Георгий Черчесов

Георгий Черчесов

ЗАПОВЕДЬ

Исторический роман

Редактор издания — О. Г. Черчесова

Издательство «Респект». Владикавказ 2011.

(«Кавказские истории»: серия ист. романов)

ISBN 978-5-905066-03-0

Впервые культовый роман Георгия Черчесова (1934–1996) «Заповедь» выходит в новой редакции, подготовленной автором в последний год жизни. Долгожданный подарок благодарным читателям, снова получившим возможность погрузиться в мир легендарных героев из маленького осетинского аула, которые в поисках счастья и правды пройдут через сотни препятствий и три континента. Герои романа свято чтят заветы предков.

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ I. ИСТОКИ3

ЧАСТЬ II. ИСПЫТАНИЕ93

ЧАСТЬ III. ПРИКОСНОВЕНИЕ161

СЛОВАРЬ211

ЧАСТЬ I. ИСТОКИ

Глава 1

Зарема, чернобровая красавица, дочь Дахцыко и Дунетхан Дзуговых, не помнила брата. Лишь со слов домочадцев знала, что он в ней души не чаял. Люди умилялись, глядя, как он часами таскал ее на руках. В тот черный день тоже. Посадил на спину, девочка весело и беспечно хохотала, когда брат подпрыгивал, держа ее за тонкие ножки, а Зарема хваталась за его пышный чуб. Все твердят, что она очень похожа на него. Мать и отец старались не напоминать о том случае, но, по рассказам аульчан, Зарема ясно представляла себе покрытый снегом — мокрым, тяжелым, каким он часто бывает на Кавказе, — склон горы, что возвышается над их аулом, и семилетнего мальчишку в огромной барашковой шапке. Обрадованный подарку отца — новеньким саням, он вскарабкался наверх к самому лесу, покрывавшему верхнюю половину горы, уселся на сани и, оторвав ноги от земли, понесся вниз...

Сани глотали расстояние, в ушах посвистывал ветерок. Лица Тотраза Зарема не в силах была представить, но вот ощущение полета, охватившее мальчонку, его восторг, казалось, чувствовала. Она даже была убеждена, что этот полет и сама когда-то испытала. Сестра будто ощущала и тот мгновенный ужас, который охватил малыша, когда он увидел, что снизу наперерез ему бегут вырвавшиеся из ворот дома Тотикоевых огромные волкодавы. Рвутся, ощетинившись. Скачут крупными прыжками, перегоняя друг друга, бешено разбрасывая снег лапами...

Лучше б он не видел, как они рвались к нему!.. Но он видел. Видел! Потому что весь аул услышал этот отчаянный крик: «Нана!!!»

Волкодавы летели молча, вытянув свои куцые хвосты, выбрасывая вперед сильные тяжелые лапы... Тотраз хотел остановить сани, он тянул их на себя, напрягая ручонки, судорожно вцепившиеся в веревку. Ему бы опрокинуться, выпасть из саней, пустив их навстречу волкодавам, попытаться обмануть их. Но малышу было всего семь лет. Семь лет — и секунды на раздумье, крик, страх и отчаяние...

Зарема точно сама видела эти сани с деревянными полозьями, мальчугана в лохматой шапке, надвинутой на лоб по самые брови, и стремительно приближающихся к нему собак. Видела это глазами отца, который тогда выскочил на отчаянный крик сына из сарая, где прилаживал сорвавшуюся с петель дверцу. Врагу не желают увидеть того, что увидел отец. Почему не родился он слепым, зачем дала ему природа слух — последний крик сына не вонзился бы в него смертельной стрелой. Холодея, Дахцыко перемахнул через забор и бросился наверх, в гору. Ноги вязли в снегу... Он понимал, что не успевает... Из души вырывался истошный вопль: «Назад! Назад, Абрек!» Глаза Дахцыко уловили мелькнувшую фигуру Батырбека, выскочившего из дома Тотикоевых, который тоже в ужасе ахнул, тоже побежал, тоже закричал... И тоже опоздал...

Волкодавам было не до Дахцыко и Батырбека. Они видели стремительно спускающийся с горы комок. Эти страшные бестии, обученные людьми не упускать своей добычи, мчались не навстречу малышу — это еще оставляло бы надежду на то, что Тотраз проскочит между ними, — а в ту точно угаданную ими ближайшую точку, где должны были пересечься две прямые — направление саней и направление их бега. Волкодавы взяли след, и никто не был в силах остановить их. Собаки и сани стремительно сближались и должны были вот-вот столкнуться. «Нет! Нет!» — кричало все внутри Дахцыко. «Нет! Нет!» — умолял он небо.

Впереди стаи несся волкодав по кличке Абрек. Дахцыко не раз любовался его могучим телом, легким бегом. Что там сани? Такой собьет и быка. Абрек оторвался от других собак, налетел на спускающийся со стороны леса комок, яростно сшиб его... И тотчас же навалились остальные собаки. Сани исчезли под неистово набросившимися на них рычащими волкодавами...

Нет, Дахцыко не закрыл глаза, не отвернулся. Несчастный! Он все еще надеялся на чудо. И на миг показалось, что небо сжалилось над ним, пришло на помощь, что сын вырвался из клубка свирепых, налитых яростью и силой серых тел. Сани вынырнули из этого водоворота и, медленно набирая скорость, часто подпрыгивая, понеслись вниз, к аулу. И в ту же секунду, когда внутри возликовал голос: «Слава Богу!», в ту же секунду, одновременно, другой голос в ужасе запричитал: «А его нет! А сына нет!!!» Сани мчались к аулу, но в них не было Тотраза. Он остался наверху, посреди клубка волкодавов...

Неправда, что в такие страшные секунды человек воспринимает окружающее словно сквозь сон. Неправда, что туман застилает ему глаза. Хотя ох как нужен этот туман, который упрятал бы ужасные картины. Но память — враг вдавливает их в сознание навеки. Дахцыко бежал к собакам, крича и размахивая руками, но волкодавы не испугались: нехотя, точно делая ему одолжение, расступились...

Красные пятна на снегу... Круги в глазах разбегались, росли... Дахцыко упал, точно сметенный сильным ударом горного обвала. Дахцыко упал, и волкодавы набросились теперь на него. Ему было уже все равно. И быть бы и ему, как маленькому Тотразу, растерзанным, не подоспей Батырбек. Он стал разбрасывать в стороны рычавших собак колом, вырванным им на бегу из забора...

Дахцыко пришел в себя ночью. А под утро взял винтовку и направился к сакле Тотикоевых. Никто из домашних и соседей, явившихся к нему, чтобы выразить сочувствие, не решился остановить Дахцыко. Никто не посмел. Да и кто был вправе остановить его? Кто на его месте не поступил бы так же?

Дахцыко приближался к высокому — в три яруса — дому, который был окружен забором почти в человеческий рост, сложенным из тесаного камня. Он был охвачен одной мыслью — отомстить, скорее отомстить за смерть сына. Единственного сына!

Старый Асланбек хорошо знал жизнь. И людей. Хотя домочадцы в один голос уверяли, что Дахцыко никогда не посмеет бросить вызов семье, в которой, не считая девяностолетнего старца, восемь взрослых мужчин, Асланбек принял меры, и в доме Тотикоевых все были настороже: двери и ворота задвинуты на засов, окна прикрыты ставнями, а на втором ярусе заложены камнями, мешками, набитыми соломой.

Дахцыко ударил в калитку и услышал яростный, ненавистный лай собак. Они бросились к воротам, все пятеро. Дахцыко узнал Абрека по хриплому рычанию. Горец приподнялся на носках, влез на забор... Сшибая, отталкивая друг друга, волкодавы подались к забору и, подпрыгивая, пытались достать Дахцыко. Горец вскинул винтовку. Он целился в Абрека, и огромный волкодав, почуяв опасность, еще более рассвирепел, завертелся по двору и с разбега бросился на забор. В тот же миг Дахцыко выстрелил в упор, вбив собаке пулю прямо между глаз. Голова пса запрокинулась, тело по инерции шмякнулось о забор и свалилось к ногам волкодавов, вызвав у них новую яростную атаку. Теперь Дахцыко стрелял в них. Они не разбегались, а ожесточенно бросались на забор в тщетных попытках достать горца. Дахцыко был убежден, что из дома на него направлены винтовки. Знал, что его легко подстрелить. Но с того момента, когда он оказался там, на склоне горы, Дахцыко жаждал смерти... Выстрела из окна так и не последовало...

Ох как близок был Дахцыко к смерти! Батырбек, видя гибель собак, не выдержал и выставил винтовку в окно, но старый и грозный Асланбек прикрикнул на внука и заставил опустить ружье. И когда тот повиновался, Асланбек положил руку ему на плечо и, глядя в окно на подыхающих псов, тяжко вздохнул:

— И мне их жаль... Но лучше они, чем кто-то из вас...

А Дахцыко в это время целился в последнего волкодава, который вьюном вертелся среди бездыханных собратьев. Пуля попала ему в горло, и пес, оставляя за собой кровавый след, пополз к забору, не сводя полных злобы глаз с горца. Волкодав попытался подняться, чтоб вновь броситься на обидчика, но ноги уже не слушались его, и собаку повалило набок. Дахцыко прицелился в неотрывно следившие за ним глаза пса, нажал курок, но выстрела не услышал. Только тихий щелчок. В винтовке больше не было патронов. Собака не сводила с него пристального ненавистного взгляда. Не выдержав, горец замахнулся на нее прикладом...

Облегчение не пришло. Дахцыко почувствовал себя обманутым, смерть собак только усилила его муки. Горец перевел взгляд на дом. Ни на нижней террасе, ни на верхней не было признаков жизни. Притаились Тотикоевы. Знают свою вину! Дахцыко выхватил кинжал, принялся спускаться во двор. Нога скользнула с упора, и он сполз, больно ударившись коленом о торчащий из стены камень. Силы покинули несчастного. Он опустился наземь. Время приостановило свой бег... Дзугов сидел, в бессилье уронив руку с кинжалом на колено, тупо вслушивался в то, как что-то клокотало внутри еще живого волкодава, терпеливо, без звука сносившего тяжкую боль, и ему казалось, что это наступили последние минуты его жизни, что это он сдерживает предсмертный крик.

Дахцыко очнулся, когда солнце заглядывало ему в лицо. Он сощурил глаза и всмотрелся в человека, несмело приближающегося к нему, — невысокого, ширококостного. Это был Ирбек Кайтазов, которому несколько дней назад исполнилось четырнадцать лет. Страдальчески глядя из-под широкополой войлочной шапки куда-то в сторону, Ирбек кротко произнес:

— За вами послали... Надо проводить в дальний путь Тотраза, как полагается по обычаю... — Парень старался не смотреть в лицо Дахцыко, чтобы не видеть слабости мужчины, прислонившегося к забору, словно мальчишка. Всем видом своим он как бы говорил, что никому не сболтнет лишнего, не поведает, в каком виде застал Дзугова, не вымолвит он и слова утешения, ибо сейчас они прозвучат фальшиво. Не бросился он и помогать Дахцыко подняться, чтоб не унизить мужчину. Ирбек терпеливо ждал, пока Дахцыко, приходя в себя, поднялся, стряхнул снег с черкески, поправил пояс, вложил в ножны кинжал и взял с земли винтовку... Только когда Дахцыко прошел мимо него, Ирбек почтительно последовал за ним на расстоянии трех метров...

Так и не показались Тотикоевы. Дахцыко мысленно стал перебирать всех. Асланбек не в счет: кровная месть стариков обходит. Значит, надо начинать с Батырбека. Он должен быть первым. С ним столкнется Дахцыко в ближайшие дни, и тотикоевская кровь прольется. Дахцыко знал, что Батырбек не трус. Но почему он не вышел из дома, когда Дахцыко перестрелял их волкодавов, точно глупых котят? Почему никто не осмелился показаться? Иль испугались? Но ведь их... Сколько их там? Асланбек, Батырбек, Махарбек, Васо, Таймураз, Агуз, Дабе, Мамсыр, Тузар... А он один. Один! Есть еще в соседнем ущелье Дзуговы, но он давно уже потерял с ними связь. Они, конечно, не останутся в стороне, не позволят глумиться над своей фамилией: вступят в кровную вражду с Тотикоевыми, хоть ни разу и не видели Тотраза и даже не знали о его существовании. Но сейчас зима отрезала их от Хохкау, в снег не перебраться через перевал...

Тотикоевы появились в час похорон. Все мужчины фамилии: и взрослые, и дети, проживающие и в Хохкау, и в Нижнем ауле, во главе со своим почетным старцем Асланбеком по древнему обычаю горцев встали на колени и так ползли тесной толпой по единственной улице аула до самого дома Дахцыко. И аульчане, и многочисленные жители Нижнего аула, прибывшие на похороны, были свидетелями этого печального и позорного шествия...

Дахцыко стоял недалеко от гроба. К нему подходили самые уважаемые мужчины аула. Они говорили, что нельзя, чтобы такая сильная и многочисленная фамилия, как Тотикоевы, долго находилась на коленях у ворот дома, что надо примириться с ними, что вина их не так уж и велика, ибо это случилось вопреки их желанию. Кто может предугадать, что выкинут волкодавы?!

— Если человек погиб — кто-то виноват в этом, — упорно отвечал ходатаям Дахцыко. — Кто-то должен держать ответ. Волкодавы принадлежали им — с Тотикоевых и следует брать кровь!

Подошел к нему и Иналык Кетоев, повздыхал рядом, сказал, с трудом скрывая усмешку:

— Хороши они были, когда ползли по грязному снегу к твоему дому, — и посоветовал: — Подержи их так еще минуты три, а потом прости...

— Тотраз взывает к мести, — грозно посмотрел на него Дахцыко.

Иналык стал серьезен как никогда. И искорка насмешки, что всегда была у него на лице, исчезла.

— Ну, убьешь ты одного, — сказал он, — второго, если удастся... Но потом сам же станешь их жертвой... Их вон сколько, а ты один... Смотри, чтоб род твой не исчез!

— Я не могу их простить, — покачал головой Дахцыко и тихо признался: — Ты бы видел... То... — и столько было горечи и боли в тоскливом, неживом голосе Дзугова, что Иналык не стал больше уговаривать его и отошел к воротам, где с нетерпением ждали аульчане.

— Нет! — махнул рукой Иналык...

В толпе стоящих на коленях стали роптать. Асланбек услышал голос Батырбека:

— И что мы унижаемся перед этими голодранцами?! Мы, Тотикоевы! Наша фамилия известна на всю Осетию. Не подобает нам ползать на коленях!

И сразу за спиной Асланбека зашумели:

— Задается Дахцыко, пора бы его проучить...

Асланбек резко повернул голову. Толпа притихла. Старец обвел свирепым взглядом родственников. Все те, кто стоял за его спиной, были его прямыми потомками, и им было недозволено ворчать, как бы ни неприятно было решение Асланбека. Этого поворота головы было достаточно, чтобы все замолчали. И тогда Асланбек вновь отвернулся и опять терпеливо стал ждать. Они уже добрый час стояли у ворот Дахцыко. Штанины промокли насквозь, колени тупо ныли... Пора было выносить гробик, но улица была перекрыта Тотикоевыми, стоящими на коленях... Теперь аульчане пошли к Дахцыко целой делегацией, но и она возвратилась ни с чем.

Вот тогда Асланбек поднялся с колен и, показав жестом, чтоб все остальные продолжали смиренно стоять, сам, прямой и сухопарый, гордо приподняв седую бороду, направился к Дахцыко. Он шел к нему напрямик, и люди расступались. Вокруг все умолкли. Даже причитавшие в отчаянии горянки понизили до шепота свой плач...

Асланбек подошел вплотную к Дзугову, но и тогда упрямый горец не повернулся к нему. Старец встал перед ним и скорбно вытянул вдоль туловища исхудавшие руки, выказывая соболезнование. Заговорил он тихо и внушительно, зная, что каждое его слово ловится на лету всей толпой.

— Мы, Тотикоевы, скорбим вместе с тобой, Дахцыко, — сказал он проникновенно. — Ты знаешь, что Тотраз на нихасе часто пристраивался возле меня. Я не отличал его от своих. Он был мне точно внук родной. Ты видел, что и Батырбек бежал вчера на гору вместе с тобой. И он пытался предотвратить беду. Я уже не говорю, что он спас тебе жизнь. Я помню тебя еще в возрасте Тотраза. Твое сердце никогда не было злым. Отчего же из-за этих бешеных псов, которых я тебе позволил перестрелять, ты хочешь, чтобы и дальше лилась кровь людей?

Аульчане смотрели на Асланбека с удивлением. Неужто ради безопасности своих он отказывается от законов, завещанных нам предками? Но Асланбека не смутили косые взгляды горцев.

— Мне мало осталось жить на этом свете, — тихо продолжил он. — Я многое повидал. И если кому-нибудь не понравятся мои слова, пусть простит мою слабость. Не хочу я больше видеть человеческие страдания. А смерть маленького Тотраза может унести много-много жизней. Ты, Дахцыко, убьешь кого-то из наших. И тебя убьют, не пощадят. И сколько еще будет литься кровь наших с тобой потомков, неизвестно. Дети будут сиротеть, жены вдоветь. Из-за того, что волкодавы взбесились!.. Подумай, Дахцыко, — и он обратился к аульчанам: — Люди! Я не за себя прошу. Я пожил достаточно. Если Дахцыко нужна моя кровь, то вот мой кинжал и вот моя голова!..

Асланбек выхватил из ножен огромный фамильный кинжал, протянул его рукояткой вперед Дахцыко, а сам покорно встал на колени у ног горца.

— На, бери, Дахцыко, кровь с меня!

Верить ли своим глазам?! Толпа шатнулась к ним. Только Тотикоевы остались на месте. Люди слышали, как в ярости заскрежетал зубами Батырбек, но и он не рискнул ослушаться деда.

Дахцыко, не ожидавший такого поворота событий, оглянулся. Толпа ждала. Он видел умоляющие, подбадривающие, гневно сверкающие взгляды. Защемило в груди. Вся горечь и обида этого полного ужаса дня нахлынули на него, заволокли глаза предательской пеленой... Едва видя сквозь слезы склоненного старца, горец нагнулся к нему, попытался поднять его на ноги.

— Встань, Асланбек, не положено самому старшему в ауле стоять на коленях... — он оторвал его от земли, но старец опять упал на колени. — Я прошу тебя подняться, — вновь склонился над ним Дахцыко.

— Мне стоять на ногах, а Тотикоевым находиться на коленях? — спросил Асланбек и твердо заявил: — Ты, Дахцыко, не знаешь характера старого Асланбека.

Вокруг зашумели, закричали. Дзабо Кайтазов громко пригрозил:

— Смотри, Дахцыко, все в ауле перестанут разговаривать с тобой!

— Не надо мне угрожать, — посмотрел в сторону кричавшего Дзугов и приподнял с земли Асланбека...

... Тотикоевы зарезали двух бычков, двенадцать баранов, кур без счета. И арака на поминках лилась из их четвертей, и пиво сварено было их женщинами. Накрыли поминальные столы, каких Дахцыко при всем своем желании, если бы прирезал всю свою живность, не смог бы накрыть... После похорон внук Асланбека Дабе загнал во двор Дзуговых трех бычков и пятнадцать баранов; не произнеся ни слова, покинул двор и плотно прикрыл ворота...

Так произошло примирение. Но тяжелое чувство неприязни к Тотикоевым осталось у Дахцыко до сих пор и не ослабевает. А бедняжка Дунетхан и теперь иногда замирает, сжавшись в комочек, и тогда можно стрелять у нее над головой, встряхивать ее, — она никого не слышит, как и в день похорон; в ее ушах опять звучит тот крик сына, который она не слышала, но о котором ей кто-то имел неосторожность поведать. Когда за гробиком ее повели под руки на кладбище, глядя на нее, Дахцыко не мог понять, знает ли она куда идет и что произошло с Тотразом. Она не плакала, она застыла в своем горе...

***

Сколько раз я слышал эту историю? Десять? Двадцать? Сто?.. И когда впервые? В два годика?.. В три?.. Не ведаю... В одном убежден: сколько помню себя — знаю эту страшную историю. Ощущение такое, точно я родился, уже впитав ее в себя, заполучив в наследство через гены родителей. Но это не так. Неоспоримый факт: рассказывал ее мне дядя Мурат и только он. И раз, и второй, и десятый, и сотый... Привозил ли отец меня с сестрой в Хохкау, на побывку к бабушке и дедушке, или сам Мурат приезжал к нам в Ногунал, он непременно находил время пообщаться со мной.

Он отбрасывал полу черкески, отодвигал в сторону огромный до уродливости кинжал, с которым никогда не расставался, и постукивал ладонью по колену:

— Садись, племянник... Я тебе кое-что поведаю из того, что мне пришлось пережить... И мне облегчение на душе, и тебе мой горький опыт может стать предостережением в жизни...

И я знал: на сей раз не будет рассказа о гибели маленького сына Дахцыко Тотраза. Потому что эту будоражащую меня историю он заставлял выслушивать, стоя лицом к нему, не отвлекаясь и не переглядываясь с ребятишками. Рассказывал — в который раз! — ее он суровым голосом, с какой-то торжественностью и заканчивал непременно одной и той же загадочной фразой:

— Это случилось задолго до того, как мы, Гагаевы, перебрались в Хохкау, и хотя я впервые увидел склон, на котором волкодавы растерзали Тотраза, лишь через тринадцать лет, — именно эта трагедия стала причиной всех моих бед и невзгод... Да, да, в тот далекий и Богом проклятый день, о котором я, несмышленыш твоих лет, и не ведал, был определен мой тяжкий путь жизни...

Я не мог понять, как история Тотраза могла повлиять на судьбу моего дяди, и все гадал, на что намекает он, но ни в те годы, ни позже я не осмелился его спросить. А он сам не объяснял... Вернее сказать, не считал нужным объяснить, что к чему...

Бывало, и отец после ужина, пока мать и Езетта прибирали со стола, усаживался на низенькую табуретку-трехножку возле распахнутой настежь двери печи и, глядя на меня, разлегшегося на расстеленной на земляном полу шкуре убитого им когда-то медведя, тоже ударялся в воспоминания... Но в отличие от дяди Мурата, он чаще всего любил рассказывать о том, как Гагаевы, покинув подоблачный аул Цамад, впервые появились в Хохкау...

— Когда знакомятся осетины, то перво-наперво спрашивают не фамилию и имя, а уточняют, откуда родом, — не раз говорил мне дядя Мурат. — В этом есть свой смысл. Нередко впечатления от облика человека бывают обманчивы, а узнал гнездо, откуда он выпорхнул в мир, и сможешь предвидеть, чего ждать от него и на что он способен. В семье барса не рождаются беспомощные утята, а из куриного яйца не вылупится остроглазый орел. Так вот, представляясь, я не без гордости сообщаю, что родом цамадский, а воспитывался в Хохкау.

И я, следуя этим заветам дяди, начну с описания Хохкау, приютившего род Гагаевых и породнившего нас со многими проживающими в нем фамилиями...

... Восемь плоскокрыших, сложенных из иссиня-черного плитняка, саклей причудливо разместились на крутизне горы, подножие которой омывает грозно шумящая бурная река. В своем бешеном напоре река стремится дотянуться до жилищ человека, но натыкается на скалы, опрокидывается и, вздыбившись, уносит по ломаному гранитному днищу кипящие ледяные воды, скрываясь в темном провале каменных гряд. Горцы, зная беспощадный нрав Ардона, поставили бы свои сакли подальше от реки, но в узком ущелье на много километров вверх и вниз склоны гор были такой крутизны, что впору лишь орлам отыскать на них расщелины для гнезд. Людям же природа жаловала только покатую полоску, на которой примостились, тесня и поджимая друг друга, восемь дворов. Этот осетинский аул, древний, как сами горы, суровый, как окружающая природа, постоянно грозящая оползнями и завалами, так и называется — Хохкау, что значит горное село. Восемь дворов, четыре фамилии-рода — вот и весь аул.

Жили между собой фамилии не то чтобы дружно, но сносно, не без размолвок, конечно, обходилось, потому что у одних чего-то было вдоволь, а у других не хватало, одни любили показать свою силу и похвастаться тучными отарами и табунами, а другие стеснялись рваной черкески и старой клячи, терпеливо надеясь на приход лучших времен, когда и им удастся подняться на ноги.

Четыре фамилии, и у каждой свой предок — основатель рода, свой старший, кому вверена власть над любым членом фамилии. Спросите у горца, кто он и откуда начался его род, — он подробно расскажет, как много веков назад жили три, четыре, пять, шесть или семь братьев и как от каждого пошло свое генеалогическое древо, какие богатыри нарты были в том или ином поколении, чем, когда и как они прославились, горделиво кивнет на фамильную сторожевую башню — свидетельство мощи рода, вершина которой упирается в облака, мол, не то что у таких-то, чья башня едва-едва видна из-за саклей. А когда родственники соберутся на дзуар — святое место, старейшина обязательно напомнит, что среди них нет и не было лентяев, пьяниц, трусов, ни о ком из них не сложена позорная песня... Ведь испокон веков воспитывали в детях трудолюбие, отвагу, скромность и почитание чести предков. Потому и земля их хорошо обработана, и урожай высокий, и овцы не болеют. В поход фамилия может выставить до тридцати всадников, и сражаться будут — один за семерых. Так было и так будет всегда, ибо мы, такие-то, высоко держим честь фамилии и детей своих не балуем, а наставляем, как нас самих наставляли...

Счастливец, если родился ты в сильной фамилии: никто не посмеет сказать тебе грубого слова, обидеть взглядом — за все ему воздадут сполна. На удар кинжалом ответят ударом, кровь смоют кровью. Но и ты со дня рождения не смеешь позорить род. Своя фамилия имеет право жестоко покарать, даже сбросить с высокой скалы; и имя казненного будет навеки забыто, и стыдиться его станут отец и мать... Если когда-нибудь старший в назидание молодым расскажет историю о том, как жестоко был наказан недостойный, то и тогда назовет его не по имени, а позорной кличкой «собачий сын». Бесславно заканчивает жизнь тот, кто бежал с поля боя, тот, кто не проявил гостеприимства, и тот, кто не оказал родственнику помощь или позволил напоить себя на свадьбе...

Благодари Бога за то, что ты родился в сильной фамилии, известной на все ущелье и Осетию, береги ее честь и приумножай славу трудом своим и доблестью. А если родственники не богаты добром и сыновьями, надо быть вдвойне трудолюбивым в поле, на сенокосе и охоте, чтобы всем показать: и мы не лыком шиты, и мы сумеем постоять за себя. Вот даст восседающий на облаках семерых сыновей и одну дочь, и мы встанем вровень со многими фамилиями-родами, гордящимися своим древом и джигитами...

Четыре фамилии в Хохкау — и у каждой свои трудности. Горцы уже не помнят, когда каждая из фамилий поселилась здесь. До них дошли только предания, передаваемые из поколения в поколение.

Если бы камни говорили... Многое поведал бы огромный валун, угнездившийся на самом берегу реки. Всем видна эта громадина. Жизнь аульчан от рождения до смерти с радостями и горестями проходила на его глазах. Много веков назад оторвался он от родной скалы, оглушив ущелье, промчался по склону и врезался в кипящую яростью реку. С тех пор он вынужден слушать ни на секунду не умолкающую ворчню тысячелетней старушки реки. Никогда ему не порвать брачных уз, насильно навязанных злой судьбой, вечно отражать неистовый натиск воды. Бок стал ноздреватым, точно нещадно точила его черная оспа. С тоской поглядывает валун наверх, на одну из вершин выстроившихся в ряд каменистых великанов, которую он, изгложенный ветром и дождями, так внезапно покинул, и вспоминает то счастливое время, когда восходящее солнце первым целовало его гордую макушку, а уходя на покой, бросало прощальный взгляд на шершавую спину. Теперь валун глубоко в ущелье, и светило лишь изредка добирается до него, даря малую толику своей когда-то щедрой ласки... Единственной радостью древнего камня остались минуты, когда из аула к нему спускались горянки.

Три девчушки дружной стайкой сбежали вниз по узенькой тропинке. Но не сразу направились к пенящемуся потоку, чтоб зачерпнуть из него прозрачную воду. Оставив возле тропинки кувшины, девушки, торопливо приподняв подолы длинных до пят платьев, вскарабкались на валун и легли, прижавшись к отполированному верху камня. Свесив вниз головки, они старались языком поймать взлетавшие брызги, которые, сверкая на солнце, щедро осыпали бок валуна... А валун тоскливо поглядывал на коварную реку, которая терпеливо ждала того мига, когда, достав аул, слизнет, наконец, с узких площадок сакли и сараи, вырвет с корнем яблони и груши и, прихватив с собой неосторожного горца, бросившегося спасать какой-нибудь фамильный, в два обхвата, котел, уползет, преследуемая проклятиями и рыданиями горянок, забравшихся к самому гребню горы, туда, где высится недостроенная сторожевая башня, — и опять невинно побежит к далекому морю. И глядя на реку, трудно поверить, что это она, такая узкая и неглубокая, способна безжалостно уничтожить плоды долгого и тяжелого труда горцев...

Не пройдет и года, как Ардон вновь заманит на освободившийся выступ скалы горца, отчаявшегося отыскать другое, более безопасное прибежище. Десятилетия, может быть, станет река выжидать, пока человек обзаведется хозяйством да барахлишком, а затем опять обрушит на аул страшный натиск многотонной лавины воды, чтоб вновь в секунды поглотить, слизнуть, унести с собой его добро, а заодно мечты и надежды...

Но страшнее природных потрясений — человеческие страсти. От обвалов и наводнений, от снежных лавин и селевых потоков можно убежать. Но куда деться от кровников, которые денно и нощно преследуют свою жертву, готовые каждую секунду выстрелом из-за выступа гор и ударом кинжала в спину погубить горца? Впрочем, не всегда кровная месть бьет оружием...

Поближе других домов к валуну, слева, самая большая в ауле трехъярусная сакля Тотикоевых, а направо, в тридцати метрах от нее, — тоже не бедное, но сильно уступающее соседнему жилище Дзуговых. У Тотикоевых большая семья, одних взрослых мужчин девять душ. А в доме Дзуговых из мужчин только глава семьи Дахцыко. Был у него семилетний наследник Тотраз. Но с ним случилась беда...

Сестры Тотраза, теперь забавляющиеся на камне, веселы, беззаботны, будто и не было той ужасной драмы... Только внешне похожи друг на друга сестры. Старшая, Мадина, — тиха, скромна, осторожна, темные глаза всегда потуплены, как полагается горянке. И сейчас ее голова едва видна из-за камня. А Зарема — порывиста, глазенки так и сверкают; свесившись к реке, она жадно ловит ртом брызги, тяжелые косы повисли над самой водой и намокли. Кажется, еще миг, едва заметное неосторожное движение — и девушка нырнет в пучину. Старшая испуганно обхватила сестренку за талию:

— Зарема, упадешь!

— Зря волнуешься, Мадина. Упадет — в воде не останется. Знаешь, кто спасет Зарему? Таймураз! — насмешливо скосив глаза на сестер, иронически сказала их подруга Таира Кайтазова.

Услышав имя Таймураза, Зарема ахнула. Как Таира узнала?! Зареме казалось, что она бережет тайну не хуже, чем великан-циклоп свой единственный глаз, ни с кем словом не обмолвилась. Первым желанием ее было гневно запротестовать. Но тут подал голос извечный бесенок, что заставляет ее поступать не так, как положено. И замахав руками, точно птица крыльями, Зарема закричала:

— И вытащит! Он такой! Вот сейчас прыгну — и пусть спасает!

Мадина не на шутку испугалась, стала оттаскивать сестру к середине камня.

— Перестань! Перестань, глупышка!

— Не бойся! — продолжала задорно Зарема. — Слышала, что сказала Таира? Меня спасет Тай-му-раз! И отнесет домой, — и фантазия понесла, понесла ее. — Я притворюсь мертвой, а сама из-под прикрытых век буду следить за ним. Он заплачет от жалости ко мне, такой красивой и молодой. И как только побегут слезы по его щекам, тут я глубоко вздохну, открою глаза и спрошу ласково: «Ты чего плачешь, мой Таймураз?»

— «Мой!» — передразнила ее Таира. — Да он не знает, как и зовут тебя.

— Узнает! — беспечно и уверенно закричала, вскочив на ноги, Зарема и вытянула руки к небу. — Узнает — и вовек не забудет!

— В нашем ауле есть и подостойнее его. — Мадина стала выжимать мокрые косы сестры.

— В ауле?! — возмутилась Зарема и оттолкнула от себя сестру. — Да он!.. Он... — она захлебнулась в негодовании. — Кто еще с моста в реку на коне прыгал? У кого есть такой же кинжал, как у него? А такая белая черкеска? У кого? А что он сделал в Нижнем ауле, когда там его один дурачок задел?!

— Сова ты, Зарема, — заявила Таира, — глаза большие, а слепая. Присмотрись к нему: перья у него в самом деле белые, да вот клюв выдает!

— И нет! — притопнула ногой Зарема. — Он лучший джигит ущелья!

— Ты не должна так говорить о нем, — серьезно сказала Мадина. — Не забывай, из какой он семьи...

Сестра быстро повернулась к ней, торопливо, чуть не плача, бросила:

— Помирились же мы, помирились!..

Но было заметно, что девушку мучает сомнение, имеет ли она право так тепло отзываться о человеке из того дома, откуда пришло к ним горе.

— Он настоящий джигит! — в сердцах выпалила Зарема.

— Много парней и красивее его, и душевнее, — вновь возразила Таира. — Ты еще маленькая и ничего не понимаешь...

— Сказала коза: пусть высохнет то дерево, до которого мне не дотянуться!— Зарема засмеялась.

— Тайную песню громко не поют, — назидательно сказала Мадина.

— О чем ты? — встрепенулась сестра.

— Не влюбилась ли ты в него, сестричка?

Зарема побледнела от гнева.

— Вы... Вы... — она искала слова и не могла найти. — Вы злые! Злые! Злые!— и топнула ногой о камень. — И не смейте меня называть маленькой. Шестнадцать скоро мне! Подумаешь, взрослые — всего на год старше!

— Ой, сова ты, Зарема, слепая сова! — покачала головой Таира.

— Это вы слепые! А он хороший! Хороший! Хороший! — чуть не плача от обиды, кричала Зарема и вдруг подскочила к Таире, и ее кулачки отчаянно забарабанили по ее спине; шутя — не шутя, а больно. — Он не виноват в смерти Тотраза! Не виноват! Ему было тогда всего шесть лет!

— Мадина! — взмолилась Таира. — Оттащи ты от меня этого зверька!

— Хороший он, хороший! — убеждала ее кулачками Зарема.

Наконец Мадине удалось сжать ее руки, и она стала сурово отчитывать младшую сестру:

— Еще чего вздумала — кулаками размахивать? Мальчишка, что ли?

— Пусть не говорит! Пусть не говорит!

Таира вытянула, наконец, из-под ее ног подол платья, назло бросила:

— Ничего в нем хорошего нет. Гусь гусем!

Косы на спине Заремы встрепенулись. Мадина успела обхватить сестру за талию, отстранила от подруги:

— Не смей! Таира правду говорит.

— Вы еще узнаете! — пригрозила она сестре и подруге.

Позабыв о кувшине, она перебежала по шаткому мостику на тот берег реки и стала карабкаться в гору.

— Куда ты? — попыталась остановить ее Мадина.

— Туда! — гордо махнула рукой на вершину горы Зарема. — Туда! — и полезла вверх по склону, по-мальчишески хватаясь руками за выступы камней, ветки кустов...

Фигурка ее становилась все меньше и меньше.

Мадина и Таира с наполненными водой кувшинами приближались к дому, когда над аулом поплыла песня. Она призывно неслась над горами, эта протяжная, народная, знакомая каждому осетину героическая песня о Таймуразе.

— Отчаянная! — промолвила Мадина.

— Она поет о Таймуразе — народном герое, а думает о Тотикоеве, — с горечью сказала Таира. — А что у них общего?

— Выдаст она себя, выдаст, — покачала головой Мадина.

Глава 2

Песня неслась с горы, покрывая шум реки. Долетела она и до нихаса, где как раз в это время сидели старики. Услышав звонкую, падающую с небес мелодию, все невольно подняли головы, наслаждаясь удивительно чистым девичьим голосом. И хотя не полагалось девушкам петь на людях, да еще героическую песню, да еще в одиночку, на вершине горы, так что она слышна и старому и молодому, горцы с видимым удовольствием слушали. Будь здесь Дзабо Кайтазов, он обязательно сделал бы недовольный и даже оскорбленный вид. Но вот уже три месяца, как он не появляется на нихасе, — в его доме предстоит свадьба. До нее еще месяц. А известно, что осетинскую свадьбу готовят годы...

Услышав голос дочери, Дахцыко встрепенулся. Ох эта Зарема! Ну и характер! Опять заставляет меня краснеть... Он опустил глаза в землю. Никто на нихасе не повернулся в его сторону, будто не было среди них отца девушки, нарушившей адат. Но Дахцыко знает: каждое слово, каждый жест заметят и расценят по-своему. Молчит Дахцыко. Да и что ему сказать старикам? Как оправдаться? Он уж и ругал дочь, и грозился никуда не отпускать из дому, и Мадине строго-настрого наказал не спускать глаз с сестры... Ничего не помогает. Как-то Зарема призналась ему, что и сама пытается сдержать себя. Но что ей поделать с собой? Как вырвется из дома, тянет ее в горы. А посмотрит оттуда на ущелье, на сбегающую тонкой ниточкой реку, на хадзары, приютившиеся на склоне горы, на далекие каменные гряды, вонзившие свои верхушки в небо, — и песня сама льется... «Сама! — убеждала Зарема отца. — Я не пою. Это кто-то внутри меня поет, а я не могу удержать его голоса!» И столько искренности было в ее взгляде, столько раскаяния, столько восторга в рассказе о природе, что Дахцыко лишь посмотрел на Зарему долгим страдальческим взглядом.

— Твоя дочь, Дахцыко, должна была родиться джигитом, — услышал он голос Асланбека и поднял голову.

Теперь все смотрели прямо ему в лицо и ждали, что он ответит. Дахцыко молчал... Что верно, то верно. И если кто-нибудь виноват в том, что Зарема не похожа на тихих и молчаливых горянок, то он сам. Тогда, после гибели Тотраза, он не находил себе места и покоя. Все казалось, что сын жив. Порой он окликал младшую дочь именем погибшего сына. А когда ей исполнилось пять лет, нахлобучил на нее шапку, нарядил в черкеску, оставшуюся от Тотраза. Она свисала с ее плеч, путалась в ногах, отчего Зарема падала. Игра пришлась по душе девочке, и она, заливаясь смехом, часами бродила по дому в тяжелой мохнатой шапке и черной черкеске. Отец не однажды ловил себя на том, что рассказывает Зареме о подвигах нартов, и ей нравилось слушать об их смелых походах в далекие неведомые страны.

— Джигит, джигит! — подал опять голос Асланбек.

С того самого дня, когда Асланбек оказался на коленях перед ним, старец всячески подчеркивал, особенно на людях, свои симпатии к Дзугову. И тон в разговоре с ним бывал почти семейный, будто всем и каждому старший желал показать, что он ничуть не обижается на Дзуговых и что Дахцыко ему лично даже приятен. Почему же тогда в этом усиленном внимании к Зареме, в восторженных похвалах ее джигитских качеств Дахцыко слышится насмешка, хотя ни в выражении лица, ни в тоне Асланбека ничего подобного не заметно? Обвини он старца, обязательно поставит себя в глупое положение, потому что Асланбек своим необычным поведением в день гибели Тотраза только выиграл в глазах горцев и теперь пользовался непререкаемым авторитетом не только среди земляков — о его поступке узнали все в ущелье. Глазу надо увидеть, а душе достаточно и рассказа, чтоб восхититься. Имя Асланбека произносилось непременно со словами — мудрый и благородный...

А положение Дахцыко среди стариков на нихасе как самого младшего довольно сложное. Однако он бывал настойчив и непреклонен, когда кто-нибудь пытался обойти его при решении вопросов, касающихся всех фамилий аула. Этому научила его нелегкая судьба. После ранней смерти отца Дахцыко пришлось взять все хозяйство в свои руки. В шестнадцать лет женился, ибо дом без женщины, что человек без рук. Немалый калым заплатил неопытный паренек за свою Дунетхан, которой исполнилось всего пятнадцать. На ее плечах оказались дом, шесть коров, десять коз да куры. Тяжкий труд, трагедия с сыном оставили отметины на облике Дахцыко. Был он нелюдим. Редко, очень редко появлялась на его лице улыбка. Людям с ним было неуютно.

А песня плыла по горам. Девичий голос выводил гордые слова о тех, кто погиб, но не покорился врагу...

Слышна была песня и на дороге, по которой двигались две арбы. В первой находились Дзамболат, его жена Хадизат да дремавшие на соломе близнецы — тринадцатилетние Урузмаг и Шамиль, во второй — остальные шестеро сыновей. Дзамболат натянул поводья, высунул голову из-под навеса арбы, прислушался к песне, окинул взором окрестность. Приподняв свое грузное тело, он спрыгнул на землю. И тотчас же пятый сын Дзамболата Мурат, резко оттолкнувшись, выскочил из арбы и приземлился метрах в пяти от нее. Ноги в матерчатых ноговицах-дзабыртах заскользили по склону, но парень удержался и, задорно глянув на братьев, махнул рукой, приглашая их посостязаться. Это была придуманная им игра, и, как ни старались братья, никому, даже самому старшему, Умару, не удавалось прыгнуть дальше Мурата. Невольно залюбовавшись ладной фигурой сына, в которой чувствовались ловкость и сила, Дзамболат усмехнулся:

— Джигит!..

Оставаясь в арбе, Хадизат из-под низко надвинутого на глаза платка наблюдала, как сыновья разминали затекшие от долгого сидения ноги. Дзамболат сурово посмотрел по сторонам. Потом он молча указал сыновьям на едва виднеющуюся колею дороги, которая вела в глубь гор, и ткнул пальцем в точку на скалах.

— Вижу! — радостно вскрикнул Мурат. — Сторожевая башня!

Отец согласно кивнул сыну и сказал:

— Туда мы и поедем...

— Ты уже бывал здесь? — спросил Умар.

— Нет, — отец отрицательно покачал головой и пожал плечами. — Надо же где-то остановиться... Попытаем счастья здесь, — и торопливо направился к арбе...

Старики, заметив приближавшиеся к Хохкау арбы, стали гадать, кто бы это мог быть. Арбы остановились, не доезжая до аула, возле неглубокого оврага. Это не вызвало удивления ни у Асланбека, ни у других горцев: гости хотят привести в порядок свою одежду — стряхнуть пыль, почистить сапоги, поправить ремни, — чтобы въехать в аул во всем блеске, молодцевато, со сверкающими газырями и ножнами кинжалов. Соскочив с арб, приезжие разбрелись по обочине дороги. Один из них медленно прошелся по краю обрыва, приставив ладони козырьком к глазам, внимательно оглядел маленькую каменистую площадку, примостившуюся по ту сторону оврага. Повернувшись к своим спутникам, позвал их. Все столпились у оврага, стали что-то высматривать в нем.

На нихасе умолкли и терпеливо дожидались дальнейших событий. Люди увидели, как тот, что первым подошел к оврагу, спустился в него, затем махнул рукой. От толпы отделился еще один и последовал за первым. Через минуту они показались на противоположном склоне оврага. Идущий впереди поднимался по узкой тропинке тяжело, держась за бока, что выдавало в нем пожилого горца. Второй, напротив, казалось, не замечал подъема — шел легко и быстро и почти догнал пожилого. Они поднялись на площадку и обошли ее вдоль и поперек, считая шаги и переговариваясь. И это уже было непонятно.

— Что они там нашли? — ни к кому не обращаясь, спросил нетерпеливый Хамат Кетоев.

— У кого спрашиваешь? У нас или у бога? — ехидно посмотрел на брата Иналык. — Бог знает, да не скажет. Мы бы сказали, да не знаем...

Горцы, напрягая зрение, следили за непонятными действиями приезжих, стараясь не упустить ни одной детали.

Тем временем двое незнакомцев, запрокинув головы, стали исследовать скалу, круто подымающуюся от площадки ввысь. Посоветовавшись, они возвратились к арбам, и тот из них, что помоложе, отпряг лошадь и ловко вскочил на нее. Пожилой показал ему рукой в сторону реки. Всадник пришпорил коня и поехал вдоль берега, то и дело останавливаясь и всматриваясь в реку. Там, где она делала крутой поворот, он наклонился с коня к земле, что-то поднял и, держа ладонь на весу так, чтобы не рассыпать поднятое, галопом возвратился к арбам.

— На гостей они не похожи, — покачал головой Асланбек.

Никто ему не ответил. Смутное беспокойство овладело всеми — очень уж странно вели себя приезжие.

Подъехав к пожилому, всадник спрыгнул на землю и показал ладонь. Их окружили. По знаку старшего все пошли к арбам и стали распрягать лошадей. Затем, достав из арб черкески, встряхивали их, хлопали шапками по коленям, выбивая пыль и соломинки, одевались, подпоясывались кинжалами...

Горцам на нихасе стало ясно, что незнакомцы прибыли не навестить родных, — гости не стали бы, не въехав в аул, распрягать коней. И теперь каждый терялся в догадках, кто бы это мог быть. Высказывать же вслух свои предположения, выдавать свое любопытство — не дело мужчины; и все молчали, притворяясь спокойными и безразличными. И зачем спешить и болтать попусту?! Вот доберутся они сюда, и все станет ясно: кто они, к кому и зачем приехали. А пока надо повести неторопливый разговор о чем-нибудь другом. Самая подходящая сейчас тема — предстоящая свадьба. Асланбек отвел взор от арб и неторопливо произнес:

— Ирбек — хороший горец. Степенный, услужливый, старость почитает.

— Настоящий джигит! — поддержал Иналык...

Все согласно закивали головами. Да если бы у кого-нибудь и было другое мнение об Ирбеке, он не посмел бы возразить Асланбеку, который, несмотря на то что прожил на свете сто пять лет, все еще был крепок и опирался на палку скорее для напоминания другим о своем возрасте, а мудростью походил на нарта Урузмага.

— Отец Ирбека был отличным воином, — воспользовавшись паузой, вставил Хамат и тут же начал свой очередной рассказ из Русско-турецкой войны.

Тридцать пять лет назад Хамат вместе с десятком других аульчан добровольцем вступил в дивизион осетинских всадников, принимавших участие в войне с турками на Балканах. Это был самый яркий период в его жизни. И если Хамат открывал рот, никто не сомневался: он вновь будет говорить о болгарах, о турках, о смелых рейдах в тыл врага, о подвигах настоящих джигитов. Но ему прощали эту слабость — из всех ушедших из аула на войну за свободу болгар возвратились только он да Дзабо, возвратились, увешанные Георгиевскими крестами.

— Эти-то, незнакомцы, сюда идут, — хрипло произнес Дахцыко.

— Идут, говоришь? — Асланбек приложил руку к глазам...

Если сам почтенный Асланбек заинтересовался незнакомцами, то не грех и всем остальным посмотреть на них. Незнакомцы медленно поднимались в гору, приближаясь к нихасу. Впереди, положив руки за спину, шел пожилой горец. Уже была видна его пышная борода. Следом за ним двигались остальные...

— Один остался возле арб, — заметил Иналык.

Хамату не терпелось продолжить рассказ, и он, кашлянув дважды, вновь заговорил:

— Ну а вы, почтенные, знаете, какой гордый Дзабо.

— Извини, Хамат, — прервал рассказчика Асланбек и, кивнув на незнакомцев, сказал: — Кем бы они ни были, встретим их как полагается. Они — гости аула, выскажем им наше уважение...

— Не сомневайся, Асланбек, — сказал Хамат. — Не подведем тебя.

На нихасе воцарилось молчание... Достигнув поляны, пожилой горец, не оглядываясь, ладонью руки остановил своих спутников, а сам приблизился к старикам. Все почтительно поднялись. Один Асланбек не шелохнулся. Горец остановился в пяти метрах от них.

— Да будут дни ваши светлы! Да будет жизнь ваша длинна и красива! — произнес он традиционное приветствие.

Асланбек слегка приподнялся с места:

— Пусть добро и счастье сопровождают и твои шаги, добрый человек!

Незнакомец, видя, что старец хочет встать, жестом попросил его не делать этого:

— Сидите, сидите, не князья мы, не такие уж знатные люди, чтобы почтенный горец встречал нас стоя.

— Разве мы не осетины? — возразил ему Асланбек. — Или забыли обычаи отцов наших? Гость — божий дар. Не встретить его, как подобает горцам, — значит, навеки опозорить свое имя... Проходи сюда, садись рядом с нами, дорогой гость...

Незнакомец попробовал протестовать, сказал, что он может и постоять, что он недостоин такой чести, да старики усадили его. Поговорили о погоде, о том, что весна нынче ранняя, что реки могут выйти из берегов и тогда жди беды. Но на небе есть еще добрые силы, и они не дадут погибнуть горцам. Гость держал себя чинно, благородно, без подобострастия, не заискивал, хотя просьбу предстояло ему высказать серьезную. Он ничем не выдавал своей тревоги и беспокойства, держал себя как человек, знающий себе цену, который не потерпит грубости и унижения. Домотканая черкеска на нем была чиста, опрятна, но обшлага рукавов выдавали ее солидный возраст. Зато кинжал огромный, доброй чеканки, тонкий пояс, перехватывающий талию, отделан медью, папаха из серого каракуля, на ногах легкие изящные сапоги без каблуков. Сыновья его стояли молча, застыв, точно изваяния, картинно положа руки на кинжалы.

Наконец наступила тишина: пришла пора незнакомцу представиться, но он молчал, и тогда Асланбек, чтобы подтолкнуть его, сказал:

— По всему видно, что у вас дальний путь, — в словах Асланбека не было явно выраженного вопроса. Он как бы говорил: мы не настаиваем, чтобы ты открыл нам, кто ты, откуда, куда направляешься и что тебя занесло в наши края. Хочешь — можешь сказать... Нет — мы не обидимся. Если же считаешь, что мы достойны знать о тебе побольше, — рассказывай. Именно так и воспринял гость эту фразу.

— Верно, уважаемый, дальний путь мы проделали, — сказал он, — едем мы из самого Цамада... Если кто-нибудь из вас бывал в нашем ауле, то слышал, наверное, о нашей фамилии... Мы Гагаевы...

— Как же! — закивал головой Асланбек. — Слышали о Гагаевых...

— Зовут меня Дзамболатом, — продолжал гость. — Едем мы с одной целью — найти место, где жить...

— А-а, — только и сказал Асланбек.

— Человеку в наше время не так-то легко подняться с места и ехать неизвестно куда, — задумчиво сказал Дахцыко.

— Верно, — без тени смущения ответил Дзамболат. — С нами случилась беда, и мы покинули Цамад...

Он замолчал, и всем стало ясно, что больше он ничего не намерен объяснять. Случилась беда — это можно было понять по-разному: пожар, обвал, похоронивший под собой их дом, потеря земли могли стать причиной переселения семьи горца. А может быть, другое? Непрекращающаяся кровная месть. Хотя кто станет бежать от кровной мести, имея восьмерых сыновей? Неблаговидный поступок? Неужто они покинули аул по жестокому решению своих земляков? По виду не скажешь.

— Можно вам задать вопрос? — спросил Дзамболат, прерывая размышления горцев.

— Конечно, сын Гагаевых, спрашивай, — сказал охотно Асланбек.

— Тот овраг, возле которого мы остановились, принадлежит кому-нибудь?

Асланбек отрицательно покачал головой:

— Только Богу.

Дзамболат постарался скрыть радость, так же неторопливо и с достоинством спросил:

— Если кто-нибудь захочет поселиться там, что скажут аульчане?

Горцы переглянулись. Теперь любое неосторожное слово могло стать решающим. Никто не брал на себя такую смелость. Кто знает, как все обернется?! Ишь сколько их! И все востроглазые. Добро принесут аулу или зло? Впустишь их, а потом вдруг пожалеешь... Нет, ответ должен держать старейший житель аула, Асланбек. Но он тоже молчал. Молчал, ибо понимал, как важно все обдумать и взвесить. По каким причинам Гагаевы покинули свою родину? Если — не дай бог! — выяснится, что жители Цамада изгнали их из своего аула, а в Хохкау приютят, тогда позор в первую очередь падет на голову старейшего. Необходимо найти такой ответ, чтобы не было ни да, ни нет. По глазам видно, что Дзамболат силен, мудр. Эти качества хороши, когда человек — твой друг. А если окажется врагом? Нет, надо отложить решение, поразмыслить, присмотреться к этим пришельцам. Через месяц свадьба, гостям не уйти от приглашения, — там и раскусим Гагаева...

Асланбек искоса глянул на Дзамболата, вздохнул, поднял голову и сказал медленно:

— Этот овраг часто заливает... — и пояснил: — Он близок к реке...

— Мы сделаем насыпь, — поспешно ответил Дзамболат, — камни есть, песок найдем...

— Река сейчас тихая, — возразил Асланбек. — А вот наступит жара, начнут таять льды, и она превратится в дьявола!

— Цейдон тоже бурная река, — спокойно, не повышая голоса, сказал Дзамболат. — Овраг мы засыплем. Навезем земли и посадим на этом месте картофель. Хадзар поставим на площадке.

— Сюда часто наведываются абреки, — предупредил Асланбек, — а дом твой будет стоять на окраине аула. Мы не успеем тебе помочь.

— Бог меня обошел богатством, — впервые улыбка пробежала по лицу пришельца. — Но дал мне восьмерых сыновей. Старшему двадцать три года, младшему — тринадцать. И все они умеют держать в руках оружие.

Горцы, как по команде, повернули лица к его сыновьям. Те выпрямились, подтянулись, чтобы выглядеть молодцевато. Но они могли этого и не делать, ибо все как на подбор были высокими и сильными.

Мурату становилось не по себе, когда его рассматривали в упор, и он тоскливо перевел взгляд на гору и увидел, как по покатому склону легко скользила вниз тонкая девичья фигурка. «Та, что пела», — догадался он и невольно залюбовался отчаянной горянкой, поражаясь ее уверенности и удивительной грациозности движений. «Точно серна», — восхитился Мурат. Вышитые серебром застежки на ее платье игриво поблескивали под лучами веселого солнца. Отсюда она казалась нежным, хрупким, крылатым и призрачным сказочным существом. Захотелось оказаться там, рядом с нею, и тоже скользить вниз навстречу голубой дымке, поднимающейся от бурной реки. Но здесь, на нихасе, решалась судьба всей их семьи...

Дзамболат выдержал взгляд черных, по-старчески пронзительных глаз Асланбека.

— Я вижу, ты смел и трудолюбив, сын Гагаевых, — сказал Асланбек. — Мне нравится твоя прямота, — он умолк на несколько секунд. — Мы не можем вот так сразу решить твою судьбу. Нас здесь мало. Надо собрать всех уважаемых людей аула. И старшина — представитель власти — тоже нужен. Сегодня у нас нет возможности это сделать, потому что люди заняты подготовкой к большому событию. Сенокос предстоит. Продлится он неделю-вторую. Ты присмотришься к нам, мы — к тебе. Кто знает, может так случиться, что мы тебе не понравимся. Ты волен будешь изменить свое намерение... Да и отдохнуть сейчас вам после долгого пути не мешает... А после сенокоса мы соберемся здесь, на нихасе, и посоветуемся... Согласен?

— Я у вас в гостях и я проситель, — развел руками Дзамболат, — как вы скажете, так и будет...

— Вот и хорошо, — остался доволен удачным исходом дела Асланбек. — А сейчас, дорогой Гагаев, разреши считать тебя почетным гостем аула.

— Мой дом к твоим услугам, — торопливо сказал Хамат.

— Твое гостеприимство всему ущелью известно, уважаемый Хамат, — вмешался Асланбек, — но у вас и так тесно. А у меня полдома пустует. Разреши мне принять почетных гостей.

Горцы понимающе переглянулись. Дождался-таки Асланбек случая еще раз показать всем, что живут Тотикоевы лучше других. Хамату сейчас не позавидуешь. Плоховато он чувствует себя от того, что выскочил вперед.

— Благодарю вас обоих, — признательно прижал руку к груди Дзамболат. — Я не осмелюсь беспокоить вас. Мы расположимся в этом овраге.

— Не серди меня, Дзамболат, — шутливо стукнул палкой о землю Асланбек. — Ты хочешь, чтобы я на старости лет опозорил свою голову? — и повернулся к Хамату: — Прошу тебя посетить сегодня мой дом. И вас всех жду, — окинул он взором горцев. — Встретим как положено наших новых знакомых, Гагаевых!

Старейшина аула взял сучковатую, с набалдашником и нарезными замысловатыми узорами палку, без которой никогда не выходил со двора. По утрам, греясь на солнышке, Асланбек водил по ней ножиком, придумывая новый узор. И надо было видеть, как он величественно шествовал по аулу, опираясь на нее, а впереди ползли две тени: старца и его палки, длиной в человеческий рост...

Дзамболат присматривался к домам, стараясь определить, как живут аульчане. Новшества, которые давно появились на равнине, сюда еще не добрались... Строили свои хадзары так, как возводили их деды и прадеды: два-три яруса, плоские крыши, на которых можно и сидеть, и валять бурку. Ни одного кирпичного дома на весь аул. Зимой Хохкау, ясно, отрезан от внешнего мира. По дороге, которой они вчера добрались к аулу, горец в снег и туман не рискнет ехать, если он не хочет покончить счеты с жизнью...

***

... Богато жил Асланбек. Дом его был виден с любой точки аула. С каждым поколением Тотикоевых он расширялся, пока не превратился в трехъярусный каменный домище, окруженный с трех сторон высоким забором из плитняка. В ауле еще две сакли принадлежали Тотикоевым. В них жили внуки Асланбека Махарбек и Васо. Здесь же находилась сторожевая башня, которую много веков назад горцам что-то помешало завершить до нового года. Древний закон предков гласил: строительство башни должно быть закончено в течение года. И Асланбек запретил достраивать башню. Так и стоит она без верхушки — немое свидетельство верности адату.

В горных аулах по крышам можно определить, богаты хозяева или бедны. Большинство домов в селении имели плоскую, тщательно утрамбованную земляную крышу. Черепица считалась роскошью, о железе и говорить было нечего. Когда Дзабо в прошлом году покрыл крышу черепицей, об этом долго судачили в ауле, пока Асланбек вдруг не заменил черепицу жестью. Тут начались горячие споры. Собственно, чем плоха черепица, зачем надо менять ее? Но Асланбек знал, что делал: он вновь подчеркнул свое превосходство над односельчанами, показал им, что он может позволить себе и такое.

Несмотря на обилие гостей, в доме Тотикоевых не было тесно, потому что добрая половина мужчин семьи почти круглый год находилась в горах. Овец у Асланбека за тысячу, за ними надо присматривать, на зиму заготавливать сено, да земли сколько обработать. Со стороны до позапрошлого года никого не нанимали. Все делалось руками домочадцев. Порой те, кто бегал за овцами по горам, по полгода не бывали в ауле. Лишь зимой выдавались редкие дни, когда можно было за одним столом увидеть всех мужчин — женщинам адат не разрешал садиться рядом.

Трапеза в такие дни выглядела величественно. Асланбек входил в гостиную, когда вся мужская половина семьи бывала уже за столом. Увидев на пороге старшего фамилии, все, начиная с сорокасемилетнего Батырбека и кончая пятилетним правнуком Акимом, вскакивали с мест. Асланбек не спеша, торжественно шествовал к столу, усаживался и окидывал взглядом свое многочисленное потомство. Имена малышей он часто путал.

Из чайника в рог наливали араку и подносили Асланбеку. Женщины подавали пироги и чаши с огромными кусками мяса. Старший поднимал рог и произносил тост, после чего передавал его самому младшему за столом — пятилетнему Акиму, которому следовало пригубить горькую жидкость и надкусить пирог, что он и делал: первое — со страдальческой гримасой, а второе — поспешно и охотно, и тут же возвращал рог, казавшийся в его тонких руках еще огромнее. И начиналась трапеза.

Когда Асланбек с Дзамболатом Гагаевым появились на пороге, женщины сразу побежали в кладовую. В доме Тотикоевых каждый знал, что ему полагалось делать. Раз гости, значит, нужно испечь пироги трех видов, а пока все это будет готово, необходимо накрыть маленький треножный столик-фынг: поставить оставшееся после завтрака холодное мясо, нарезанный осетинский овечий сыр, кувшин пива. И пока гость мыл руки, фынг был уже накрыт...

Гагаева посадили среди стариков, которые намного превосходили его по возрасту. Этим жестом аульчане подчеркнули свое уважение к нему. Его часто упоминали в своих тостах, ему подкладывали лучшие куски мяса, к нему обращались со словами привета, — и он понимал: присматриваются, еще не приняли в свой круг. Гость постоянно был в напряжении, не забывая о том, что от того, какое он произведет сегодня впечатление на стариков, зависит, захотят ли они видеть его своим соседом. И он следил за тем, чтобы не сказать лишнего слова, чтобы не опьянеть от выпитых при каждом произносимом тосте стаканов. За столом непросто угодить всем. Гагаев вел себя солидно, с чувством собственного достоинства, и в то же время был внимателен и вежлив со всеми.

Присматриваясь к соседям, Дзамболат старался по их обращению друг с другом определить, кто какой вес занимает в ауле. И убедился, что Асланбек пользуется безграничным доверием. Всегда будет так, как скажет старейший житель аула.

... Утомленного дорогой и пиршеством Дзамболата отвели в предназначенную ему комнату, где вместо традиционных деревянных нар стояла железная кровать. О сыновьях Дзамболат не беспокоился. Их не было за столом кувда, сыновьям нечего делать там, где сидит отец, но он знал, что все они накормлены и уложены спать. Наверняка не забыли и о его жене Хадизат...

Сон не шел. От выпитого кружилась голова. Дзамболат выглянул в окно. Уже рассветало. Во дворе находились брички, бидарка, несколько арб, среди которых он узнал и свои... «Ребят, видно, устроили в нижней комнате», — решил он. Тяжелые мысли беспокоили Дзамболата. Он понимал, что теплый прием, оказанный ему в ауле, — не что иное, как обязательный ритуал гостеприимства, который может быть лучше или хуже, но будет соблюден. Приветливость, с которой их встретили здесь, еще не является гарантией, что просьбу их удовлетворят. За столом одно, а на нихасе все может оказаться иначе.

Дзамболат мысленно поставил себя на место Асланбека, Хамата, Иналыка, Дахцыко и постарался представить себе, что бы он ответил, если бы к нему обратились с подобной просьбой и от него зависело решение вопроса. И с содроганием признался, что не всякому придется по душе приезд незнакомцев.

Надо понравиться аульчанам. Нельзя, чтобы в эти дни кто-нибудь из детей совершил оплошность. Надо еще раз предупредить сыновей, чтобы последили за собой и друг за другом. Каждое неудачное слово, каждый жест могут оттолкнуть и настроить против них. Нет, надо быть настороже, лишнего не пить, не болтать. А сейчас спать, спать...

***

... Утром за завтраком Асланбек вскользь, будто внезапно вспомнив, отдал поручение:

— Таймураз, не забудь, мельницу надо привести в порядок, — и пояснил Дзамболату: — Последний паводок повредил сваи и сдвинул их с места, вот-вот жернова рухнут...

Дзамболат уловил, что старец неспроста при гостях завел этот разговор, наверняка желает проверить, на что способны пришельцы. И он тут же отозвался:

— Таймураз, тебе помогут мои сыновья, — и кивнул Мурату и Газаку. — Займитесь делом...

***

... Это с виду кажется, что в постоянной борьбе солнца и ледников, заполонивших вершины каменных великанов, побеждает светило, ведь лед летом тает, наполняя водой речки и превращая их в бурные потоки. Но даже в самую жаркую пору окуни в них солнце, и оно содрогнется от холода: так противится пламени лед.

Дрожа от озноба, парни выскочили на берег и торопливо накинули на себя бешметы. Заглядывай солнечные лучи сюда, в теснину ущелья, — горцы быстрее бы согрелись. Мурат, Таймураз и Газак, зная, что находятся под пристальным наблюдением аульчан, снова и снова упрямо лезли в студеную воду. Шутками подбадривая друг друга, скользя босыми ногами по гладким камням, сбиваемые ярым натиском реки, джигиты работали в теснине, где река, суживаясь, неслась с особой быстротой; парни воздвигали каменные сваи, на которые ляжет помост мельницы. Огорчало их то, что жернова от многолетней работы стали ноздреватыми. Помол, конечно, будет покрупнее, но и из такой муки пироги получаются что надо...

— Так не согреться! — вскочил на ноги Газак и коршуном навалился на Таймураза. — Покажи свою сноровку, Тотикоев!

Он был ловок и быстр, умел делать подсечки и подножки, и Таймуразу стоило немалых усилий выстоять и не лечь на лопатки. Начав борьбу в шутку, они разгорячились, точно призом была лошадь с кабардинским седлом.

— Не хватит ли? — попытался угомонить их Мурат. — С нихаса все видно...

Но теперь Таймураз разошелся не на шутку и пристал к Мурату:

— Тебе не выстоять против меня. На что угодно спорим!

— Спорь, Мурат, — тяжело дыша, подзадоривал их Газак. — На коня спорь. Лошади у Тотикоевых не ахти какие, но для работы сгодятся.

— Этого не будет, — засмеялся Таймураз. — Давай сойдемся, Мурат. Вставай, не трусь...

Мурат молча смотрел на несущиеся мимо них воды реки.

— Ты ему такие слова не говори, — обрезал Тотикоева Газак. — Гагаевых никто и никогда не мог упрекнуть в трусости. А Мурат в двенадцать лет поднял топор на абреков. Не веришь?

Таймураз поправил черкеску, подсел к Мурату:

— Расскажи, как было...

— А-а, давно было, — отмахнулся Мурат.

— Но было же! И мне интересно знать, — настаивал Таймураз.

— Его не проси, — произнес Газак. — Это Хамата не удержишь, а Мурата не растормошишь. Я расскажу, как работу закончим... — Вернувшись во двор, Газак продолжил: — Раньше многие из Цамада отправлялись в Мизур обрабатывать земли алдаров — хорошее подспорье было семьям. Выезжали на заре — возвращались затемно...

Мурат вспомнил ту ночь, когда арбы со спешащими на отдых батраками вытянулись по узкой горной дороге. Измученные тяжким трудом люди полулежали на них. Лошади шли хорошо, чуя близкий отдых... Последней арбой правил Мурат. Слушая незамысловатую песню, которую выводили горцы, он дремал. И вдруг раздался выстрел. Один, второй и тут же третий... Умолкла песня, горцы настороженно приподнялись... Из зарослей вынырнули всадники с закрытыми башлыками лицами. Абреки! Наставив винтовки в грудь горцам — беззащитным, полулежащим на соломе, наваленной на арбах, они приказали распрягать лошадей. Никто не посмел протестовать. Сами и распрягали лошадей, отдавая свое единственное богатство.

Мурат застыл в нервном напряжении. О чем думал мальчишка? Сейчас он не помнит. Не о том ли, как они приобретали коня? Как с утра до ночи гнули с отцом спину на полях алдаров, косили сено, возили дрова — и все ради того, чтобы и у них появился конь. А теперь опять станут безлошадными! Опять придется таскать на себе и дровишки, и зерно, и сено... А главное — опять на них будут показывать пальцами, как на голытьбу, которая даже лошади не имеет!

Абреки не обращали внимания на мальчугана. Им надо было поскорее разделаться с мужчинами. А что мальчишка? Он не опасен. Один строгий взгляд в его сторону — и задрожит. Мурат смотрел на абреков исподлобья. Если бы они видели его глаза, то поразились бы, каким гневом, отчаянием и страхом они сверкали. Мальчик увидел, что к нему направился один из бандитов. Неужто наступила минута, когда Мурат в последний раз видит своего коня?! Мальчуган вздрогнул. Нет, этому не бывать! Откуда только взялась решимость?! Привстав на арбе, он гикнул, испуганная лошадь рванула с места, понеслась мимо шарахнувшихся в сторону абреков. Вслед раздались выстрелы. Мурат слышал цокот копыт бросившейся вдогонку погони. Настигнув арбу, абреки стали теснить коня к скале. И тут Мурат вытащил топор, спрятанный под соломой, соскочил с арбы, встал, прикрыв собой лошадь...

Бандит поднял винтовку, спокойно, со скрытой угрозой произнес: «Брось топор». Но мальчонка шире расставил ноги, обеими руками приподнял над головой топор, дрожа от возбуждения, закричал срывающимся голосом: «Коня не отдам!» Он дрожал от гнева и страха. Абрек уже готов был нажать на курок. Но тут подскакал главарь и закричал абреку: — Не стреляй! — приблизившись к отчаянному мальчику, он вгляделся в его лицо и произнес: — Посмотри на него. Этот не похож на батраков, — и обратился к мальчонке: — Тебе с ними в одной упряжке не выдержать. Подрастешь — возьмем тебя к себе. Хорошим абреком станешь! — и приказал банде: — Не трогать его!

Мальчуган видел, с каким сожалением отвел от него винтовку бандит, услышал его гнусавый голос: «Эх, какого коня оставляем!» Никто из абреков не осмелился ослушаться вожака.

На этом обычно заканчивали рассказ о том происшествии. Но Мурат-то сам знал, как закончилось оно. Глядя на удалявшихся всадников, он не верил своим глазам. Топор выпал из его рук, Мурат обхватил дрожащими руками шею коня. Плечи вздрогнули от рыданий...

— Так и сказал: «Возьмем тебя к себе»?! — уставился горящими глазами на Мурата Таймураз. — Ух ты! Самих абреков мужеством поразил! — от восхищения он зацокал языком. — Да ты, Мурат, меня не слушаешь! — воскликнул Таймураз и, проследив за взглядом Мурата, увидел Зарему, которая, прикрываясь концом платка, выпорхнула со двора Дзуговых.

Проходя мимо дома Тотикоевых, девушка посмотрела во двор, заполненный молодыми горцами. Взгляды Мурата и Заремы на мгновение встретились. Но и этого было достаточно, чтобы у Мурата что-то оборвалось в груди, защемило, и по всему телу разлилась пьянящая радость.

— Скажи, а девушки тебя любят? — спросил, усмехнувшись, Таймураз.

Вопрос смутил Мурата. Он и сам не знал, любят ли его девушки или нет, потому что и видел-то их на расстоянии, чаще всего на танцах, и ни разу еще не оставался ни с одной наедине. Но Мурат не был бы Муратом, если бы не нашелся:

— Не жалуюсь!

— Ух ты! — хлопнул его по спине Таймураз. — Ты станешь мне другом, — и задышал прямо в ухо: — Я в Ардоне заприметил домик. Сестры... