот раз не чувствовалось. Рэчел лишь обреченно пожала плечами. Недостаток кофеина только усиливал ее раздражительность.

Кальвин поставил поднос на пол перед камином и выжидающе посмотрел на нее. Две миски с чечевичной похлебкой и ломоть свежеиспеченного хлеба. Ни грамма масла. Впрочем, Рэчел было уже все равно.

— А для кого вторая чашка? — спросила она, протянув руку за хлебом.

— Люк ужинает в трапезной со своими людьми. Сказал, чтобы я составил вам компанию. Если вы не против.

Она кивнула.

— Прошу вас. А пока будете есть, ответьте на несколько вопросов.

— Люк говорил, что вы будете спрашивать. — Кальвин сел напротив, и свет камина бросил причудливые тени на его уродливое лицо.

— И что он велел вам говорить? — Ей удалось проглотить немножко чечевичной размазни. Она не могла вспомнить, когда ела в последний раз, а подкрепиться стоило. Еда всегда была на последнем месте в списке ее приоритетов, но организм, слишком долго остававшийся без заправки, уже требовал своего.

— Правду, разумеется, — ответил Кальвин. — Все, что вы захотите узнать.

Рэчел, конечно же, не поверила, но от попытки не удержалась.

— Вы его помощник, верно? Его соучастник в преступлении?

— Почему вы так думаете?

— Догадалась.

— Я знаю Люка лучше, чем кто-либо, — сказал Кальвин. — И действую в его интересах.

— Даже когда он этого не хочет?

— Особенно когда не хочет, — кивнул он. — Взять, к примеру, ваш случай. Думаю, он не вполне понимает, какие неприятности вы можете навлечь на наши головы.

— И поэтому вы пытались меня убить? — Рэчел отправила в рот еще одну ложку чечевицы, попыталась распробовать — безнадежно. Она снова опустила ложку. — Но как я могу навлечь неприятности, если вы все такие святые и невинные, как утверждает Люк? Если этот культ действительно существует на благо человечеству, а не для набивания карманов Люка, тогда с чего бы вам волноваться?

Вопрос остался без ответа.

— Стелла мне тоже не нравилась. Она была жадная. Хотела, чтобы Люк принадлежал только ей. Хотела иметь все и не желала делиться.

— Это на нее похоже, — усмехнулась Рэчел.

— И еще она была несчастная. Как вы.

А вот это уже застигло ее врасплох. Первая реакция — вскочить, закричать, швырнуть миску в самодовольную физиономию. Но она сдержалась и очень осторожно поставила тарелку на поднос.

— Я не такая, как моя мать, — проговорила Рэчел обманчиво спокойным голосом. — И совершенно определенно не несчастная.

— Люк так не считает. — Кальвин продолжил поглощать свой обед и даже не смотрел на нее. Да и зачем, с горечью подумала Рэчел. Он и без того знает, как подействовали на нее эти брошенные мимоходом слова. — Люк говорит, что еще никогда не встречал такого несчастного, такого эмоционально обездоленного человека, как вы. А Люк притягивает несчастных. Всегда притягивал. Поэтому он и основал этот центр.

— И поэтому держит вас рядом?

Кальвин вскинул глаза и усмехнулся.

— Все мы в чем-то нуждаемся. Люк нуждается во мне так же сильно, как и я в нем. Признает он это или нет.

— Хотите сказать, что великий мессия чего-то не признает? — с издевкой спросила Рэчел. — Я думала, он идеален.

— Отнюдь. Он же человек, как и все мы. Человек, который ищет душевного покоя для себя и помогает найти его другим. — Заявление прозвучало как-то пресно, заученно.

— Вы же в это не верите.

— А вам наплевать, во что я верю. Вы такая же, как все они. Как ваша мать. Вас интересует только Люк. — Не похоже, чтобы его это расстроило.

— Да, — согласилась она, не лукавя. — Меня интересует только Люк. — И как уничтожить его.

— Ничего у вас не выйдет, — прошептал Кальвин. — Вам не удастся навредить ему, как бы сильно вы ни хотели. Я оберегаю его, и есть и другие. Никто не позволит вам навредить ему.

— А кто сказал, что я не хочу учиться у него? Пойти по указанному им пути?

— Все, чего вы хотите, — это уничтожить его. Но не выйдет. У Люка есть дар, да. Дар привлекать людей. Он и вас заполучит, вот увидите. Что бы вы там ни думали, как бы ни распаляли свою ненависть, очень скоро он полностью подчинит вас себе. И вы станете такой же беспомощной, как все здесь, будете ловить каждое его слово, улыбку, даже взгляд. Я вижу это уже сейчас. — Он говорил об этом с отвратительной и пугающей уверенностью.

— Я скорее убью себя.

— Некоторые так и делали. А некоторые пытались убить Люка. Но ни у кого не получилось взять верх. В конечном итоге победителем всегда остается Люк.

— И торжествует над телами поверженных? — резко бросила Рэчел.

— И над состояниями обманутых, — самодовольно добавил Кальвин. — Вы уже поели?

Аппетит пропал. Рэчел отодвинула поднос.

— Почему вы никак не пытаетесь убедить меня в его святости? На мой взгляд, логичнее было бы заставить меня усомниться в моей навязчивой идее. Вы же, напротив, только подкрепляете мои подозрения.

Кальвин встал, поднял поднос.

— Что бы я ни сказал, вы все равно не поверите Люку. А у меня есть свои резоны.

— И каковы же они?

Он обернулся уже от двери и посмотрел на нее своими маленькими черными глазками.

— Может, я пытаюсь отпугнуть вас. От вас здесь одни неприятности. Уезжайте куда-нибудь и забудьте о Люке. Забудьте об этом месте. Забудьте о своей матери. Поверьте мне, вы можете потерять гораздо больше, чем двенадцать миллионов долларов.

И ушел.

Рэчел не стала терять время даром. Выкинув из головы предостережение Кальвина, она тщательно обыскала почти пустую комнату. Это заняло ровно пять минут. Ничего, кроме тонкого тюфяка, который служил постелью Люку, нескольких подушек и камина, здесь не было. И ничего такого, где можно было бы спрятать документы или контрабанду.

Она в отчаянии воззрилась на голые стены. Не может быть, чтобы Люк проводил все свое свободное время в таких аскетических условиях. Что бы там ни говорили о его воздержанности и умеренности, он не производил впечатления человека, отказывающего себе во всем. Должна быть какая-то тайная жизнь или секретная комната, как у Синей Бороды. Быть может, полная трупов женщин, посягнувших на его благополучие.

Теперь она сходила с ума, и в этом был виноват Кальвин. Он опять подталкивает ее к чему-то. Но к чему и зачем? Распалять ее недоверие к Люку Барделу бессмысленно, оно и без того зашкаливает. К тому же Бобби Рей уже постарался, подлил масла в огонь.

Ей надоело ждать в пустой комнате. Ждать, когда он удостоит ее своим присутствием, дабы предложить очередную порцию лжи. Надоело ходить по начертанному другими кругу. Бобби Рей Шатни где-то неподалеку — никто из последователей, похоже, не покидает территорию центра, — и он сказал, что знаком с Люком много лет. Странно, ведь других детей тут нет. Конечно, Бобби Рей не ребенок, но сюда наверняка попал еще мальчишкой.

Это имя и эти глаза как будто были знакомы ей, хотя она и не представляла, где могла видеть его раньше. Если он так давно с Народом Люка…

Но что это за жизнь для юноши? Что это за жизнь для всех остальных?

Возможно, удастся заставить его вспомнить что-нибудь конкретное. Что-нибудь, что поможет ей решить, был ли он просто одной из пешек Стеллы или со смертью матери все действительно не так просто.

Рэчел протянула руку к двери, но та вдруг открылась, и она тихонько вскрикнула от испуга, когда Люк вошел в комнату.

Было бы легче, если он не был таким чертовски высоким и не нависал так угрожающе над ней. До нее не сразу дошло, что у него мокрые волосы.

Влажное лицо блестело, расстегнутая туника свободно болталась на плечах. Рэчел оцепенела, ожидая, что он вот-вот дотронется до нее. Но Люк всего лишь прошел мимо нее в комнату, словно точно знал, что она пойдет за ним, и направился к камину, который растопили, чтобы разогнать ночную прохладу Нью-Мехико.

Дверь он закрыл, но было нетрудно открыть ее и убежать. И, видит бог, она хотела. Как бы ни претила ей эта мысль, Рэчел чувствовала себя необъяснимо беззащитной, и у нее хватало ума не искать встречи с врагом, когда броня дала трещину.

— Убегаете? — проворчал он, глядя в огонь. Длинные волосы мокрыми волнами рассыпались по спине.

Страх — это одно. Гордость — совсем другое.

— Нет, — сказала Рэчел и вернулась в комнату, держась, однако, на расстоянии.

— Вот и хорошо. — Люк присел на корточки перед камином. — Я запер дверь.

Только успокоилась — и вот, новый сюрприз.

— Зачем?

— Чтобы никто нас не прервал.

Она нервно сглотнула. Хорошо еще, что в полумраке не видно, как кровь внезапно бросилась ей в лицо.

— Вы же вроде бы сказали, что в Санта-Долорес двери не запираются?

Люк ухмыльнулся. С образом мессии такая ухмылка явно не вязалась.

— За исключением моих. Ну так как, Кальвин выболтал все мои страшные тайны?

— Нет.

Он уселся перед камином, скрестив ноги.

— Неужели? Разве вы не спрашивали? Он мог бы рассказать, как мы познакомились в тюрьме. Или о моем детстве.

— Мне нет дела до вашего детства.

— Вот как? И вы не хотите услышать про бедного, несчастного мальчика без матери, который рос со своим стариком, колотившим его каждый раз, когда наберется? Да только на самом деле он не был моим стариком, в том-то все и дело. — Люк выжидательно посмотрел на нее.

— Что-то незаметно, что вас это особенно травмирует, — сказала она.

— Некоторые из нас оставляют в прошлом свое несчастливое детство, — пробормотал он с явным намеком.

— Хотите сказать, у меня было несчастливое детство? — Рэчел понимала, что он заманивает ее, но ничего не могла с собой поделать. Отблески огня у него на коже танцевали, словно таинственные языческие символы, притягивали, манили — вопреки опасности.

— Думаю, что да, — отозвался он. — По крайней мере вы убеждены в этом, какой бы во всех отношениях защищенной и обеспеченной ни была ваша жизнь. Вы чувствуете себя обманутой, негодуете, что жизнь дала вам несколько крепких пинков, и хотите заставить меня заплатить за это. — Его загадочная улыбка отнюдь не добавила ей уверенности. — Вы подойдете и сядете или попробуете сломать дверь?

Выбирать не приходилось. Она опустилась на колени рядом с камином и как можно дальше от Люка.

— А если я позову на помощь?

— Кто-нибудь прибежит. Хотя я не понимаю, с чего бы вам звать на помощь. Я вас здесь не держу. Вы приехали в Санта-Долорес по собственной воле. Вы здесь, со мной, потому что сами так хотели. Желаете уйти — только скажите, и я открою дверь.

— Я останусь, — осторожно вымолвила она. — Если пообещаете не дотрагиваться до меня.

— Почему вы так этого боитесь?

— Я не боюсь, — смело соврала она.

— Не боитесь? Тогда, стало быть, вы боитесь меня.

— Нет.

— Нет? — Мягкий, музыкальный голос — оружие страшной силы. — Тогда идите сюда.

Только теперь Рэчел вдруг поняла, насколько он близко — ей были видны капельки на его ресницах. Длинных, черных, почти скрывающих глаза ресницах.

— Нет, — повторила она.

— Вы не ответили на вопрос, — настойчиво попросил он. — Почему вы боитесь, когда до вас дотрагиваются?

— Я не боюсь. Просто мне это не нравится.

— Не нравятся прикосновения вообще? Или только мои?

— Не льстите себе, — с горьким смешком отозвалась Рэчел. — Я вообще не люблю, когда до меня дотрагиваются, хватают руками, пытаются заставить что-то делать под предлогом заботы обо мне… — Она осеклась, поняв, что выдала уже слишком много. И перешла в наступление. — А почему вы не хотите, чтобы до вас дотрагивались?

Он даже не вздрогнул.

— С чего вы это взяли?

— Кэтрин сказала, что прикасаться к вам не дозволяется никому. Ваш обет целомудрия распространяется не только на секс, вы сторонитесь любой человеческой близости. Никаких объятий, никаких прикосновений, ни даже рукопожатий.

— Ни ласк, ни поцелуев, — добавил он голосом тихим и порочно-соблазнительным. — Таков мой выбор.

— Почему?

Тронувшая губы кривая усмешка отнюдь не добавила ему привлекательности.

— Потому что я люблю власть. Чем недоступнее я держусь, тем сильнее люди жаждут получить желаемое. Тем охотнее готовы следовать за мной, жертвовать всем ради меня. Поскольку я неприкасаемый, все хотят прикоснуться ко мне. Это сводит их с ума.

Рэчел потрясенно уставилась на него.

— И вы в этом признаетесь?

— Конечно. А почему бы и нет? Всем известно, что вы здесь для того, чтобы навредить мне. Никто вам не поверит, даже если вы скажете им правду.

— И какова же правда? Вы действительно какой-то новый мессия или просто феноменально искусный мошенник?

— Сам факт того, что вы все еще сомневаетесь, служит утешением. Как, по-вашему, могу я на самом деле быть духовным лидером?

— Нет, — решительно ответила она. — Вы ведь сами признались, что никакой вы не лидер.

— Ни в чем я не признавался. В том-то и беда ваша. Вы не понимаете основных принципов «Фонда Бытия». Никто не свят. У всех свои недостатки, свои слабости, дурные черты характера.

— Грехи, — подсказала Рэчел.

— Опять это слово. А вы разве безгрешны? Должно быть, приятно быть совершенством в несовершенном мире.

— Ваши последователи считают вас совершенством. Они смотрят на вас, как на какого-то бога.

— А кем вы меня считаете?

— Я считаю вас угрозой.

— Только для тех, кто уязвим. Вы уязвимы? — Он поднялся одним гибким, плавным движением, и спасения уже не было. — Думаете, я могу вас обидеть?

— Нет. — Ей не убежать. Дверь заперта, он же сам сказал.

— Да, — прошептал Люк.

И придвинулся ближе.

Глава 9

Он не так уж и близко, говорила она себе. Не настолько, чтобы дотронуться, почувствовать его дыхание, шевелившее ей волосы. И все же он как будто окружал ее со всех сторон — соблазнял, притягивал, вторгался в ее личное пространство.

— Бедная богатая девочка, — пробормотал Люк с легкой насмешкой. — Ты так чертовски зла, что хочется кого-нибудь ударить. Ты ведь хочешь ударить меня, да?

За спиной у нее была стена. Она чувствовала, как бешено колотится в груди сердце, она не могла дышать, и ей ничего не оставалось, как только смотреть в эти внимательные, загадочные глаза.

— Чего ты боишься? Что, по-твоему, я могу с тобой сделать? Думаешь, я обладаю сверхъестественной силой, способностью затуманивать человеческий мозг и превращать людей в своих рабов?

— Вы, похоже, весьма преуспели именно в этом, — проговорила она дрожащим голосом.

— Правда?

— Вы же знаете, что да. — Рэчел отчаянно собирала остатки храбрости. — Вы любого можете приручить.

— Но не тебя.

Он был слишком близко. И этот голос… этот гипнотизирующий шепот…

Она заставила себя поднять глаза, тщетно отыскивая спокойствие в своей обозленной, испуганной душе. Он был поразительно красив — с точки зрения тех, для кого главное — внешняя привлекательность. Серо-голубые глаза завораживали таинственной глубиной, чувственный рот задевал молчавшие в ней прежде струны.

— Ты же не хочешь меня. Ты хочешь просто… просто…

— Чего я хочу? Завоевать тебя? Погубить? Соблазнить?

Последний вариант испугал ее настолько, что она бросилась в атаку.

— Ты такой же, как все мужчины: хочешь доказать свое превосходство. Что ж, я его признаю. У тебя дар развращать людей.

— Разве я тебя развращаю? Срываю все эти пуританские запреты, которые ты носишь на себе, как железный корсет?

— При чем здесь секс? — огрызнулась она.

— Ах, Рэчел, — промурлыкал он низким, соблазнительным голосом, — секс всегда при чем. — Он прижался к ее лбу своим, и уже одно это прикосновение парализовало ее. — Разве ты не знаешь? Поэтому ты так напугана.

— Я не… — начала она, но Люк не дал закончить.

— Закрой глаза, — прошептал он, и голос его проник в самую ее душу. — Прекрати бороться хотя бы ненадолго. Больно не будет, обещаю. Просто прислонись к стене и расслабься.

Как заманчиво это звучало. О боже, как заманчиво. Она закрыла глаза, ибо ее воля была бессильна против коварного зова его голоса.

Он был слишком близко. Его тихий голос завораживал.

— Закрой глаза. Не противься мне. Расслабься. Ничего плохого не случится, я обещаю. Просто прислонись к стене и ни о чем не думай.

Соблазн был слишком велик. И ей хотелось, боже, как же ей хотелось поддаться обольщению. Она закрыла глаза; ее воля оказалась бессильной перед этим вкрадчивым, сладким голосом.

— Здесь мир и покой. Здесь не нужно ни с кем воевать. Жизнь была для тебя схваткой, но теперь тебе не нужно больше драться. Расслабься. Не сопротивляйся. Уступи. Нельзя выиграть все сражения. Нельзя победить всех драконов. Предоставь это кому-нибудь другому. Хотя бы раз.

Сильнее слов действовал сам тон голоса. Рэчел чувствовала, как теряет связь с реальностью, как соскальзывает куда-то, туда, куда зовет голос, как звенит, пульсируя желанием, кожа.

— Все возможно, Рэчел. Не будет больше страха. Не будет злости и гнева. Нужно лишь расслабиться. Чувствуешь? Покой растекается по телу…

Она не могла открыть глаза. Не могла сопротивляться его чарам. Не могла ни говорить, ни двигаться. Он поймал ее в ловушку чувственной паутины, вырываться из которой у нее не было ни малейшего желания.

— Так что, Рэчел? Я овладел тобой? Ты моя душой и телом?

Ей хотелось сказать «да». Больше всего на свете хотелось сказать «да». Но голос не слушался, слова не складывались. Она заставила себя открыть глаза, посмотреть в пугающе циничное лицо.

— Чушь, — выговорила Рэчел, и наваждение рассеялось.

Рот его скривился в улыбке, но он не отодвинулся. Она по-прежнему оставалась в ловушке между стеной и его поджарым, мускулистым и гибким телом.

— Ты — крепкий орешек, Рэчел, — пробормотал он.

— Значит, так ты вербуешь последователей? — спросила она дрожащим голосом. — Гипнотизируешь?

— Только самых упрямых. И тебе будет приятно узнать, что ты моя первая неудача. Хотя в какой-то момент я почти заполучил тебя.

— У меня к тебе иммунитет, — поспешила заверить она и допустила ошибку.

Они оба знали, что это не так.

— Хочешь, я заставлю тебя взять эти слова обратно? Я могу, ты же знаешь. И стараться особенно не придется.

В этот раз ей хватило ума промолчать. Если Люк и был разочарован тем, что она не проглотила наживку, то ничем этого не выказал.

Он наклонился ближе, губами коснувшись щеки, и прошептал на ухо:

— Беги.

Рэчел не могла пошевелиться. Вызванное страхом напряжение сковало мышцы, буквально парализовав ее, и в низу живота пробудилась какая-то странная, тянущая боль. Она закрыла глаза и почувствовала влажное прикосновение его щеки.

— Дверь не заперта, Рэчел. Беги.

Легче сказать, чем сделать, и он это знает, с горечью подумала она. Чтобы убежать, нужно дотронуться до него. Положить руки ему на плечи и оттолкнуть. Испытание почти невозможное.

— Отойди, — прошипела она, не открывая глаз.

Он застыл на мгновение, словно от удивления, но уже в следующую секунду отступил.

Рэчел снова могла дышать. Она открыла глаза и обожгла его сердитым взглядом.

— Мне не нравится дотрагиваться до людей. Не нравится, когда до меня дотрагиваются. Не нравится целоваться, не нравится обниматься, мне не нравятся мужчины, и мне не нравится секс. И мне определенно не нравишься ты.

Лицо его, пока он переваривал эти гневные слова, оставалось непривычно серьезным.

— Я мог бы тебя научить.

Глядя на него, человека, которого она ненавидела настолько, что могла бы и убить, Рэчел вдруг поняла — это правда. Страшная, пугающая правда.

— Я ухожу.

Он кивнул, как будто ничего другого и не ждал.

— И я покидаю не только ваше почтеннейшее общество, но и Санта-Долорес.

Это его пробило.

— Я думал, ты более достойный противник.

В душе у нее страх боролся с гордостью. И победил.

— Сумеешь отступить, сумеешь и победить, — с задорной усмешкой продекламировала она.

— Значит, я не победил?

— Лишь на короткое время. Это всего лишь мелкая стычка.

Какая потрясающая улыбка! Ошеломленная, Рэчел не могла оторвать взгляд. Неудивительно, что люди выстраиваются в очередь, чтобы вручить ему свои состояния. Ради такой восхитительной улыбки она и сама, пожалуй, могла бы поддаться соблазну.

Да вот только ее состояние уже и так у него. И последнее, что может соблазнить ее, это улыбка мужчины. Тем более этого.

— Большинству из тех, кто уезжает до срока, не разрешается возвращаться в Санта-Долорес, — предупредил он.

Она приостановилась у двери и обернулась.

— Но мне-то ты позволишь вернуться.

Ему удалось скрыть удивление.

— Конечно. — Люк помолчал. — Но я буду искушать твой разум и душу до тех пор, пока ты не перестанешь сопротивляться. А потом буду трахать тебя, пока ты не станешь молить о большем. Я заставлю тебя полюбить это. Я сделаю так, что ты жить без этого не сможешь.

Рэчел захлопнула за собой дверь и побежала по пустому коридору, ожидая услышать за спиной его смех. К тому времени, как она добежала до своей комнаты, с нее ручьями стекал холодный пот. Она едва успела влететь в ванную, как ее вырвало.

Когда все закончилось, Рэчел обессиленно опустилась на холодный кафельный пол. Ее трясло. Давно уже ей не было так плохо. Да что там, никогда. И, непрошеные, нахлынули воспоминания.

Некоторым детям удается стереть это из памяти. Создать такое безопасное белое пятно, забыть все, что случилось. Забыть стыд и чувство вины, забыть отвращение и гнев. Забыть прикосновение тех мягких, пухлых рук, тянущихся, поглаживающих. Забыть голос, приторно-сладкий, называющий ее хорошей девочкой, дорогой милой малышкой.

Будь он трижды проклят! И будь проклята Стелла за то, что не поверила, не обратила внимания на то, каким несчастным, виноватым выглядел ее третий муж, когда она залепила Рэчел пощечину и назвала лгуньей. Все это до сих пор жило в ее ночных кошмарах.

Слова, которыми обзывала ее Стелла, были ей тогда непонятны. Лживая маленькая шлюха — один из самых мягких эпитетов, которыми мать награждала свою дочь, а стоявший рядом Гаррисон лицемерно протестовал, упрекал ее за чрезмерную суровость с бедной девочкой.

Но Рэчел предпочитала пощечины Стеллы тайным ласкам Гаррисона. И ссылка в школу для девочек была спасением, по крайней мере на время. Пока Стелла не сменила Мужа Номер Три на Мужа Номер Четыре.

Один раз она попыталась заняться сексом с братом своей подружки по колледжу, и это было так противно. Испытать такое еще раз — да ни за что на свете. Даже сейчас при воспоминании о полупьяном инструктаже Ларри ее передернуло от отвращения.

И теперь вот Люк Бардел. Лжец, вор, убийца, пригрозивший ей тем, чего она боится больше всего на свете.

Рэчел приподнялась и села, прислонившись к дверному косяку. Кто-то зажег маленькую масляную лампу и оставил ее на тумбочке. Комната, напоминающая келью. Узкая кровать с простыми белыми простынями. Белый хлопок, как тот, из которого сшита одежда Люка. Она представила его лежащим на этой кровати, под тонкой простыней. И себя под ним, придавленную его телом, трепещущую, беспомощную.

Низкий воющий звук напугал Рэчел, пока до нее не дошло, что он идет из ее собственного горла. Она медленно поднялась, держась за раковину, и некоторое время стояла, согнувшись, пока не пришла в себя. Потом почистила зубы и умылась, пытаясь унять сотрясающую ее дрожь.

Пяти минут вполне хватило, чтобы побросать вещи в чемодан. Рэчел понятия не имела, который час, и ей было все равно. Под этой крышей она больше не останется. Он подобрался слишком близко, и он слишком хорошо знает ее слабости и страхи.

Она вернется, когда будет готова покончить с ним. Вернется во всеоружии, укрытая надежными доспехами. Главная ее ошибка была в том, что она недооценила противника. Посчитала, что устоит перед его соблазнительной красотой, ведь с другими мужчинами так и было.

Она не приняла во внимание особенный дар Люка. Обычный человек не привлек бы сотни и тысячи последователей, как тех, что в общине, так и тех, что разбросаны по всей стране. Харизма. Причуда природы, против которой у нее нет оружия. Так что пока остается только бежать.

Люк нажал кнопку сотового телефона, прерывая связь. Ей будет позволено уехать. К тому времени, когда она выйдет из комнаты, ее уже будет ждать такси, и он знал, что она направится прямиком в аэропорт.

Бежит, как испуганный заяц. Забавно. Он и не догадывался, какой страх таится под всей этой кипучей злостью. Как не подозревал и того, что Рэчел, вопреки всем ядовитым намекам Стеллы, холодна.

Что ж, триумф будет еще слаще. У него больше не осталось сомнений, спать с ней или нет. Он хочет ее, это ясно как божий день, и ему надоело пренебрегать своими естественными порывами только лишь ради власти.

К тому же она просто бросила ему вызов. Люк представил, как эта сердитая, избалованная, не знающая секса женщина лежит в его постели и мурлычет от удовольствия.

Есть только одна проблема со всем этим. Он не уверен, что готов терпеливо ждать ее возвращения. Чертовски долго он жил, как святой, а святость — дело чересчур утомительное. Он хочет ее. Хочет прямо сейчас. На спине, на коленях. По-всякому.

Куда она поедет? Если верить Стелле, у нее нет других родственников, кроме нескольких бывших отчимов, но ни один из них не был ей по-отечески близок. Может, вернется в Нью-Йорк, найдет новую работу и забудет о своем коротком пребывании в Нью-Мехико?

Если у нее еще сохранился инстинкт самосохранения, то она так и сделает. Впрочем, воплощением благоразумия Рэчел ему не показалась. Она не отпустит свой гнев, не смирится с поражением, чтобы спокойно жить дальше.

Она будет искать новые способы одолеть его.

Интересно, сколько времени ей понадобится, чтобы найти Коффинз-Гроув?

— Бобби Рей говорит, что Рэчел уехала. — Кэтрин потрепала Альфреда по седой голове.

Он оторвался от бумаг. Встревоженное лицо было точно такого же серого оттенка, что и одежда.

— Не уверен, что это решает нашу проблему.

Кэтрин безмятежно улыбнулась.

— Ты должен верить, Альфред. Если я знаю нашего Люка, — а я хорошо его знаю, — он проведет следующую неделю в уединении. Если, когда он появится, мы еще будем чувствовать, что все разваливается, то сделаем свой ход. План у нас уже есть, средства для его исполнения тоже. Осуществить задуманное не составит труда. Помни, Бог на нашей стороне. Наше дело правое, и Господь ведет нас.

На краткий миг сомнение затуманило серые глаза Альфреда.

— Так ли это? Ты уверена?

Кэтрин обняла Альфреда, прижала его голову к груди и погладила по волосам.

— Верь, Альфред, — снова проговорила она своим теплым, материнским голосом. — И все будет хорошо.

Бобби Рей Шатни сделал то, что ему велели, и мог бы радоваться. Но радости не было. Они урезали дозу, и теперь он слишком часто чувствовал, как его начинает наполнять ярость. Убийственная ярость. Они думают, он будет покорно исполнять все, что ему скажут. Ошибаются.

Люк позволил ей уехать. Старейшины не сделали ничего, чтобы ее остановить, а они редко позволяют кому-то вернуться, если человек уезжает раньше положенного двухмесячного срока. Он может никогда больше ее не увидеть.

Нет, это немыслимо. У него есть незаконченное дело к Рэчел Коннери. Он знает, чего хотела от него Стелла, и намерен это сделать.

Если Рэчел не вернется в «Фонд Бытия» по своей воле, значит, Бобби Рею ничего не останется, как поехать вслед за ней. Ей нельзя позволить жить. Теперь он это знает.

А что подумает Кэтрин? В эту минуту ему было все равно. Кэтрин, возможно, отошлет его с благословением, но если нет…

Бобби Рей почувствовал, как где-то в затылке стягивается в тугой клубок жажда крови. Пора снять напряжение.

Кэтрин для этого вполне подойдет.

Часть вторая

Коффинз-Гроув, Алабама

Глава 10

Убегая из общины Народа Люка, Рэчел думала только об одном: поскорее оказаться в безопасном месте. Безопасном и уединенном. Она долго сидела в аэропорту Альбукерке, дожидаясь первого попавшегося рейса. Пусть даже и через Калифорнию. Пусть даже на борту маленького винтового самолета — чем скорее она уберется из этого штата, подальше от него, тем лучше.

Прошло больше двенадцати часов, прежде чем она ввалилась наконец в свою душную нью-йоркскую квартиру, рухнула на кровать и накрыла голову подушкой. Но обнаружила, что не может уснуть.

Голос его все еще звучал эхом у нее в голове. Она видела его глаза — он наблюдал за ней, — видела на губах тень усмешки, которую не замечали его последователи. Слышала его волнующий голос, обещание, прозвучавшее для нее скорее угрозой. Чувствовала его руки на своем теле. Ощущала дыхание на щеке. Жар и влагу рта, скользящего по коже…

Внезапно, отбросив подушку, она села. Подсознание играло с ней шутки, представляя случившееся в еще более пугающем свете, чем было на самом деле.

На столе лежала толстая папка, полная вырезок и фотокопий статей о Люке Барделе и «Фонде Бытия». Она знала все, что стало достоянием гласности, то есть в основном состряпанные репортерами истории. Теперь ее знания пополнились сведениями личного характера. Рэчел взяла папку. Сжечь. Сжечь проклятые бумаги. Выжечь его из своего сознания, своей жизни. Она швырнула папку в мусорную корзину, но один листок выпал и спланировал на пол текстом вниз.

Рэчел уставилась на листок. Судя по бумаге, что-то перепечатанное из Интернета. Ничего нового и полезного она уже не узнает, это точно. И не надо обращать на него внимания, не надо смотреть — просто бросить в мусор вместе со всем остальным, а потом унести и сразу же сжечь. Нужен какой-нибудь символический жест, признание — не поражения, нет, — но своей готовности отказаться от прежних планов, от борьбы. Если она хочет выжить.

Но листок лежал на дымчато-сером ковре, и Рэчел знала, что его содержание определит путь, по которому она пойдет.

— Смешно, — вслух сказала она, и голос прозвучал странно и незнакомо в пустой квартире. — Ты слишком долго пробыла с этими новообращенными психами. Подбери чертов листок и выброси.

Она подняла листок, перевернула и прочла, понимая, что подписывает себе приговор.

Перечень дат и фактов, краткая хроника жизненного пути Люка Бардела. Родился 8 декабря 1960 года в Коффинз-Гроув, штат Алабама. Мать умерла, когда Люку было восемь, отец покончил с собой, когда исполнилось шестнадцать. Переехал в Чикаго в 1976 году, осужден за непреднамеренное убийство в 1980-м, четыре года отбывал наказание в тюрьме Джолиет.

Коффинз-Гроув. Название застряло в голове, как подсказка. Подсказка, смысл которой она никак не могла понять.

Всего лишь простые факты. Но сколько за ними вопросов. Как умерла его мать? Что заставило отца совершить самоубийство восемь лет спустя? И не Люк ли нашел тело?

В поисках информации Рэчел не было равных. Она прочитала все судебные отчеты по его делу, пересмотрела все до единой газетные статьи. Но никогда не задумывалась о его прошлом. Не интересовалась заштатным городишком под названием Коффинз-Гроув. До той минуты, пока простая случайность не напомнила ей обо всем этом.

Она вытащила папку из мусорной корзины, плюхнула ее на стол. Откинула волосы с лица — они отросли, стали чересчур длинными, надо бы постричься, но заниматься такими обыденными делами некогда. Если она намерена вступить в схватку с самим дьяволом, то должна узнать все, что можно, о Коффинз-Гроув.

Мобил, куда Рэчел прилетела неделю спустя, встретил ее нестерпимой духотой. Она привыкла к жаркому нью-йоркскому лету, но оно бледнело в сравнении со здешним пеклом: расплавленный воздух окружал со всех сторон, залезал в легкие и сжимал горячим кулаком сердце.

Чертовски много времени ушло на то, чтобы арендовать неприметную белую машину, потом еще столько же, чтобы сориентироваться, куда держать путь дальше. К пище в самолете она не притронулась, а грязные рестораны в аэропорту никак не вызывали желания утолить в них голод.

Рэчел знала, что теряет вес, и понимала, что никак не может себе это позволить. Нельзя, чтобы от нее осталась кожа да кости — слишком многие мужчины находят худеньких женщин привлекательными. От жары, недоедания и напряжения кружилась голова, но она не хотела останавливаться.

К ночи нужно добраться до Коффинз-Гроув.

Дорожный атлас предлагал лишь минимальную помощь. Она мчалась по раскаленному шоссе, петляла по узким проселочным дорогам, углублялась в леса, изобилующие топями и болотами. Кондиционер гнал в лицо холодный воздух. Надеясь отвлечься, она включила радио.

«Дьявол явился в Джорджию», — сообщил хриплый голос, и Рэчел, спеша выключить эту чушь, едва не съехала в кювет. Не надо дьявола — у нее и без того нервы шалят.

«Ты в Алабаме, не в Джорджии», — напомнила она себе. И Люк Бардел не дьявол, даже если и кажется почти сверхъестественным в своем могуществе существом. Кроме того, он не явился в Джорджию, а вышел из Алабамы.

Она раздраженно покачала головой. Последнюю неделю с ней творилось неладное. Одержимость Люком затмила разум. Она не ела, не спала, преследуемая непреодолимой потребностью уничтожить человека, который забрал у нее все.

Почему-то она больше не думала о деньгах, которые он обманом выманил у матери. Она даже о Стелле не думала, ибо та ушла от нее давным-давно. Да, в сущности, никогда и не была рядом.

Люк Бардел завладел ее душой. Если ей удастся уничтожить его, разоблачить как шарлатана и ловкого мошенника, каковым он и является, тогда она сможет наконец обрести покой.

Ведь так?

Асфальт сменился грунтовкой, деревья сделались выше и смыкались темными кронами над головой, и Рэчел не могла избавиться от ощущения, что попала в какое-то мрачное, заколдованное злым волшебником место и спешит в некий захудалый городишко наподобие свихнувшегося Бригадуна — с поросшими мхом развалюхами и вопиющей нищетой.

Реальность же исторгла из нее горький смех. Дорожный знак, свежевыкрашенный, с аккуратными черными буквами, извещал: «Коффинз-Гроув. Основан в 1822 году. Население 730 человек. Родина Люка Бардела». Рэчел не могла поверить своим глазам. Люк — герой родного города?

Коффинз-Гроув был, казалось, списан с почтовой открытки. Аккуратные белые домики, аккуратно подстриженные лужайки. Симпатичные садики, белые заборчики из штакетника — сплошь благолепие, изысканность и процветание. Никаких буйно разросшихся роз или пышных пионов, только маленькие опрятные бутоны бледных, приглушенных тонов. И люди здесь живут сдержанные и благовоспитанные, подумала Рэчел, останавливая машину перед первым встречным кафе.

Разумеется, за ней уже наблюдали. Коффинз-Гроув отнюдь не туристическая Мекка, и посетители маленькой кофейни уставились на нее так, словно она какая-нибудь марсианка.

Она заказала кофе и тосты. Кофеин требовался организму, а тосты были единственным, что могла проглотить. Официантка лет сорока приняла заказ, но еду принесла не она. Рэчел с интересом наблюдала за пожилым мужчиной, который забрал у женщины поднос и направился к ее столику.

— Можно к вам подсесть? — вежливо поинтересовался он.

Рэчел скользнула по нему внимательным взглядом. Лет шестидесяти, вполне приятный, разве что чуточку напыщенный и, похоже, вполне безобидный. Скорее всего, какой-нибудь городской чиновник. Мэр, быть может, или начальник полиции.

— Пожалуйста, — сказала она, постаравшись, чтобы это прозвучало любезно.

— Вы нездешняя, — заметил он, опускаясь на стул, жалобно застонавший под внушительным бременем. — Я знаю, потому что живу здесь всю жизнь, как и мой отец, и дед до меня, и так далее, вплоть до самой Войны за независимость. Меня зовут Лерой Пелтнер, и я мэр Коффинз-Гроув.

— Вы лично встречаете всех приезжих, мистер Пелтнер? — пробормотала Рэчел, делая глоток кофе. Он оказался слабым и маслянистым — отвратительное сочетание, — но она все равно пила, без аппетита глядя на тарелку с пропитанным маслом белым хлебом.

— Зовите меня Лероем. Мой отец был мистером Пелтнером, но и его тоже так никто не называл. Народ у нас радушный, мисс… — Он сделал паузу, ожидая, когда гостья представится.

— Рэчел Коннери.

Он моргнул. Реакция была почти неуловимой, и ей вполне могло показаться, что он вообще как-то отреагировал. В конце концов, ее имя никак не могло что-то значить для этого надувающего щеки старичка.

— Народ у нас радушный, Рэчел, — повторил он. — Мы рады всем, кто к нам приезжает. Да вот только заглядывают к нам немногие. Наша единственная знаменитость давно покинула наши края.

Так легко, подумала она. Или слишком легко?

— И кто же ваша знаменитость? — Она не могла заставить себя назвать его Лероем.

— Разве вы не видели наш знак? Люк Бардел родом из этих мест.

— Кто такой Люк Бардел? — Рэчел считала себя способной лгуньей, но обмануть мэра ей вряд ли удалось. Он явно знал ее имя, но откуда?

— Гм, я думал, все знают, кто такой Люк Бардел. Разве вы не читаете журнал «Пипл»?

— Очень редко, — пробормотала она.

— Люк Бардел основал какую-то мудреную религию, что-то вроде сайентологии, только без кинозвезд. У него сейчас модный центр на Юго-Западе, но родился он здесь, в Коффинз-Гроув, как и его дед с бабкой.

— А его отец?

Лерой Пелтнер был избран мэром не благодаря своему бесстрастному лицу или дипломатическим способностям. И сейчас на пару секунд опоздал скрыть свою реакцию.

— Ну, и он тоже. — Мэр вытащил носовой платок и промокнул лоб. Жарко в оборудованном кондиционером кафе не было, но мэр весь взмок. — Конечно, из-за той трагедии мы не любим говорить о Джексоне Барделе. Черт, да все это уже быльем поросло, что про то вспоминать, лучше сосредоточиться на чем-то более радостном.

— Трагедии?

Он оставил ее вопрос без внимания.

— Что привело вас в Коффинз-Гроув, мисс Коннери? Или миссис?

— Мисс, — отозвалась она, зная, что именно этого он ожидает от пронырливой, стервозной янки.

— И вы прекрасно знаете, кто такой Люк Бардел, правда же, милая? — Он наклонился над столом и накрыл своей ладонью ее.

Она так быстро отдернула руку, что опрокинула стакан с водой.

— С чего вы это взяли?

— Да с того, что в этот богом забытый городишко приезжают только любопытные. Так что довольно врать, леди. Кто вы такая, репортер или коп?

Она смотрела, как вода лужицей растекается по пластику и струйкой устремляется к краю стола.

— Почему именно так?

— Не играйте со мной, дорогуша. Если хотите моей помощи, если хотите узнать о Люке Барделе, спросите напрямик. У нас здесь нет секретов. — Он взглянул через плечо на группку толкущихся у стойки посетителей и повысил голос. — Так ведь, ребята?

— Точно, сэр.

— Ага.

— Да ни боже мой.

Получилось что-то вроде греческого хора.

Рэчел изобразила улыбку. Она могла, если ситуация того требовала, задействовать определенную долю обаяния. Лерой Пелтнер знал ее имя, но не знал, зачем она здесь, в этом Рэчел совершенно уверена.

— Вообще-то я пишу книгу о «Фонде Бытия».

— Кроме шуток? — Вся его южная галантность вмиг испарилась. — Хотите попробовать нарыть дерьма на Люка?

— А есть что нарыть?

Он раздумчиво оглядел ее.

— Дерьмо есть всегда, милочка. Сколько готовы заплатить?

— Зависит от качества вашего дерьма.

Лерой наклонился над столом, заговорщически понизив голос.

— Детка, есть просто первоклассное…

— Лерой! — Голос был резким и отчетливым, и бедняга Лерой подпрыгнул на стуле, а на его морщинистом лбу выступили капли пота.

— Шериф Колтрейн, — сказал он с чуть заметным нервным заиканием. — Я тут как раз приветствую юную леди в нашем замечательном городе. Пишет книгу про нашего Люка.

Шериф Колтрейн не сильно отличался от Лероя Пелтнера. За пятьдесят, обветренное лицо спрятано под темными очками и низко надвинутой шляпой, коренастое, сбитое тело как будто сплошь из крепких мускулов. Что-то подсказывало Рэчел, что играть с ним будет не так легко, как с Лероем.

— Возвращайся-ка ты на работу, Лерой. У Евы Лу есть кое-какие бумаги, которые тебе надо подписать.

— Проклятье, Колтрейн, я не нуждаюсь… — Нытье сошло на нет, когда шериф обратил на него свой спрятанный за солнечными очками взгляд. — Приятно познакомиться, мисс Коннери. Надеюсь, у нас скоро будет возможность обстоятельно поговорить.

Лерой практически выбежал из кафе, и другие завсегдатаи теперь старательно не обращали внимания на приезжую. Очевидно, все здесь побаивались шерифа Колтрейна.

— Не рассчитывайте на это, — заявил он.

Рэчел заморгала.

— На что не рассчитывать?

— На то, что увидите Лероя в ближайшем будущем. Старый дурак любит трепать языком — так он чувствует себя важной птицей, — но не верьте ни одному его слову. Только в прошлом месяце он умудрился заманить сюда телевизионщиков на поиски чупакабры. А два года назад были летающие тарелки. У Лероя чертовски бурное воображение и потребность быть в центре внимания.

— Тогда почему он мэр?

Улыбка шерифа Колтрейна дохнула холодком.

— Никто другой на эту работу не соглашается. Мы тут языком трепать не любим. За исключением Лероя, когда западает на какую-нибудь смазливую мордашку. Никто вам здесь не расскажет о Люке Барделе ничего такого, чего вы уже не знаете. На вашем месте я бы сел в свою машину и убрался из города, пока не стемнело.

— Сейчас лето, шериф. Так рано не темнеет.

— Никто не станет вам помогать, — уперся он.

— Пытаетесь воспрепятствовать прессе, шериф?

— Вот только не надо мне этой ерунды. И вы не пресса. Просто какая-то баба, которая утверждает, что она писательница. У вас корочка имеется?

— Нет.

Он мерзко осклабился.

— Не знаю, что вы там слышали про маленькие южные городки и их шерифов, но мы следуем букве закона. Я могу предложить вам покинуть город, но заставлять не собираюсь. Просто предупреждаю, что вы зря теряете время.

— Ну, это же мое время.

— Точно. Но ближайший мотель в двадцати семи милях в Гейтерсбурге, а ночью дороги у нас такие темные.

— Я видела какой-то пансионат, когда подъезжала.

Он усмехнулся, обнажив пожелтевшие от табака, но еще крепкие зубы.

— Там владелица Эстер Блессинг, и я не думаю, что она вас впустит.

— Почему?

— Потому что она мама Джексона Бардела. И Люка не простила.

— За что не простила?

— Кто знает? Это маленький город, мисс Коннери. Полагаю, ей уже известно, что вы здесь. Если подниметесь к ней на крыльцо, то можете получить порцию дроби из обреза.

— Да будет тебе, шеф! — Усталого вида официантка, казалось, была единственной в кафе, у кого хватило духу не спасовать перед ним. — Эстер больше интересуют деньги, чем месть. Кроме того, ее хлебом не корми, дай только наврать с три короба про Люка.

— Кто сказал, что это вранье? — встрял кто-то.

— Заткнись, Хорас Уилдин, или я сам тебя заткну, — рявкнул шериф, не оглядываясь. Взгляд его по-прежнему буравил Рэчел сквозь зеркальные очки, и она порадовалась, что не видит его глаз. Наверняка холодные и бездушные, как у рептилии. — В общем, дело ваше, мисс. Ущемлять ваши гражданские права я не собираюсь. — Он произнес эту фразу как что-то непристойное. — Хоронить-то вас будут.

Не сказав больше ни слова, шериф стремительно вышел, а в кафе повисла неловкая тишина.

— Что ж, — промолвила Рэчел через минуту, — городок и впрямь радушнее некуда.

— Люк — это больная тема, милая, — пояснила официантка, подливая ей кофе. — Местные или считают его вторым Иисусом Христом, или самим дьяволом. И обе стороны никогда не сойдутся во мнениях.

— А что думаете вы?

На ее плоской груди красовалась карточка с именем — «Лорин».

— Думаю, в нем понемножку и того и другого, дорогуша, — ответила Лорин и, понизив голос, добавила: — Понемножку того и другого.

— Она здесь.

— Давно пора. Я считал ее более нетерпеливой.

— Ты, наверное, напугал ее до чертиков.

— Пытался. Ее не так-то легко напугать.

— Я заметил, — отозвался Колтрейн. — Лорин исполняет свою роль толково, но Лерой чуть все не испортил.

— Лерой — идиот.

— А то я сам не знаю, — проворчал Колтрейн. — Ты приедешь или хочешь, чтобы я сам разобрался с этим делом? Могу позаботиться, если скажешь.

— Приглядывай за ней.

— Она пойдет к твоей бабке.

— Не к моей бабке, — поправил Люк, — а к матери Джексона. Если я знаю Эстер, она забьет ей голову такими страшилками, что та не будет знать, куда бежать.

— А вдруг вызовет копов?

— Ты же сам коп, Колтрейн. У тебя связи.

— Ага. Но ты сказал не обижать ее.

Люк зажег спичку, понаблюдал за разгорающимся огоньком, потом поднес ее к кончику сигареты и глубоко, со смаком, затянулся, наслаждаясь запретным удовольствием.

— Просто приглядывай за ней.

— Ты все еще в Нью-Мехико? Я думал, приедешь сюда и сам со всем разберешься.

— Расслабься, Колтрейн. У меня все под контролем.

— Где ты, черт возьми, Бардел?

— Близко, — пробормотал Люк. — Ближе, чем ты думаешь. — Он нажал кнопку мобильного телефона, прерывая связь, и представил раздраженную физиономию Джимми Колтрейна.

Джимми Колтрейн на пятнадцать лет старше Люка. В детстве был задирой, когда вырос, стал посредственным копом. Это он нашел Джексона Бардела с размозженной пулей головой; это он, бросив только один взгляд на Люка, забрал ружье из его трясущихся пальцев и спокойно стер отпечатки. А потом вложил оружие в руку мертвого Джексона.

Уловка никого бы не обманула — существуют ведь всякие пробы, анализы и экспертизы, — но Колтрейн позаботился, чтобы никто не потрудился взять эти пробы и провести экспертизы. Все знали, что Джексон Бардел был пьяницей и садистом. Никто не горевал по нему, за исключением его мамаши, но Эстер вечно из-за чего-то брюзжала. По крайней мере, в тот раз у нее была причина.

Люк до конца и не понял, почему Колтрейн поступил так, а не иначе. Может, просто потому, что всегда ненавидел Джексона Бардела. Может, просто знал, что рано или поздно все изменится и Люк сможет ему отплатить. Или, может, ему просто нравилось распоряжаться чужими судьбами.

Люку было наплевать. Тело Джексона Бардела кремировали, папки с материалами расследования сгорели во время пожара, и никто ничего не мог сделать, кроме как выслушивать бредни Эстер про «этого сатанинского выродка», который убил ее мальчика.

Такая же подлая, злая и мерзкая, каким был ее единственный сыночек. Она, случалось, била его, когда он был еще слишком мал, чтобы дать сдачи. Потом он сбежал.

Но теперь вернулся. И прежде чем уедет, нанесет короткий визит Эстер Блессинг.

И расскажет ей, как именно умер ее драгоценный отпрыск.

Глава 11

Прорицатель из шерифа Колтрейна оказался неважный. Эстер Блессинг и глазом не моргнула, когда Рэчел появилась на пороге высокого, выкрашенного в белый цвет викторианского дома с зеленой вывеской.

Ни малейшего сходства с Люком. Это было первое, о чем подумала, испытав при этом непонятное облегчение, Рэчел. Эстер Блессинг была стара как грех и так же омерзительна. Маленькая жилистая женщина со злыми черными глазками и сальными седыми космами, торчавшими в разные стороны. Губы тонкие и неприятные. И сама она, и весь ее дом безнадежно пропахли сигаретным дымом.

Она оглядела Рэчел с головы до ног недовольным, пренебрежительным взглядом, но, судя по всему, таким было ее отношение ко всему миру.

— В наши края редко кто заглядывает, — сказала она, сама того не сознавая вторя Лерою Пелтнеру.

У Рэчел было достаточно времени, чтобы обдумать возможные варианты. Она уже была готова, если старуха схватится за ружье, развернуться и дать стрекача.

— Я приехала разузнать про Люка Бардела.

Старуха оцепенела, и ее лицо выразило еще большее недовольство.

— Зачем?

— Пишу о нем книгу.

Эстер Блессинг фыркнула.

— Считаешь его кем-то вроде святого, девонька?

Игра была рискованная, но последние несколько недель приучили Рэчел, что терять ей нечего. Она заглянула прямо в злые глаза старухи.

— Нет, миссис Блессинг. Я считаю его проходимцем, шарлатаном и лжецом.

— А как насчет убийцы, девонька? Не думала об этом?

Почему-то от такого живого интереса противной карги Рэчел сделалось не по себе. Но она проигнорировала это чувство, странный порыв защитить врага.

— Я думала, убийство было непреднамеренное.

— Я говорю не о поляке, которого он укокошил в драке, — фыркнула Эстер. — Я говорю о моем сыне. Джексоне Барделе. Хладнокровно убитом тем маленьким ублюдком.

Рэчел похолодела.

— Люк убил собственного отца?

— Ты что, не слушаешь меня, девонька? Он был ублюдком. Мери-Джо Макдональд уже была брюхата, когда обманом женила на себе моего мальчика. Раздвинула ноги перед тем бродячим проповедником, а когда он бросил ее с пузом, переметнулась на моего мальчика. А чему удивляться? Парень-то был красавчик, просто загляденье, и мог уговорить кого хочешь на что хочешь.

— Люк?

— Нет, его настоящий папашка. Слонялся из города в город, читал евангелие, лечил больных да спал со смазливыми девками. Пока кто-то его не пришиб. И поделом. Хотя Мери-Джо от этого лучше не стало. — Эстер рассмеялась скрипучим, кудахчущим смехом.

— Судя по всему, он пошел в отца.

— Никогда не верь сыну проповедника, девонька. Особливо если он ублюдок. Джексон пытался научить этих двоих покаянию, Мери-Джо и этого ее ублюдка. Напрасный труд. И посмотри, что вышло.

Запах сигарет соперничал с застарелым потом и каким-то приторным освежителем воздуха, и Рэчел подумала, что если ее стошнит, то только кофе. Она закусила губу и уперлась взглядом в бордово-красный ковер под ногами.

— А что вышло?

— Ну, ты ж знаешь, как померла его мамаша. Глупая девка наложила на себя руки, когда совесть совсем заела. Всегда была дурковатой, не пара моему Джексону. Ненавидел он ее. И мальчишку тоже.

— Почему же тогда не развелся?

— В нашей семье не разводятся, — решительно заявила Эстер. — Это не по-христиански.

— А почему вы думаете, что Люк убил вашего сына? — спросила Рэчел. — И почему никому не сказали?

Грубый, скрежещущий, как железо по стеклу, старческий смех резанул по ушам.

— Дорогуша, все и так уже знают. Его же прогнали из города, когда не получилось ничего доказать, но теперь, когда у него денег куры не клюют, они все стелются перед ним, лижут ему задницу. Ты поосторожнее, девонька. Они не желают, чтобы кто-то очернил их местного святого, даже если он дьявольское отродье. Через него нашему городишке денежки идут, других доходов-то у нас нету.

— А вы-то как себя насчет всего этого чувствуете, миссис Блессинг? — слабо поинтересовалась Рэчел.

Эстер Блессинг подалась вперед, обдав гостью зловонным дыханием, отвратительной смесью виски, сигарет и застарелой злобы. С большим трудом Рэчел удалось сдержаться, чтобы не отшатнуться.

— Я убью его, девонька, — сказала старуха с противным смешком. — Не сойдет ему с рук, что он с моим сыночком сотворил. Рано или поздно я до него доберусь.

Такой аляповатой, такой уродливой комнаты, как та, которую отвела ей Эстер Блессинг, Рэчел в жизни не видела. Стены оклеены светло-зелеными, в цветочек, обоями, повсюду кружева, оборки и дешевые безделушки. Ни на комоде, ни на маленьком столике ни дюйма свободного пространства, но также и ни пылинки. При таком количестве фарфоровых кроликов и пастушек поддерживать чистоту было, наверно, нелегко.

Ей не хотелось находиться здесь — чувство, к которому уже следовало бы привыкнуть, — но здешняя атмосфера вряд ли была менее благоприятной, чем та, что присутствовала в аскетических кельях Санта-Долорес.

А вот ощущение было другое. При всех рюшах и оборках, при всей безжалостной чистоте, во всем этом высоком белом доме витал дух болезни и упадка. Какого-то пугающего зла, которое проникало в поры кожи и покрывало ее отвратительной, липкой пленкой разложения, которую ничем не смыть.

Рэчел посмеялась над собой, стоя под тепловатым душем. С возрастом она становилась мелодраматичной, тогда как раньше гордилась своим хладнокровным прагматизмом. Она всегда избегала рисовки, позерства, в которых была так искусна ее мать. Но теперь, когда Стеллы не стало, Рэчел поймала себя на том, что в конце концов попала в ту же ловушку. Проклятие наследственности.

Маленькой она, бывало, воображала, что ее удочерили. Что Стелла пришла в какой-то сиротский приют со своими деньгами и украшениями и выбрала ребенка, который больше всего походил на нее. Со временем новая игрушка, разумеется, надоела, но где-то на свете у Рэчел есть настоящие, любящие родители, которые ищут ее.

К девяти годам она уже поняла, что это чушь. Стелла сама родила ее — после нескольких порций мартини она непременно начинала жаловаться на мучительные четырнадцатичасовые схватки. И физическое сходство не вызывало сомнений — те же глаза, то же изящное сложение и под бесконечными слоями краски у Стеллы те же светло-русые волосы с мышиным оттенком.

Отца своего она видела только однажды. Он не хотел ее, о чем не преминула сообщить Стелла, когда дочери было три годика. Его больше интересовали молодые люди, чем семья. Рэчел понадобилось много времени, чтобы понять, что это значит, и в тот единственный раз, когда она случайно встретилась с ним, он был в стельку пьян. Так пьян, что просто бессмысленно таращился на нее, не сознавая, кто перед ним.

Сейчас его уже нет в живых. Как и отчима, который домогался ее. Как и матери. Что ж, вот и еще одна причина ненавидеть Люка. Он сделал то, о чем она всегда только мечтала. Убил своих мучителей.

Едва Рэчел вышла из дома, как влажная жара вновь окутала плотным саваном. День клонился к вечеру, в воздухе стоял настойчивый, непрерывный гул насекомых. К счастью, москиты не находили ее особенно аппетитной, хотя с таким большим и назойливым роем она еще никогда не сталкивалась. Рэчел направилась к машине, собираясь закрыть окна и включить на полную мощность кондиционер, когда Эстер Блессинг высунула голову из двери и визгливо прокричала:

— Обед в полвосьмого, и если опоздаешь, не жди, что я буду канителиться с тобой отдельно. — Она помолчала. Прищурилась. — Куда это ты, девонька?

— Я сама позабочусь о своем пропитании.

Эстер громко фыркнула.

— Что-то до сих пор у тебя это не шибко хорошо получалось. Гляди, как бы ветром не унесло.

— Какое счастье, что ветра нет, — отозвалась Рэчел, отпирая машину.

— Ну, как знаешь, девонька. Только смотри не езди по темноте. Лерой Пелтнер говорит, что видел тут чупакабру.

— Есть кое-что и похуже, — пробормотала она.

— Что ты сказала? — прокричала Эстер.

— Я сказала, что буду осторожна.

Эстер снова захлопнула филенчатую дверь, скрывшись в своем темном, насквозь пропахшем табаком доме, и на минуту Рэчел пожалела, что оставила чемодан в той аляповатой душной комнате. Предвечерний воздух был таким плотным, что даже дышалось с трудом. Город ее нервировал. Казалось, повсюду за ней следует чей-то неотступный взгляд.

Но она этого не сделает, не сбежит. Она уже сбежала из Санта-Долорес и не может вернуться, пока не найдет новых средств борьбы с ним. И она на правильном пути. Интересно, что скажут его благостные последователи, если узнают, что их кумир убил своего отца, пусть не родного, но приемного? Когда появилось это опасное обаяние? Куда бы он ни направил стопы, за ним повсюду следовала смерть. Уж не притягивает ли он ее?

Нет, ей определенно не нравился Коффинз-Гроув. Он вызывал клаустрофобию. А еще, несмотря на свежую белую окраску многих домов, здесь всюду витал дух разложения. Словно под слоями краски скрывались гнилые доски и гнилые души.

Она не знала, поможет ли кто ей, и не собиралась спрашивать. Лорин из кафе уже рассказала — весьма, кстати, неохотно, — как проехать к кладбищу, но наотрез отказалась сказать, как найти старый дом Джексона Бардела. Дом заброшен, объяснила официантка. С тех пор, как Джексон покончил с собой. А теперь его уже поглотило болото.

Возле старой церкви, одного из немногих в городе зданий без свежего слоя краски, никакого кладбища не обнаружилось. Оно находилось на окраине городка, в направлении густого, заболоченного леса, и Рэчел, пока ехала в ту сторону с включенным на полную мощность кондиционером, не могла отделаться от непонятного беспокойства. Не это она ожидала найти, когда ехала в Алабаму. Ведь южные городки славятся гостеприимством и радушием. Откуда же исходит ощущение упадка и разложения? Чем дальше, тем больше путались мысли.

С другой стороны, как раз в этом Люк Бардел большой специалист, находится ли рядом или за тысячи миль. И для нее это самая большая опасность. Он делал ставку на ее уязвимость и воображение — на то, против чего Рэчел всю жизнь боролась. И она не вернется в Санта-Долорес до тех пор, пока не искоренит эти слабости.

Трава на кладбище была аккуратно подстрижена, гранитные плиты чистые и симметричные. Она бродила наугад, читая имена и даты погибших во всех войнах, начиная с 1850-х, умерших во времени лихорадки, скончавшихся от старости. Были тут и Пелтнеры, и Колтрейны, и Барделы, но ей никак не удавалось отыскать родителей Люка.

И снова это ощущение, что за ней наблюдают, что чей-то взгляд устремлен в спину, между лопаток. А может, и не взгляд, а дуло ружья? Она вполне могла представить Эстер Блессинг с дробовиком в руках — он прекрасно идет к ее черным злым глазам и черной злой душе. А как насчет других? Колтрейна, Пелтнера и даже Лорин? Неужели они тоже желают ей зла? Что-то странное творилось в этом городке, что-то, чему, наверно, не следовало удивляться. Город, породивший такое чудовище, как Люк Бардел, не может быть нормальным.

Она остановилась посреди кладбища и заставила себя мысленно встряхнуться. Можно, конечно, винить в этом ее психозе Люка Бардела, да только склонность к паранойе у нее присутствовала всегда. Из-за того, что не было никого, кому она могла доверять.

Рассуждая здраво, следовало признать, что у жителей Коффинз-Гроув нет причин желать ей зла. И если б она поразмыслила над этим, позволила себе непозволительную роскошь вникнуть в эти воображаемые чувства, то поняла бы, что следующий за ней взгляд не несет опасности. По крайней мере, физической.

Рэчел повела плечами — по телу забегали мурашки. Она повернулась, уже готовая сдаться и отступить, когда обнаружила то, что ускользало от нее до сих пор. Большое гранитное надгробие Джексона Бардела.

Как глупо, что она не заметила его раньше. Оно было выше остальных надгробий, с вырезанной в граните собакой. Окружали его букеты пластиковых цветов всевозможных расцветок, от пурпурного до желтого, забрызганные грязью и выгоревшие на солнце. И красноречивая кучка сигаретных окурков разного срока давности. Две разные марки. Два человека стояли над его могилой. Скорбели ли оба?

Она взглянула на глубоко выгравированные слова: «Джексон Бардел, любящий сын, опытный охотник, верный муж. Погублен в расцвете лет. 1930–1976 гг.».

Никакого упоминания о его сыне. «Погублен в расцвете лет» — это, конечно, дело рук Эстер, объявившей всему миру, что, мол, она знает: ее сына убили. Она сказала, что убьет Люка, как только представится возможность. Удивительно, что старуха ждала так долго.

Рэчел направилась к воротам и чуть не споткнулась о маленькую мраморную плиту, довольно далеко от роскошной могилы Бардела. «Мери-Джо Макдональд. 1940–1968 гг.».

Фамилия «Бардел» не была добавлена к ее имени. Но свежий букетик полевых цветов лежал рядом с мраморным надгробием, еще не увядший от жары.

Кто-то был здесь перед ней. Недавно. Кто-то, кому Мери-Джо Макдональд дорога, когда ее муж даже не посчитал нужным написать свое имя на ее могиле. Рэчел вскинула глаза, внезапно насторожившись, внимательно огляделась. Кто бы здесь ни был, кто бы ни навещал могилу Мери-Джо, а потом остался понаблюдать за ней, он уже ушел.

Вернуться бегом к машине, захлопнуть дверцу и уехать к чертовой матери из этого города. Желание возникло спонтанно, и она едва не поддалась ему, но удержалась, напомнив себе, что зашла слишком далеко, чтобы снова убегать.

Вдоль забора, там, куда не добралось лезвие косилки, сохранились небольшие островки белых полевых цветов. Не задумываясь о том, что делает, действуя исключительно под влиянием чувств, Рэчел нарвала хрупких белых цветочков и осторожно положила их рядом с другими на могилу Мери-Джо.

Она еще раз взглянула на претенциозное надгробие Джексона Бардела и горько усмехнулась. Пусть себе довольствуется пластиковыми подношениями — заслужил.

На кладбище были и другие Макдональды, предположительно родные Мери-Джо, но она лежала отдельно от них. Ее похоронили в сторонке. Из-за того, что самоубийца?

Но ведь и Джексон Бардел тоже считался самоубийцей.

Люк Бардел отнял у нее мать. Но и свою тоже потерял. По большому счету, это уже не имело значения.

Но мысль эта никак не шла из головы, пока она заводила мотор.

Люк выступил из тени густых зарослей, не торопясь, прислушиваясь к удаляющимся звукам урчащего двигателя. Машина под стать хозяйке. Белая и безликая, с автоматической коробкой передач и холодным кондиционированным нутром.

Однако представлял он ее себе не такой. Она виделась ему обнаженной, на дорогой коже. И рано или поздно так будет.

Люк и не подумал подойти к могиле Джексона Бардела. Старик остался в прошлом. Он выбросил его из своей жизни, из своих мыслей. Не думал о нем, не вспоминал. Приблизившись к могиле Мери-Джо, Люк посмотрел на белые цветы, которые оставил сам, и те, что лежали теперь с ними рядом.

Присев на корточки, дотронулся до одного букетика, перевернул. Мери-Джо была полной противоположностью Рэчел Коннери. Добрая, нежная, беспомощная и непритязательная во всем. Но что-то подсказывало ему, что Рэчел ей бы понравилась. Она заключила бы ее в свои теплые объятия, погладила по голове, нашептала бы какие-нибудь нежные слова, столь необходимые каждому ребенку.

Так Мери-Джо и делала, когда он был маленьким.

Люк посмотрел на массивное надгробие Джексона, проверяя себя, ожидая прилива ярости, которая накатывала порой в самые неожиданные минуты. Сейчас же ярость отступила, спряталась в какой-то тесный, темный уголок, куда никогда не заглядывал свет. Хорошо бы там и осталась.

Но, конечно, она никуда не делась. И Люк не мог, как ни старался, изгнать этого неистового демона убийственной ненависти. Он нес свой крест, мило улыбаясь несчастным, которые передали немалые сбережения в ловкие руки Старейшин. И тем самым становился их соучастником.

Люк хорошо знал дом Эстер — годы не смогли стереть воспоминаний. Знал, какое окно не закрывается на задвижку, какие ступеньки скрипят, сколько сиропа от кашля старуха высасывает каждый вечер, пока дымит сигаретой и смотрит телевизор в своей затхлой спальне. Старый док Карпентер всегда снабжал ее про запас, и Люк сомневался, что она изменила своим привычкам. Сильный кашель, остановить который не могли никакие лекарства, никакой кодеин, вызывали сигареты, которых она выкуривала по пачке в день. Сироп дока Карпентера вгонял ее в блаженный наркотический сон.

Он всегда испытывал злорадное удовольствие при мысли о том, что дурные привычки рано или поздно доведут старую ведьму до жутких запоров.

Интересно, чутко ли будет спать Рэчел в этом затхлом мавзолее? Услышит ли, как он откроет заднее окно? Как поднимется по лестнице? Откроет дверь?

Почувствует ли, когда он стянет с нее простыню? Интересно, в чем она спит? Лето жаркое, а Эстер не сторонница кондиционеров и открытых окон. Достанет ли Рэчел здравого смысла лечь в постель голышом?

Пока какого-то особого здравомыслия она не проявила. Смелая, но глупая. С нее станется закутаться во фланелевую рубашку и обливаться потом, мучаясь кошмарами, в которых он врывается и насилует ее.

Рэчел и понятия не имеет, кто настоящий враг. Кто угрожает ее непорочной плоти и обледеневшей душе. Настоящий враг живет в ней самой, внутри этого тощего, сердитого тела, которое она так отчаянно защищает.

Зачем, черт возьми, Стелла вообще родила ребенка? И что такое сотворила, чтобы настолько все испортить? Даже такая простушка, как Мери-Джо, без денег, без образования, умудрялась быть прекрасной матерью, пока не повесилась в сарае Джексона. На распухшем лице застыли слезы, и Люк простил ее.

Но Джексона — никогда.

Проклятье! Люк ненавидел этот город, людей, воспоминания, закрадывавшиеся под кожу и вызывавшие нестерпимый зуд. Он предпочитал держаться в сторонке и скупал ровно столько собственности, чтобы владеть этим городом и людьми в нем. Об этом знал Лерой, об этом знал Колтрейн. Об этом знали едва ли не все, кроме Эстер Блессинг.

Она пристрелила бы его, если б увидела, в этом Люк не сомневался. Если док Карпентер урезал ей кодеин или если старость отняла сон, она может услышать, как он поднимается по лестнице. И тогда без колебаний проделает в его башке дырку больше той, что убила ее драгоценного сыночка.

Что ж, так тому и быть. Жизнь в Нью-Мехико слишком пресная. Он представил заголовки бульварных газет, и кривая усмешка тронула губы.

Да, он готов, но не раньше, чем заполучит Рэчел Коннери в свою постель. Он не покинет этот мир, не закончив дело.

В кухне Эстер преобладали мясо и картошка. Она поставила перед Рэчел тушеное мясо и плавающую в жиру вареную картошку, и Рэчел воззрилась на свою тарелку в немом отчаянии. Она не могла заставить себя съесть это и знала, что должна. Не могла заставить себя уйти, хотя и стоило бы.

Окна у нее в комнате были наглухо закрыты, неподвижный воздух не лез в горло. Эстер нехотя дала ей маленький электрический вентилятор, но его усилий не хватало, чтобы создать хотя бы видимость ветерка.

Рэчел разделась до майки и трусиков и в поиске облегчения села перед вентилятором. Шум орущего телевизора доносился даже сквозь закрытые двери. Шел двенадцатый час — сколько еще старуха будет его смотреть?

Вооружившись пилкой для ногтей, ей удалось открыть одно из окон, но легче не стало. Даже неяркий электрический свет, казалось, добавлял жары и духоты. Рэчел щелкнула выключателем, легла на узкую, с комковатым матрасом, кровать и устремила взгляд в темноту.

Присутствие Люка в этом доме, в этой самой комнате ощущалось довольно остро. Логика подсказывала, что он должен был проводить здесь много времени, но она не могла представить, чтобы ребенку было уютно в таком безжизненном, мрачном месте.

Рэчел перевернулась на живот, прислушалась к собственному дыханию. Смех из «ящика» эхом разнесся по дому, и у нее почему-то возникло странное чувство, что персонажи полуночной комедии на самом деле смеются над ней.

Завтра она уедет, пообещала себе Рэчел. Архивные записи пропали, кладбище не сказало ровным счетом ничего, и никто из горожан, похоже, не горел желанием разговаривать с ней о святом, вышедшем из их среды. Вот отыщет развалины дома, где рос Люк, и — прощай, Коффинз-Гроув — умчится отсюда на полном газу. Рэчел сильно сомневалась, что шериф Колтрейн остановит ее за превышение скорости.

Она закрыла глаза. И почти сразу почувствовала его присутствие. Он был где-то рядом, наблюдал за ней, ощупывал взглядом ее тело, длинные ноги, бедра, спину. Затылок. Лежа на животе, Рэчел чувствовала себя безопаснее.

Господи, ей необходимо поспать. Она уже не помнила, когда спала больше пары часов подряд. Силы иссякли, внутри все сжалось в один тугой ком.

Ей нужен сон, безопасность и комфорт.

Но она не сможет успокоиться, пока не найдет ответы. О Стелле. О Люке Барделе.

Эстер наверняка одобрила бы ее миссию — уничтожить Люка. И все же Рэчел не хотелось просить старуху о помощи.

Ей не нужна ничья помощь. Она разделается с Люком собственными силами. Увидит его на коленях, униженно молящего о прощении. Побежденного. Раздавленного.

И, может быть, тогда она снова сможет спать.

Рэчел предпочитала не вспоминать, что не спится ей с одиннадцати лет.

Глава 12

Она изнывала от духоты. Задыхалась. Постель оказалась слишком мягкой и, приняв гостью в теплые объятья, предложила комфорт, бороться с которым у Рэчел не было сил. Сбросив простыню, она все глубже погружалась в казавшийся бездонным матрас. Ночь была чернильно-черным коконом, засасывавшим ее в мир, который был наполовину сном и наполовину кошмаром.

Она чувствовала его в своей комнате. Ощущала его запах. Но не могла открыть глаза. Где-то на периферии сознания билась предупредительным сигналом мысль: если откроешь глаза, это послужит подтверждением того, что он в состоянии напугать тебя, убедит, что все возможно, что он бросил свой монастырь и последовал за тобой в этот потный, засасывающий ночной кошмар. Если же глаза останутся закрытыми, она задержится в этом полумире и докажет, что ему ее не напугать.

Шум… приглушенный, неопределенный. Телевизор все еще работал, уверяя Рэчел в том, что она все еще в реальном мире. На окраине города глухо и сыто чавкало болото. Далекие раскаты грома звучали невнятным предупреждением.

Рэчел беспокойно пошевелилась, говоря себе, что ничего страшного не случится, если она приоткроет глаза. Но веки были слишком тяжелыми, и она еще глубже погрузилась в сон.

Как всегда, ее ждало там воспоминание, но в этот раз она не пыталась его отогнать.

Мужчина, уже немолодой, подходит к ее кровати, пока она спит, прикасается к ней, что-то нашептывает. Она пытается вызвать ощущение ужаса и отвращения, но на этот раз он другой, мужчина другой, и ее тело знает это.

Кончики пальцев легко пробегают по ее телу, мягко, словно перышки. Ладони скользят между ног, дотрагиваясь до нее там, и она неловко, беспокойно ерзает. «Проснись», — велит она себе. Но слышит лишь гром и чувствует, как темнота накрывает ее.

Его здесь нет, потому что она его не ощущает. Только прикосновение рук, идеальная эротическая фантазия. Бестелесный дух, ласкающий ее с единственной целью услужить. Он не причинит ей зла, этот ночной призрак. Теперь она знает это и утопает глубже в матраце, позволяя телу принимать ласки, которых оно так жаждет.

Его рот тоже здесь. Губы прижимаются к шее сбоку. Он ласкает ее языком. Она содрогается, несмотря на жару, хватается за матрас, а его голова спускается ниже. Никакой тяжелой массы волос, которые касались бы ее, нет, поэтому она говорит себе, что эти сочные, чудесные губы принадлежат не Люку. Рот накрывает ее сосок под тонким хлопком майки и глубоко втягивает…

Потом какой-то звук. Глубокий звук самой настоящей страсти, который никак не может исходить от нее. Она не испытывает страсти, не желает мужского рта на своей груди. Не желает…

Он отпускает ее грудь, теперь покалывающую, влажную, и накрывает ее своими длинными чувственными пальцами, перемещаясь к другой груди. Она снова стонет, выгибает спину, и ей хочется вновь почувствовать его руку между ног, в этот раз под тонким хлопком трусиков, хочется, чтобы он забрался на кровать.

А потом он перестает прикасаться к ней. Она ждет шуршания одежды, какого-то обещания, продолжения, но молния освещает комнату как днем, и глаза распахиваются. На короткий ошеломляющий миг она видит его, а потом комната снова погружается во тьму, и раздается оглушительный раскат грома.

Она кидается через кровать к лампе, щелкает выключателем, готовая испустить крик ярости. Но комната пуста. Дверь по-прежнему заперта, стул на прежнем месте. Окно, которое ей удалось приоткрыть, недостаточно широко, чтобы в него пролез человек. Как, скажите на милость, ей могло показаться, что она видела Люка Бардела в своей комнате?

Рэчел снова откинулась на подушки, заставив себя делать глубокие, успокаивающие вдохи. Как глупо. У нее бывали эротические сны и прежде, хочет она признавать это или нет. Раньше она просыпалась, как от толчка, когда тело охватывали спазмы. Так было и теперь, только молния разбудила ее раньше, чем тело получило освобождение, в котором отказывает мозг.

Люк Бардел никак не может быть даже в Алабаме, а уж тем более в доме своего заклятого врага. Это все был сон.

И тут она опустила глаза и увидела влажный круг на ткани, прикрывающей грудь.

Люк Бардел был тенью в ночи. Он чертовски возбудился, но решил пока оставить все как есть. Было в этой ситуации нечто такое, что забавляло его. Если бы Рэчел Коннери узнала, насколько сильно возбуждает его, то, наверное, пришла бы в ярость. Или побежала в ванную, и ее бы вырвало. Как в Санта-Долорес.

Ах, но когда она спит или одурманена лекарствами, это совсем другое дело. Она мурлычет, как котенок, под его ласками, выгибает спину и предлагает холодное, непорочное тело, которым он в последнее время просто бредит.

Люк и сам не знал, почему. Ее не назовешь ослепительной красавицей, и она слишком нервная, чтобы быть искусной в постели. Но все это, похоже, не имеет значения. Он говорил себе, что все дело в брошенном ему вызове, но понимал — дело не так просто. Он соблазнял девственниц и лесбиянок, женщин, которые считали себя уродинами, женщин, которые считали себя фригидными. Он спал с женщинами, которые ненавидели его, и с женщинами, которые его любили. Победа над Рэчел Коннери не принесет ничего нового.

Но ему все равно хотелось этого. Он думал о ней беспрестанно. И, как ни странно, не только ее тело пробуждало в нем неукротимую жажду обладания, но и этот затравленный взгляд, появлявшийся всякий раз, когда она думала, что никто не видит.

Черт, он пробыл в пустыне слишком долго, и тело лишний раз напоминает об этом. К осени он слиняет оттуда с кругленькой суммой, которая позволит без забот прожить следующие, скажем, лет пятьдесят. Он собирается исчезнуть, построить для себя новую жизнь. Не будет больше Люка Бардела из Коффинз-Гроув, штат Алабама. Как и Люка Бардела из «Фонда Бытия». Не будет больше ни плохого парня, ни мессии. Оставшуюся жизнь он проживет просто человеком. Ни больше ни меньше.

Люк остановился в темноте, чтобы зажечь сигарету. Втянул дым глубоко в легкие. От запаха в доме Эстер неудержимо потянуло курить, и следующие несколько дней ему никто не помешает отдаться этому пристрастию. В то время как Люк Бардел духовно совершенствуется, восполняя свои силы в уединении и медитации, плохой парень из Коффинз-Гроув рыщет в округе. И его добыча начинает метаться.

Он взглянул на дом Эстер. Рэчел не выключила свет. Перепугалась, должно быть, до смерти. Сон у нее глубокий, и он не мог не дотронуться до нее руками, ртом, посмотреть, как далеко удастся зайти, прежде чем она проснется и закричит. Если б не тот проклятый удар молнии, ему, возможно, удалось бы раздеть ее.

Колтрейн должен быть где-то поблизости, наверное, ищет его. Шерифу не понравится, если узнает, что Люк ходил в дом Эстер. Никому не станет лучше, если Эстер продырявит его, о чем давно мечтает. Разве что Рэчел Коннери вздохнет с облегчением.

Он скользнул в темноту, тихо насвистывая. В голове крутился «Дьявол явился в Джорджию». С чего бы? Да и какая разница. В ночи он невидим, никто не знает, что он здесь, и он свободен. Пусть ненадолго, но свободен.

— Что-то не похоже, чтобы ты хорошо спала, девонька. — Эстер Блессинг плюхнула перед ней тарелку с чем-то жирным. Рэчел стало дурно при виде ярко-желтых яиц, колбасы и кучки чего-то, похожего на овсянку.

— Гроза не давала спать, — слабо отозвалась она и потянулась за кофе в тщетной попытке взбодриться. Уснуть потом так и не получилось. Рэчел еще долго лежала на кровати, всматриваясь в темные углы, с замиранием сердца ожидая нового появления призрака. И чем дольше смотрела, тем больше убеждалась, что его здесь быть не могло. Он не смог бы ни войти, ни выйти из комнаты, до отказа набитой всякими безделушками, чтобы что-нибудь не свалить.

— А я сплю как младенец, — ухмыльнулась Эстер. — Вот что значит чистая совесть.

Глядя на самодовольную старуху, поверить в ее чистую совесть было трудно.

— Наверное, я сегодня уеду, — сказала Рэчел, делая попытку размазать еду по тарелке. Ей удалось проглотить кусочек тоста, но большего привередливый желудок не позволял.

— Уже узнала, что хотела? Какая шустрая.

— У меня такое чувство, что я в этом городе нежеланная гостья.

— Что верно, то верно, — закудахтала Эстер. — Город живет за счет того сатанинского отродья. Они не хотят, чтобы ты вмешивалась.

— А вы? Я думала, вы ухватитесь за возможность разоблачить истинную сущность своего внука.

— Он мне не внук! — огрызнулась Эстер. — Вообще не родня, слава тебе Господи, я тебе уже говорила. А мое время еще придет, да. И не нужна мне твоя помощь, чтобы увидеть, как свершится правосудие. Я ждала двадцать лет с тех пор, могу подождать еще чуток. — Она надсадно закашлялась и потянулась за пачкой сигарет.

Рэчел удержалась от вертевшегося на языке комментария: еще неизвестно, кто умрет раньше — Эстер от рака легких или Люк от отсроченного правосудия.

— Как скажете. У вас случайно нет каких-нибудь старых фотографий Люка или историй из его детства, которыми вы могли бы поделиться? — Она не рассчитывала на положительный ответ, но не могла уехать, не спросив.

К ее удивлению, Эстер выдвинула стул и села.

— Фотографий было не шибко много, и я их все сожгла, — сказала она. — Что до историй, я могу порассказать такое, от чего у тебя волосы встанут дыбом. Как он, бывало, таращился на меня этими своими безумными глазищами, будто это я дьявол, а не он. И ни разу звука не издал, когда я его порола. Даже в четыре годика, когда я отходила его отцовским ремнем. Черный был, ходить не мог, но не пикнул. Не по-человечески это.

Рэчел едва не стошнило.

— Четыре годика? — слабо отозвалась она.

— Ага. Дьявольское семя. И ничем его было не исправить, ни колотушками, ни поркой, ни чуланом темным. Так уж вот не желал слабость свою проявить. Единственный раз я видела, что он плакал, это когда хоронили его мамашку. Так в том тоже он виноват.

— Почему? Думаете, он убил ее?

Эстер бросила на нее испепеляюще-презрительный взгляд.

— Если кого он и любил, так это только свою мамашку. Глупая была потаскушка, безмозглая, как курица. Люк даже в четыре года был умнее.

— Так чем же он провинился?

— А тем и провинился, что на свет появился. Если бы Мери-Джо была хорошей девушкой, как полагается, мой сын бы ее уважал. Но она навязала ему ублюдка, а он так ее и не простил. Пытался выбить дурость из них обоих, но проку от этого не было. Мери-Джо, правда, хоть в конце исправилась — это когда повесилась в сарае Джексона.

— Значит, ей надо было сделать аборт и не говорить Джексону, что была беременна, так?

— Аборт — грех. Я против того, чтобы убивать нерожденное дитя, — с праведным возмущением возразила Эстер. — Она должна была блюсти себя, пока Джексон не будет к ней готов.

— Глупая Мери-Джо, — пробормотала Рэчел.

— Ну, в конце она получила хороший урок. Жарится теперь в аду.

— Почему вы так говорите?

— Она же наложила на себя руки. Думаешь, ей есть место в раю? Затюканная такая бедняжка, вечно понурая, пришибленная, будто боялась нас, меня да моего сыночка. Видит бог, никто из нас и мухи не обидит.

Рэчел поглядела на сильные, узловатые руки Эстер, руки, которые пороли четырехлетнего мальчика, и ее передернуло.

— Знаешь, это ведь он нашел ее, — продолжала как ни в чем не бывало Эстер. — Был День благодарения, она поставила еду на стол и просто вышла. Джексон заставил Люка сесть и поесть, как положено, и тот нашел ее только четыре часа спустя. Сделать что-нибудь было уже слишком поздно. Только праздник всем испортила.

— Могу представить, — выдавила Рэчел.

— Вот когда он изменился. Раньше всегда был тихим, прямо до жути. А после того, как нашел свою маманю да перерезал веревку, как подменили мальчишку. Дерзкий стал, хитрый. Учителя его боялись. Черт, даже я боялась, восьмилетнего. Но я и не знала, сколько злобы на самом деле живет в его сердце. Джексон пробовал выбить дурь, но без толку. Джексон был отцом маленькому ублюдку, хоть и не отвечал за него после того, как Мери-Джо померла, и что ж этот мальчишка сделал? Взял отцовское ружье и снес ему голову.

— Я думала, в полиции сказали, что это было еще одно самоубийство.

— Мой мальчик слишком высоко себя ценил, чтобы свести счеты с жизнью. Кроме того, я воспитала в нем веру, что это грех. И уж точно он не хотел провести вечность рядом с Мери-Джо — за шесть лет брака намучился с лихвой.

— Мне показалось, вы сказали, Люку было восемь, когда она умерла.

— Ну, да. Джексон женился на Мери-Джо, когда Люку было два.

Потрясающая логика.

— Так что же случилось с этим дьявольским отродьем после смерти вашего сына?

— После того, как Люк убил его? Мальчишка просто убрался из города, и слава тебе Господи. Он знал, что у Джексона здесь много друзей, и никто, кроме парочки сердобольных учителей, теплых чувств к тощему подкидышу не питал. И что им-то была за беда, когда он в школу и носа не показывал, не пойму. Но Люк убрался отсюда сразу после дознания. Даже не зашел попрощаться со мной.

— А что бы вы сделали, если бы зашел?

— Убила бы, — решительно заявила Эстер. — Должно быть, догадывался.

— Должно быть, — отозвалась Рэчел. — А больше он никогда не давал о себе знать?

— Не-а. Пока я не прочитала о нем в одной из этих газет, что лежат на кассе в «Пиггли-Виггли». Прослышала, что он еще кого-то убил и угодил в тюрьму. Там ему самое место. Но теперь тысячи дураков вручают ему свои денежки, думают, он какой-то там Иисус Христос. За один только грех богохульства его надо изничтожить, если уж не за все другие.

Эстер выглядела вполне подходящей для этой задачи.

Рэчел снова стало не по себе, хотя в желудке не было ничего, кроме кофе.

— Уверена, его постигнет справедливое наказание, — успокаивающим тоном сказала она, сопроводив слова ослепительной улыбкой — как учила Стелла.

— Уж не ты ли, милая, собираешься посчитаться с ним за зло, что он учинил над моим сыном много лет назад?

Рэчел воззрилась на нее.

— Думаю, я предоставлю это вам.

Эстер засмеялась скрипучим смехом.

— Думай что хочешь, девонька, но я ставлю на тебя. Сдается мне, ты станешь его погибелью, сама того не ведая.

— Я не хочу быть ничьей погибелью, — слабо запротестовала Рэчел.

— Не всегда мы получаем то, чего хотим, — сказала Эстер. — Рано или поздно ты своего добьешься. Погубишь его. Так или иначе.

Рэчел никогда не думала, что так обрадуется душному, плавящему зною, который облепил ее, когда она вышла из дома Эстер. Казалось, в легких растет бородатый мох, но ей было все равно, лишь бы быть подальше от зловонного воздуха, которым дышала злобная старуха.

Ей, в конце концов, не хотелось быть чьей-то погибелью, даже Люка Бардела. У него было тяжелое, мучительное детство. И что с того? У большинства ее знакомых в семье неладно. Значит, он убил, может, даже не один раз.

Возможно, Люк убил и Стеллу, напомнила она себе. Отведал крови, вошел во вкус убийства и — понесло.

Она и сама не могла остановиться. Как бы ни хотелось ей бежать без оглядки из этого городка, подальше от детства Люка Бардела и пробудившейся к нему жалости. Впрочем, знала она и то, что он нисколько не нуждается в сочувствии и никогда не поблагодарит за него.

Так что лучше приберечь эту неуместную жалость для себя, подумала она с угрюмой улыбкой. Бедная, несчастная Рэчел.

Ей не хотелось проезжать через город и рисковать наткнуться на кого-нибудь из защитников или хулителей Люка. Ей вообще не следовало приезжать сюда, визит только пошатнул прежнюю уверенность.

Должен быть какой-то кружный путь к шоссе. На карте виднелась бледная серая линия, означающая насыпную дорогу. Она поедет этим путем, вокруг города.

Выходя из дома, Рэчел поискала глазами Эстер, но нигде ее не обнаружила. Не раздумывая, она нарвала белых роз в тугих бутонах, исколов при этом пальцы, и бросила цветы на переднее сиденье машины. Проезжая по тихим, пропекшимся на солнце улицам, Рэчел сделала глубокий вдох в надежде ощутить аромат сорванных роз, но у цветов Эстер никакого аромата не было.

Она никогда особенно не разбиралась в картах — Стелла всегда говорила, что у нее географический кретинизм, — и не сообразила, что окажется на той же дороге, что ведет к кладбищу. Повинуясь внезапному импульсу, она остановилась и взяла колючие цветы.

Рэчел уже дошла до могилы Мери-Джо, когда, взглянув на розы у себя в руке, увидела, что они кишат крошечными червяками, пожирающими чистые, атласные лепестки.

С криком отвращения Рэчел отшвырнула их прочь, подальше от нежных и простых полевых цветочков, украшавших надгробие. Цветы были свежие. Кто-то навещал могилу совсем недавно.

Она огляделась, бросила взгляд на мрачный, болотистый лес за оградой маленького аккуратного кладбища. Никто ее не преследовал, никто за ней не наблюдал. Ехать придется через этот болотистый лес, если, конечно, она правильно истолковала дорожную карту. Может, встретит призрака, который являлся к ней прошлой ночью.

Она забралась обратно в машину и заперла все двери. Поставила кондиционер на максимум, включила радио и тронулась с места. В эфире была какая-то христианская рок-станция, солист пугал дьяволом, в когти которого ты попался, и Рэчел, передернув плечами, тут же выключила. Ни в дьявола, ни даже, пожалуй, в Бога она не верила. А если во что и верила, то в зло, которое поселилось в Коффинз-Гроув, в доме Эстер Блессинг. И в ущербной душе Люка Бардела.

Была середина дня, но темный сосновый лес угрожающе смыкался вокруг нее. В воздухе, несмотря на кондиционер, ощущался сырой запах болота, болезни и разложения. Дорога сузилась, за деревьями все чаще поблескивали лужи темной, неподвижной воды. Она б не удивилась, если бы здесь водились крокодилы.

Не повернуть назад? Стелла была права по крайней мере в одном — у ее дочери никудышное чувство направления. Эта проклятая дорога может оказаться тупиком, который упрется в болото; машина потонет, уйдет в трясину, и она вместе с ней исчезнет без следа.

— Идиотка, — сказала Рэчел вслух и, углубившись в гущу леса, сбросила скорость до черепашьей.

Высившиеся вокруг старые, больные деревья окрашивали пейзаж в мрачные тона, столь непохожие на залитые солнцем, яркие, веселые ландшафты Нью-Мехико. Два других столь же отличных одно от другого места трудно было представить. Может быть, ключ к загадочной натуре Люка Бардела в том, что болотная душа попала в пустынный климат.

Она прозевала бы дом, если б ехала чуть быстрее, если б не искала место, где можно развернуться. Дом был очень старый, и лес уже вел на него наступление, отвоевывал некогда захваченную человеком землю. Вьющиеся растения ползли вверх по деревянной обшивке, бородатый мох свисал занавесками с окружающих участок огромных деревьев. Наверное, когда-то стены были выкрашены, но краска давным-давно облупилась, и все окна зияли пустыми прямоугольниками — стекла были разбиты хулиганами, упражнявшимися в метании камней.

Самый обычный дом, заброшенный, посреди заболоченного леса. И все же она остановилась возле заросшей травой дорожки, выключила мотор, и холодный кондиционированный воздух, устало содрогнувшись, умер. Стоило открыть дверцу, как влажный зной ворвался в салон, укутывая ее душным одеялом. Наверное, останавливаться не стоило, но она ничего не могла с собой поделать.

Рэчел знала, кому принадлежал дом. Знала, кого нашли повешенной в покосившемся сарае. Знала, кто умер в доме. Но, несмотря на обвинения Эстер, не знала, кто убил последнего хозяина.

Она приближалась к дому медленно, настороженно, пробираясь сквозь спутанные заросли. Джинсы неприятно липли к ногам, и даже свободная майка облепила тело. Несмотря на жару, ее пробирали дрожь, холод и страх. Но она шла и шла дальше.

Передней двери уже давно не было. Похоже, кто-то выбил ее много лет назад. Возможно, полиция, когда приехала расследовать еще одно самоубийство. Быть может, это сделал сам Джексон Бардел, когда искал ублюдка странствующего проповедника, с которым его оставили.

Внутри, где до сих пор ощущался дух смерти, было темно и пахло плесенью и гниющими растениями. Даже в лучшие времена этот дом, наверное, был мрачным и действовал угнетающе, сейчас же он походил на древнее лесное чудовище, проглатывающее всех, кто по недомыслию подойдет слишком близко.

В доме было много маленьких комнатушек, по большей части пустых, если не считать хлама и мусора. Самая большая комната располагалась в конце узкого коридора, и тусклый свет из разбитого окна освещал запятнанный пол.

Она замерла, уставившись на это пятно, мгновенно поняв, откуда оно взялось и чья кровь утекла через истертые доски. Джексон Бардел умер здесь, либо от своей руки, либо от руки неродного сына, с которым жил.

Ее насторожил не какой-то шум, а ощущение присутствия кого-то еще, от которого руки покрылись гусиной кожей. Она повернулась, вскинула глаза — и он уже стоял на пороге, словно материализовался из воздуха. Как прошлой ночью в ее душной спальне.

— Привет, Рэчел, — мягко произнес Люк Бардел. И шагнул к ней, наступив прямо на засохшую лужу крови.

Глава 13

Он выглядел непривычно, по-другому, и теперь от него исходило ощущение еще большей угрозы и опасности. Той свободной униформы, что Люк носил в Нью-Мехико, больше не было, ее сменили черные джинсы, ковбойские сапоги, черная майка. Мессия в пустыне вызывал у нее настороженность, этот незнакомец — чистейший ужас.

— Что ты здесь делаешь? — хрипло выдавила она, но не сдвинулась с места — это все равно ей бы не помогло. Он либо отпустит ее, либо нет, но убегать значит забыть о своем достоинстве. Ему известно, как сильно она ненавидит его и все, связанное с ним. Но не может знать наверняка, насколько сильно пугает.

— Я здесь родился. — Голос тоже стал другим, с плавными, тягучими нотками, характерными для южного акцента. — Не в этом доме, разумеется. Но большую часть детства провел именно здесь.

Люк, казалось, не замечал кровавого пятна двадцатилетней давности под своими сапогами. Он огляделся, и она увидела, что волосы его стянуты сзади черным кожаным шнурком.

— Вопрос в том, Рэчел, что ты здесь делаешь? И не говори мне, что ты в отпуске, — Коффинз-Гроув не мировой туристический центр. В сущности, их единственная претензия на известность — это я. Местный плохиш, ставший духовным лидером.

— Главой культа.

— Называй как хочешь. — Он сделал еще один шаг к ней, сошел с пятна, и она ощутила какое-то нелогичное облегчение. — Ты приехала сюда, чтобы найти меня, не так ли? — И снова эти хрипловатые эротические интонации.

— Не льсти себе. Просто я думала, что ты никогда не покидаешь свое духовное святилище. Если б знала, что наведаешься сюда, то ни за что бы не приехала.

— Твоя ошибка. Для всех я еще там, закрылся в комнате для медитации, пощусь и молюсь.

— Не для всех.

Он склонил голову набок, разглядывая ее. Желудок ее как будто куда-то провалился, под ложечкой тревожно засосало. От его ленивой улыбочки у нее плавились колени. Здесь, за пределами своего убежища, Люк был другим. Более опасным.

— С этим что-то надо делать, согласна? — Он подошел еще ближе. В Нью-Мехико Люк выглядел подтянутым, гибким, жилистым, но не более того, сейчас обтягивающая черная майка подчеркивала такую мускулатуру, что у Рэчел пересохло во рту.

Она отступила на шаг.

— Собираешься убить меня?

— И зачем мне это делать? — Тон остался прежним, ироничным и небрежным, но глаза смотрели цепко.

— Затем, что я могу рассказать о тебе правду. — Должно быть, она окончательно спятила. Если у него не было причины разделаться с ней, то теперь такая причина есть.

— Я же уже говорил, что никто тебе не поверит. У тебя нет доказательств.

— Если я расскажу нужным людям, они смогут найти доказательства, — не унималась она.

Люк покачал головой.

— Я не оставляю следов, когда отлучаюсь. — Он взял ее за шею, провел большим пальцем по щеке. Рэчел отшатнулась и наткнулась спиной на шершавую стену. — Я могу перерезать тебе горло, а к вечеру вернуться в Санта-Долорес, и никто не узнает, что я был здесь.

— А когда найдут тело? — хрипло спросила она.

— Не найдут. — Он наклонился ближе, так близко, что она почувствовала его дыхание на своем лице. Запах сигарет. — Тут кругом болота. Я знаю, где самые глубокие трясины. Ты могла заехать на машине в одну из них и сгинуть без следа.

Нужно держаться, говорила себе Рэчел. Ни в коем случае не упасть. И что страшнее: угроза смерти или это ласкающее поглаживание?

— Почему же ты не сделал этого со своим отцом?

Она думала, это заставит его отступить. Как бы не так.

— Наслушалась Эстер, да? — пробормотал он. — И совершенно напрасно. Она сумасшедшая старуха, любой тебе это скажет.

— Значит, ты не убивал своего отца?

От его улыбки дохнуло холодком. Он оглянулся на ржавое пятно, которое казалось темнее прежнего.

— Здесь было так много крови, — проговорил он, оставив без внимания вопрос. — Избавиться от тела — одно, скрыть улики — другое. Тут всюду были мозги, осколки костей, ошметки кожи.

К горлу снова подступила тошнота.

— Так ты убил своего отца? — не унималась она, отказываясь идти на попятный.

— Если я перережу тебе горло, — продолжал Люк все тем же спокойным, раздумчивым голосом, — тут опять все перепачкается кровью. Полагаю, я мог бы придушить тебя, хотя у меня больше опыта с ножом. — Он издевательски, по-волчьи ухмыльнулся.

— Вот как? — голос предательски дрогнул, но она не собиралась молчать.

Его лицо на мгновение застыло, превратившись в непроницаемую маску.

— Одно я скажу тебе точно. Я не убивал своего отца. Клянусь. — Сказано это было четко и твердо. И, к своему удивлению, Рэчел обнаружила, что верит ему. Человеку, которого считала неисправимым лжецом.

А потом он улыбнулся. Склонился еще ближе, так, что губы коснулись ее уха, и прошептал:

— Разумеется, Джексон Бардел не был мне отцом.

Миг доверия разбился вдребезги. Она со злостью оттолкнула его, допустив еще одну ошибку. Он был слишком силен, а ей недоставало пространства для маневра. Люк сжал ее руки, рывком оторвал от стены, на себя, и она врезалась в него.

— Не спрашивай меня, убил ли я Джексона Бардела, — прошептал он. — Ответ может тебе не понравиться.

Ее трясло. Он знал это, должен был чувствовать, как она дрожит, но Рэчел совершенно ничего не могла с этим поделать.

Другой рукой Люк обнял ее за плечи и прижимая к себе, удерживая в плену.

— Почему ты так меня боишься? Что, по-твоему, я собираюсь с тобой сделать? Не думаешь же ты в самом деле, что я убью тебя? — Он терпеливо ждал ответа, и она наконец покачала головой.

— И грабить тебя я тоже не стану. Твои деньги уже у меня. Ты не отказалась от борьбы, но должна понимать, что тебе ни за что не выиграть. Так что же тогда? Думаешь, я тебя изнасилую? Каждый раз, когда я приближаюсь к тебе, ты начинаешь вести себя, как жертвенная девственница. Я не насилую, Рэчел. Это неинтересно и слишком легко.

— Со мной это было бы нелегко, — решительно возразила она.

Он улыбнулся, самодовольно, снисходительно, и будь свободными руки, она бы ударила его. Но он лишил ее такой возможности.

Впрочем, она бы и размахнуться не смогла. Его ноги прижимались к ее ногам. И не только ноги. Она ощущала пульсацию его крови, напряжение мышц, жар тела.

— Так чего ты боишься? — снова спросил он этим горячим, дышащим соблазном голосом. — Боишься, что я уведу от твоей христианской веры и ты станешь такой же, как те дураки, которые верят в меня?

— Так они для тебя дураки?

— А кто же еще, если верят такому мошеннику и лжецу, как я, а? Скажи мне, чего ты боишься, и я отпущу тебя.

Она смотрела на него, завороженная, не в силах освободиться от его рук, тела, соблазнительной власти голоса. Он с обманчивым терпением ждал ответа, и Рэчел поняла, что он не отпустит ее, пока она что-нибудь ему не скажет. Что-нибудь, близкое к правде.

— Ладно, — уступила она, — скажу.

Он ждал, не отпуская ее. Надежды было мало, и она сделала глубокий вдох, о чем тут же пожалела. От ее вдоха их тела соприкоснулись еще теснее.

— Я боюсь, когда до меня дотрагиваются.

— Ерунда. Тебе это не нравится, но ты не боишься. Ты боишься, когда я дотрагиваюсь до тебя. Почему? Боишься, что может понравиться?

Она в ярости дернулась, но он крепко прижимал ее.

— Не льсти себе.

— О, я не льщу. — Сама не зная как, она оказалась прижатой к стене, и его руки обнимали ее, удерживали, и он сам был так близко, слишком близко. — Но у меня есть дар. Или проклятье, как ты, возможно, предпочла бы это назвать. Я могу притягивать к себе людей. Могу убеждать их делать то, что им бы никогда и в голову не пришло сделать. Могу превращать их в добровольных рабов. Ты этого боишься, Рэчел? Боишься стать моей рабыней?

— Этого не случится.

— А что, если я дам тебе выбор? — Голос низким рокотом шел из груди, и Рэчел ощущала его вибрации. — Ты отступаешься, мы объявляем перемирие. Ты возвращаешься к своей нормальной жизни, и, быть может, я убеждаю Старейшин отказаться от части денег твоей матери. Я могу сказать им, что Стелла была не в себе, когда составляла заключительное завещание, что боль и наркотики, которые она принимала, затмили ей разум.

— И они послушают?

— Конечно. Ты же знаешь, я могу любого заставить сделать все, что угодно, если задамся такой целью.

— А она действительно была не в себе от боли и наркотиков? Ты заставил ее написать то завещание? — Рэчел и сама услышала нотки отчаянной надежды в своем голосе, но никак не смогла их скрыть.

Что-то мелькнуло в глубине его бездонных глаз.

— Я мог бы сказать тебе все, что угодно, и ты бы поверила. Мог бы сказать тебе то, что ты хочешь услышать; мог бы вернуть тебе твою мать. Это было бы так легко.

— Так ты заставил ее написать завещание? Она понимала, что делает, или была слишком больна, чтобы что-то соображать?

Люк долго смотрел на нее.

— Стелла написала завещание за шесть месяцев до смерти. Она прекрасно знала, что делает. Ей было наплевать на тебя, Рэчел. Она никогда тебя не любила и теперь уже никогда не полюбит.

Все вокруг вдруг стихло, замерло, остановилось.

— А если я тебе не поверю? — спросила она безжизненным голосом, зная, что уже верит. — Если буду бороться с тобой?

— Тогда я уничтожу тебя. Лишу последней и единственной защиты, единственной силы, за которую ты держишься. Я сделаю так, что ты будешь хотеть меня, Рэчел. Все прочее потеряет для тебя смысл.

Она выдавила кривую улыбку.

— Не получится. Ты не сможешь превратить меня в одну из твоих безмозглых последовательниц.

— Может, и нет, — согласился он, — но ты не сможешь жить без меня.

Она нашла в себе силы рассмеяться.

— «Не сможешь»! Ты что, не слушал, что я говорила? Повторяю специально для тебя, четко и ясно: мне это не нужно, я ненавижу секс, ненавижу мужчин и ненавижу тебя.

— Ты уже прошла половину пути, просто так занята своей борьбой, что не замечаешь происходящего, — прошептал он. — Вот чего ты боишься, хотя и не признаешься даже себе. В глубине души ты боишься, что я прав. Боишься, что хочешь меня так же сильно, как я тебя.

Рэчел снова толкнула его, и на этот раз он отпустил ее руки. Но не отступил, и она оказалась в ловушке между ним и стеной.

— Я не хочу тебя, я никого не хочу, — с ожесточением проговорила она.

— Это-то и сводит тебя с ума, верно? Ты думала, что сумеешь прожить без секса, что никто не пробудит в тебе желания. И вдруг обнаруживается, что тот, которого ты больше всего на свете ненавидишь, и есть тот единственный мужчина, с которым тебе хотелось бы заняться любовью.

Она собралась с силами для последней атаки и взглянула на него с грозной решимостью.

— Если ты когда-нибудь тронешь меня… В сексуальном смысле… Я убью тебя.

Он покачал головой.

— Слишком поздно. Я уже делал это. И ты меня не убьешь. Я тебе нужен. — Он наклонился.

— Не надо! — вскрикнула она панически, уже не думая о том, как это прозвучит и что он об этом подумает.

— Ты девственница? Боишься попробовать? — поддел он.

— Уже пробовала. Это отвратительно.

Он мягко коснулся губами ее щеки, и избежать этого было невозможно. Кожа его была теплой, немножко колючей там, где пробивалась щетина, и пахло от него табаком и кофе. Мерзкий лицемер.

— Попробуй еще раз. — Он взял ее за подбородок. — Мы можем начать с поцелуя. — И прижался ртом к ее губам.

Рэчел оцепенела от отвращения. В последний раз мужчина пытался поцеловать ее несколько лет назад, но теперь у нее не было выхода. Она застыла, ожидая влажной, противной атаки.

Ничего подобного. Его губы коснулись ее с легчайшей, нежной лаской, от которой тело затрепетало, как крылья бабочки. Он посмотрел ей в глаза.

— Это было не так уж ужасно, верно?

— Сделаешь что-нибудь еще, и я откушу тебе язык, — пригрозила она.

Он рассмеялся! Проклятие!

— Попробуй, и тебе не поздоровится. — Он снова поцеловал ее, так же легко, затем отстранился.

— Зачем ты это делаешь? Зачем тебе целовать меня? Тебе же это не нужно.

— Разве? Может, мне просто хочется тебя помучить. — Он пожал плечами.

— Какая ж это мука. Такую я выдержу. Мне приходилось выносить и кое-что похуже. — Она порадовалась, что смогла произнести это твердо.

Он не оценил «комплимент» и смотрел на нее с прежней насмешкой, издевательской, самоуверенной. И по-прежнему держал ее за подбородок.

— Посмотрим, смогу ли я поднять ставки, — пробормотал он.

Вторая попытка отличалась от первой, как небо от земли. Последние крохи спокойствия и благоразумия испарились без остатка. Ее целовали и раньше, и ничего, пережила. У нее даже был секс, и она тоже как-то выдержала это, без сцен и истерик. Но губы Люка Бардела на ее губах… это вселяло ужас. Он как будто превратился вдруг в гигантскую хищную птицу, которая набросилась на нее с жадным желанием поглотить ее, высосать из нее кровь, лишить ее жизни. Она забилась в панике, но он не обратил внимания на это смехотворное сопротивление и продолжал наступление, удерживая ее одной рукой и обнимая другой.

Она ненавидит это и ненавидит его. Ненавидит предательскую нежность, медленный, невозможный эротизм, который сотрясает ее до основания. Ненавидит эти длинные пальцы, поглаживающие ее щеку. Ненавидит то, что не сопротивляется, что просто застыла в его руках, пока этот рот насилует ее.

Но это и не насилие. Это обольщение, медленное, решительное, демоническое, и он своим искусным ртом высасывает из нее волю. Она опирается спиной о стену, он прижимается к ней, и она в ловушке, беспомощная. Ей ничего не остается, кроме как пустить мысли по волнам сознания — прочь от этого места, прочь от того, что он делает.

Она закрыла глаза, но лучше не стало. Наоборот — грудь горела, покалывала, бедра беспокойно шевельнулись, и она сказала себе, что это в ней растет отвращение. А вдруг он прав? Вдруг он видит ее душу сквозь все слои ледяной обороны, которые она возвела вокруг себя? Что все ее оборонительные укрепления и весь ее гнев не удержат его, когда он так решительно настроен погубить ее?

Ибо это будет самая настоящая погибель. У нее не останется ничего, если она прекратит бороться. Он разжует ее и выплюнет себе под ноги.

Люк приподнял голову и посмотрел на нее весело искрящимися глазами. Если поцелуй и взволновал его хотя бы чуточку, он ничем этого не выдал.

— Что ты хочешь делать дальше? — прошептал он.

— А какой у меня выбор?

Он взял ее руку, приложил ее ладонь к своей груди и провел вниз, к «молнии» джинсов, дав возможность убедиться в силе его желания. Она ощутила напряженную, пульсирующую плоть и задрожала сама. «Это от отвращения». Объяснение прозвучало неубедительно даже для нее самой.

— Что ж, — проговорил он задумчиво, прислонившись к ее лбу своим и продолжая удерживать ее руку на ширинке, — ты можешь убежать и позвать кого-нибудь на помощь. Можешь просить и умолять, обещать, что никогда больше меня не побеспокоишь, и, возможно — всего лишь возможно, — я проявлю к тебе некоторую жалость.

— Мне не нужна твоя жалость, — отозвалась Рэчел напряженным голосом.

— А можешь встать на колени и взять в рот.

Она попыталась отдернуть руку, но он держал крепко — вопреки кажущейся мягкости голоса.

— Почему бы тебе просто не убить меня? — бросила она. — По мне, так уж лучше смерть.

— Участь хуже, чем смерть? — пробормотал он, и за насмешливый тон она возненавидела его еще сильнее. — Не думаю, Рэчел. Я уложу тебя в постель. И, более того, тебе это понравится. — Он коротко коснулся губами ее губ. — Не так ли?

Быстрым и резким движением она вскинула колено, но он оказался проворнее, увернувшись прежде, чем она попала ему в пах. Она действовала внезапно, но все равно не смогла застигнуть его врасплох.

— Ты совсем не слушаешь? — огрызнулась Рэчел. — Я не хочу тебя, не хочу никого, и незачем доказывать свою мужскую доблесть, заставляя фригидную девушку полюбить секс. Прибереги это для кого-то другого. Для одной из своих пылких последовательниц. — Злость ее была горячей и искренней, скрывая дрожь в голосе. — Ты предложил мне сделку; ладно, я ее принимаю. Я не буду предъявлять права на деньги Стеллы. Правь спокойно своей маленькой сектой, обирая доверчивых. Я исчезну из твоей жизни. — Рот ее скривился в гримасе. — Я даже приму твою жалость, ладно? Только не приближайся больше ко мне.

— Я не предлагал тебе конкретно это, просто сказал, что существует такая возможность, если ты будешь просить и умолять. Несколько слезинок могут помочь делу, думаю.

— Ничто не заставит меня плакать.

— Я мог бы.

— Иди к черту. — С нее довольно. Она шагнула мимо него, ожидая, что он выбросит руку и схватит ее, но он просто прислонился к стене, наблюдая за ней из-под полуопущенных век.

Она заставила себя медленно пройти через пустой дом — ко входной двери. Рэчел понятия не имела, идет Люк за ней или нет, но по какой-то причине он давал ей возможность сбежать, и она намеревалась воспользоваться ею. Он так и стоял в дальней комнате — неясно вырисовывающаяся фигура, — когда она вышла из дома и направилась к своей машине.

Машины не было. Она оставила ее здесь, перед этой заросшей развалюхой, когда совершила ужасную ошибку, решив зайти внутрь, и, пока воевала с Люком, кто-то умыкнул ее.

— Что ты сделал с моей машиной? — Голос ее звенел от гнева, когда она прокричала это через плечо.

Он оказался ближе, чем Рэчел думала.

— Ничего не сделал. Я же был с тобой, забыла?

Она все еще ощущала его рот, прижимающийся к ее губам.

— Я могу пойти пешком по дороге.

— Тут водятся крокодилы, мокасиновые змеи и много всяких других мерзких тварей. Это не самое приятное место на земле, Рэчел. Особенно для такой городской девушки, как ты.

Она повернулась к нему лицом.

— Где машина?

— Шериф Колтрейн, должно быть, позаботился. У него такая привычка. Подростки частенько приезжают сюда поглазеть да попугать друг друга. Говорят, призрак Джексона Бардела бродит в этих лесах с уцелевшей половиной головы и ищет вторую половину.

— Прекрати! — Ее передернуло.

— Или являются сюда перепихнуться на деревянном полу, чтобы родители их не застукали. А ты разве никогда так не делала, Рэчел? Никогда не убегала тайком, чтобы заняться сексом со своим дружком? Или ждала до двадцати лет, чтобы понять, что тебе это не нравится?

Сегодняшний день оказался для нее слишком большим испытанием. Она все еще ощущала на себе его пульсирующую силу. Все еще чувствовала вкус его рта. Голос — низкий, вкрадчивый — просачивался в кровь.

Она повернулась к нему.

— Я узнала, что мне не нравится секс, в двенадцать, когда меня изнасиловал отчим, — проговорила она с намеренным спокойствием. — И ничто не изменит моего мнения.

Он даже не моргнул.

— А ты не думаешь, что пора попробовать это с мужчиной, а не с извращенцем?

— Не уверена, что ты подходишь.

Люк откинул назад голову и расхохотался.

— Рэчел, — вымолвил он, — подозреваю, что ты меня уморишь.

— Могу лишь надеяться на это.

Глава 14

Он совершил ошибку с Рэчел Коннери — ошибку, какую редко допускал. Он недооценил ее. Ее неприязнь к мужчинам и сексу оказалась гораздо глубже предложенной им игры.

Стелла говорила что-то об этом, но для нее вся жизнь была театром, где ей отводилась главная роль. В том, что ее третий брак распался, она винила свою лживую дочь. Виновника неудач браков номер один, два, четыре и пять отыскать не удалось, но Люк не сомневался, что, нажми он посильнее, Стелла и там обнаружила бы тот же след.

Отвлекшись на секунду, он взглянул на Рэчел. Как же она несчастна, эта женщина, которая никогда не плачет. Ей нужны годы терапии, материнская любовь, нужен нежный, терпеливый любовник, который позволит ей раскрываться не спеша, научит доверять чувствам.

Какое невезение, что на ее пути оказался он.

— Я отвезу тебя в город.

— С какой стати? — По крайней мере, у нее хватает ума не доверять ему. Боль и гнев не лишили ее осторожности, не затмили здравомыслие.

Ему удалось убедительно пожать плечами.

— Может, я чувствую себя виноватым.

— Сомневаюсь. — Она недоверчиво хмыкнула.

Он не обратил внимания.

— Меньшее, что я могу сделать, — это доставить тебя к твоей машине.

— А где она?

— Полагаю, Колтрейн оставил ее возле дома Эстер.

— Собираешься везти меня к Эстер? — с сомнением спросила она.

— Я же не сказал, что провожу до крыльца. Галантность джентльмена-южанина не беспредельна.

— А как насчет священной миссии? — съязвила она.

В попытке защититься она и раньше метала в него такие вот язвительные колкости, но эта, как ни странно, достигла цели. Рэчел, наверно, и не представляла, как близко подошла к правде. Впрочем, он и сам не был в этом уверен.

— Не спешу выступить в роли мученика, — ответил он. — Не сегодня.

— Возможно, как-нибудь в другой раз, — любезно отозвалась она.

— Хочешь подъехать до города или предпочитаешь тащиться несколько миль пешком в такую жару? — Он добавил нотку нетерпения. Скорее согласится, если решит, что он злится.

Она просто посмотрела на него. А вот глаза у нее совершенно необыкновенные, подумал Люк, сохраняя бесстрастное, слегка скучающее выражение. Именно они его и погубили. Он мог справиться с ее гневом, мог устоять перед ее телом и стерпеть ее колючий язычок. Но эти глубокие карие глаза, полные боли и ярости, отчаяния и дерзости, сражали наповал.

— За тобой должок, — ворчливо напомнила она.

Он уже забыл, о чем они говорили.

— Какой должок?

— Одна поездка. Можешь высадить меня за пару кварталов от дома Эстер.

Он протянул руку к ее запястью, и она отпрянула, словно от мокасиновой змеи.

— Пойдем через задний двор. В отличие от тебя мне хватило ума не оставлять свой транспорт на виду у прохожих.

Слово «транспорт» должно было бы насторожить ее, но она еще не оправилась от его прикосновения. Как же легко вывести ее из равновесия. И самое ужасное, что ему снова хотелось поцеловать ее — и пусть кудахчет, сколько ей хочется.

«Да ты просто герой», — издевался он над собой, пробираясь через развалины, где прошли его худшие годы. Тюрьма Джолиет — просто летний лагерь в сравнении с тем эмоциональным и физическим адом, каким была жизнь с Джексоном Барделом. По крайней мере, в тюрьме ему не приходилось беспокоиться о том, чтобы защитить мать.

Задняя часть двора уже была захвачена болотом. Сарай, где он нашел Мери-Джо, давно развалился, остальное грозило рухнуть в ближайшее время, провалиться в липкую, засасывающую хлябь. Но за домом оставался еще клочок твердой земли, где ему удалось припарковаться.

— Пришли.

Она развернулась к дому, но он обхватил ее за талию, не дав убежать.

— Я не поеду на этой колымаге.

— Но это же и не «Харлей».

Рэчел метнула в него очередной колючий взгляд. Он ощутил трепетную дрожь под ладонью, но поддаваться страху она не собиралась.

— По крайней мере, на мотоцикле я чувствовала бы себя в безопасности.

— Лишь бы Эстер не увидела меня первой. Этой штукой трудновато управлять с пулей в башке.

Она недоверчиво посмотрела на дряхлый черный фургон.

— По-моему, «Уиннебейго» не совсем в твоем стиле.

— Это не «Уиннебейго». Пусть лучше будет большой катафалк.

Не оценив шутку, Рэчел сердито фыркнула.

— Так это здесь ты спал?

— Вряд ли я смог бы спокойно спать, когда тут бродит призрак моей жертвы, а? — Он помолчал. — Почему ты никогда не называешь меня по имени?

— Оно мне не нравится.

— Люк? Лука. Апостол, врач, целитель? — Он покачал головой с притворным неодобрением. — Как не по-христиански.

— Шарлатан, мошенник, вымогатель…

— Мне нет нужды вымогать деньги. Люди вручают мне их по доброй воле. Кстати, в твоем списке комплиментов отсутствует «убийца».

— Ты признаешь, что убил Джексона Бардела?

— Я признаю, что был осужден за убийство человека в драке, — спокойно отозвался он. — И это все мои признания. Пока. — Она не отвела его руки, что само по себе было добрым знаком. Приучать придется постепенно, чтобы не спугнуть, но и затягивать процесс не хотелось. — Так ты сядешь в фургон?

До нее внезапно дошло, что он все еще держит ее. Она попятилась и нервно оглянулась, но единственная дорожка вела к фургону.

— Ты отвезешь меня прямо в город?

— Прямо в город, — заверил он. — Чтоб мне сдохнуть.

И она, глупая, поверила.

Люк был прав — развалюха больше походила на катафалк, чем на «Уиннебейго», неохотно признала Рэчел, забравшись на переднее сиденье. Фургон не предназначался для жизни на больших дорогах, для среднего класса, комфорта и семейного отдыха на природе. Он больше походил на небольшую яхту — все аккуратное, компактное.

Он уселся рядом, но вместо того, чтобы повернуть ключ зажигания, откинулся на спинку сиденья и посмотрел на нее так, что ей захотелось выпрыгнуть и нырнуть в болото.

— Я думала, ты собираешься отвезти меня к Эстер, — сказала Рэчел. — Но вижу, ты не торопишься.

— Всему свое время. Еще рано.

Она поглядела на сумрачный лес. Неба за высокими соснами видно не было, но просачивающийся сквозь кроны серый, неестественно темный для этого времени дня свет обещал неприятности.

— Будет гроза, — сказала она.

— Ты пробыла в Алабаме всего сутки и думаешь, что можешь предсказывать погоду?

— Тогда почему так темно?

— Будет гроза.

Так бы и огрела чем-нибудь.

— Буду благодарна, если ты доставишь меня к моей машине до того, как она начнется. Не люблю грозу.

— Так я и думал, — кивнул он. — Еще один пункт в список. Секс, мужчины, гроза, бедность. Я. Что-нибудь еще?

— Да, — бросила она. — Я боюсь крокодилов и ядовитых змей, иначе не сидела бы с тобой в этом катафалке.

— У нас в Нью-Мехико бывают изумительные грозы, — сказал он, оставив ее реплику без внимания. — Все небо освещается, и гром эхом разносится от каньона к каньону, пока не начинает казаться, что дрожит сама земля.

— Думаю, я смогу без этого обойтись.

— Может быть.

Она резко повернула голову и уколола его сердитым взглядом.

— Зачем мне возвращаться в Санта-Долорес?

— А зачем ты приехала в Коффинз-Гроув?

Она не придумала ответа, потому что прежней уверенности уже не было. Ее противостояние с Люком Барделом перешло ту грань, за которой она могла управлять собой. В центре медитации Рэчел хотя бы отчасти чувствовала себя в безопасности. Здесь же, на этом душном болоте, никаких средств самозащиты уже не осталось. Здесь были только они двое, и она прекрасно понимала, на чьей стороне преимущество. Он мог делать с ней что хотел.

Люк улыбнулся своей легкой, так раздражающей ее улыбкой.

— Я скажу тебе, почему, даже если ты не желаешь этого признавать. Ты не можешь забыть, отпустить, перестать об этом думать. Не можешь забыть свою глупую мечту иметь любящую мать, которой у тебя никогда не было. Не можешь отпустить боль, не можешь забыть про деньги, которые, как ты думаешь, твои по праву, и не можешь отпустить меня. Ненависть ли это, увлечение или понемногу того и другого — ты просто не в состоянии отвернуться от меня и продолжать жить дальше.

— Это мы еще посмотрим.

Он покачал головой.

— С удовольствием, но ты этого не сделаешь. — Отдаленный рокот грома состязался в глубине с его голосом, и в сгущающейся темноте глаза его как будто светились.

Должно быть, электричество в воздухе, подумала Рэчел, стараясь дышать ровнее. По коже пробегало горячее покалывание. Кровь загустела и пульсировала в жилах, скапливаясь в странных местах. Его рука свободно висела на руле, и ее взгляд снова привлекли колючие венки вокруг запястий. У него изящные запястья. Красивые руки. Сильное, жилистое тело. Неудивительно, что в Санта-Долорес все ослеплены его неоспоримой красотой. Какое счастье, что ненависть обеспечивает надежный иммунитет.

Гроза приближалась, и поднявшийся ветер раскачивал тяжелые ото мха ветки. Казалось, это скелеты машут обрывками истлевших погребальных саванов. Она потянулась к дверной ручке, борясь с паникой, с той неизбежностью, что сжималась вокруг нее, и все же ожидая, что он остановит ее.

— Я могу укусить, но мой укус не смертелен, — пробормотал Люк, но ничего не сделал.

Она не отпустила ручку.

— Не уверена.

И тут пошел дождь. Тяжелые капли застучали в лобовое стекло. Вокруг фургона сгущалась темнота, но Люк даже не попытался завести мотор.

— У нас здесь ужасные грозы, — заговорил он. — Ручьи превращаются в бурные, полноводные потоки, которые могут подхватить и унести тебя так быстро, что и глазом моргнуть не успеешь. Градины размером с мяч для гольфа. Брата Лероя Пелтнера убило таким градом. И потом ветер. Проносится ураганом, выворачивает с корнем деревья, швыряет на дома и машины.

— Так, может быть, стоит поскорее убираться отсюда, учитывая, что мы окружены деревьями? — Она хотела добавить резкости, но голос предательски дрогнул.

— В настоящую бурю безопасного места нет, — утешил Люк. — Остается лишь надеяться на удачу. И на дьявола, если он на твоей стороне.

— А как насчет Бога?

— Ты же не веришь в Бога, Рэчел. Ты не веришь ни в добро, ни в любовь, ни в милосердие, ведь так?

— Я слишком мало их видела, чтобы составить определенное мнение.

— Но ты веришь в дьявола?

— Когда я сижу с ним в машине, да, — отозвалась она.

Он рассмеялся тихим, тревожащим смехом.

— Думаю, пора тебе продать мне свою душу, Рэчел.

— Она не продается.

— Все продается. Твоя душа в обмен на то, что мне удастся выпросить у Старейшин. Думаю, по крайней мере, с полмиллиона мне добыть удастся.

— В обмен на мою душу? Это жалкие гроши.

— Может быть. — На его лице, озаренном жутковатым грозовым светом, проступило мечтательное выражение. — Сзади есть кровать… Почему бы тебе не расстегнуть ремень безопасности, который все равно ничем не поможет, и не перебраться туда?

Ей стало холодно. Внезапно, отчаянно холодно.

— Я думала, тебе нужна моя душа, а не тело?

— У тебя они идут в одном комплекте.

— Давай-ка проясним кое-что. Ты предлагаешь мне пятьсот тысяч долларов за то, чтобы я переспала с тобой? В таком случае я становлюсь самой дорогой шлюхой в мире.

Он наклонился и расстегнул ее ремень безопасности.

— Ты можешь даже попасть в «Книгу рекордов Гиннеса». Перебирайся назад.

Она уставилась на него, такого опасно близкого. И поняла, что сделает это. Она ненавидела его больше всех на свете, боялась его необъяснимой власти над ней. Чем упорнее она борется, чем дальше убегает, тем глубже проникает страх. Единственный способ избавиться от страха — не дать взять себя на пушку.

— Ладно.

Рэчел надеялась ошеломить его своим согласием, но, разумеется, он не доставил ей такого удовольствия, потому что слишком хорошо умел скрывать свою реакцию.

— Ладно, — отозвался Люк с легкой насмешкой.

Она заглянула в заднюю часть фургона. Там было темно, как в преисподней, а вокруг них завывала буря.

— Я ничего не вижу.

— Не заблудишься, — заверил Люк.

Он не собирался облегчать ей задачу — хоть и слабое, но утешение. Если бы подхватил на руки, бормоча всякие нежности, она убежала бы куда глаза глядят.

Рэчел поднялась с черного кожаного сиденья и стала пробираться в кромешной тьме, но чуть не споткнулась о кровать, стоявшую посреди фургона. Большую, со смятой постелью. Люк не последовал за ней, а остался на переднем сиденье. А нет ли тут боковой дверцы? И не нырнуть ли ей в бурю?

Он слишком хорошо ее знал.

— Не заставляй меня гоняться за тобой в грозу, — донеслось с переднего сиденья.

— С чего бы тебе утруждаться?

— Жаль будет, если пропадешь ни за грош в крокодильей пасти.

Рэчел села на кровать. Сидеть было можно, но не стоять. Она стащила майку через голову и начала складывать ее с абсурдной аккуратностью. Сбросила кроссовки, стащила и так же тщательно сложила джинсы. Темнота сама по себе немного успокаивала. Она потянулась за спину — расстегнуть лифчик — и остановилась.

— Ты хочешь, чтобы я совсем разделась или только ниже пояса?

— Это не визит к гинекологу. Снимай все.

Она избавилась от остального — молча, без суеты — и легла на кровать, вытянув руки вдоль тела. Зажмурилась в кромешной тьме, прислушалась к урагану, бушующему за стенками их металлической коробки. Ты же знаешь, что будет, сказала она себе. Он накроет тебя своим голым телом, будет навязывать свои влажные, слюнявые поцелуи. Заставит дотрагиваться до его… его штуки, а потом засунет это в нее. Будет туго, будет больно, он будет дергаться, пыхтеть и потеть на ней, будет щипать ей груди и ягодицы и бормотать непристойности, потом свалится на нее в изнеможении. В прошлом ей приходилось терпеть и не такое — переживет и в этот раз.

А когда он закончит, она посмотрит на него холодными глазами и поймет, что в конце концов неуязвима. Что ничто и никто не может зацепить ее, даже умнейший из мошенников. Мужчина, обманувший и соблазнивший Стеллу, не сможет зацепить ее.

Она услышала сухой щелчок зажигалки, и тут же ее ослепила вспышка света в фургоне. Он держал зажигалку над головой и смотрел на нее из темноты за завораживающим, дрожащим огоньком.

— Очень мило, — насмешливо пробормотал Люк. — Жертвенная девственница на алтаре. Хочешь, чтобы я привязал руки и ноги к кровати? Может помочь окончательно войти в роль мученицы.

Он пытался вывести ее из себя, а она не могла ответить. Все силы уходили на то, чтобы держаться. Пусть трогает ее сколько хочет, пусть лапает — это не важно. Для нее главное — сохранить в целости рассудок и чувства.

— В «Фонде Бытия» не практикуют человеческих жертвоприношений, — лениво протянул он и щелкнул крышкой зажигалки, снова погрузив фургон в темноту. — Но я начинаю думать, что мы многое теряем.

Рэчел услышала шорох одежды, скрип ремня, глухой стук сброшенных сапог. Она отодвинулась подальше, чувствуя, что паника вот-вот вырвется из-под контроля, потом снова затихла, когда Люк вытянулся рядом. Через пару секунд стало ясно, что он все еще в джинсах, и паника немножко улеглась.

Кончики пальцев легонько коснулись лица, коротких растрепанных волос, плотно сжатого рта. Она зажмурилась — все равно в темноте ничего не видно, а это какая-никакая дополнительная защита. Он протанцевал ими по ее губам, и она с трудом удержалась от соблазна вцепиться в них зубами.

— Скажи мне, — прошелестел в темноте невидимый голос. — Ты находишь отталкивающим что-то конкретное или все действо в целом?

Ей пришлось открыть рот, чтобы заговорить.

— Зачем? Хочешь окончательно меня унизить?

— Нет, закрепить твою капитуляцию.

— Я и так уже капитулировала. Разве ты не заметил, что я больше не сопротивляюсь? Можешь делать, что хочешь, я готова.

— Какая оптимистичная точка зрения. И ты все еще сопротивляешься, борешься, хотя и лежишь голая в моей постели. Думаю, ты будешь бороться со мной до последнего вздоха.

Она оцепенела.

— Собираешься убить меня?

Его смех зацепил нервы, но и принес облегчение.

— Нет. У меня есть более приятные способы погубить тебя. — В доказательство Люк провел ладонью по ее шее, и от этой ласки кожа вспыхнула, словно ее обожгли кислотой.

Сомнения навалились с новой силой.

— А что, если я просто сдамся? — вдруг спросила она. — Объявлю тебя победителем? Отпустишь?

Она открыла глаза, постепенно привыкая к темноте. Люк приподнял голову, наблюдая за ней, но прочесть выражение его лица не было никакой возможности. Зато она представляла, как он выглядит. Решительный. Торжествующий. Опасно эротичный.

— Нет, — ответил Люк. — Слишком поздно.

— Ты дашь мне уйти?

— Нет.

Она попыталась сесть, но его рука обвила ее талию, и обнаженные тела соприкоснулись. Он толкнул ее на кровать. Она упала и уставилась в темноту. В черную, как грех, душу Люка Бардела.

— Пожалуйста, — взмолилась она, нарушив данный себе зарок.

— Нет, — повторил он. И поцеловал ее.

Глава 15

А ведь ей это не по вкусу, подумал Люк, обрабатывая ее рот. И его она презирает. Останься у него хоть капля порядочности, он бы позволил ей одеться, усадил на пассажирское сиденье и отвез к машине. Он мог бы убедить Старейшин послать ей чек — черт, да он мог бы дать ей денег из своего личного запаса. Это заткнуло бы ей рот, удалило ее из его жизни и было бы добрым, великодушным поступком.

Разумеется, никакой порядочности давно не осталось. Вид ее бледного, тоненького тела не должен был вызвать ни малейшего возбуждения, но, с другой стороны, он никогда не отличался благоразумием, когда дело касалось Рэчел Коннери. Что само по себе можно считать предостережением.

Но ему надоело быть благоразумным. Осторожным. Если Кальвин не сможет прикрыть его, если Старейшины обнаружат, что он вовсе не в духовном уединении, придется смириться с последствиями. Денег у него много, они припрятаны в разных местах, их легко забрать. К несчастью, он хорошо знает, как быстро они тают. Неплохо бы подождать, пока их не будет по крайней мере вдвое больше, а уж потом смыться.

Но ореол святого действует на нервы. Ему снова хотелось быть плохим, эгоистичным, грешным и похотливым. Вот как сейчас.

У нее железные челюсти, и она держит их крепко сжатыми. Пусть. Принуждать он не станет. Снаружи неистовствует буря, нанося удар за ударом по старенькому фургону. Внутри темно и тепло. Пахнет дождем и мокрой землей, пахнет ею и им, а еще сексом — куда спешить?

Люк стал легонько покусывать ее нижнюю губу.

— Ты слишком худая.

Этого хватило, чтобы заставить ее открыть рот.

— Если ты думаешь возбудить меня такими критическими замечаниями, то, наверно, растерял все свои навыки.

Он коснулся рта кончиками пальцев, мягко, чтобы не напугать ее.

— Поверь мне, если говорить большинству женщин, что они слишком худые, то они до конца жизни будут твоими рабами.

— Ты этого хочешь от меня? — прозвучал язвительный ответ. Она все еще борется. Это хорошо.

— Рабыня на одну ночь вполне сойдет. — Губы у нее оказались удивительно мягкими. Обычно Рэчел держит их плотно сжатыми, но в темноте, обнаженная, она более уязвима.

Он коснулся этих губ легчайшим поцелуем, таким коротким, что у нее не было времени отреагировать. Поцеловал веки, ощутив, как они затрепетали; прикоснулся к мягкой коже виска. Почувствовал, как сильнейшее напряжение рябью прошло по ее телу, и мысленно улыбнулся. Нелегкая задача — какое удовольствие! Замечательно.

Губы его спустились вниз по ее лицу, к подбородку. Еще ниже…

— Я думал, мне придется силой стаскивать с тебя одежду, — пробормотал он в душистую нежность ее кожи. — С чего это ты решила облегчить мне задачу?

— Хочу, чтобы это как можно скорее закончилось, — угрюмо отозвалась она.

Интересно, подумал Люк, чувствует ли она его улыбку на своей коже.

— В душе я южный парень, детка, — промурлыкал он. — Обстоятельный, неторопливый.

Вновь дрожь пробежала по ее телу, и он узнал страх.

Люк поцеловал ямочку у горла, попробовав на вкус ее пульс.

— Не волнуйся, — сказал он. — Тебе понравится. Или именно этого ты и боишься?

— Я тебя не боюсь.

— Это новость. Пять минут назад ты говорила, что боишься.

— Ты собираешься трахать меня или спорить со мной?

Грубое слово прозвучало так странно в ее устах. Он сомневался, что она когда-нибудь использовала его в этом смысле. Но, с другой стороны, он сомневался, что она много занималась тем, что оно означает.

Он наклонился, навис над ней.

— Собираюсь. Не сомневайся. Именно трахать. Медленно, страстно, роскошно. А теперь почему бы тебе не открыть ротик и не перестать сопротивляться?

Она еще напряглась, когда он поцеловал ее, затем расслабилась, опустилась на смятую кровать. Снова жертвенная девственница, подумал он, скользнув ладонью под коротко стриженные волосы.

Он целовал ее и раньше, одурманенную, в полубессознательном состоянии, и тогда она была более отзывчивой. Теперь она лежала под его поцелуями, всем видом давая знать, что он не в силах ее возбудить.

Откуда ей знать, что она состязается с мастером своего дела.

Он поймал ее нижнюю губу и мягко прикусил. Коротко. Интересно, заводится ли она от боли? Надо надеяться, что нет — он не в настроении для этого конкретного выверта. Если единственный способ возбудить ее — это сделать больно, он, возможно, и изменит свое мнение.

— Не надо. — Это прозвучало как тихая, отчаянная мольба.

— Тогда поцелуй меня.

Она поцеловала. По крайней мере, попыталась. Встретила его рот с неумелой силой, ударившись о него, и стиснула зубы от яростных усилий.

— Не так, — проговорил он. — Вот так. — И поцеловал легко, соблазнительно, мягко покусывая ее рот до тех пор, пока она не начала подражать ему, потянувшись к его губам, прильнув на короткий, дразнящий момент.

Он мог сказать, в какое именно мгновение все изменилось. Когда медленное, предательское тепло стало закрадываться под ее оборонительные укрепления. Он сомневался, что она поняла это — слишком была сосредоточена на поцелуе, — что узнала пробежавший по коже предательский трепет, эту странную, нерешительную приостановку дыхания.

Она способная ученица. С ним, по крайней мере. Внезапный порыв ветра ударил в трейлер, сотрясая его, и она испуганно вскрикнула, отпустила матрац и обхватила его за шею в неожиданной панике. Прикосновение к горячей влажной коже оказалось, должно быть, таким же ужасающим, что не успела она дотронуться до него, как руки ее снова упали на постель, и она отвернула голову, уклоняясь от его рта.

Он не возражал. Ему уже удалось добиться от нее первого отклика. Можно еще подождать.

— Знаешь, — пробормотал он, рисуя ладонью легкие, случайные узоры на ее руке, — возможно, мне надо было просто напоить тебя. Тогда ты б забыла, что ненавидишь секс.

— Я уже пыталась. — Голос ее был ровным и неуступчивым в темноте, и он мог подумать, что выдумал тот короткий проблеск реакции. Да только он не из тех, кто выдумывает такое.

— Правда? — Ладонь его скользнула к плечу, потом снова вниз в медленной, нежной ласке.

— Хочешь верь, хочешь нет, но были и другие мужчины, с которыми я действительно хотела переспать.

— Милый эвфемизм.

— Иди к черту.

— Угу. — Она злилась все больше и больше, но это отвлекало ее от страха. Когда она злится, то забывает, что фригидна.

— Означает ли это, что ты хочешь спать со мной? — спросил он, придвигая ноги ближе. Он сто раз пожалел, что не снял джинсы — не хотел ее напугать.

— Ни за что на свете.

— Не волнуйся, — он приблизил рот к ее уху, — ты будешь слишком занята, чтобы спать.

В ушах у нее были крошечные золотые «гвоздики». Дорогие, подумал он, легонько укусив. Она беспокойно поерзала, мертвой хваткой стискивая смятые простыни.

— Не мог бы ты ускорить это?

— Зачем? Опаздываешь на самолет или еще куда? — Она хорошо пахнет. Больше, чем хорошо, просто восхитительно. Мылом, духами и возбуждением. Ее запах смешивался с влажным воздухом, и он подумал, что ее желание может сбыться, если он не сделает глубокий вдох и не притормозит.

— Как только доберусь до своей машины…

— Что ж, киска, — прошептал он ей в шею, — мы никуда не едем в эту бурю, так что привыкай. Просто лежи и думай об Англии.

Она издала какой-то странный звук. Если б это был кто-то другой, Люк мог бы подумать, что это смех, но Рэчел Коннери, насколько он мог судить, совершенно лишена чувства юмора.

Он всегда хорошо видел в темноте. Какое у нее мученическое лицо. Бледная кожа, дрожащий рот, глаза, крепко зажмуренные от ужасов, которые вот-вот придется вынести. У него даже возник соблазн поскорее покончить со всем этим.

Если бы в голове у него не было важного плана, именно так бы он и поступил. Но просто овладеть Рэчел Коннери недостаточно. Ему надо поработить ее тело и душу, а это требует чуть больших усилий.

Он положил ладони на ее маленькие груди, накрывая их, и она нервно дернулась, потом снова легла, стиснув зубы. Он был прав, она слишком худая. Если б нарастить чуть больше мяса на эти кости, грудь стала бы пышнее и округлее. Ему хотелось бы увидеть ее такой. Пухленькой и бойкой. Это казалось немыслимым для тощей, рассерженной женщины, лежащей в его постели, но он все равно смог представить такое.

— Перевернись на живот.

Поторопился. Она быстро села и оттолкнула его от себя.

— Я передумала. Я ухожу отсюда.

— Ты остаешься. — Он толкнул ее назад на кровать, позволив себе легкое удовольствие пустить в ход силу.

Гнев прогнал ее страх.

— Если не дашь уйти, это будет изнасилование.

Он положил ладони ей на плечи, пригвоздив к матрацу.

— Так умоляй меня.

Снаружи раскат грома сотряс старый фургон. Она взглянула на него, от вызова не осталось и следа.

— Пожалуйста, не надо.

— Прости, — отозвался он, накрывая ее тело своим и удерживая ее. — Поздно. Слишком поздно поворачивать назад.

Она презирала себя почти так же сильно, как презирала его. Она струсила, молила о пощаде, и он только и делал, что смеялся над ней. Говорят, цель изнасилования не секс, а выплескивание злости. Целью этого кошмара, происходящего в старом фургоне Люка Бардела, тоже был не секс, а запугивание и подчинение.

Можно отключить мозг. Он лежал на ней тяжело, хотя не так тяжело, как она ожидала. Надо ни о чем не думать, отключиться, и тогда все закончится быстро. Она больше не станет с ним бороться, поскольку это бесполезно. Будет терпеть.

Жаркий фургон. Горячее тело. Его грудь прижималась к ее груди, волосы поглаживали кожу, а ладони скользили вверх-вниз — медленно, дразняще.

Трепет… дрожь… С чего бы? Он целовал ее не так, как другие. Его поцелуи были влажными, горячими и странно тревожащими. Не теми мокрыми, слюнявыми, которые приходилось терпеть когда-то.

Он снова накрыл ее груди своим большими твердыми ладонями, и она затихла. Еще одно нервирующее ощущение, к которому придется привыкнуть. Кожа ее горела и покалывала, чувствительная плоть была обжигающей на ощупь. Ей хотелось выбежать голой под дождь, успокоительный холодок. Но она лежала, придавленная к кровати мужчиной, который собирался заняться с ней сексом, и спасения не было.

Рэчел знала, что он дотронется ртом до ее груди, и говорила себе, что готова к этому. Оказалось, что нет.

Он лизнул языком сосок, как змей в райском саду, и она почувствовала, как тот затвердел у него во рту. Руки она по-прежнему прижимала к матрацу, твердо настроенная не сопротивляться, хотя на самом деле так хотелось ущипнуть его, когда он переместился к другой груди, на этот раз куснув легонько, но достаточно, чтобы заставить ее возмущенно дернуть бедрами.

Вероятно, он не счел это возмущением и двинулся вниз, целуя живот, обхватив бедра ладонями. И она снова зажмурилась. Терпеть. Терпеть.

Он раздвинул ей ноги, и она позволила, потому что хотела, чтобы он поскорее покончил с этим, чтобы благополучно удалиться назад в свой мир. Она ждала, когда он стащит с себя штаны, начнет дергаться, протискиваться, делать больно, и приготовилась, прикусив губу в ожидании нападения.

Он дотронулся до нее ртом. Ртом и языком, и она в ярости закричала, стала бить его. Он не обращал внимания, крепко сжимая бедра руками, твердо удерживая ее, пока она яростно сопротивлялась.

Она схватила его за длинные волосы и дернула, а ему хоть бы что.

— Прекрати, — прошипела она, пыхтя от злости. — Не делай этого. — Она попыталась пнуть его, но он придавил ей ноги своим телом, и спасения не было. Она могла лишь выгибаться и метаться, пытаясь остановить его, пытаясь сделать ему больно, пытаясь отсечь все, что он с ней делает, от своего сознания.

Все это часть процесса порабощения, старалась убедить она себя. У него нет абсолютно никаких причин хотеть заниматься с ней этим. Это часть его плана погубить ее, и она ему не позволит.

Казалось, ей нечем дышать. Кожа горела, сердце бешено колотилось, и единственное, чего ей хотелось, это убежать, скрыться. Она попыталась сбросить его и дернула бедрами — не помогло. Наоборот, она почувствовала, как он дотронулся до нее, скользнул пальцами внутрь, помогая себе языком, и ей захотелось закричать.

По телу вдруг пробежала короткая конвульсивная дрожь, и она в ужасе поспешила подавить ее. Он поднял голову и посмотрел на нее, и в темноте она увидела блеск в его черных глазах, влагу на губах. Он вытер рот о плечо, неотрывно глядя на нее.

— Ты все еще сопротивляешься.

— И буду. А теперь слезь с меня или заканчивай это, — произнесла она звенящим от гнева голосом, пряча за гневом дрожь.

Он расстегнул «молнию» джинсов и спустил их. Она заставила себя смотреть на него, дабы укрепиться в своем отвращении. Даже в темноте было видно, что он очень сильно возбужден, больше, чем все, с кем ей когда-либо приходилось делать это. Будет даже еще больнее, подумала она с извращенным удовлетворением. И это только добавит отвращения.

Она закрыла глаза, снова стиснув простыни, и стала ждать. Он положил ее ноги к себе на плечи, приподнявшись так, что она почувствовала его на себе. Ей хотелось сжаться, чтобы затруднить ему задачу, но тело устало бороться. Он напрягся над ней, дразня.

— Ты ненавидишь это, верно? — пробормотал он, сунув пальцы в ее спутанные волосы.

— Ненавижу.

— Готовься, детка. Я еще не закончил с тобой. — И заполнил ее одним глубоким, быстрым погружением.

У нее перехватило дыхание от шока. Никакой боли. Это несправедливо — боли не было. Только ощущение обладания. Она стиснула простыни с такой силой, что ногти вонзились в ладони.

Сделала короткий, судорожный глоток воздуха и яростно прошипела:

— Кончай.

Он рассмеялся, черт бы его побрал. Она чувствовала, как его смех прокатился по телу и волной перетек в нее.

— Кончать? — отозвался он. — Я же только начал.

«Терпи», — велела она себе, когда он вышел из нее, затем скользнул обратно, невозможно глубоко. Тело ее сделалось влажным, скользким, и виноват в этом только он. Она напомнила себе, что делает это только потому, что у нее нет выбора.

Странно, но она почувствовала это сначала в груди. Напряжение, которое спиралью расходилось по ней, тянущую боль, которая дразнила и мучила. В животе тоже были странные ощущения, похожие на голодные спазмы, но она понимала, что к еде это не имеет никакого отношения, что это голод иного рода. Он двигался, погружаясь глубоко в нее, потом выскальзывал в медленном, ленивом ритме, словно мог проделывать это всю ночь. Она попыталась открыть глаза, сосредоточиться на нем, на том, как сильно ненавидит его, но не могла. Он поцеловал ей веки и погрузился глубоко-глубоко, а у нее из горла вырвался тихий звук отчаяния.

Та странная, пугающая дрожь снова начала зарождаться в ней, и она попыталась еще раз остановить ее. Но, словно какое-то инородное, враждебное существо, дрожь росла, захватывала ее тело, которое, как она считала, полностью ей подчиняется.

Он просунул ладони ей под ягодицы, прижимая ее к себе еще теснее, проталкиваясь еще глубже.

— Я могу продолжать так всю ночь, — мечтательно прошептал он. — Ты пробуждаешь во мне неукротимую страсть, Рэчел. Я горю с тех пор, как в первый раз увидел тебя, и быстро этот мой пыл охладить не получится. Ты ничего не добьешься, продолжая сопротивляться.

— Я не перестану сопротивляться тебе. — Она с трудом узнала свой голос.

— Я говорю не обо мне. Сопротивляйся мне сколько хочешь. Сейчас же ты борешься с собой. И проиграешь.

— Нет.

— Держись, детка. Эта прогулка изменит твою жизнь.

Он убрал ее ноги себе за спину, и настолько сильной была потрясшая ее дрожь, что ей ничего не оставалось, как отпустить матрац, обвить руками скользкие от испарины плечи и держаться. Холодно не было, было жарко, душно, а она никак не могла перестать дрожать. Хотелось закричать, заплакать, хотелось сделать ему больно, и она сделала, вонзив ногти ему в спину, царапая. Нужно было делать что-то с отчаянием, которого она не узнавала, надо было убежать от него, спрятаться…

— Не сопротивляйся, Рэчел, — снова прошептал он и просунул длинные пальцы между ними, прикасаясь к ней. — Дай это мне, Рэчел. Прекрати бороться. Ну же.

Оно ударило ее с силой взрыва, и она закричала. Он закрыл ей рот своим, выпивая ее крики, но оно не остановилось, это нечто, волна за волной захватывающее ее тело и раскалывающее его на части. Она почувствовала, как он кончил глубоко внутри нее, и это вызвало еще одну серию горячих, яростных, потрясающих тело спазмов. Она не могла дышать, не могла видеть и обмякла на кровати, пылая всем телом.

Он вышел из нее, отстранился в темноте, и на миг показалось, что это могила. Безмолвная, тихая, пугающая.

Вспыхнула, освещая его лицо, зажигалка. Он прикурил сигарету. Она попыталась сосредоточиться на выражении его лица, но глаза ничего не видели. Неудивительно. Все тело отказывалось слушаться. Она попыталась поднять руку, чтобы убрать волосы с лица, но та дрожала так сильно, что пришлось уронить ее на кровать.

Рэчел повернула голову, чтобы посмотреть на него. Он показался ей каким-то странным, отстраненным, почти озадаченным и смотрел на сигарету так, словно та могла ответить на все вопросы.

— Неплохо, — раздумчиво пробормотал он. — Если так хорошо в первый раз, представь, каково будет, когда мы немножко потренируемся.

Ей хотелось прикрыться чем-нибудь, но она не могла пошевелиться. Ничего не могла, только лежать и дрожать.

Люк накинул на нее простыню, нежными руками подоткнул ткань вокруг дрожащего тела.

— Здесь не холодно, — мягко заметил он.

Рэчел не могла ничего сказать, слишком сильно ее трясло.

Он резко затушил сигарету. Лег, обнял, крепко прижимая к себе. Так крепко, что она вдруг почувствовала себя в безопасности.

И расплакалась.

Глава 16

Самодовольный осел, сказал, что не даст ей спать. Да только не учел кое-чего, в том числе и того, что, начав плакать, она не остановится, пока не доведет себя до полного изнеможения.

Плакать она не умела. Очевидно, потому что и практики большой не имела, и презирала это дело не меньше, чем секс. Громко всхлипывала, давилась слезами, хлюпала носом, колотила по кровати. Била его, себя. Он не обращал внимания на ее буйство, просто обхватил крепко и держал, пока она бесновалась и неистовствовала. Ничего членораздельного она не произнесла, что его не удивило. Там, где она оказалась — в горней обители боли, которой так долго избегала, — слова были не нужны.

Так она и уснула, плача. Люк и не представлял, что женщины так могут. Время от времени Рэчел всхлипывала, порывисто вздыхала, вздрагивала, но потом затихала и погружалась в сон. Люк попытался ослабить объятия, но она вскрикнула, и он просто прижался к ней, подложив руку ей под голову и нежно поглаживая мокрое от слез лицо.

Все случилось именно так, как и планировалось. Он уложил ее в постель и заставил испытать оргазм. Низвел до своего уровня, самого примитивного человеческого уровня, и при этом разрушил все ее защитные барьеры.

И теперь ему вдруг перестало казаться, что идея была такая уж замечательная.

Во-первых, он так и не добрался до финиша. Люк привык регулировать уровень возбуждения, к тому же доступных и осмотрительных женщин в пустыне Нью-Мехико не так уж и много. Он научился извлекать максимум удовольствия из каждого совокупления, и порой этого хватало на месяцы.

Но только не в этот раз. Во-первых, он не смог полностью сосредоточиться на собственном удовольствии — отвлекался. В постели с женщиной. Люк обычно думал не головой, но Рэчел Коннери сумела задействовать оба его органа. Хорошо еще, что у него нет сердца, а то она и его бы впутала.

Пожалуй, весь его план по ее развращению оказался ошибочной затеей. Рэчел — женщина сложная, слишком умная — что не на пользу ей самой — и слишком ранимая — что не во благо уже ему. Люк не любил таких женщин. Ему нравились другие — ушлые, бойкие, энергичные, дерзкие, которые берут, что хотят, и оставляют, что им не нужно. Еще ему нравились ласковые и нежные, невинные и беспомощные, которых требуется холить и лелеять.

Рэчел не подходила ни под одно из этих определений. И чем изощреннее и продуманнее становились планы по ее нейтрализации, тем большую власть над ним она, похоже, приобретала. И вот теперь, лежа в его объятиях, обессиленная сексом и слезами, она держала его куда крепче, чем раньше.

Может быть, стоит пожертвовать деньгами Стеллы, только чтобы избавиться от нее, забыть и…

Она вздрогнула во сне и уткнулась лицом ему в плечо. Снаружи все еще неистовствовала буря, о которой он почти забыл. На короткий миг Люк закрыл глаза, представил, как торнадо подхватывает дом, фургон и уносит в никуда. Или, если повезет, в страну Оз.

Да только этому не бывать. Жизнь не дает легких решений, и даже если они окажутся в стране Оз, Стелла тоже будет там в роли злой ведьмы.

Еще один порыв ветра налетел на фургон, и кровать задрожала. Рэчел ничего не заметила, погруженная в глубокий, без сновидений — а может, и с ними? — сон. Бедная малышка Дороти, которая не может найти дорогу домой.

Что до него, то он прекрасно знал свою роль. Не бессердечный Железный Дровосек, он — Волшебник, обманщик, мастер пустых обещаний и цветистой лжи. Он не то, что нужно Рэчел, не то, что нужно кому-либо вообще. И рано или поздно он исчезнет, свободный, ничем не обремененный, чтобы проживать нечестно добытые денежки.

Дождь поутих до мягкого стука по металлической обшивке фургона и уже не лил сплошным потоком. Снаружи парко, мокро. Люк знал, что должен уйти — от нее, от цепких рук и длинных ног, от приглушенных сонных всхлипов и надежд. Но больше всего — от собственной, крепнущей день ото дня привязанности.

Вторая попытка выбраться из объятий закончилась успехом. Рэчел пыталась удержать его, но он высвободился прежде, чем до нее дошло, что происходит, и она со вздохом уткнулась лицом в смятые простыни.

Люк схватил пачку сигарет, застегнул джинсы и вышел под дождь без рубашки, босой, не заботясь о том, что может наткнуться на каких-нибудь болотных тварей. Голодный крокодил менее опасен, чем объятия Рэчел.

Дождь уже превратился в морось, почти в туман. Он смог зажечь сигарету, прикрыв ее ладонями, и зашагал по тропинке, подальше от фургона, который наполовину скрывался старым домом, подальше от места, которое всегда ненавидел.

Пошел туда, куда идти совсем не хотелось.

Сарай обвалился больше десяти лет назад. Люк сам пытался сломать развалюху в тринадцать лет, и Джексон избил его до крови. Тогда сарай был достаточно крепким, но ветер, погода и болото сделали свое дело. Сейчас от него осталась всего лишь куча гнилых досок и балок. Мать повесилась на одной из этих балок, и это он нашел ее. Ему было восемь, и именно тогда он понял, что убьет Джексона Бардела.

Эта старая сука Эстер, бывало, говорила, что его мама будет бродить тут привидением, обитать в старом сарае. Что она никогда не успокоится, потому что совершила такой великий грех. Люк тогда не мог засунуть эти слова старухе в глотку, а теперь ему было все равно. Где бы ни была его мать, она не обитает в этих гниющих развалинах. Мери-Джо в каком-то другом, чудесном месте, он знал точно. Такое место должно где-то быть, как должна быть справедливость хоть для кого-то в его жизни.

Люк с отвращением уставился на промокшую сигарету и отшвырнул ее на кучу гниющих бревен. Она зашипела и погасла. Он утратил вкус к сигаретам — и слава богу. В Санта-Долорес чертовски трудно спрятаться, чтобы покурить тайком.

Люк не знал, долго ли стоял, глядя на старые развалины. Дождь зарядил опять, с новой силой, и теплая завеса воды накрыла его, намочив джинсы и волосы. Он чувствовал, как она бежит по груди, рукам, и ему вдруг захотелось вернуть давно забытое ощущение чистоты.

Дождь заглушал шаги. Вернувшись к фургону, Люк обнаружил, что дверь была открыта, и на секунду испугался, что Рэчел сбежала. А потом увидел ее.

Рэчел не знала, что он наблюдает за ней. Она стояла под дождем, нагая, откинув голову назад, подставив струям лицо, плечи, грудь. Потом подняла руки к грозовому небу, и словно в ответ на ее мольбу хляби разверзлись и залили их обоих.

Может быть, ощутив его взгляд, Рэчел повернулась и уставилась на него сквозь пелену дождя. В ее глазах он увидел и понимание, и желание.

Он пробежал через поляну, подхватил ее на руки, прижал к стенке фургона и впился поцелуем в ее губы — жадно, ненасытно, с той страстью, в которой сплавлены и любовь, и ненависть. Она обняла его за шею, а когда он расстегнул джинсы, спеша выпустить восставшую плоть, обхватила ногами и с готовностью приняла в себя, прижимаясь спиной к холодной мокрой обшивке.

Ему даже не пришлось стараться — оргазм накрыл ее в считаные секунды, и она вцепилась в него с хриплым вскриком изумления и отчаяния. Мыслей не было. Он знал только, что хочет ее. Им овладело вожделение, начисто стершее все прочие желания и устремления. Во всем мире остались только два тела, его и ее, только толчки, горячечные погружения в тесную, жаркую глубину, ее мокрые от дождя груди, прижимавшиеся к его груди, ее губы, плененные его ртом, ее ноги, крепко замкнувшиеся у него за спиной. Он хотел, чтобы это продолжалось бесконечно. Слова и мысли были лишними; он лишь хотел брать ее — по-всякому, всеми мыслимыми и немыслимыми способами, овладевать ею сзади, изливаться ей в рот и делать это снова и снова, опять и опять.

Она вскрикнула еще раз, когда ее потрясла вторая волна оргазма, и он не мог больше сдерживаться, не мог не ответить на страстный призыв ее тела и души. Уступив, он выстрелил в пульсирующую, жаркую, требовательную и ненасытную бездну, успев с опозданием подумать, что совершил самую большую в своей жизни ошибку.

Ноги не держали Рэчел, и Люку пришлось придерживать ее, прислонив к металлической стенке фургона, и ждать, пока она не придет в себя. Он понимал, что она чувствует. У него тоже дрожали ноги, и виной тому было вовсе не физическое истощение, а секс.

Рэчел закрыла глаза и прислонилась к трейлеру, подставив лицо дождю. В этот раз она по крайней мере не плакала. Возможно, слез просто не осталось после той истерики в фургоне. Он подождал, пока Рэчел придет в себя, потом натянул и решительно застегнул джинсы — хватит.

— Полезай в фургон и оденься. — Голос его прозвучал ровно и почти спокойно. — Простудишься насмерть.

Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Мне не холодно.

— Оденься, черт побери, — прорычал он. — Или становись на четвереньки в грязь, и мы попробуем еще и так.

Рэчел захлопнула за собой дверцу. Люк снова потянулся за сигаретами, но они безнадежно смялись и промокли, а кроме того, ему уже и не хотелось курить. Выругавшись вполголоса, он швырнул пачку в кусты и потер спину. Кожа саднила. Пальцы нащупали свежие царапины. Царапины от ногтей. Люк кисло усмехнулся.

Он дал ей пять минут и лишь затем открыл дверцу фургона. Она сидела на переднем сиденье, уже в майке, ненужном лифчике и джинсах. Он устроился рядом, повернулся, чтобы опустить стекло, и вдруг услышал, как она охнула.

Люк оглянулся.

— Что такое?

— Что у тебя со спиной?

Боже, святая простота!

— Это твоих рук дело, детка.

— О, — потрясенно выдавила Рэчел.

— Не волнуйся, — успокоил ее Люк, — мне даже нравится. — Он повернул ключ зажигания. — Так куда тебя доставить?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Могу отвезти к твоей машине. Ты даже можешь забежать к Эстер и рассказать ей, что я с тобой сотворил, и, бьюсь об заклад, она пристрелит меня прежде, чем мне удастся унести ноги. Конечно, будет грандиозный скандал, но, если не считать того, что все узнают, как ты занималась со мной сексом на болоте, ничего страшного не случится, а скандал ты переживешь. Другое дело, что я не переживу, но тебе ведь того и нужно, разве не так?

— Но мамины деньги я ведь не верну.

Люк усмехнулся.

— Что верно, то верно. Это хорошо, что ты понимаешь свои приоритеты. Деньги куда важнее, чем моя голова на блюде.

— Может быть.

— Или я могу отвезти тебя в Мобил и посадить на самолет.

— Ты забыл, что у меня машина. С кошельком и кредитками.

— О ней может позаботиться Колтрейн.

— Я предпочла бы сделать все сама.

— Есть еще вариант — ты можешь поехать со мной.

— Куда?

— В соседний городок в тридцати милях отсюда. Там большой, уютный мотель с большими кроватями и порнушками по телевизору. Я мог бы продолжить твое сексуальное образование. — Люк взглянул на нее исподтишка, ожидая приступа возмущения.

Он недооценил ее.

— Нет, благодарю, — отозвалась Рэчел с аристократическим высокомерием, прямо как ее сексуально озабоченная мамаша. — Думаю, я узнала достаточно для одного дня.

Он пожал плечами.

— Дело твое. В любое время, как только возникнет желание поэкспериментировать…

— Я приеду в Санта-Долорес и спрошу тебя, — любезно закончила она.

— Не сомневаюсь, — пробормотал он. А что, было бы забавно посмотреть, как поведут себя Старейшины. Кальвина бы точно удар хватил.

Грязная дорога состояла, казалось, исключительно из залитых водой ямок и рытвин. Люк ехал осторожно, хотя его так и подмывало вдавить ногу в педаль газа. Или тормоза. В мглистом послегрозовом свете Рэчел выглядела бледной и изможденной. Дождь смыл слезы с лица, и ей как-то удалось привести волосы в некое подобие порядка. Если б не впечатляющий любовный укус у горла, никто бы и не догадался, чем она только что занималась.

Она, конечно, придет в ужас, когда увидит это. Сейчас у нее просто нет сил, чтобы ненавидеть его, но ненависть скоро вернется. Возможно, он отпугнул ее навсегда. Но, судя по тому, как «везет» ему в последнее время, скорее стоит ожидать неприятностей.

Они были уже на окраине города, проезжали мимо старого кладбища. Люк машинально бросил взгляд на могилу матери, но останавливаться не стал.

— Ты вчера положила цветы…

Она не ответила, да он и не ждал. И не спросил, почему она не положила цветов Джексону. Ей и так, без его лживых историй, все ясно и понятно.

— Высади меня здесь, — сказала вдруг Рэчел. Они были в квартале от старого дома Эстер, и даже на расстоянии он ощущал сырой, безжизненный воздух отдраенных до блеска коридоров.

— Почему?

— Мне неприятен вид крови.

— Не хочешь, чтобы она убила меня?

— Не хочу этого видеть.

— Осторожнее, Рэчел, не то я начну думать, что у тебя ко мне чувства.

Она взглянула на него — глаза спокойные, рот припухший от поцелуев.

— О, у меня есть к тебе чувства, Люк Бардел, не сомневайся.

— Но ты считаешь хладнокровное убийство грехом? — предположил он.

Она покачала головой.

— Нет. Просто проявлением дурного вкуса.

Ей удалось и удивить, и рассмешить его.

— Постараюсь не упасть так низко. Твоя мать была бы в ужасе.

Люк остановил фургон. От него не укрылось, каким непроницаемым сделалось вдруг ее лицо.

— Возможно, для нее это не стало бы таким уж большим сюрпризом, — сказала Рэчел и выскользнула из кабины прежде, чем он успел остановить ее.

Он бы, наверно, даже пошел за ней, но Эстер уже стояла у двери и, щурясь, оглядывала улицу. Как хорошо, что она близорука и слишком тщеславна, чтобы носить очки. Пожалуй, он мог бы все-таки проводить Рэчел до двери.

И что, черт подери, она хотела этим сказать? Стелла умерла от рака, пожиравшего ее тело, как пожар пожирает лес. Он уже не помнил, просила ли она в самом конце о помощи. Вряд ли — каких-то страшных болей она не испытывала, а силы воли ей было не занимать. Нет, Стелла не стала бы сокращать свое пребывание на этом свете. Ни на минуту.

Почему же Рэчел думает, что тут есть что-то еще? Может, потому что так ей легче считать его способным на все мерзавцем? Или кто-то подпитывал ее сомнения ложью, распаляя ее гнев и недоверие?

Но кто?

Эстер она слушать бы не стала — слишком умна для этого. А в Санта-Долорес все боготворят его прямо-таки до тошноты. За исключением, быть может, Кэтрин Биддл. Но та, хотя и умеряет свое обожание освежающим цинизмом, предана ему так же, как и остальные.

Должно быть, все дело в больной фантазии Рэчел. Ей так хотелось вернуть мать и сделать из него злодея. Следующие несколько дней ей придется нелегко, надо будет смириться с тем фактом, что он уложил ее в постель и ей это понравилось. Если повезет, в Санта-Долорес она больше не сунется. Именно на это Люк и надеялся, это планировал. Он подарит ей бесподобный секс, которого она вполне заслужила, и наконец-то вынудит оставить его в покое и в ужасе вернуться в свой безопасный, целомудренный мирок.

Но что-то подсказывало: так не будет. Глядя, как она идет по аккуратным, чистеньким тротуарам Коффинз-Гроув, он понимал, что бой окончен. Но война отнюдь не выиграна.

Фургон был великоват для разворота на узких жилых улицах, но ему было плевать. Люк заехал на тротуар, опрокинув в канаву урну, и, дав газу, понесся так, будто за ним гнались черти. Видеть Рэчел и Эстер вместе у него не было ни малейшего желания. И одну Рэчел тоже.

Нет, нет и нет.

Пока он не разберется в себе.

Пока не вытравит из себя это проклятое желание быть с ней.

Пока ад не замерзнет.

Старуха ждала ее у входа. Машина стояла в конце подъездной дорожки, там же, где и накануне. Ключ в замке, сумочка лежала на пассажирском сиденье спереди, чемодан сзади. Дверцы не заперты.

И встречала ее не только Эстер. По дорожке вразвалку шел мэр Лерой Пелтнер; в мятом белом костюме, с внушительным животом, он направлялся прямиком к ней.

Прыгнуть в машину и сбежать от них? Трусиха, отругала она себя. Если ты не в своей тарелке под их цепкими взглядами, если чувствуешь себя голым манекеном в витрине, это еще не значит, что надо забыть, зачем ты приехала сюда.

— Добрый день, мисс Рэчел, — поздоровался мэр.

— Здравствуйте, мистер Пелтнер. — Она не убрала руку с дверной ручки, готовая к действиям.

— Лерой, — поправил он ее, утирая лоб помятым белым платком. — Ничего себе была гроза, а? Надеюсь, вы в нее не попали. Мы, местные, люди привычные, но северная девушка вроде вас могла угодить в беду.

Именно туда она и угодила в старом дома Бардела. В худшую из всех бед, с какими ей приходилось сталкиваться за все свои двадцать девять лет.

— Со мной все в порядке.

— Колтрейн сказал, что нашел вашу машину брошенной возле старого дома Бардела, а вас нигде не было видно.

— Он плохо смотрел.

— Черт, вам ведь не пришлось идти оттуда пешком, нет? — Он взглянул на ее мокрые волосы и сухую одежду.

— Меня подвезли.

— Кто подвез, милая?

Она посмотрела на него.

— Один добрый человек в большом черном фургоне.

— Добрый, как же. Я извелся от беспокойства за вас.

Лжет, это ясно как день. Он знает, где она была, как знает и Колтрейн. Возможно, даже знает, что она делала. Лицо вспыхнуло, но выражение лица осталось спокойным и невинным.

— Вы собирались рассказать мне про Люка Бардела, — напомнила ему Рэчел, прислонившись к своей блестящей от дождя машине. Даже несмотря на выглянувшее солнце, капли воды густо покрывали капот и просачивались сквозь одежду. Но ей было все равно.

Лерой заморгал.

— Да? Понятия не имею, о чем я собирался рассказывать, мисс. Мы гордимся уроженцем нашего города. Он — неопровержимое доказательство того, что у всех нас есть надежда на спасение.

— А от чего его нужно спасать, Лерой?

— Все мы грешники, Рэчел, — невозмутимо отозвался он.

— Что там происходит? — прокричала Эстер, близоруко вглядываясь в них.

— Мне надо успеть на самолет, — сказала Рэчел, открывая дверцу машины. — С вашего позволения, мэр…

Он воззрился на нее, явно разрываясь между радостью и требованиями вежливости.

— Уверены, что не хотите остаться еще на денек-другой? — Продиктованный учтивостью, вопрос прозвучал без особого энтузиазма.

— Думаю, Люк добился всего, чего хотел, — бросила она, усаживаясь на водительское сиденье. — Спросите у него, если не уверены, стоит ли меня отпускать.

— Понятия не имею, о чем вы толкуете, милая, — запротестовал он, потея пуще прежнего.

— На самом деле не знаете вы никаких темных тайн, верно? Просто пытались отвлечь меня, чтобы я ничего не разузнала.

— Разузнавать-то нечего. Городок у нас честный, богобоязненный, — напыжился Лерой.

— А Эстер знает, что Люк на самом деле ваш закадычный дружок? Держу пари, она, не задумываясь, пристрелила бы и вас, и шерифа Колтрейна, если б узнала, что вы в сговоре с дьяволом.

Лерой побледнел и скривился.

— Вы перегрелись на солнце…

— Так ведь был дождь, — напомнила она. — Подумайте о своих грехах, Лерой. И берегитесь Эстер. — С этими словами и под одобрительный визг тормозов Рэчел и умчалась из честного и богобоязненного городка.

Глава 17

Было поздно, и он устал как собака. Но мысли снова и снова возвращались к ней: как она смотрела, как пахла, как всхлипывала во сне, когда плакала, как кричала на пике оргазма, расцарапывая ему спину, словно дикая кошка.

Люк был почти готов убраться к чертовой матери из Коффинз-Гроув, на этот раз навсегда. С Лероем и Колтрейном он договорился. Они готовы забыть, что вообще знали его, готовы заявить, что не видели его уже два десятка лет. Что еще нужно?

Наверное, если разобраться, он все же склонен к прощению. Возможно, это игра в мессию так его размягчила. Он никогда не был мягкосердечным, никогда не думал ни о ком, кроме себя.

В Коффинз-Гроув очень мало тех, кому не наплевать на него. Большинство знали про Джексона Бардела, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь попавшему в беду парнишке. Он был швалью, ребенком без матери, который грубил взрослым, тащил все, что плохо лежит, и заслуживал колотушек, которые и получал.

Колтрейн присматривал за ним. Как и душка Лорин, которая познакомила его с радостями секса, когда ему не исполнилось и пятнадцати. Были и некоторые другие, кто проявлял сочувствие, кто пытался что-то сделать, но, по большей части, и они только заламывали руки и удрученно качали головами.

Что ж, он оставляет треклятый городишко, изрядно пополнив его бюджет — чтобы не задирали налоги и чтобы люди вроде Лорин жили как у Христа за пазухой и ни в чем не знали нужды.

Ну, прямо благодетель, подумал Люк с кислой улыбкой. Благодаря ему даже этот старый проказник, Лерой Пелтнер, катается как сыр в масле, хотя именно он хотел отправить Люка в колонию для несовершеннолетних после того, как его поймали на краже сигарет в магазине Пелтнера. «По нему так и так тюрьма плачет, — всегда говорил Лерой, — раньше или позже, какая разница?»

Лишь один человек в Коффинз-Гроув ничего не выгадал от нечестно добытых Люком доходов. Одна злобная старуха, которая не получила ни шиша.

Он любил, чтобы деньгами было удобно распоряжаться, и держал их на разных банковских счетах в Швейцарии, в ценных бумагах на предъявителя, в потайных местах неподалеку от «Фонда Бытия». Свой тайничок — регулярно, кстати, пополняемый — был только у Кальвина, единственного, кому он доверял, и Люк считал, что должен ему.

Эстер Блессинг он тоже кое-что задолжал. Она похоронила троих мужей, и все они, наверное, испытали огромное облегчение, избавившись от нее. Гарри Блессинг был хозяином местной скобяной лавки, и поговаривали, что он любит разглядывать снимки голых детишек, поэтому, по мнению Люка, эти двое стоили друг друга. Он был еще жив, когда Люк вернулся в Коффинз-Гроув в первый раз и шутки ради припрятал две тысячи долларов в ценных бумагах на предъявителя под фундаментом старого дома Эстер Блессинг.

Учитывая маниакальную страсть старухи к уборке, действовать приходилось осторожно. Но за прошедшие годы, в те разы, когда он тайно наезжал в город, клад оставался нетронутым, и каждый год он добавлял к начальной сумме еще немного.

Деньги были на месте и теперь, когда он пришел за ними. В темноте грохотал телевизора, но, к его удивлению, хозяйка, похоже, смотрела новости. Прежде интересы Эстер не шли дальше игровых шоу — разве что где-то обещали большое кровопролитие.

Освещение тоже было какое-то странное. Внизу все темным-темно, хотя старуха всегда оставляла свет включенным. В спальне свет горел, а в ванной нет.

Люк до сих пор ненавидел Эстер с какой-то детской страстью, которую так и не перерос. Больше из-за того, как она обращалась с его матерью, чем из-за страданий, выпавших на его собственную долю. С этой своей ненавистью он не делал ничего, боясь, что поддастся ярости и не сможет остановиться, а мысль о том, чтобы придушить старуху, ему претила. В глубине души Люк знал, что рано или поздно так оно и будет — как бы он ни противился этому.

Пока же он просто стремился избегать ситуаций, когда искушение будет слишком велико.

Но дом сегодня был какой-то странный. Обычно Эстер постоянно слонялась туда-сюда по ночам, но сейчас ее не было видно ни в одном из окон.

Проникнуть в дом тем же, что и накануне, путем не составило труда. Люк бесшумно проходил через комнаты, где Эстер щипала его, била по лицу, порола, стараясь не обращать внимания на побежавшую между лопаток струйку холодного пота.

Он увидел ее на огромной старой кровати — Эстер лежала, опираясь на гору подушек. Люк уже собирался исчезнуть, снова раствориться в темноте, когда кое-что поразило его. Полная тишина, ни звука.

Он шагнул в дверь, и она не повернула головы. Старуха лежала лицом к телевизору, ее засаленные седые волосы торчали во все стороны. На секунду ему показалось, что она мертва, но впалая грудь подымалась и опадала, скрюченные, похожие на когти, пальцы сжимались и разжимались. Значит, еще жива.

И тогда он вошел в комнату. Не таясь. Она не пошевелилась, но глаза потемнели от безмолвного бешенства. Должно быть, ее парализовало. Жизнь вытекала из нее у него на глазах.

— Что такое, Эстер? Не рада видеть своего давно пропавшего внука?

Губы шевельнулись, но лишь беззвучно.

— Ну да ничего, — продолжал Люк. — Между нами ведь и не было любви, верно? Я питал надежду, что сумею как-то отомстить, но, похоже, судьба позаботилась об этом вместо меня. Даже если ты очухаешься от этого удара, рано или поздно тебя поразит другой, от которого ты уж точно окочуришься. Ты покойница, Эстер. И ни черта не можешь с этим поделать.

Старуха не могла пошевелиться. Только буравила его полным ненависти взглядом.

— Последние двадцать лет ты всем рассказывала, что я убил твоего драгоценного Джексона, но никогда не могла этого доказать. И никогда не была до конца уверена, не так ли, бабушка? — с издевкой спросил он, приближаясь к кровати. — И знаешь что? Твой сукин сын — и я говорю это в буквальном смысле — в тот день пытался вышибить себе мозги. Когда я вошел, дуло ружья было у него во рту. Так набрался, что не соображал, что делает. Я даже собирался посмотреть, как он разбрызгает мозги по всему дому.

Но потом он увидел меня. И, должно быть, решил прихватить с собой, потому что начал прицеливаться. И я понял, что если что-нибудь быстро не сделаю, то на обои брызнут мои мозги. А я не хотел умирать, представляешь? Бог знает почему, но мне всегда хотелось жить. Поэтому я схватил ружье и просто пристрелил ублюдка. Как ты и думала.

Сморщенный рот Эстер шевелился в бессильном бешенстве, но двигаться она не могла, и только рука еще сжималась конвульсивно.

— И вот что я тебе скажу. Передай от меня привет Джексону, когда встретишься с ним в преисподней. Теперь уже скоро.

Покидая этот дом смерти с лежащей в нем старухой, Люк вроде бы должен был испытывать облегчение. Но он почему-то чувствовал себя дерьмом. Он не закончил то, зачем приехал. Да, сделать удалось даже больше, чем он мог надеяться: заполучил Рэчел Коннери, забрал свой денежный запас, свел счеты со старой каргой, которая до сих пор являлась к нему в кошмарах.

Но осталось еще одно дело.

Ночь. Самолет застрял на взлетно-посадочной полосе в Мобиле, ожидая, когда поднимется туман. Рэчел смотрела в окно, наблюдая за стекающими по стеклу дождевыми каплями и не замечая отражающийся в нем собственный пустой взгляд. Мысли вертелись вокруг одного: она могла забеременеть. Или заразиться СПИДом.

Она не была уверена, какую напасть предпочла бы, будь такая возможность. Если у Люка Бардела СПИД, значит, он обречен вместе с ней, и смерть — малая цена за подходящую месть. Если дойдет до этого.

Но умирать не хотелось. Подростком она пыталась покончить с собой, но без особого успеха. Всегда выпивала столько таблеток, чтобы ее вырвало, резала себя бритвой лишь настолько, чтобы было больно. Если не присматриваться специально, то и не заметишь тонких беловатых шрамиков, пересекающих запястья. А она не подпускала никого настолько близко, чтобы присмотреться.

Рэчел не знала точно, когда ее оставило желание покончить с собой. Заметила она это не сразу. Когда все становилось совсем уж плохо, она всегда могла пофантазировать о своей смерти, и реальный мир растворялся в относительной незначительности.

Но мало-помалу это прошло. Самоубийство перестало представляться выходом, пришло понимание того, что надо разгребать кашу, которую сама же и заварила.

За одним — другое. Прежде она предпочитала обвинять других, особенно свою семью, за то, что все в ее жизни пошло наперекосяк, но потом, хотя и относительно недавно, эта привычка тоже исчезла. Она пришла к неприятному, неприемлемому заключению, что сама в ответе за свою жизнь. Стелла умерла. Как и прошлое.

И все равно, размышляла Рэчел, лучше уж умереть, чем забеременеть. Чем носить ублюдка Люка Бардела.

Ей не нужны дети. Им слишком легко причинить боль, их легко обидеть, и она просто не переживет, если с ее ребенком случится что-то такое. Если будет ребенок, она не сможет сделать ничего, чтобы защитить его, сможет только любить. А этого недостаточно.

Или достаточно?

Рэчел не помнила, когда у нее в последний раз были месячные — это неудобство, на которое она как-то мало обращала внимания. Может, две недели назад, а может, и больше. Разумеется, она не принимала никаких противозачаточных таблеток. Зачем их принимать, когда она не собиралась заниматься сексом — никогда и ни с кем.

Вот тебе и не собиралась. Нет, об этом лучше не думать. Не думать о том, как лежала под ним на твердом матрасе, как прижималась к нему. Плакала.

Впрочем, если поразмыслить, возможно, смерть, в конце концов, не такая уж плохая идея. По крайней мере, тогда ей не пришлось бы жить с удручающим воспоминанием о своей капитуляции.

А ведь по-другому случившееся и не назовешь. Именно этого он и хотел. Не заниматься с ней сексом, но добить ее, показать, насколько беспомощна она против таких, как он.

Что ж, у него отлично все получилось. Она до сих пор, даже не особенно стараясь, чувствовала тяжесть его залитого дождем, скользкого от испарины тела на своем. Чувствовала твердый металл обшивки фургона, в который он вминал ее. Чувствовала слабый трепет, пробегавший по телу при мысли о том, что будет дальше.

Люди не беременеют всего лишь после одной ночи. Или дня. Она напрашивается на неприятности, когда их и без того выше крыши. Если только чертов самолет поднимется с взлетной полосы и унесет ее из этого богом забытого штата, все будет хорошо. Поскорее бы прочь, куда-нибудь, где холодно.

В Алабаме слишком жарко и сыро. В Нью-Мехико слишком жарко и сухо. Ей хочется снега, хочется закутаться в свитера и одеяла, как в защитную броню.

Но для этого уже поздновато. Все равно что запирать дверь конюшни, когда лошадь увели. Что от Люка Бардела нужно ждать беды, она поняла, когда только впервые увидела его, и если б ее обычная защитная реакция сработала, то держалась бы от него подальше. Сосредоточилась бы на собственной безопасности, и к черту месть и деньги.

Но она сглупила. Позволила гневу, горю и анонимному письму толкнуть ее на безрассудство, забыть все, что она всегда так отчаянно старалась защищать. И вот результат — жизнь развалилась и лежит в руинах.

Пока еще она не знала точно, что будет делать. Надо найти какое-нибудь место, посмотреть, можно ли зализать раны. Собрать по камешку ту стену, за которой пряталась от мира, и попытаться минимизировать причиненный Люком Барделом ущерб.

Потом, успокоившись, придя в себя, накопив сил, она составит список. План. Решит, чего хочет от мессии из «Фонда Бытия» — денег ли, мести или просто разоблачения его как ловкого мошенника. И пойдет к намеченной цели, не отвлекаясь больше ни на что.

В конце концов, что такого уж плохого случилось? Ну, занималась она с ним сексом. Дважды. Ну, не было ей ни больно, ни противно. Но это еще ни о чем не говорит.

Ладно, все сложнее. Ему удалось добиться от нее реакции, которой она и сама от себя не ожидала. Мало того, она снова жаждет этих ощущений, а тот, кто чего-то хочет, всегда уязвим.

Но, в конечном итоге, возможно, это пойдет ей на пользу. Возможно, рано или поздно она найдет порядочного, любящего мужчину, который станет ее партнером. И заживет сказочной жизнью в белом домике с аккуратным заборчиком, двумя-тремя детьми и мини-вэном.

Да только это из разряда чудес.

Она не хочет жить в пригороде, и уж точно ей не нужен мужчина. Несмотря на все попытки Люка убедить ее в обратном.

Ему просто удалось добиться нормальной физиологической реакции, которой она не испытывала прежде. Она может научиться доставлять себе это удовольствие сама — большинство женщин так и поступают. Это вполне естественно, и не из-за чего делать из мухи слона. Люк привык манипулировать людьми эмоционально, физически, сексуально. Ей следовало сообразить, насколько он может быть опасен.

Теперь она знает. И не приблизится к нему до тех пор, пока не будет полностью неуязвима, пока не закалится против его коварного обаяния. Он, вероятно, думает, что отпугнул ее навсегда. Надеется, что так и есть. Невелика цена за двенадцать миллионов долларов — полдня навязанного секса с разгневанной женщиной.

Но он ошибается, если думает, что так легко победил. Война еще далеко не окончена. Она вернется более сильной, чем прежде. И одержит победу.

До нее вдруг дошло, что самолет начал двигаться, покатил по взлетной полосе. Она стиснула подлокотники и закрыла глаза, испустив тихий вздох облегчения. Прощай, Алабама. И все, что здесь случилось.

Рэчел вдруг поймала себя на том, что больше всего на свете ей хочется есть.

Люк Бардел, спаситель мира, блудный сын Коффинз-Гроув, штат Алабама, прислонился к боку старенького фургона и смотрел не отрываясь на старый дом. Дымил сигаретами, хотя на самом деле и не хотел курить. В одном ему с его поганой жизнью повезло — он не раб привычек. Может выкурить целую пачку сигарет в один день, а на следующий даже и не вспомнить про них. Может глушить виски неделями, а потом спокойно перейти на минералку. Может трахать все, что попадает в поле зрения, а потом воздерживаться долго и без малейшего напряжения.

За исключением разве что Рэчел Коннери. Он уже скучает по ней. Хочет ее. Жаждет, что чертовски глупо, учитывая ее неопытность в постели. Он думал, что довести ее до оргазма будет достаточным триумфом. Теперь ему хотелось большего. Хотелось посмотреть, можно ли пробудить в ней желание заняться с ним любовью. Желание взлететь на вершину и, быть может, помочь ему подняться туда же… например, губками.

Он с приглушенным проклятьем оттолкнулся от фургона. Если из отпущенного Создателем везения у него еще что-то осталось, то она уже далеко, и он больше никогда ее не увидит. И это, пожалуй, лучшее для них обоих.

На ладонях еще остался ее запах. Он все еще чувствовал жаркое кольцо ее рук, слышал ее сдавленный крик — крик наслаждения и отчаяния. Черт, он, вероятно, испортил ей жизнь больше, чем она ему. Она думала, что знает себя. А он показал ей, что ничего она не знает.

И все-таки Рэчел — потрясающая женщина, ничего не скажешь. Всякий раз, когда он думал, что взял верх, она возвращалась с новым оружием. Глупо надеяться, что она остановится теперь только потому, что он переспал с ней.

Возле задней двери стояла пара канистр с бензином — он поставил их там несколько дней назад. Сгущались сумерки, и москиты совсем озверели. Он взял канистры и пошел по дому, на ходу выплескивая бензин.

Плеснул в своей старой комнате, где, бывало, прятался под кроватью, когда Джексон приходил искать его. Поплескал и в спальне Джексона, где старик пьяно храпел рядом со своей хрупкой, перепуганной молодой женой.

Люк щедро полил кровавое пятно на полу гостиной и как будто снова увидел тело Джексона, куски мозга и костей на стене. От него воняло — мочевой пузырь и кишечник непроизвольно опустошились сразу после смерти, а Люк стоял как истукан, уставившись на человека, которого ненавидел всей душой. Человека, которого ненавидит до сих пор.

Он бросил пустые канистры и вернулся к фургону, напевая под нос старую песенку, которой его научила мать, — «Как это здорово».

Мотор завелся с полуоборота. О фургоне в его отсутствие заботился Колтрейн. Все еще напевая, Люк включил сцепление и надавил на педаль газа.

Машина врезалась в фасад дома, пробила его, сломала одну из пустых оконных рам, обрушила ветхие стены и в конце концов уперлась в печную трубу. Люк посидел с минуту, оглушенный, потом выбрался из кабины. Хватит. Конец.

— Как это здорово, когда есть тот, кто защитит всегда, — тихо пропел он, пробираясь через обломки старого дома. Остановился возле поломанной двери, оглянулся. — Кто будет верно, день за днем, тебе опорой и щитом. — Он полез в карман, вытащил помятую пачку сигарет и старенькую зажигалку, которая когда-то принадлежала одному старому-старому другу.

Люк зажег сигарету, глубоко затянулся и устремил взгляд на темный дом. А потом бросил зажигалку внутрь.

В глубине души он надеялся, что вспыхнет мгновенно. Но огонь вначале едва тлел, потом, словно спохватившись, побежал по следам разлитого бензина. Дом взорвался только тогда, когда Люк прошел уже почти полмили по дороге.

Он тогда пел уже третий куплет песенки, слова которой навек запечатлелись в памяти. Москиты не трогали, и солнце низко висело над горизонтом. Он уходил прочь от Коффинз-Гроув, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Возможно, теперь он сможет успокоиться. Теперь, когда дом Джексона горит в геенне огненной, где уже, без сомнения, пребывает и сам Джексон. Отправленный туда руками «любящего» пасынка.

— Кто будет верно, день за днем, тебе опорой и щитом, — пел он вслух, и гул москитов вторил ему.

Часть третья

Санта-Долорес, Нью-Мехико

Глава 18

— Ну наконец-то соизволил явиться, — приветствовал его Кальвин.

Люк прислонился к двери, провел ладонью по волосам и посмотрел на друга. Кальвин слишком уж волнуется за него, но с этим ничего не поделаешь.

— Кто-нибудь спрашивал обо мне? — поинтересовался он и, оттолкнувшись от притолоки, вошел в жилую комнату, которая предположительно являлась местом его затворничества. Стена мониторов мерцала в приглушенном свете комнаты, и он направился прямо к черному холодильнику и схватил холодную бутылку пива.

— А ты как думаешь? — проворчал Кальвин. — Мне пришлось отбиваться от толп твоих поклонников. Кое-кто из Старейшин хочет обсудить финансовую стратегию. Кэтрин желает поговорить. Бобби Рей хнычет, что соскучился по тебе. Все жаждут переспать с тобой. — Он уставился на него с растущим подозрением. — Но ты же позаботился об этой небольшой проблеме, верно? Кто на этот раз? Кто-то, кого я знаю?

— Ревнуешь? — лениво обронил Люк.

— Не особенно. Ты не в моем вкусе, — отгрызнулся Кальвин. — Какого черта не переоделся? А если бы кто-то увидел?

— Значит, я влип по самое некуда, — беспечно отозвался Люк и, выпив полбутылки пива, невидящим взглядом уставился на мониторы камер слежения.

— Может, ты и готов бросить все к чертовой матери, но я в это дело вложил слишком много труда и не хочу, чтобы все развеялось как дым из-за того, что тебе стало скучно. Кстати, о дыме — от тебя воняет сигаретами.

Люк откинулся назад.

— Я планирую принять душ.

— С кем ты спал?

— А тебе какое дело?

— Хочу убедиться, что это не какая-нибудь безмозглая официанточка, которая припрется сюда и заявит, что беременна, и тогда мне придется избавляться от нее. Такого рода вещи становятся чересчур опасными.

Люк взглянул на него. Он устал как собака и пребывал в отвратительном расположении духа. С тех пор, как он покинул Коффинз-Гроув, прошла неделя. Неделя мучительных размышлений — поехать или не поехать за Рэчел? Он не поехал, но и выбросить ее из головы тоже не смог. А Кальвин настроения не добавлял.

— А ты уже раньше от кого-то избавлялся?

Кальвин выразительно пожал плечами.

— Да ты становишься параноиком. Похоже, забыл, что все здесь считают тебя чуть ли не мессией. За исключением этой злючки, дочки Стеллы… — Он замолчал, и его смуглое лицо слегка побледнело. — Нет, — сказал он без всякого выражения.

— Что — нет? Нет, ты ни от кого не избавлялся?

Но Кальвина было не так-то легко сбить с толку.

— Только не говори, что спал с Рэчел Коннери. Только не говори, что совершил такую глупость. Это же самоубийство!

Люк упал в кресло, вытянув перед собой обтянутые пыльными черными джинсами ноги.

— Ладно, не скажу, — согласился он, допивая пиво.

Кальвину потребовалась минута, чтобы прийти в себя. Он подошел и сел у ног Люка, глядя на него снизу — с беспокойством и даже тревогой.

— Зачем?

Люк только покачал головой.

— Черт, я не знаю. Могу назвать дюжину причин, и ни одна не будет верной. Может, все сводится к тому, что она оказалась под рукой, когда мне требовалась женщина.

— Где?

— В Коффинз-Гроув.

— Проклятье! Да ты совсем рехнулся! А что она там делала?

— А ты как думаешь? Пыталась отыскать какой-нибудь новый способ уничтожить меня.

— Судя по всему, ты дал ей прекрасное оружие.

Люк потянулся и закрыл глаза.

— Она и сама бы нашла. Кроме того, что-то не похоже, чтобы ты очень верил в своего друга. Может быть, я так хорошо сделал свое дело, что она теперь безумно влюблена в меня.

— Могло бы быть. Если б она была такая, как большинство женщин. Но, зная ее, не удивлюсь, если она все еще хочет разделаться с тобой.

Люк сдержанно улыбнулся.

— Вполне возможно, — согласился он.

— Так где она сейчас? Выкладывает это все газетам?

Люк покачал головой.

— Сомневаюсь. Думаю, она появится здесь рано или поздно.

— Старейшинам это придется не по душе. Порой мне кажется, что они влюблены в тебя так же, как и все остальные.

— Кроме тебя, Кальвин.

— Кроме меня, — отозвался он без выражения. — Нам придется что-то решить с ней. Ты ведь это понимаешь, правда?

— Ты уже пытался. Выкинешь еще что-то подобное, и я сломаю твою тощую шею.

— Не слишком ли это интимно? Я думал, ты своих жертв пристреливаешь или пыряешь ножичком.

— Ты меня раздражаешь.

Кальвин неодобрительно фыркнул.

— Так что же ты собираешься с ней делать? Позволишь ей уничтожить все, над чем мы так упорно трудились?

— Может быть, — мечтательно пробормотал Люк.

Кальвин был единственным, кто осмеливался злиться на него, но в последнее время откровенность старого приятеля отчего-то перестала его забавлять.

— Я не дам тебе это сделать, — сказал Кальвин.

Люк спокойно посмотрел на него.

— Ты не можешь меня остановить, — сказал он и опять закрыл глаза.

Возвращаться в Санта-Долорес не хотелось. Потребовалось больше недели, чтобы заставить себя вернуться, неделя, в течение которой он слонялся по югу страны, много пил и много курил, пребывая в паршивом настроении и постоянном возбуждении. Он понятия не имел, куда исчезла Рэчел, и не хотел знать.

По крайней мере, думал, что не хочет. Он чертовски устал от жизни, которую создал для себя. Ему до смерти надоели святость и воздержание, до смерти надоело чувствовать ответственность за сотню легковерных душ, которые стекались в центр медитации и пополняли казну излишками своих доходов. Все получалось слишком легко, а теперь еще и Кальвин начал предъявлять требования. Требования, удовлетворять которые у него не было ни малейшего желания.

Пора исчезнуть. Он бы предпочел сделать это на глазах у своих преданных последователей, растворившись в струйке дыма, но в отличие от этих несчастных обманутых знал, что не обладает никакой сверхъестественной силой и нет в его арсенале никаких трюков, одна только мощная харизма. Значит, надо составить план, детально проработанный план. И придется включить в него Кальвина.

Он снова открыл глаза. Кальвин не шелохнулся и сидел у его ног неподвижно, как какой-нибудь деревянный божок.

— Ты уходишь, да? — сказал он.

— Да.

— Возьмешь меня с собой? — Вопрос был простым и в то же время непростым. Кальвин неотлучно находился с ним рядом с тюрьмы, был его наперсником и подельником последние двенадцать лет. Только Кальвин знал истинную глубину и масштабы мошенничества. Остальные верили.

Кальвин знал, где Люк хранит деньги, хотя и не имел к ним доступа. Кальвин разработал план побега, когда они были готовы бросить все в один момент и даже не представляли, что «Фонд Бытия» станет таким прибыльным проектом. Кальвин — лучший друг из всех, что когда-либо были у него. И тот, от кого он больше всего хотел сбежать.

— Нет.

Кальвин кивнул. Криво усмехнулся.

— Я так и думал. Единственное, на что я могу всегда положиться, это на твою откровенность. Что бы там ни было. Когда уходишь?

— Пока не знаю. — Он откинулся назад, устало прикрыв глаза. — Когда наступит подходящий момент. Я позабочусь, чтобы ты получил свою долю, ты же знаешь.

— Об этом я не беспокоюсь, — отмахнулся Кальвин. — Но обитатели общины не позволят просто так уйти. Они не просто любят тебя, они считают, что ты принадлежишь им.

— Да, но я им не принадлежу. И им меня не остановить. Они и знать не будут, что я исчез, а когда узнают, будет уже слишком поздно.

— А как насчет меня? Получу я какое-нибудь предупреждение или ты и от меня исчезнешь? — с наигранной небрежностью спросил Кальвин.

— Ты получишь предупреждение. Им не понадобится много времени, чтобы начать подозревать, и ты тоже должен быть готов.

— Значит, конец прекрасной дружбы? — со слегка циничной усмешкой бросил Кальвин.

— Ты же знаешь, что говорят обо всем хорошем, — мягко отозвался Люк.

— Сделай мне одолжение, ладно? Дай пару дней, чтобы кое-что утрясти, хорошо? Не надумай исчезнуть сегодня ночью.

Люк не мог и не хотел отказывать партнеру в пустяковой, необременительной просьбе. Как бы сильно ни хотелось развернуться и уйти из центра медитации, взять упаковку пива, подцепить какую-нибудь услужливую блондинку и посмотреть, получится ли избавиться от мыслей о Рэчел Коннери.

Люк знал — по крайней мере, сейчас это безнадежное дело. Она завладела его телом и душой, засела в мозгу, и потребуется не одна ночь, чтобы изгнать ее отовсюду.

— Само собой, Кальвин. Я пока ничего предпринимать не буду. Здесь все нормально? Не считая того, что Кэтрин и Альфред пытались выломать дверь?

— Ты позарез нужен всем, но ты и раньше уединялся для медитации, поэтому они ничего не подозревают. А насчет того, нормально ли все, не знаю. Происходит что-то странное, но Старейшины не пожелали поделиться со мной, — ответил Кальвин и, поднявшись, отошел выбросить пустую бутылку из-под пива, которую забрал у Люка.

— Сюрпризы?

Кальвин пожал плечами.

— Надеюсь, нет. Ненавижу сюрпризы.

Люк подождал, пока Кальвин оставит его, потом вскочил с кресла с энергией, которая сильно удивила бы его безмятежных последователей. Мониторы камер слежения показывали пустые коридоры, пустые комнаты. Все спали в своих постелях, и комната, в которой размещалась Рэчел, была теперь тихой и темной. Пустой.

Его покои были предусмотрительно разделены на личное и общее пространство. Для своих последователей и их благожелательных Старейшин Люк жил в большой пустой комнате и спал на тюфяке. Там у него имелась узкая металлическая душевая, каменный камин для обогрева и абсолютно ничего лишнего, отвлекающего от общения с мудростью веков.

Когда же требовалось большее уединения, к его услугам была комната для медитации, входить куда не разрешалось никому.

Разумеется, эта комната была оборудована мониторами камер слежения, в ней стоял набитый пивом холодильник, королевских размеров кровать и шикарная ванна. Именно тут, где никто его не видел, он и жил по-настоящему.

По какой-то причине сибаритская роскошь этой потайной комнаты сейчас раздражала. Ему не хотелось тайной роскоши. Впервые в жизни душа жаждала простоты.

Он ударился локтем в узкой душевой кабинке в передней комнате. Вода текла чуть теплая, но ему было все равно. Он почистил зубы, избавляясь от запаха пива и сигарет, убрал с лица длинные мокрые волосы и облачился в белое полотняное одеяние. Побрился без зеркала и сказал себе, что еще несколько дней святости могут пойти на пользу. Выйдя в большую комнату, увидел стройную незнакомую женщину в бледно-желтой одежде кающихся, которая ставила для него поднос на низкий столик.

— Я не просил поесть, — сказал он, раздраженный непрошеным вмешательством.

Она не слышала, как он вошел. Вздрогнула, чуть не уронила поднос и медленно повернулась к нему.

— Еду прислала Кэтрин. И меня тоже.

Рэчел!

Люк был настолько ошарашен, что мог лишь таращиться на нее. Он знал, что защитные инстинкты автоматически сделают свое дело — на лице его не отразится никаких предательских эмоций, и она нипочем не догадается о его настоящей реакции на ее появление.

— Кальвин знает, что ты здесь? — ровным голосом спросил он после затянувшейся паузы.

— Нет, но, думаю, подозревает. Кэтрин считает, что он может быть опасен. Что, возможно, он все еще хочет избавиться от меня.

С кажущейся непринужденностью Люк прошел в глубь комнаты. Рэчел наблюдала за ним с нервной напряженностью, которая могла внезапно вылиться в панику, а ему не хотелось, чтобы она убежала. Пока он не выяснит, что, черт возьми, заставило ее последовать за ним. И не куда-нибудь, а именно сюда.

— Уверена, что тебе ничего не грозит с моей стороны? — небрежно поинтересовался он, опускаясь на пол перед подносом с едой. Чечевица. Когда он уберется отсюда навсегда, то больше никогда даже не посмотрит на опостылевшую кашу.

До сих пор Рэчел избегала его взгляда, теперь же посмотрела на него с некоторой долей смелости.

— Не особенно.

Он кивнул, взял кусок хлеба и разломил на две части.

— Тогда зачем ты здесь? Полагаю, у тебя должна быть веская причина — я не ждал, что ты еще когда-нибудь по собственной воле захочешь подойти ближе чем на сто миль. Собираешься убить меня? — Он взглянул на чечевицу. — Отравить?

Она напряглась.

— Если б я собралась убить тебя, то не прибегла бы к яду. Пожалуй, заколола бы.

— В спину или в сердце? — спокойно полюбопытствовал он.

— В сердце. Чтобы видеть выражение твоего лица.

Это его рассмешило.

— Нет. — Он откинулся на тонкие подушки. — Ты бы использовала яд. Его называют женским оружием. Нравится тебе это или нет, ты настоящая женщина. Как бы упрямо ни сопротивлялась этому. — Он окинул ее взглядом. Сейчас в ней появилось что-то другое, хотя он мог не сообразить, что именно. Она выглядела окрепшей, более живой, чем когда-либо. Страх остался, но она уже не казалась болезненно хрупкой.

Рэчел инстинктивно отступила под этим оценивающим взглядом.

— Может, я приехала не для того, чтобы убивать тебя, — сказала она. — Может, я приехала, потому что во мне проснулась страсть, и того раза показалось мало. Может, я так же безнадежно втюрилась в тебя, как и все остальные здесь, и так отчаянно надеюсь, что ты снова займешься со мной любовью, что готова вынести любое унижение, лишь бы быть рядом с тобой.

Все веселее и веселее.

— Возможно, я недооценивал твою смелость, но никогда не считал глупой.

— Тебе был нужен вызов. Ты хотел заполучить женщину, которая ненавидит тебя, своего злейшего врага, и превратить ее в рабыню любви. Что ж, тебе это удалось.

Он покачал головой.

— Значит, ты моя рабыня, да?

— Конечно.

— Почему? — Забавно было посмотреть, как далеко он может завести ее. Люк не имел ни малейшего представления, зачем она приехала сюда, ждала его, как и не догадывался, почему Кэтрин пустила ее в поселок. Хотя, с другой стороны, Кэтрин ведь считала, что он уединился для медитации и не принимает посетителей. Кальвин сказал, она хотела увидеть его. Может, для того, чтобы объяснить причины, по которым позволила Рэчел вернуться.

Рэчел смотрела на него во все глаза. Прическа другая, и на мальчишку она меньше похожа, чем в прошлый раз.

— Может быть, ты неотразим.

Он не поверил ей ни на секунду.

— Иди сюда и покажи мне, — велел он мягким, насмешливым голосом. — Покажи, насколько я неотразим.

Она запаниковала еще сильнее, чем прежде. Сначала это удивило его, но потом все стало понятно. Раньше она боялась неизвестного. Теперь же хорошо знала, какую власть он может иметь над ней.

— Кэтрин должна прийти с минуты на минуту.

— Я не прочь рискнуть. Иди сюда и поцелуй меня.

Она осталась стоять, не сводя с него глаз. Люк понимал, что должен победить в этой схватке характеров, иначе и быть не может. Да, Рэчел могла сражаться с ним, но с собой бороться бессмысленно. Она подойдет, дотронется до него, и он заставит ее вспомнить, как это было.

Рэчел уже сделала один неуверенный шажок, когда тихий стук возвестил о приходе Кэтрин. Люк не сказал ни слова, даже не моргнул, ничем не обнаружив злости и разочарования. Ничего страшного. Рэчел здесь. Какова бы ни была тайная причина, она уже вернулась на его территорию по своей собственной воле. Рано или поздно он заполучит ее.

— Благословен будь, — пробормотала Кэтрин, просунув голову в дверь.

— Благословенна будь, — отозвался он, наблюдая, как напряжение отпускает зажатые плечи Рэчел. Ничего, при первой же возможности он позаботится, чтобы оно вернулось.

Кэтрин шагнула в комнату, как всегда, опрятная и элегантная даже в этой свободной, похожей на пижаму одежде. Такая по-матерински теплая. Явно не из тех, от кого можно ожидать неприятных сюрпризов.

— Можешь оставить нас, Рэчел, — сказала она, садясь напротив Люка.

Он бросил на нее вопросительный взгляд. Такой приказной тон был совсем не в духе Кэтрин, и он уже собирался отменить приказ, когда заметил, как дрожат у Рэчел губы. Ей нужно время, нужно побыть одной, собраться с силами. Пусть приготовится к сражению.

Люк согласно, нарочито вежливо кивнул. Рэчел, словно очнувшись, встрепенулась. В непринужденном состоянии она наверняка показала бы ему язык. Но сейчас ее хватило только на то, чтобы убежать.

— Что она здесь делает? — спросил Люк, когда дверь Рэчел закрылась.

— Я хотела рассказать, но ты ни с кем не виделся. — Кэтрин и не думала оправдываться. Женщина ее происхождения не привыкла обороняться. — Мне это показалось мудрым шагом. Она появилась здесь несколько дней назад и просто не оставила мне выбора. Была какая-то нервная, издерганная.

— Она сказала тебе, где была? — Люка ничуточки не волновали ее возможные признания. Его больше интересовали наблюдения Кэтрин.

— Нет. А я и не спрашивала. Сказала только, что ей нужно быть здесь. Я решила, что будет разумнее, если Кальвин не узнает о ее присутствии. Он ей не доверяет.

— А ты?

Кэтрин спокойно улыбнулась.

— Она нервная, смятенная молодая женщина, которая недавно потеряла мать и ищет ответы, ищет, на кого возложить вину. Я непоколебимо верю в тебя, Люк. Ты можешь принести тот душевный покой, в котором она нуждается.

Люк вдруг представил ее, извивающуюся под ним на койке в старом фургоне. Едва ли Кэтрин стала бы смотреть ему между ног, но он все же порадовался, что между ними стоит стол.

— Что она делала?

— Все, что я говорила. Работала на кухне, чистила, мыла, медитировала. Думаю, она наконец готова принять тебя в свое сердце.

Люк никак не мог отделаться от навязчивого образа.

— Она могла бы начать с самых основ обучения. Подумай, кто справится с такой задачей. Кто-нибудь с большим запасом терпения, — насмешливо добавил он.

Голубые глаза Кэтрин удивленно сузились.

— Я думала, ты сам займешься ею.

— Я слишком долго пробыл в уединении. Кальвин сказал, я нужен Старейшинам, и, уверен, многое другое требует моего внимания. Среди последователей наверняка есть такие, кому по силам взять на себя ее обучение.

Реакция Кэтрин стала для него неожиданностью. Глаза на секунду потемнели. Рот сжался. Но потом она улыбнулась, и Люк подумал, что это ему только привиделось.

— Как пожелаешь. Я позабочусь об этом. — Она поднялась — легко, без видимых усилий.

— Благословенна будь, — пробормотал он.

Расправив плечи и выпрямив спину, женщина одарила его аристократической улыбкой.

— Благословен будь. — Она повернулась к выходу, и лишь тогда Люк заметил след от горячего поцелуя сбоку на сухой, морщинистой шее.

Глава 19

К тому времени, когда Кэтрин вышла из комнаты, Рэчел успела скрыться. Сделать это было непросто — в «Фонде Бытия» люди передвигаются бесшумно, почти как бесплотные духи, отчасти из-за того, что никто никуда не спешит, отчасти из-за того, что все носят мягкую легкую обувь. Но Рэчел за последние дни усовершенствовала навыки слежки, и ей снова удалось ускользнуть незамеченной.

А вот в другом направлении — выработке привычки к послушанию и сдержанности — успехи были не столь впечатляющи. Она думала, что уже освоила это — опущенные глаза, тихий голос, скромные манеры, — но одна минута с Люком, и все рассыпалось в прах, а бурные эмоции — гнев и отчаяние, презрение и раздражающая, непрошеная радость — нахлынули с прежней силой. Впрочем, это всего лишь означало, что борьба продолжается, а она ведь для этого и вернулась.

Несколько дней назад все казалось совершенно ясным. Рэчел вдруг обнаружила, что ей на самом деле нигде не спрятаться. Тело исцелилось — она смыла все его следы, а царапины, отметины, легкие припухлости и синяки исчезли сами и на удивление быстро. Не осталось никаких признаков, что ее жизнь, ее тело претерпели значительную встряску. Если не считать странного побочного эффекта, заключавшегося в том, что у нее проснулся невиданный аппетит.

Нет, ничего особенного, конечно же, не случилось. Просто она стала питаться более или менее регулярно и, как только замечала, что голодна, садилась и что-нибудь съедала. Не всегда подчищала тарелку, но, по крайней мере, желудок никогда долго не пустовал.

Два дня она уверяла себя, что беременна, что неожиданный аппетит — тот способ, которым тело сообщает, что она ест за двоих. Приход месячных опроверг эту теорию, но она не перестала регулярно питаться. Как будто Люк забрал у нее все: мать, наследство, душевный покой и неврозы. Она уже и не знала, что возмущает ее больше.

И все бы ладно, если бы только Рэчел смогла забыть и Люка, и «Фонд». Ничто больше ее не держало — с матерью она простилась, от тщетных надежд добиться какого-то решения других проблем отказалась. Люк показал ей, каким опасным может быть, а потому ей лучше находиться в сотнях и сотнях миль от него.

Если бы не Бобби Рей со своим ангельским лицом и предупреждающим письмом. Если бы не внезапная смерть Стеллы и кончина Энджел Макгуинес. Если бы не настойчивый внутренний голос, внушавший, что в «Фонде Бытия» не все так гладко. Мать кремировали, и выяснить, действительно ли она умерла от рака, было невозможно. Оставалось только отыскать Бобби Рея и заставить его вспомнить и рассказать все, что ему известно.

Пока что Рэчел не нашла абсолютно ничего в подтверждение предчувствию надвигающейся беды. Она носила одежду, на которой настояла Кэтрин, ела с удивительным удовольствием чечевицу, хлеб и овощи, делала все, что ей говорили, слушала и наблюдала. Старейшины с мрачными лицами и в серой одежде ходили по коридорам, обычно группами по трое и больше, и разговаривали тихими голосами. Кэтрин была добра, внимательна и ненавязчива. Рэчел спала на тюфяке рядом с ее узкой кроватью и по ночам, лежа без сна, прислушивалась к глубокому дыханию и задавалась вопросом, почему не доверяет никому, даже этой по-матерински ласковой и доброй женщине, которая так старается помочь ей обрести душевный покой.

Четыре дня она пробыла в Нью-Мехико, четыре долгих дня в ожидании знака, что Люк вернулся. Четыре дня напряжения и страха. Она испытала едва ли не облегчение, узнав, что ожиданию пришел конец. Настало время действовать.

Из закрытой комнаты не доносилось ни звука, но это совершенно ничего не значило. Ходит ли взад-вперед, спит ли — его не услышишь. Одно Рэчел знала наверняка — она пока не готова встретиться с ним снова, не так быстро. Да и Кэтрин будет беспокоиться, если не увидит ее на привычном месте.

Рэчел обещала быть послушной, делать все, что скажут, и вплоть до настоящего момента ей удавалось держать свое обещание. Теперь, когда Люк вновь появился на сцене, она не могла гарантировать, как долго еще сумеет продержаться.

Шаг вперед, из тени. Коридор пуст и безмолвен, центр медитации закрылся на ночь, погрузившись во тьму и сон, как погружается в свет и тишину в течение дня. Бесшумно, словно призрак, Рэчел проскользнула мимо двери, ведущей в сад.

Она на секунду остановилась, выглянула в черноту ночи. За окном мелькнуло что-то белое, послышался приглушенный вскрик, и Рэчел уже взялась бездумно за ручку двери, когда вскрик повторился. Вскрик не боли, но наслаждения. Кто-то там, в саду, занимался любовью. Сексом. И мысль, что это может быть Люк, заставила ее похолодеть.

Рэчел не могла пошевелиться. Она почти видела их, расплывчатое пятно бледной кожи, слышала хриплое дыхание и прочие недвусмысленные звуки. Скрутило живот. Она хотела убежать, но не смогла сойти с места.

— Если бы я знал, что тебе нравится подглядывать, то что-нибудь устроил бы, — тихий, тягучий голос Люка прозвучал у нее за спиной, и Рэчел резко обернулась и потрясенно уставилась на него. Волна облегчения нахлынула и ушла, унеся с собой едва ли не все силы, а желание дотронуться до него, прильнуть к нему оказалось настолько сильным, что она задрожала. Но не шелохнулась.

— Кто там? — только и выдавила она.

— Не знаю и знать не хочу. Они никому не вредят. В любом случае я больше заинтересован в том, чтобы быть активным участником, чем наблюдателем.

Она попятилась и довольно громко стукнулась о металлическую дверь. Звуки снаружи резко прекратились; любовники либо испугались и убежали, либо затаились. Впрочем, испугались не только они.

Он надвигался на нее и уже почти касался, такой опасно близкий, что она не вполне понимала, откуда идет страх.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — пробормотал Люк с теми южными, соблазнительно тягучими интонациями. — Зачем вернулась?

Рэчел взглянула на него и внезапно с ужасающей ясностью поняла, что знает ответ на этот простой вопрос. Она вернулась к нему.

Открытие испугало ее. Но еще больше она испугалась того, что Люк поймет все по ее лицу.

— Ты должен мне пятьсот тысяч долларов, — выпалила Рэчел первое, что пришло в голову. — Мы заключили сделку.

Он не пошевелился.

— Я и забыл. Наличными или дорожными чеками?

— Как угодно… — начала она, но было слишком поздно.

— Ни тем ни другим, — перебил Люк. — И ты здесь не поэтому, верно?

Сила постепенно возвращалась. Она не знала ее источника и не хотела знать.

— Разумеется, нет, — с легким сарказмом отозвалась Рэчел. — Я приехала ради секса. Истомилась по твоим ласкам.

— Это можно устроить… — Он протянул к ней руку, и ее циничная бравада вдруг улетучилась.

— Нет! — Она не собиралась убегать от него, да и не могла, ибо позади нее была металлическая дверь. И он знает, что ей некуда бежать. Он оперся ладонями о дверь по обе стороны от нее и наклонился ближе. Но не дотронулся. Отчего-то это было еще хуже.

— Ты придешь ко мне, — прошептал Люк низким, обольстительным голосом, разъедавшим ее страх и решимость. — Рано или поздно ты прекратишь бороться. Ты знаешь, что я могу дать тебе, и хочешь этого.

Рэчел наконец-то овладела собой.

— Уверена, что могу найти сколько угодно мужчин, готовых обеспечить меня сексом и многократными оргазмами.

— Не сомневаюсь, что можешь. — Он легко коснулся ее лица своим, и она почувствовала запах шампуня в его длинных влажных волосах, крема для бритья на коже, мятной зубной пасты. — Ты можешь найти порядочного, благородного мужчину, который будет любить тебя, уважать и лелеять. Высоконравственного, с приличной работой и хорошим будущим. Это то, чего, как тебе кажется, ты хочешь, не так ли? Не какое-то там белое отребье из Алабамы. Не какого-то бывшего мошенника, организовавшего грандиозное надувательство. Ты такая хорошая и правильная, что сама мысль обо мне вызывает у тебя отвращение, да?

Рэчел встретила его взгляд, как она надеялась, бестрепетно.

— Да.

— Тогда скажи мне, Рэчел, — промурлыкал он, поигрывая со свободным вырезом ее туники, — почему ты не где-то там, со своим достойным избранником? Почему ты здесь, со мной? Почему дрожишь, когда я дотрагиваюсь до тебя? — Он коснулся ртом ее скулы, двинулся к уху, и его гипнотический голос упал до чуть слышного шепота. — Ночь жаркая, Рэчел. Почему же соски у тебя твердые?

— Ты чудовище, — разъяренно прошипела она.

— Нет. Я просто мужчина. Даже если в твоем понимании это одно и то же.

Люк прекрасно понимал, что с ней происходит. Грудь ее напряглась и горела, живот скрутило, а между ног горячо и влажно. Она могла либо бороться, либо признать поражение. А Рэчел — прирожденный борец.

Она положила ладони ему на грудь и толкнула что есть сил, застигнув его врасплох. Он отшатнулся, и Рэчел быстро, не оглядываясь, выскочила из комнаты. Он не произнес ни слова, но, только свернув за второй угол длинного узкого коридора, она почувствовала себя в безопасности.

Она уходила быстро, но не бежала, не хотела представлять лишнее доказательство его власти над ней. Постепенно Рэчел замедлила шаг, перевела дыхание, убеждая себя, что он не пойдет за ней, что на самом деле он не хочет ее, просто ему доставляет удовольствие расстраивать ее, тревожить, выводить из равновесия.

Она повернула за угол еще раз и резко остановилась, потому что оказалась в тупике. До нее вдруг дошло, что она представления не имеет, где очутилась. В конце коридора была дверь, и выбор был прост. Либо идти назад тем же путем, которым пришла сюда, рискуя опять наткнуться на Люка, либо войти в дверь, которая ведет неведомо куда.

Измученная, выжатая как лимон, Рэчел понимала, что еще одной стычки с ним просто не переживет. Если гладкая металлическая дверь в темном коридоре заперта, она просто свернется возле нее и уснет.

Дверь не была заперта. Да в этом и не было необходимости. На двери висела табличка с выведенными на ней аккуратными буквами: «НЕ ВХОДИТЬ. ОПАСНЫЕ МАТЕРИАЛЫ». Последователям Люка и в голову не пришло бы ослушаться приказа, даже если он исходил от безымянной таблички.

Рэчел подобные сомнения не мучили. Тяжелая металлическая ручка повернулась довольно легко, и она проскользнула внутрь, в темноту, прикрыв за собой дверь.

Это была какая-то подсобка с ровно гудящими механизмами. Вдоль бетонных стен выстроились полки с коробками, пластиковыми канистрами и металлическими контейнерами с предупреждающими знаками. Рэчел огляделась, догадавшись, что один из гигантских механизмов занимается фильтрацией воздуха и кондиционированием, а другая система обеспечивает водоснабжение.

Она прошла мимо. Где-то должен быть второй выход.

Будь здесь светло, Рэчел, возможно, не споткнулась бы о стоявшую в стороне круглую пластиковую канистру. И если б не растянулась, то не увидела бы этикетку с надписью «Пестициды» на этой канистре. Она пожала плечами и поднялась, стараясь не обращать внимания на какое-то странное, обострившееся вдруг чувство: что-то здесь не так, что-то противоречит здравому смыслу.

Но, с другой стороны, это чувство преследовало ее давно, с самой первой минуты пребывания в поселке. Оно появилось даже раньше, когда она еще только искала информацию о Санта-Долорес. На первый взгляд все выглядело мирным, спокойным, благожелательным. Но за кроткими улыбающимися лицами таилось что-то темное и испорченное.

Ей всегда хотелось списать это тайное зло на Люка. Он — сердце «Фонда», его сердце, его мозг. И если здесь есть зло, от кого еще оно может исходить?

Но ощущение зла стало еще сильнее теперь, когда Рэчел вернулась в Нью-Мехико. А она знала лучше, чем кто-либо, что Люка здесь нет.

За это время она почти никого не видела. Кэтрин объяснила, что большинство последователей приезжают на двухмесячный срок, дабы очистить тела и души. Рэчел подозревала, что тогда же происходит и очищение их банковских счетов. Потом они возвращаются к обычной жизни, чтобы заработать еще денег для «Фонда Бытия». Только Старейшины и давние последователи всегда на месте. Несколько раз она замечала Кальвина, но инстинктивно пряталась, по понятным причинам нервничая. А вот Бобби Рея, странное дело, нигде видно не было.

Рэчел уже собрала остатки храбрости, чтобы проделать обратный путь по пустым коридорам, где ее мог поджидать Люк, когда услышала голоса. Она тут же нырнула за стену коробок и, затаив дыхание, легла на холодный бетонный пол.

Рэчел и сама не знала, чего так испугалась. Знала только, что ей ужасно страшно.

Первый голос принадлежал Кэтрин, и она уже собралась было подняться, когда узнала второй — Альфреда Уотерстоуна. Речь шла о чем-то непонятном, но Кэтрин лишь уклончиво что-то бормотала.

— Незачем брать новых раковых пациентов, — говорил Уотерстоун. — В этот последний заезд нам удалось заполучить троих, и, полагаю, этого финансового вливания пока вполне достаточно. Ты, наверное, недоумеваешь, почему я отослал большинство работников медцентра. Их необходимо заменить. Мы не можем продолжать работу и считать, что они ничего не замечают. Дурак тот, кто недооценивает сообразительность своего персонала. Кое-кто из медсестер чертовски умен. Они могут отличить поддельные результаты анализов от настоящих, и у них есть опыт. Они видели настоящих больных. Я не могу заставить их поверить, что каждый случай в Санта-Долорес есть отклонение от нормы.

— Делай, как считаешь нужным, Альфред.

— Разумнее будет притормозить на месяц-другой. Незачем жадничать. Кроме того, остается нерешенной проблема с этой девчонкой Коннери. Не представляю, зачем ты разрешила ей вернуться.

— В этом твоя проблема, Альфред, никакого воображения, — отозвалась Кэтрин. — Нам лучше быть в курсе того, где она и что думает.

— И что же, по-твоему, она думает?

— Полагаю, Люку удалось найти к ней подход.

— И что же тут удивительного? Рано или поздно он находит подход ко всем.

— Однако поработал он не очень тщательно. Она может думать, что наполовину влюблена в него, но ненавидит больше прежнего. Уверена, мы можем использовать это к нашей выгоде.

— Ты большая мастерица использовать все к своей выгоде, — пробормотал Альфред, и в его голосе послышались какие-то странные нотки. Снедаемая любопытством, Рэчел чуть-чуть приподнялась и стала — о, ужас! — свидетельницей того, как напыщенный доктор Уотерстоун лапает Кэтрин.

Нельзя сказать, что последняя была так довольна подобным вниманием, но сносила она его со своей обычной утонченной тактичностью.

— Альфред, я думала, у нас была причина прийти сюда.

— Я хотел побыть наедине с тобой.

— Это небезопасно, — предостерегла Кэтрин.

— Но я так долго искал тебя! Кроме того, что ты делала в саду с этим психом?

— Бобби Рей видит во мне мать.

Альфред насмешливо фыркнул.

— Тебе лучше поостеречься, — сказал он. — Вспомни, что он сделал с собственной матерью.

— Я в состоянии справиться с Бобби Реем.

— И с Рэчел Коннери?

— Разве ты не заметил, какой покорной стала малышка? По крайней мере, в том, что касается нас. Возможно, она все еще ненавидит Люка, но «Фонд» ее пленил. Она такая же услужливая и готовая на все, как и остальные последователи.

— Тогда избавься от нее. Она нам здесь ни к чему. Чем меньше свидетелей, тем лучше.

— Вот тут ты ошибаешься, — твердо возразила Кэтрин. — Мученичество всегда эффективнее, если это мученичество публичное. У меня на нее свои планы.

— Ну, как знаешь, — брюзгливо проворчал Альфред. — Может, нам удастся убедить ее прикончить его. Какой славный драматический резонанс это бы вызвало.

— Я не хочу, чтобы Люк был убит отвергнутой любовницей, а именно так все и представит пресса. Предпочитаю, чтобы его смерть была актом душевного безумия.

— А как мы это устроим?

— Предоставь все мне, Альфред. Ты всегда доверял мне улаживать практическую сторону вещей, так же как я доверяла тебе осуществлять раковые исследования.

Альфред мрачно усмехнулся.

— Исследования. Мне это нравится.

— Имей терпение, Альфред. Доверься мне. У меня все под контролем.

— Да, дорогая, да.

Рэчел едва заметила, как они ушли, закрыв за собой металлическую дверь и снова оставив ее в темноте и тишине. Она лежала лицом вниз на холодном бетонном полу и дрожала от ужаса и неверия.

Бобби Рей был прав. Пациенты умирают вовсе не от рака. Их убивают. Их убивает напыщенный Альфред Уотерстоун, всемирно известный онколог. Неудивительно, что никто ничего не заподозрил. Никто, кроме Бобби Рея, которого пичкают наркотиками.

И потом Кэтрин, олицетворение седовласой мягкости и доброты. Кэтрин, которая планирует убить Люка.

Она лежала на полу и дрожала всем телом, боясь пошевелиться. Боясь выйти в дверь и столкнуться с кем-нибудь. Они все знают слишком много, и она не сможет смотреть им в глаза и притворяться, что все хорошо. Они собираются убить Люка. И, возможно, ее тоже. Остается единственный вопрос: где и когда.

И зачем группе новоявленных последователей, вегетарианцев, которые практикуют здоровый образ жизни и органическое садоводство, такое количество основанного на цианиде инсектицида, припрятанного в подсобке центра?

Она медленно поднялась, чувствуя беспричинную боль во всем теле. Подошла к металлической двери, силясь заглушить страх в душе. Кэтрин и Альфред наверняка давно ушли. Надо выбраться отсюда, найти где-то помощь.

Она положила руку на холодную металлическую ручку и толкнула. Дверь была, разумеется, заперта.

С тихим стоном отчаяния Рэчел опустилась на пол и сунула в рот кулак, дабы унять панику. Ей не выбраться отсюда до тех пор, пока кто-нибудь не найдет ее, и тогда те двое узнают, что она их подслушала. Узнают и убьют ее. А она не хочет умирать.

Глава 20

Люк не был дураком. Он не дожил бы даже до своего пятого дня рождения, если бы не обладал значительной долей ума вкупе с даром наблюдательности. Он знал, что слепое паническое бегство Рэчел не приведет ее никуда, кроме главного подсобного помещения, из которого нет другого выхода. Рано или поздно она вернется этим же путем, и ему было интересно посмотреть, как она справится с собой. Надела ли она вновь свою маску непробиваемой стервы.

Заметив Альфреда, он притаился в темном углу. У него не было ни малейшего желания обсуждать ограничения на права владения собственностью, инвестиционные фонды и прочее, поскольку все это не имело к нему ни малейшего отношения. Альфреду невдомек, что он контролирует лишь сорок процентов солидного дохода «Фонда». И что остальное уже нашло дорогу в карманы Люка.

Он, однако, не ожидал, что из сада войдет, стряхивая веточки с растрепанных седых волос, Кэтрин. Так, значит, это она резвилась под открытым небом, как мартовская кошка. Кто бы мог подумать такое о представительнице славного семейства Биддлов? При мысли об этом он цинично усмехнулся. Кэтрин отнюдь не производила впечатления женщины, наслаждающейся плотскими радостями, что подтверждалось и тем, что в воплях наслаждения явственно проступала и нотка боли. Интересно, кто был ее партнером.

С минуту Люк прислушивался к приглушенному разговору Старейшин, но не услышал ничего особенно интересного. Что-то связанное с медицинским оборудованием. Такие вопросы он всегда предоставлял решать Альфреду. Потом Кэтрин упомянула водоснабжение, но Люк снова не обратил внимания, как не обращал внимания на большинство практических дел. Однако он заметил, что они пошли в сторону Рэчел.

Хотелось бы ему услышать ее оправдания. Впрочем, это она только в его присутствии несет всякую чушь — сказывается его влияние. Скорее всего, найдет вполне разумное объяснение тому, почему забрела в запретную часть центра. Кэтрин, наверное, мягко пожурит ее и назначит какое-нибудь наказание, и Рэчел в целости и сохранности будет препровождена в свою комнату.

Надо выяснить, где она спит.

Нет, надо перестать думать о сексе и начать думать о том, как быстро убраться отсюда. Деньги в безопасности, так что сбежать будет относительно легко. Он пообещал Кальвину дать время уладить дела, но теперь, когда решение было принято, каждая минута казалась пыткой.

Он заберет Рэчел с собой. Покорную и уступчивую или драчливую и визжащую, он ее не оставит. И не отпустит до тех пор, пока не будет к этому готов. В этот раз ей не сбежать. В этот раз он займется ею по-настоящему: будет укрощать, усмирять и успокаивать ее до тех пор, пока она не поумнеет и не осмелеет достаточно, чтобы уйти, не оглядываясь, отрезав его раз и навсегда.

Кальвина в его покоях не было. Люк прошел во внутреннюю комнату и сел перед мониторами. Увидел Кэтрин и Альфреда — те возвращались из служебного крыла, — но Рэчел не обнаружил. Должно быть, ей удалось спрятаться от них, хотя он и не представлял, с чего бы. Ей нравится Кэтрин — он об этом позаботился. И Альфред Уотерстоун — олицетворение слегка напыщенного, искренне доброго старика, прекрасно сознающего, чего он стоит в этом мире, но и готового заботиться о других.

Очень интересно. Но еще больший сюрприз поджидал его впереди, когда он увидел, с кем миловалась в саду Кэтрин. Оказывается, даже его еще можно шокировать. Очень и очень странные дела творились в «Фонде Бытия». Пожалуй, он скажет Кальвину, что уходит сегодня.

Люк ждал. И встрепенулся, когда прошел уже час. Почти десять, а Рэчел нет и в помине. Система безопасности, установленная ими с Кальвином, охватывала, разумеется, далеко не все пространство центра, но давала достаточный обзор, чтобы сделать однозначный вывод: Рэчел еще не вернулась. И ему ничего не оставалось, как отправиться на ее поиски.

Он не ожидал никого встретить в узком, тускло освещенном коридоре, ведущем к подсобным помещениям, и не встретил. Кто-то запер склад, что было очень странно. Люк и не предполагал, что тут еще что-то запирается, кроме его покоев. Он мог бы вскрыть замок меньше чем за минуту, если б у него было с собой что-нибудь, но в этих широких штанах и тунике карманы не предусматривались, и он пришел босиком.

Впрочем, сила осталась при нем, а Рэчел, вне всякого сомнения, находилась за этой крепко запертой дверью. Поэтому Люк просто врезался в нее со всей силы плечом, и дверь распахнулась, с треском ударившись о стену.

В комнате было темно, но свет из коридора перетек внутрь, рассеивая тьму, и Люк увидел ее. Рэчел сидела, съежившись, у противоположной стены и таращилась на него. Света было слишком мало, чтобы прочесть выражение ее лица, а кроме того, он, вероятно, немало ее испугал, явившись из ниоткуда и выломав дверь.

Не обращая внимания на сильную боль в плече, Люк подошел поближе.

— Любопытство до добра не доводит.

— Собираешься убить меня?

Подобные вопросы вызывали желание хорошенько приложиться. Впрочем, Люк в жизни не ударил того, кто меньше и слабее, и не собирался менять что-то в этом отношении, как бы ни был зол. Навидался подобного — хватит. Но, черт подери, как его раздражали эти речи.

— Не теперь. Хочешь провести ночь на бетонном полу или пойдешь со мной?

— А третьего варианта нет? — голос ее лишь слегка дрогнул, и до него дошло, что она до смерти чем-то напугана.

Он медленно улыбнулся.

— Вот это моя Рэчел. Все еще воюет. Ты можешь пойти со мной, и я провожу тебя к тебе в комнату, как воспитанный джентльмен-южанин. Даже не дотронусь. Как тебе такое предложение?

Она ничего не сказала. Он был не настолько тщеславен, чтобы предположить, будто она пересматривает свой выбор.

— А могу я спать где-нибудь еще? — тихо спросила Рэчел.

— Центр практически пустой. Выбирай. А что не так с комнатой, в которую тебя поместила Кэтрин?

— Вообще-то я делю комнату с Кэтрин. Просто подумала, что было бы лучше иметь свой собственный угол, да и Кэтрин, я уверена, предпочла бы уединение.

Вполне разумное объяснение. Но вранье. Люк внимательно посмотрел на нее.

— Ты что-то знаешь, да? — спросил он своим самым мягким, самым проникновенным голосом. Голосом, который мог вышибить слезу даже у самых суровых мужчин. — Чего ты мне не говоришь?

Но, как говорится, нашла коса на камень.

— Ничего, — ответила она с ослепительной улыбкой. — Ровным счетом ничего.

Он посмотрел на нее еще немного, потом кивнул, главным образом себе. Наклонился, схватил за руку прежде, чем она отшатнулась, и поднял на ноги. Искушению прижать упрямицу к себе Люк не поддался из-за непредсказуемости ее реакции.

— Не стоит улыбаться, когда лжешь, — предупредил он, отпуская ее руку. — Это всегда выдает целиком и полностью. Единственное, что могло бы вызвать у тебя искреннюю улыбку, это моя голова на блюде, а я не сделаю тебе такого одолжения.

— Мне остается только надеяться, что кто-то другой позаботится об этом вместо меня.

Он чуть не расцеловал ее за это. Плохо, конечно, что его возбуждает именно такая ее фантазия, но что есть, то есть. Рэчел, как всегда, непредсказуема, и ему захотелось прижать ее к стене и поцеловать.

— Можешь вернуться в свою прежнюю комнату. Она не занята.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Они шли по коридору молча. Было поздно, и сквозь высокие окна виднелась висящая над пустыней яркая луна. Ночь ясная, подумал Люк. Волки выйдут на охоту.

Он остановился возле двери. Эта комната была ближе к его покоям, чем комната Кэтрин, что давало ему немалое преимущество.

— Хочешь, чтобы я сказал Кэтрин, где ты? Она будет беспокоиться.

— Да, пожалуйста.

— Сказать ей, где я нашел тебя?

Ошибиться было невозможно — в ее глазах мелькнул страх. Ну вот, теперь она боится Кэтрин, одну из самых спокойных, самых уравновешенных из всей разношерстной когорты его последователей. Что же произошло в подсобке?

— Пожалуйста, не надо, — выдавила Рэчел приглушенным голосом. — Когда она разрешила мне вернуться, я обещала быть послушной ученицей. В тот зал вход воспрещен.

— А что ты думала там найти? Трупы моих убитых жен?

— Нет, полагаю, они остались в Коффинз-Гроув, — пошутила она.

Он посмотрел вниз, на ее губы, такие бледные, такие полные. Они еще ни разу не касались его тела, а ему так этого хотелось.

— В Коффинз-Гроув ничего не осталось.

Он повернулся и ушел.

Бобби Рей ждал возвращения Рэчел. Кэтрин подозревает что-то и велела последить за ней. Это он умел — следить за людьми. Кэтрин больше не давала ему лекарства, хотя сказала, чтобы он продолжал разговаривать медленно и притворялся рассеянным. Сказала, что ей не нравится, когда он слишком спокоен.

Давно он уже не был спокоен.

Кэтрин нравилась боль. Чем больнее он ей делал, тем больше удовольствия она получала. Ему тоже нравилась боль, но не так сильно, как смерть. Но он уже давно узнал, что, как только их убиваешь, никакого удовольствия больше не остается.

Быть может, Кэтрин позволит убить Рэчел. Она обещала, что позаботится о его нуждах, и он знал, как важно избавиться от дочери Стеллы. И растянул бы удовольствие.

Она вернулась в свою прежнюю комнату. Кэтрин знала, что она так сделает, и сказала, что если Рэчел пойдет туда, значит, ей известно то, чего знать не следует. И не будет никакого вреда в том, чтобы рассказать ей больше, ведь все равно она уже никуда не денется.

В Санта-Долорес нет замков. Ничто не помешает ему попасть к Рэчел Коннери. И никому не будет дела, если она закричит.

Кто бы мог подумать, что старая комната покажется такой знакомой, такой безопасной. Рэчел никак не могла прийти в себя после случившегося на складе. Мучила легкая клаустрофобия — она не боялась темных замкнутых пространств, когда была с кем-то, но одна, не имея возможности вырваться, почувствовала такую сильную панику, что начала сомневаться — а правильно ли она поняла услышанное. Странно, что такой реакции не было в темном и тесном фургоне Люка. Разумеется, там она была не одна. И тогда точно знала, чего боится.

Подслушанный разговор не давал покоя. Какой кошмар, просто невероятно — поддельные результаты анализов, смерть пациентов. Он не признался напрямую, что убивает людей, диагностируя несуществующий рак, а затем делает так, чтобы они умирали от страшной болезни, но сказал вполне достаточно, чтобы убедить ее в справедливости казавшихся дикими предположений Бобби Рея.

И они говорили о том, чтобы убить Люка. Неужели это ей показалось? Или, может, она приняла желаемое за действительное? Старейшины сделали Люка центром своей жизни — так зачем, скажите на милость, им его убивать?

Одно слово задержалось у нее в голове. Мученичество.

Старейшины — не одурманенные наркотиками яппи, которые составляют большую часть последователей Люка. Они умные, опытные, знающие жизнь мужчины и женщины. Люди, способные совершить большое зло. Они, должно быть, заподозрили, что Люк вовсе не тот святой. И поняли, что срок существования их милого приюта отшельников истекает.

Но только не в том случае, если Люк будет убит и причислен к лику святых мучеников. Умерший святой привлечет толпы новых последователей и их денежки. Если им удастся обставить все как следует, у них в руках окажется еще более крупная золотая жила, и никакая тайная сила вроде живого Люка не будет угрожать осуществлению их грандиозных планов.

Может быть, они не настолько злонамеренны? Может быть, они верят во всю эту чушь насчет нового мессии и думают, что поступают так во благо человечества. Но это неважно. Они собираются убить Люка.

И ей надо решить, намерена ли она сделать что-то, дабы это остановить.

— Рэчел? Можно войти? — Голос прозвучал тихо, неуверенно. Она вскинула удивленно голову и увидела милое, симпатичное лицо Бобби Рея. Он не Старейшина, поэтому, возможно, не участвует в их заговоре. А может, и участвует. Но ведь он предостерегал ее раньше. Осмелится ли она довериться ему снова? Рэчел не знала.

Она выдавила слабую, не слишком приветливую улыбку, чтобы потянуть время.

— Я ужасно устала, Бобби Рей. Может, поговорим завтра?

Он открыл дверь и все равно вошел, тихо притворив ее за собой. Такой юный, такой невинный. Что там Альфред говорил про его мать?

— Я не могу ждать, Рэчел, — серьезно проговорил он другим, более высоким голосом. И глаза у него были другие — ясные и совершенно пустые. — Мне надо с кем-нибудь поговорить, а ты единственная, кому я могу довериться.

— О чем ты хочешь мне рассказать? Что-нибудь про Люка? Ему грозит какая-то опасность?

К ее удивлению, он покачал головой.

— С ним все в порядке. Никто не желает ему зла. Все верят в него, считают его богом. С чего бы кому-то хотеть причинить ему вред?

— Тогда что ты хотел мне рассказать?

— Я узнал правду, — сказал он и поежился. — Правду о больных раком, правду о твоей матери. Они убивают людей. Говорят им, что у них рак, дают им наркотики и облучают до тех пор, пока они не умрут, а они вовсе и не были больны. Мы были правы.

Рэчел не пошевелилась.

— Я знаю, — проговорила она безжизненным голосом.

Он ошарашенно уставился на нее.

— Откуда?

— Подслушала разговор Альфреда и Кэтрин. Случайно оказалась на складе, когда они пришли туда. Они не сказали ничего конкретного, я поняла, о чем идет речь.

На лице Бобби Рея появилось какое-то странное выражение.

— И что мы будем делать?

— Не знаю.

— Ты не можешь просто так это оставить. Они сделали это с твоей матерью. Мне уже тогда показалось странным, что она так быстро заболела. А потом взяла и умерла. Лиф — мой друг, и я рассказал ей о своих подозрениях. Она проверила записи, и все подтвердилось. Это все правда. Они постоянно убивают людей, и никто не может их остановить. А теперь и Лиф исчезла. Думаю, они знают, что мы докопались. Я должен был рассказать кому-нибудь до того, как они избавятся и от меня тоже.

Она смотрела на него в немом ужасе, страстно желая, чтобы все оказалось ночным кошмаром, чтобы ей не пришлось верить ему. Это ужасно — мысль, что здоровых мужчин и женщин систематически уничтожают ради лжи и кучи денег.

— А Люк знает? — наконец спросила она. — Он участвует в этом?

Бобби Рей поднял голову; по его нежному лицу струилась слезы.

— Это то, что тебя останавливает, верно? Ты подпала под его чары, как и все остальные, и не имеет значения, что он закрывал глаза на убийство. Даже на убийство твоей матери. Конечно же знает. Идея в первую очередь принадлежала ему. Доктор Уотерстоун просто делает грязную работу. Он готов на все для Люка. Для «Фонда Бытия». Мы должны остановить их. Убить.

В животе у нее творилось что-то неладное. Плохо было так, что хотелось кричать, чем-нибудь швыряться. Но она сидела в оцепенении.

— И Кэтрин?

Бобби Рей рассеянно протянул руку и дотронулся до своей шеи. Там была глубокая царапина, и его палец перепачкался кровью.

— Она тоже замешана в этом. И заслуживает наказания.

— Нам нужна помощь, — прошептала Рэчел, с трудом шевеля онемевшими губами.

— Никто не поверит.

— Неважно. Я должна пойти в полицию, привести их сюда и…

— Это еще не все, Рэчел.

Она не хотела ничего больше слышать. Но Бобби Рей смотрел на нее так выжидающе, как маленькая собачонка, что она не могла пошевелиться.

— Что еще?

— Нам надо поспешить. Они собираются убить всех.

— Не говори чепухи!

— Кэтрин планирует подсыпать яд в систему водоснабжения. Цианид. Все умрут, а они и те Старейшины, которые замешаны в этом, скроются с деньгами. И никто никогда не найдет их.

— Я в это не верю. Она не могла…

— Ей помогают. У нее есть любовник, который сделает все, что она ему скажет.

С минуту Рэчел молчала. В комнате внезапно завоняло потом и страхом, болезнью и злом. Она была права насчет «Фонда». Чутье не обмануло ее.

И она не ошиблась насчет Люка Бардела. Он еще большее чудовище, чем ей представлялось, еще большее зло, чем она в состоянии постичь. А он притрагивался к ней. Мало того, она снова этого хочет.

— Я отправляюсь за помощью. Меня они не заподозрят.

Бобби Рей одобрительно кивнул.

— Если пойдешь прямо сейчас, то еще можешь успеть. До города семь миль, но, думаю, за пару часов доберешься. Выйдешь через сад и перелезешь через стену. Там никто не ходит, никто не заметит, пока уже не будет поздно.

— Может, и тебе пойти со мной?

— За мной строго следят. Я уже пробыл здесь слишком долго. Будь осторожна, — добавил он, направляясь к двери. — Здесь живут очень плохие люди. Люди, которым нравится причинять боль.

Рэчел заглянула в печальное лицо Бобби Рея.

— Ты тоже будь осторожен, — сказала она и коснулась пальцами его щеки.

Бобби Рея трясло так сильно, что он уже не знал, сможет ли остановиться. Кэтрин не давала разрешения разделаться с девчонкой, но ждать он не мог. Все решило то прикосновение. Он выскользнул в сад и взглянул вверх на желтый рожок луны, висящий над головой. Не полнолуние, и все же он чувствовал себя как оборотень. Сегодня при нем нет ножа, но ему и не нужно никакое оружие. У него есть руки, ногти, зубы. И он спляшет голышом в луже ее крови.

Глава 21

Люк откинулся назад, не сводя глаз с телемониторов. Он отвел Рэчел в ее прежнюю комнату намеренно. Следить за всеми спальнями центра слишком дорого и скучно. Камерами слежения было оборудовано лишь несколько, и ему хотелось, чтобы Рэчел всегда оставалась под наблюдением. Он намеревался доставить себе небольшое удовольствие: посмотреть, как она раздевается. Но никак не ожидал, что к ней в гости пожалует Бобби Рей Шатни.

Ему бы следовало оснастить центр еще и системой прослушки, но он поленился. До сих пор ни у кого в центре медитации не было от него секретов, и если он хотел что-то узнать, то просто спрашивал.

Однако сейчас, сидя в темной комнате и видя ужас на лице Рэчел, Люк понял, что события развиваются слишком быстро.

Объяснение могло быть самым простым. Бобби Рея поддерживают в состоянии покоя и покорности при помощи транквилизаторов, но это не значит, что он все забыл. Возможно, парнишка рассказывает Рэчел о той ночи, когда он методично, зверски убил всю свою семью, исполняя приказ самого дьявола. Когда Бобби Рей излагал эту историю — мягким голосом, слегка заплетающимся языком, с невинным, мечтательным и умиротворенным лицом, — даже Люк, гордившийся тем, что повидал на своем веку всякое, остолбенел от изумления и ужаса.

Если он описывает Рэчел, как мыл руки в материнской крови, то неудивительно, что она выглядит такой больной.

Нет, этого не может быть. Ей было бы не просто плохо, ее бы вывернуло наизнанку, как случилось с Люком после того, как Бобби Рей закончил свое добровольное признание и ушел.

Большую часть проведенного в комнате Рэчел времени Бобби Рей находился спиной к камере наблюдения, и Люку почти не удалось увидеть его в лицо. На секунду он задался вопросом, не заподозрил ли кто-то из его преданных последователей, что за ними ведется слежка, но потом, когда Бобби Рей повернулся и направился к двери, легко дотронувшись до своей щеки там, где Рэчел импульсивно прикоснулась к нему, отбросил эту мысль.

Взгляд его был острым и ясным, и он улыбался. Вот тогда Люк понял, что чудовище вырвалось на волю.

Кальвина не было, когда он выскочил в переднюю комнату. Время близилось к полуночи, и все уже давно отправились спать. У Кальвина своя комната в дальнем конце здания — они спланировали так, чтобы за всем приглядывать. Люк попытался дозвониться по сотовому, но ответа не было. Еще одна странность, потому что Кальвин всегда носил мобильник с собой и никогда не выходил из зоны досягаемости.

Люку ничего не оставалось, как отправиться на поиски. Он вышел в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Бобби Рей выскользнул в сад и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Охваченный беспокойством, Люк заколебался. Может, он просто ждет, когда вернется Кэтрин, чтобы продолжить их извращенные игры. Или, может, у него на уме что-то еще, похуже.

Ответ пришел пару минут спустя, когда Рэчел на цыпочках вышла в темный коридор, держа в одной руке босоножки с мягкими подошвами. Свет был выключен, как всегда ночью, и она понятия не имела, что он наблюдает за ней украдкой. Странно, но у нее как будто развился на него особый нюх. Как и у него на нее. Люк знал, когда она находится поблизости, чувствовал ее. Очевидно, ей лучше удавалось бороться с одержимостью.

Одержимость. Отвратительное слово, но удивительно точное, а Люк не из тех, кто сторонится отвратительного. Да, он одержим ею. Чертовски жаль, что не выбрал кого-то, кого любить было бы легче.

Он вздрогнул, испугавшись своей нечаянной мысленной обмолвки. Одержимость — это одно, пусть это нездорово, но неизбежно, как почти все в его жизни. Любовь же — глупость, ребячество, сладость и невозможность.

Тут она увидела его, как раз когда протянула руку к двери в сад. Если Рэчел выйдет за дверь, Бобби Рей схватит ее, вдруг понял Люк с отчетливой ясностью. Схватит и убьет без сожаления, медленно и с наслаждением. Он не знал, почему до этого дошло, но все обстояло именно так.

Люк перехватил Рэчел прежде, чем дверь открылась наполовину, снова захлопнул ее и прижал беглянку спиной к стене.

— Куда это ты собралась? — потребовал он грозным шепотом.

Она смотрела на него в полнейшем ужасе. Он думал, что уже привык к этому выражению на ее лице; по какой-то причине Рэчел продолжала считать его олицетворением зла, и такое постоянство уже начинало порядком надоедать.

— Прогуляться в сад, — ответила она после долгой паузы. — Не могу уснуть. Тебе тоже не спится?

В сад, где ее поджидает Бобби Рей.

— Да, тоже, — тихо сказал он.

— Ладно. Тогда отойди, и я вернусь к себе в комнату.

— Вот уж не думаю.

— И что это значит?

— Это значит, что я буду чувствовать себя лучше, если ты будешь со мной.

— А я не буду.

— Очень жаль.

Она сердито фыркнула.

— Я не хочу быть с тобой.

— Тогда зачем ты вернулась сюда?

— Не из-за твоего сомнительного обаяния, — огрызнулась она.

Он не удержался, рассмеялся. Люк знал, что это только еще сильнее разозлит ее, но злость выбивала ее из равновесия. Кроме того, он предпочитал, чтобы она злилась, а не боялась.

— У нас комплексная сделка. Я и есть «Фонд Бытия». Решай, Рэчел, хочешь ты спать с Кэтрин или со мной.

Последовавшее за этим по-настоящему его восхитило. Он умел драться, всю жизнь защищал себя в школах, на улицах, в барах и в тюрьме, а потому почувствовал, как мышцы напряглись за долю секунды до того, как она ударила, ошибочно надеясь, что фактор неожиданности даст ей возможность убежать.

Но ее колено лишь скользнуло по внешней стороне бедра, не причинив вреда. Он захватил ее кулачки одной рукой, другую просунул в волосы и дернул на себя, зажав ее между собой и стеной.

— Будем драться?

— Я убью тебя, — в ярости прошипела она.

— Ты этого хочешь?

Она застыла.

— Черт, — выругался Люк и потащил ее, упирающуюся, по пустому коридору к своим покоям, одной рукой зажимая пленнице рот, чтобы заглушить крики ярости. Он не опасался, что кто-то придет ей на помощь, если услышит, просто не знал точно, настолько плохо обстоят дела. Люк никогда не дрался по правилам и всегда с готовностью пользовался любым нечестным преимуществом, но сейчас не был уверен, сможет ли справиться с кровожадным маньяком Бобби Реем.

Он ни на секунду не задержался во внешней комнате. Прижимая к себе извивающуюся пленницу, Люк нажал кнопки, открывающие потайную дверь, и, как только она открылась, втолкнул Рэчел внутрь так, что она растянулась на огромной кровати. Он даже рискнул повернуться к ней спиной, чтобы набрать охранный код, но она, потрясенная, на время утратила свой запал и лишь ошеломленно озиралась.

Люк прислонился к дверной панели и смотрел на нее. На кровати, где прежде спал только он один, она выглядела очень даже уместно. Лицо бледное, волосы всклокочены, глаза горят… Он так распалился, что пришлось сцепить зубы и замереть, чтобы не нырнуть к ней на кровать. Вначале ему нужны ответы, и он получит их от нее любыми средствами.

— Это изолированная комната, — сказал он. — Звуконепроницаемая, надежно запертая. Сюда никто не войдет, и ты отсюда не выйдешь, пока я сам тебя не выпущу. И твоих криков никто не услышит.

Она, как и следовало ожидать, оправилась от шока и неуклюже села на смятых белых простынях.

— То есть никто не услышит, если ты убьешь меня.

Он на короткий миг устало прикрыл глаза.

— Мне уже начинают надоедать твои бесконечные обвинения. Честно говоря, бывают минуты, когда мне ничего так не хочется, как свернуть тебе шею. Ты действуешь мне на нервы, понимаешь? У тебя замашки параноика, ты не понимаешь юмора и до смерти занудна.

— Это не причина, чтобы убивать меня.

— Вот именно. Как ни странно, но я не убиваю людей, даже тех, которые меня раздражают. Обычно я даже не сплю с ними, но ты, похоже, стала исключением.

— Почему люди умирают от рака? — спросила она внезапно, как будто боялась его ответа.

Он заморгал, на секунду сбитый с толку.

— Откуда, черт возьми, мне знать? Спроси у врача, спроси у Альфреда, только не у меня. Полагаю, это сочетание генов, окружающей среды и бог знает чего еще. А что? Боишься, что у тебя будет то же, что было у твоей матери?

Она посмотрела на него, как на какого-нибудь двухголового мутанта.

— Я имею в виду, почему так много людей умирает здесь, в центре?

Он замер.

— О чем, черт побери, ты толкуешь?

— Почему у приезжающих сюда здоровых, богатых людей так часто диагностируют рак, и они умирают, оставляя все свои деньги «Фонду»?

— Просто так случается, — бросил он.

— Ты в этом участвуешь?

— В чем?

— Уотерстоун и Кэтрин исполняют твои приказы? Это твоя идея — убеждать людей, что они умирают, гробить их наркотиками, облучением и ненужными операциями, пока они не умрут? Это ты убил мою мать? — Она сорвалась на крик, глаза опасно блеснули.

Но в эту минуту на ее глаза ему было глубоко наплевать.

— Ты такая же ненормальная, как и Бобби Рей Шатни, — решительно заявил Люк.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Бобби Рей — самый настоящий псих, маньяк, одержимый жаждой убийства. Он зарезал свою семью, когда ему было тринадцать, уверяя, что исполнял приказ Сатаны. Закончил он, насколько мне известно, тем, что пил их кровь. Его судили как подростка, и четыре года назад, восемнадцатилетним, он вышел с хорошей характеристикой. С тех пор здесь, и Альфред держит его на транквилизаторах, поэтому парень не представляет ни для кого опасности. По крайней мере, раньше не представлял.

— Это он рассказал мне о смертях.

— И ты ему поверила?

— Да. И сейчас верю.

Черт возьми, он и сам начинал верить. Не так уж это все невероятно. Список людей, которые быстро умирали от неизлечимых форм рака, постоянно увеличивался. И он сам согласился с тем, что Альфред должен помогать им в конце, облегчать предсмертные страдания.

— Вот дьявол, — пробормотал он осипшим, упавшим голосом и отвернулся. Перед глазами встали лица ушедших, тех, кого он держал за руку, когда смерть забирала их, тех, кто ушел из жизни из-за его алчности.

Он поклялся, что больше никогда никого не убьет. Разлагающийся труп Джексона преследовал его в кошмарах. А теперь на его совести бесчисленные загубленные души.

Рэчел поднялась, неуверенно шагнула к нему. Он почувствовал, что она стоит сзади, и с трудом удержался, чтобы не отмахнуться.

— Ты не знал? — сочувственно спросила она. Сочувственно, подумать только.

Люк потянулся к дверной панели и начал нажимать кнопки.

— Уходи отсюда. Быстро.

Она накрыла ладонью его пальцы.

— Они собираются убить тебя. Я подслушала разговор Кэтрин и Альфреда, когда была в подсобке. Они боятся, что ты оставишь центр, а им нужен мученик.

Он повернулся лицом к ней, прислонился к тяжелой двери. Она выглядела другой. Встревоженной. И уже не такой уверенной в себе.

— Ну, тебя ведь такой вариант должен устроить. Разве ты не хочешь моей смерти?

— Нет!

— Нет? — передразнил он, надвигаясь на нее. — Значит, не такая уж ты и кровожадная, когда доходит дела? И ты уже не хочешь видеть мою голову на пике? Или просто боишься, что твоя голова окажется рядом с моей?

— Плевать мне на тебя.

— Ну, разумеется. — Он медленно шел к ней, она пятилась от него. — Тебе плевать на все и всех. Тогда зачем ты вернулась? Почему так смотришь на меня?

— Как — так?

— Как будто хочешь, чтобы я уложил тебя на эту вот кровать и поиграл языком у тебя между ног.

— Не хочу!

Он мрачно усмехнулся.

— Это хорошо, моя милая, потому что я не собираюсь этого делать. Теперь твоя очередь. Ты будешь соблазнять меня, ты будешь сверху, а я посмотрю, как ты попрыгаешь.

Рэчел уставилась на него.

— Хочешь убежать или хочешь того, за чем пришла?

Она даже не взглянула на дверь у него за спиной.

— Секс для тебя игра, не так ли? Грязная, извращенная игра за власть и победу?

— Нет, — отозвался Люк низким, глубоким голосом, отдаваясь волне поднимающегося желания. — Все гораздо проще. Это удовольствие. Это пот, оргазм и тела, трущиеся друг о друга; это томление и тянущая боль глубоко внутри, а в конце ощущение полного слияния. Это любовь и некая тайная радость, которую ты только начинаешь постигать. Ты единственная, кто смотрит на это как на сражение. Ты единственная, кто считает это извращением.

Рэчел воззрилась на него, как зачарованная.

— Любовь? — повторила она, безошибочно выбрав именно то слово, которого он и ждал. — При чем тут любовь?

— Ложись на кровать, и я покажу тебе.

Было бы слишком — надеяться, что она подчинится. Она просто стояла у изножья кровати, и он подошел к ней и начал расстегивать дурацкие завязки. Ему хотелось содрать ее с нее, но ткань была крепкой, а делать ей больно он не желал. Она не остановила, просто смотрела на него мрачным взглядом.

Он стащил тунику с плеч, дав ей упасть на пол. Приятное открытее. Ребра не выпирали так резко, и груди стали полнее. Уж не беременна ли? Нет, вряд ли. Разве что сегодня…

— Ты поправилась. Должно быть, неплохо питалась. — Люк просунул руки под резинку штанов и спустил их вниз. Он делал это и раньше, когда она была без сознания и лежала как жертвенная девственница в общей комнате. Снотворное сделало ее отзывчивой, податливой, и наслаждение, которое он получил от ее тела, преследовало его с тех пор. Пока она наконец не оказалась под ним в старом фургоне — царапающая ему спину и плачущая от удовольствия и печали.

— Я не беременна, — отозвалась она дрожащим голосом.

— Я и не думал. — Он не дотронулся до ее тела, как бы ему этого ни хотелось, но обхватил ладонями и приподнял ее лицо. — Я хочу сделать тебе ребенка.

Глаза ее на миг опустились, затем поднялись.

— Да.

Она стояла перед ним — обнаженная, жаждущая и желанная, и больше ему никто не был нужен.

Он поцеловал ее с бесконечной нежностью, и ее рот был мягким, податливым. Она обвила его руками за шею, притягивая ближе. Он ждал этого так долго, что ему уже было все равно, что она делает. Толкнуть ее на кровать, освободить свою плоть и дать себе волю — вот чего ему хотелось. Овладеть ею — жестко, безжалостно, грубо. Сделать то, чего она боялась. То, в чем он нуждался.

— Забирайся на кровать, — прохрипел он, с удивлением осознав, насколько тонка нить его самообладания. — Я не сделаю тебе больно. Не сделаю ничего, чего ты не захочешь.

Она взглянула на него, и он не сразу смог прочесть выражение ее лица. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это, ибо для нее это было совершенно новым. Насмешка.

— Но в этом же половина удовольствия, — прошептала она, нежно касаясь его рта своим.

И Люк подумал, что пропал. Он не знал, что с ним такое, ведь он терпел воздержание гораздо дольше, чем несколько дней с тех пор, как был с Рэчел, но сейчас чувствовал себя беспомощным, как пятнадцатилетний подросток, который первый раз увидел женские прелести.

Даже больше того. Он хотел ее сильнее, чем хотел Лорин О’Мара; хотел ее сильнее, чем кого-либо за всю свою жизнь. Она смотрела на него так, словно читала его мысли.

— Чего ты хочешь от меня, Рэчел? — вдруг спросил он.

Она шагнула назад, к низкой кровати, и голос ее провучал странно спокойным:

— Того, что ты мне обещал.

— И чего же это?

— Любви, — ответила она. — И ребенка. Я жду.

Глава 22

Он не спешил, остался на месте. За последние несколько часов все как-то сместилось, перекосилось. Все, во что Рэчел всегда верила, ушло, было выбито у нее из-под ног. Она взглянула на Люка и попыталась представить злодея, убийцу, бессердечного, безжалостного мошенника.

Он выглядел усталым. Потерянным. Невыразимо сексуальным. И она поняла, что хочет его. Поняла с несомненным спокойствием и радостью. Ей хотелось дотронуться до него, поцеловать его, принять в себя. Мысль о сексе с кем-то еще по-прежнему наполняла ее отвращением, но с Люком — другое дело. Вот так просто и так сложно.

Любовь, сказал он, когда думал, что она не услышит, не обратит внимания. Она, конечно же, услышала. Он не из тех, кто способен на любовь, и ей не стоило ждать от него любви. Она даже не была уверена, что верит в любовь. И все же, в глубине души, за цинизмом и рассудительностью, она ее чувствовала. Чувствовала связь между ними, безумную и очень сильную. Это глупо, но она была здесь, прорывалась сквозь ее страхи, сквозь его отстраненность. Она была тут, и ее было не разорвать.

Его свободная полотняная туника завязывалась на поясе. Пальцы Рэчел безуспешно пытались развязать узел, но он не сделал попытки помочь. Просто наблюдал за ней из-под прикрытых век безо всякого выражения на лице. В комнате было темно, свет исходил только от мерцающих черно-белых мониторов. Кровать позади них белела смятыми простынями Все было чистым и белым в этом средоточии неописуемого зла.

Она стянула с него тунику и уставилась на его грудь в тусклом свете. У него сухощавое, стройное, сильное тело, золотистая кожа, плоский живот и слегка очерченные мускулы. Длинные волосы убраны на спину, но глаза холодные и завораживающие, наблюдают за ней, бросают вызов. Она пожалела, что не может отступить, лечь на кровать, закрыть глаза и думать об Англии. Разве не это он ей советовал?

Она положила ладони ему на грудь легко, неуверенно, позволив пальцам пройтись по выпуклостям мускулов. Люк выдохнул, но выражение лица не изменилось, и он продолжал стоять совершенно неподвижно, пока ее ладони исследовали горячую, гладкую кожу.

Ей захотелось попробовать его на вкус. Не думая, она наклонилась и прижалась ртом к соску, пустила в ход язык. Он дернулся, потом опять затих, но она почувствовала, как лихорадочно заколотилось сердце, когда она скользнула по его груди языком.

Она поцеловала живот, ощутив напряжение мышц под своими губами. Штаны на завязках низко сидели на узких бедрах, и она положила на них руки, щупая их, гладя пальцами. Он издал приглушенный звук, но руки остались висеть по бокам, стиснутые в кулаки, пока он ждал.

Она знала, чего он от нее хочет. Знала, что ему нужно. Она закрыла глаза и прижалась лицом к нему сквозь тонкий хлопок, почувствовав, как он дернулся под ее прикосновением, и позволила губам скользнуть по внушительной выпуклости под тканью.

Он что-то пробормотал сквозь зубы, не то мольбу, не то проклятие. Поднял руки, чтобы взять за ее голову, направить, но потом снова уронил их. Предоставлял все ей. Ее выбор, никакого принуждения. Она поцеловала живот под свободным поясом штанов — медленно, томительно медленно. Приникла ртом к жестким волоскам, которые обнажила, когда потянула брюки вниз. Потом припала губами к его плоти, беря ее глубоко в рот.

Она почувствовала его руки у себя в волосах, мягкие, ненастойчивые, и это было как благословение. Она слегка отстранилась, вкушая его, потом снова опустилась и закрыла глаза, когда он задрожал.

Она хотела этого. Хотела его. Она опустилась на колени у его ног, обнаженная, и ласкала его ртом, пока все вокруг не померкло. Все свелось к чистейшим ощущениям, желанию и томлению, ласкам и прикосновениям, и она почувствовала, как сила нарастает в нем и что ее страсть не уступает его. И когда он хотел отстраниться, она вцепилась ему в бедра в отчаянной попытке удержать.

— Нет, — выдавил он хрипло, отступая назад.

Она осталась в том же положении, на коленях.

— Но я хочу.

— Нет, — повторил он, и она увидела, как рябь прошла по его сильному прекрасному телу. — В следующий раз. Если он будет. — Люк потянул ее вверх на себя, подняв так, что ноги ее повисли над полом. — Так детей не делают.

Кровать оказалась мягкой, и он склонился над ней, и его длинные волосы завесой упали вокруг них. Она взяла их в руки и втянула в рот, притянула его к себе и поцеловала. Он накрыл ладонями ее груди, и яростный, острый спазм отклика пронзил ее — немыслимое ощущение, которое потрясло и ошеломило. Он легонько сжал соски, и она вскрикнула, задрожав всем телом, потянувшись к нему, желая большего, страдая от жгучего желания, неутолимой жажды.

— Нет, — сказал он снова с ноткой веселья и отчаяния в голосе, когда она хотела обхватить его ногами. — Твоя очередь. — И перевернулся на спину, ожидая ее.

Ей хотелось закричать от огорчения. Она не пошевелилась, и он потянул ее на себя так, что она оседлала его, коленями упираясь в кровать.

— Помоги мне, — пробормотала она, дрожа, боясь, что не выдержит этой пытки. — Я не могу… не знаю…

Он обхватил ее бедра своими большими ладонями и приподнял так, что она оказалась над его членом. Он был огромным, и она знала это. Она же брала его в свое тело, в рот. А еще он был горячим и пульсирующим, и она хотела его так неистово, что могла просто разлететься на кусочки.

— Возьми меня в себя, — велел он хрипло. — Медленно, не торопись. Не сделай себе больно. Просто опускайся на меня. Позволь телу вести тебя. Скользи вниз по мне, вот так. Да, вот так. Медленно… еще медленнее. Да, так. До самого конца. Так глубоко, чтобы почувствовала меня прямо в горле. Еще, Рэчел. Глубже. Давай, Рэчел. О, боже, да!

Она тяжело и часто дышала, силясь контролировать себя. Сдвинулась, беря его еще глубже, опускаясь на него полностью, и он наполнил ее всю, без остатка.

На несколько мгновений она замерла, не в силах пошевелиться. Лишь дрожь прокатывалась по телу. Тело ее взмокло от пота, и она слышала его слова. Они были не о борьбе и страхе, они были о боли и желании, о пустоте, которая должна быть заполнена. О любви и глубинной затаенной радости, и ей требовалось больше.

Его ладони все еще сжимали ей бедра, и она чувствовала силу в них, напряжение жестокого самообладания, грозящего вырваться на свободу. Он помогал ей двигаться, приподнимая, затем давал опуститься назад, и она начала ощущать ритм, гладкий, скользящий, возбуждающий.

— До остального можешь сама дойти. Прокатись на мне, Рэчел, — прошептал он. — Заставь меня кончить.

Она задвигалась вначале осторожно, опасаясь боли, боясь совершить ошибку. Но она была влажной, скользкой, и хотя он и казался таким большим, она приняла его в себя с легкостью, от которой все внутри задрожало. Как будто она создана для него. Движения ее были мягкими, неуверенными, но он не делал попытки поторопить ее. В мерцающем свете мониторов он лежал на спине с закрытыми глазами, впитывая ощущения.

Люк положил ладони ей на груди, и она сделалась рисковее, быстрее, жестче, пытаясь вырвать у него отклик. Она не могла перевести дыхание, кожа пылала, и она наклонилась вперед, опершись руками по обе стороны от него, толкая, вбирая его, жаждая больше, больше, больше…

Он скользнул руками по ее телу, снова обхватил бедра, словно больше не мог сдерживаться. Выгнулся навстречу ей, с силой ударяясь о нее, и она приветствовала это с криком радости, желая его отчаянно, встречая его толчки, обволакивая его снова и снова, и тихий сдавленный крик заклокотал у нее в горле, когда она начала дрожать. Ей хотелось, чтобы он дотронулся до нее между их телами, помог ей, когда внезапно в этом не стало нужды. Все ее тело конвульсивно дернулось, дыхание перехватило, сердце остановилось, кожа вспыхнула жарким пламенем, и все, что она чувствовала, — это как он пульсирует, растекаясь в ней, по ней.

Он поймал ее руки в свои, переплел ее пальцы со своими в крепкий, сильный замок, который невозможно разорвать. Она вскрикнула, но не знала, что сказать. Да и какая разница. Он длился целую вечность, бесконечный спазм вожделения, который рассеялся в любовь, и когда он закончился, она упала на его крепкое гладкое тело, слишком обессиленная на этот раз, чтобы даже плакать.

И уснула в уютном коконе его рук.

Просыпаться не хотелось, но она все же проснулась. В темноте тускло мерцали мониторы. Люка в комнате не было.

Она перевернулась на спину, медленно, неуверенно. Липкое от пота тело ныло и болело. Она осмотрелась. Взгляд привлекло какое-то движение на одном из мониторов.

Присмотревшись, Рэчел узнала переднюю, комнату, ту, через которую он тащил ее. Одинаково скудно обставленные, все помещения центра и выглядели одинаково. Она увидела Люка, склонившегося над кучкой одежды на полу. Под ногами растеклось что-то темное. Рэчел прищурилась и села, вглядываясь внимательнее.

На черно-белом мониторе темное пятно было кровью. А когда Люк отступил, она увидела скрюченное тело. Точнее, труп, потому что никто не может жить, когда из него вытекло столько крови.

Она слезла с кровати, обмоталась простыней и подбежала к двери. Та была заперта, а Рэчел понятия не имела, какая комбинация открывает ее. Несколько секунд она истерически нажимала кнопки, стучала по ним, кричала. На мониторе Люк поднял голову и повернулся к ней. Лицо его было абсолютно бесстрастным. На руках — кровь.

Запертой в комнате, как в ловушке, ей не оставалось ничего другого, как только смотреть на мерцающие на стене мониторы. И она смотрела. В немом ужасе смотрела на стоящего неподвижно Люка. Потом, сбросив оцепенение, принялась лихорадочно одеваться, чтобы при первой же возможности вырваться из плена и сбежать.

Она все еще сражалась с завязками туники, когда Люк вернулся в комнату, захлопнув дверь прежде, чем она успела выскочить. В тусклом свете Рэчел увидела кровь на руках, на брюках. Она даже почувствовала ее запах.

Люк посмотрел на нее все с тем же странным, бесстрастным выражением.

— Уже оделась? Я думал, мы могли бы попробовать повторить. Если у тебя нет отвращения к крови. — Он прошел в ванную и начал мыть руки, оставив дверь открытой. Впрочем, сбежать она все равно не могла.

— Что ты сделал? — спросила Рэчел дрожащим голосом.

Он поднял голову, прищурился.

— Я не убивал его, Рэчел. Я был слишком занят тобой. Кто-то другой сделал это и оставил его в качестве небольшого подарка для меня.

— Кто?

— Кто это сделал? Вероятно, Бобби Рей. У него талант к таким вещам, а я не дал ему добраться до тебя. Он ждал тебя в саду и, наверное, жутко разозлился, когда ты не явилась. Вот и отыгрался на Кальвине.

— На Кальвине? — отозвалась она, потрясенная ужасной новостью.

— Я не уверен, что сделал правильный выбор между вами двумя, — небрежно бросил Люк, снимая испачканные в крови брюки. — Лучшего друга у меня никогда не было. Кальвин не должен был умереть за меня.

Он схватил висевшие в ванной черные джинсы и вернулся в комнату.

— Я делаю отсюда ноги. Денег у меня хватит на вполне безбедную жизнь. — Он натянул через голову черную водолазку. Венки из шипов явственно выделялись на запястьях, длинные волосы струились по спине. Перевоплощение из святого в дьявола пошло так быстро, что Рэчел не успела опомниться. Люк уже запихивал вещи в черный кожаный вещмешок.

— Ты не можешь уйти, — наконец выговорила она.

Он на секунду поднял голову.

— Почему?

— Потому что, убив тебя, они не остановятся. Убьют всех. Это будет массовое убийство, как в Джонстауне или в той секте, в Швейцарии.

Его это, похоже, нисколько не тронуло.

— Как они это сделают? И кто они?

— Кэтрин. Бобби Рей. Не знаю, кто еще. Они подсыплют цианид в систему водоснабжения.

— Чушь собачья.

— Я видела его в подсобке. Канистру с этим веществом. Зачем общине, занимающейся органическим садоводством, сильнодействующие инсектициды на основе цианида?

Он замер на мгновение, потом пожал плечами.

— И чего ты ждешь от меня?

Она недоверчиво уставилась на него.

— Останови их.

— Легче сказать, чем сделать. Полагаю, я мог бы позвонить в полицию и дать им анонимную наводку, как только мы окажемся за пределами штата.

— Тогда уже будет поздно.

— Может быть. Но это не моя проблема, не так ли?

— Не твоя?

Он покачал головой.

— Если б ты была повнимательнее, то знала бы, что в «Фонде Бытия» каждый отвечает за себя сам. За свою жизнь, за свою карму. Если они должны умереть от яда, подсыпанного доброй старушкой, значит, так тому и быть. Мы можем позвонить в полицию, когда выберемся отсюда, но это все.

— Я никуда с тобой не пойду.

Рэчел не ждала слез разочарования, но абсолютное отсутствие каких-либо чувств на его лице просто убивало ее.

— Как знаешь, детка. Собираешься остаться и драться не на жизнь, а на смерть?

— Да.

Он повесил вещмешок на плечо.

— Ладно. Мне пора. Никто за всю жизнь ничего мне не дал, поэтому и я никому ничего не должен. — Он поравнялся с ней, остановился, наклонился. Она хотела отскочить, но он схватил ее за руку.

— Ты чудовище, — бросила Рэчел.

— Ты это мне уже говорила. Позволь дать один маленький совет. — Он помолчал. — Не пей воду.

Дверь плавно и тихо закрылась. И Рэчел потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что она по-прежнему в ловушке. Она взглянула на телемониторы — они мигнули и погасли. В комнате воцарилась кромешная тьма.

Хотелось кричать, вопить, звать на помощь, но она не стала. Села на низкую кровать, зажала кулаком рот, силясь унять панику. Все это уже было — в телерепортажах, газетных статьях. Она видела картинки, горы раздутых тел, пламя, уничтожающее здания, обгорелые развалины. Она не хотела умирать. Не хотела сгореть заживо в этом склепе, который еще совсем недавно казался раем.

«Не пей воду», — сказал он беспечно и издевательски. Если она почувствует, что пламя подбирается к ней, то именно это и сделает. Рэчел понятия не имела, как умирают от цианида, легко или в мучениях, но знала — нет ничего хуже, чем сгореть заживо.

Она подползла к изголовью кровати, прижала к груди подушку, словно близкое, живое существо. Кровать пропахла сексом, но отвращения не было. Зато к глазам подступили слезы.

Как он мог бросить ее? Как мог отвернуться от всех? Он должен был взять ее с собой, и, возможно, та Рэчел, которой она была, исчезла бы навсегда. Она как-то не задумывалась, скольким обязана окружающим ее людям — всегда чувствовала себя такой же никому не нужной, преданной и брошенной, как и Люк.

Но она не могла стоять в стороне, зная, что других убивают.

Рэчел потеряла счет времени. Возможно, даже уснула. В чернильной темноте и бесконечной тишине она чувствовала, как смерть кружит где-то рядом, чтобы заключить ее в жуткие объятия. В какой-то момент она пришла к выводу, что ее благородный порыв всего лишь пустая трата времени. Остановить происходящее не в ее силах. Оставшись здесь, она всего лишь предложила им еще одну жертву.

Из тяжелой, кошмарной дремы ее вырвал какой-то грохот. Что-то треснуло, и внезапно ее ослепил, пригвоздил к кровати яркий луч света. Рэчел инстинктивно зажмурилась.

— Вот ты где, — сказала ласково Кэтрин. — А я гадала, куда ты подевалась. Полагаю, Люк удрал?

— Да. — Другого ответа не было.

— Ну, ничего. Было бы, конечно, лучше, если бы он оказался на месте и помог, но мы всегда можем прибегнуть к плану «Б».

— Помог? — переспросила Рэчел — Помог убить себя?

— Бог мой, а ты шустрая малышка, да? Бобби Рей сказал, что ты что-то подслушала, но мозги у мальчишки настолько съехали, что я не знала, стоит ли ему верить. Когда планируешь нечто сложное, всегда возникают непредвиденные обстоятельства.

Глаза понемногу привыкали к яркому свету мощного электрического фонарика. Рэчел разглядела пистолет в руке Кэтрин, и рука эта совсем не дрожала.

— Уверена, вы прекрасно справитесь, — горько усмехнулась она.

— Вот что мне нравится в тебе, девочка. Ты не из тех, кто недооценивает женские способности. Удивляет только, что ты все-таки забралась к Люку в постель. Я думала, секс тебя не интересует. Разумеется, Люк может соблазнить и восьмидесятилетнюю матрону, если задастся такой целью. Идем. Остальные ждут.

— Остальные?

Кэтрин шумно вздохнула.

— Выбор времени, конечно, неудачный. Но тут уж ничего не поделаешь. Я, наверно, поспешила, отправив Бобби Рея вывести из строя генератор. Еще довольно рано, и тут темно хоть глаз выколи. Хотела было оставить тебя под замком, но не смогла устоять. Не могу обойтись без публики. У каждого своя слабость.

— Вполне безобидная, — пробормотала Рэчел.

— А еще страдаю болезненным пристрастием к деньгам и власти. Хотя в этом-то ничего необычного нет. В конце концов, деньги правят миром, не так ли?

— А как насчет любви?

От смеха Кэтрин мороз прошел по коже.

— Ты разочаровываешь меня, Рэчел. Никогда бы не подумала, что ты настолько глупа, чтобы верить в любовь. Секс — возможно. Но это гораздо менее интересно, чем деньги и власть. — Она махнула пистолетом. — Вставай, дорогая. Тебя ждут. Пора присоединиться к большинству. Как говорят индейцы, сегодня для смерти день хороший.

Пальцы сжали тяжелую медную лампу, что стояла у кровати.

— Не думаю, — тихо возразила она. И швырнула лампу в яркий луч света.

Глава 23

Каких-то особенных способностей Рэчел за собой не замечала, но в софтбол играла неплохо. Меткие броски у нее случались, вот и теперь тяжелая металлическая лампа угодила в цель. Есть!

Рэчел не знала, выбила ли оружие вместе с фонарем, но выбирать уже не приходилось. Она нырнула в открытую дверь, наступив при этом на упавшую Кэтрин, и выскочила в кромешную тьму.

Под ногами было что-то скользкое, и она поняла, что это кровь Кальвина, но не стала тратить времени на переживания, а метнулась к ближайшему выходу. В сад.

Было раннее утро. Волшебный час, когда рассвет едва брезжит, дует легкий, влажный ветерок, а над головой щебечут птицы. Дверь за ней захлопнулась, отсекая зло, и она помчалась по утоптанной дорожке, но поскользнулась и поцарапала колено.

Сзади грохнула металлическая дверь — вот и компания появилась. Она не могла придумать, где спрятаться в этом почти голом саду, и в который уже раз недобрым словом помянула всю эту показную простоту. Кто-то бежал за ней, кто-то хотел убить ее, а под рукой никакого оружия, даже простой палки.

Рэчел не смотрела, куда несется, и в результате врезалась прямо в него. Увы, спасения здесь ждать не стоило. Она заглянула в пустые глаза Бобби Рея и поняла, что Люк говорил правду. Зла в этих глазах было столько, что для всего прочего просто не оставалось места.

— Вот ты где, — сказал он, крепко ухватив ее за руки повыше локтей. Странно, он никогда не казался особенно сильным. — Я жду тебя уже целую вечность. Ты знала об этом, правда? Люк забрал тебя у меня. Я этого не понимаю. — В его голосе прорезались капризные нотки обиженного ребенка. — Я всегда делал что мог, чтобы защитить Люка. Был готов ради него на все, а взамен просил совсем немного. Просто хотел сделать тебе больно. Хотел выпустить тебе кровь. Не понимаю, какое ему до этого дело.

— Такое, что он спит с ней, — объяснила запыхавшаяся Кэтрин. Ее седые волосы растрепались, выбившись из узла на затылке. В бледном свете раннего утра она выглядела пугающе нормальной — добрая, нежная душа, успокаивающая больного.

— Нет, — решительно возразил Бобби Рей. — Люк не занимается такими грязными вещами, как ты и я.

— Еще как занимается, — усмехнулась Кэтрин. Рука ее с проступающими под тонкой кожей голубыми прожилками уверенно держала пистолет. — Он делает то же самое, что ты делаешь со мной, только много, много лучше. — Старушка мило улыбнулась — Он знает, как именно сделать мне больно. И никогда не останавливается слишком рано.

Рэчел тихонечко отступила, но Бобби Рей даже не взглянул в ее сторону. Кэтрин играла с ним мастерски, и его прежде ничего не выражавшее лицо исказила гримаса ярости.

— Нет! — завопил он. — Люк не может…

— Он твой отец, Бобби Рей, — издевательски продолжала Кэтрин. — А я твоя мать. И он дотрагивается до меня и делает мне больно так, как ты даже и представить не можешь, но одно он никогда не сделает — не причинит тебе боли так, как ты этого хочешь. Правда же?

С воплем ярости Бобби Рей бросился на Кэтрин, но был хладнокровно остановлен тремя пулями, выпущенными ему прямо в лоб.

Кэтрин шагнула к распростертому на земле телу и пнула его обутой в сандалию ногой. Потом перевела взгляд на Рэчел и улыбнулась.

— Урок для тебя, дорогая. Как следует выбирай своих марионеток и будь готова избавиться от них, когда они больше не нужны.

— Зачем? — в ужасе выдавила Рэчел.

— Затем, что я не люблю делиться, — просто ответила Кэтрин. — Окажи мне любезность, дорогая, оттащи его в пруд. А то, боюсь, падальщики слетятся.

Рэчел не сдвинулась с места. Она не могла заставить себя смотреть на труп с размозженной головой, тем более дотронуться до него.

— А как со мной? Вы застрелите и меня?

Кэтрин взглянула на тяжелый пистолет у нее в руке, потом снова на Рэчел.

— Не думаю, — сказала она. — Мне нравится наблюдать, как люди умирают. Это так увлекательно — видеть момент перехода в мир иной. Еще одно мое пристрастие. Твоя мать боролась, разумеется. Несмотря на боль, — а уж Альфред постарался, чтобы ей было больно, — Стелла не захотела выбрать легкий путь. Все надеялась на чудо. На какое-нибудь новое лекарство, которое изгонит рак из ее тела. Конечно, дорогая, никакого рака у нее не было.

— Конечно.

— Люк говорил, что она звала тебя перед смертью? Говорил, что она хотела, чтобы ты была рядом с ней в последние минуты жизни? — Кэтрин подошла ближе.

— Нет.

Кэтрин мягко улыбнулась.

— Вот и хорошо. Потому что ничего подобного не было. Приятная ложь не в привычках Люка. Она все кричала, как это несправедливо. Я даже не знала, что у нее есть дочь, пока Люк не попросил позвонить тебе. Мне бы следовало сразу догадаться, что яблоко от яблони… что от ее чада добра ждать не стоит.

— Но вы не застрелите меня?

— Нет, дорогая. Я хочу, чтобы ты испила нашей свежей родниковой водицы. Отравление цианидом быстрое, но очень болезненное. Думаю, остальные ее уже попробовали. Альфред позаботился об этом.

— А потом вы с Альфредом сбежите с деньгами?

— О, нет. Альфред думает, что мы все умрем. Он тоже выпьет свой стакан воды. Полагаю, бедняга сидит сейчас в кресле Люка, как какой-нибудь трагедийный король, сжимая в руке чашу с ядом.

— Вы чудовище, — ужаснулась Рэчел.

— Не хочешь признать поражение, — расстроенно покачала головой Кэтрин. — Жизнь гораздо легче, если перестаешь бороться, моя дорогая.

— Я не жду легкой жизни.

— Значит, не жди и легкой смерти. Ты собираешься сбросить тело Бобби Рея в пруд?

— Нет.

Кэтрин пожала плечами.

— Впрочем, это не имеет значения. Идем со мной, дорогая. Возле двери есть водопроводный кран. Можешь попить оттуда. На мой взгляд, я очень добра. Гораздо приятнее умереть под солнцем Нью-Мехико, чем запертой в комнате с кучкой безмозглых идиотов.

— Вы не верите…

— Я ни во что не верю, дорогая. Ни во что. — Она махнула пистолетом. — Ступай.

Утренний воздух был свежим, почти прохладным. Жара придет потом, к полудню. Конечно, она жары уже не почувствует. Тело ее будет холодным как камень, и даже летнее солнце Нью-Мехико не сможет его согреть.

Рэчел двинулась по дорожке, осторожно обойдя тело Бобби Рея. Подошвы уже испачкались в крови Кальвина, но ей почему-то было важно не смешать их кровь. Кальвин, скорее всего, раскрыл заговор и тем подписал себе смертный приговор.

Рэчел уже знала, что между прудом и металлической дверью возможностей для побега нет. Получить пулю в спину не хотелось. Если Кэтрин собирается убить ее, пусть сделает это, глядя ей в лицо.

Они подошли к лежащему на земле шлангу. Кэтрин наклонилась и отвернула кран, дождалась тонкой струйки и протянула шланг Рэчел.

— Знаю, это сильно смахивает на фаллос, дорогая, но, думаю, ты справишься. Я всыпала инсектицид в систему водоснабжения несколько часов назад, и к этому времени яд уже распространился повсюду. Несколько секунд агонии, и все будет кончено.

Рэчел сглотнула.

— А если я не стану пить?

— Тогда я сделаю с тобой то, что сделала с Кальвином, когда он попытался меня остановить. Выстрел в затылок. Грязно, да, но тут уж ничего не поделаешь. — Она махнула шлангом. — Ну, давай же, дорогая. Представь, что это Люк.

— Нет.

— Он бросил тебя. Конечно, меня это удивило. Я думала, у него появились к тебе некие сентиментальные чувства. Никак не ожидала, что он бросит тебя только ради денег. Была уверена, что, когда открою дверь, найду вас сплетенными в объятиях, как Ромео и Джульетта.

— Сожалею, что разочаровала, — вежливо сказала Рэчел.

— Мне бы следовало знать, что Люк слишком хладнокровен, чтобы кем-то дорожить.

— Да, — лениво протянул Люк прямо за спиной Рэчел. — Тебе следовало кое-что знать.

Кэтрин, должно быть, увидела, как он подошел, и теперь наградила его своей аристократической улыбкой.

— Ты все-таки вернулся. Не вовремя, однако. Планировал какой-нибудь героический жест?

— Нет.

— Вернулся за своей настоящей любовью?

Он бросил на Рэчел пренебрежительный взгляд.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Мне не нравится, что вы с Альфредом прикарманите деньги, которые привлек сюда я. Пенки я, конечно, снял и кое-что еще припрятал, но подумал, что этим ограничиваться не стоит.

— А ты посмотри на это вот с какой стороны: благодаря мне тебе не придется делиться с Кальвином.

— Благодаря тебе… — бесстрастно повторил он.

— И если тебе действительно нет дела до своей маленькой шлюшки, почему бы не дать ей сделать освежающий глоток воды? Или хочешь остановить ее?

Он пожал плечами.

— Да нет. Чем аккуратнее, тем лучше. Пусть себе пьет.

Рэчел слушала этот диалог с растущим оцепенением. Не важно, говорила она себе. Теперь уже не важно, что она смотрит на эту почти неземную красоту и по-прежнему хочет его. Она уже мертва, так что все равно.

Рэчел шагнула вперед и выхватила шланг из рук Кэтрин. Люк не пошевелился, не сделал ни малейшего жеста, чтобы остановить ее, и наблюдал за происходящим с отстраненным любопытством. Она поднесла струю воды ко рту. Вода была холодная, со слабым металлическим привкусом, и Рэчел набрала ее полный рот. А потом выплюнула на Кэтрин.

Та усмехнулась, утерлась ладонью и покачала головой.

— Глупое дитя. Там столько цианида, что он все равно убьет тебя. Просто это займет чуть больше времени.

Рэчел замерла, ожидая, когда начнутся судороги, пытаясь распознать вкус смертоносной отравы.

— Я думала, у цианида запах жареного миндаля, — сказала она.

Кэтрин пожала плечами.

— Не знаю, никогда не пробовала. — Впрочем, в следующий момент на ее лицо набежала тень беспокойства. Она внимательно посмотрела на Рэчел.

— Все в порядке, — лениво протянул Люк. — А тело пахнет жареным миндалем после. Наступает цианотичный шок, и человек синеет, не успев еще упасть. Почему ты не синеешь, Рэчел? — мягко полюбопытствовал он.

Она повернулась к нему.

— В воде нет цианида?

— Догадка представляется мне вполне логичной. Кто-то, должно быть, выбросил инсектициды и заменил их на что-нибудь безвредное. Например, на известку. Интересно, кто мог такое сделать? Он порушил все твои планы, Кэтрин.

Лицо Кэтрин исказилось в безобразной ярости.

— Нет! — пронзительно завопила она. — Нет. — Она вскинула дрожащую руку и навела пистолет на Люка. — Нет! — И тут Рэчел бросилась ей в ноги и оттолкнула в сторону.

Пистолет выстрелил в воздух… раз… другой… Кэтрин отшвырнула Рэчел, и та упала на камень. Оружие снова танцевало в дрожащей руке убийцы.

Люк поймал обезумевшую старуху одной рукой, обхватил за шею другой и резко дернул. Что-то сухо треснуло, и голова Кэтрин безжизненно свесилась набок.

Он уронил тело на пыльную землю, где оно и замерло в неловкой позе. Люк поднял голову и посмотрел на Рэчел пустыми глазами.

— Она мертва, — глухо выдавил он.

Голова еще кружилась, и Рэчел не спешила вставать, съежившись у большого камня, являвшегося частью садового интерьера.

— Я догадалась, — тихо отозвалась она.

— Всего я убил троих. Джексона Бардела, Джимми Брауна и Кэтрин Биддл. — Он покачал головой. — Я больше не хочу убивать.

Рэчел зашевелилась, не обращая внимания на боль, пронзившую тело. Оттолкнулась от камня, встала, перешагнула через тело Кэтрин. И взяла его руки в свои. Руки, которые там много раз имели дело со смертью.

— Ты и не будешь, — Она поднесла их к губам и поцеловала. Ладони, венки из шипов вокруг запястий.

И тогда он, дрожа, привлек ее в свои объятия. И она крепко обняла его.

— Нам надо убираться отсюда, — сказал он через минуту. — Альфред позвонил в полицию и сообщил, что они найдут здесь гору трупов. Полагаю, про три трупа можно так сказать, но Альфред будет чувствовать себя полным ослом, когда до него дойдет, что у них есть признание, а у него только желудок, полный известковой воды. — Люк откинул голову. Он выглядел постаревшим. Изможденным. И таким близким. Таким дорогим.

— Почему ты вернулся?

— Хочешь услышать, что из-за тебя?

— Нет.

Он выдавил слабую улыбку.

— Ты была главной причиной. Но я подумал, что просто не могу позволить всем остальным умереть.

Она улыбнулась в ответ.

— Возможно, ты в конце концов превратишься в героя.

— Сомневаюсь. Давай выбираться отсюда. Понятия не имею, куда мы подадимся, но чем скорее слиняем, тем лучше. Лучше за границу и как можно быстрее.

— А что мы будем делать, когда окажемся там?

Его чуть насмешливая улыбка была слабой тенью прежней усмешки плохого парня.

— Проживать мои нечестно заработанные денежки. Я умею быть очень изобретательным — мы придумаем, чем себя занять.

— Значит, я должна отказаться от всего и последовать за тобой?

— Да. Айда со мной, Рэчел. Брось все, пошли все к чертям. Рискнем, а? Сыграем в открытую. Без всяких там отходных рубежей, страховок и прочего. Ну? Только мы вдвоем.

Она посмотрела на него.

— Только мы?

— Нам надо хорошее место, где можно толстеть и растить детей. Тебе нужна дочь, Рэчел. Дочь, которую ты сможешь любить. Я хочу, чтобы ты забеременела.

— Босая и беременная, — пробормотала она.

— Снова и снова. Ты поедешь со мной? Откажешься от всего?

Она вскинула на него глаза.

— Я знаю один маленький городок на побережье Испании.

Он на мгновение закрыл глаза, а потом ослепительно улыбнулся. Недавний затравленный взгляд куда-то пропал.

— Всегда мечтал жить в Испании.

К тому времени, когда девять полицейских машин прибыли в Санта-Долорес, их уже и след простыл.

Примечания

1

Шейкеры (англ. Shakers) — секта, называвшая себя «Церковь Царствия Божьего на Земле», отколовшаяся от квакеров в середине XVIII в. К 1826 г. в США было 6 тыс. шейкеров, объединенных в 18 общин в восьми штатах. Секта выступала за общинную собственность, проповедовала опрощение и строгий образ жизни. Члены ее давали обет безбрачия, так как ожидали наступления Царствия Божия на Земле в самом ближайшем будущем и не считали нужным заботиться о продолжении рода. После Гражданской войны быстро потеряли влияние и к 1880-м практически лишились своих сторонников. Название, происходящее от «shake» («трястись»), связано с бдениями сектантов, впадавших в религиозный экстаз.

Content

Энн Стюарт
Блаженство греха

Вместо эпиграфа

Часть первая Санта-Долорес, Нью-Мехико

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая Коффинз-Гроув, Алабама

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть третья Санта-Долорес, Нью-Мехико

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания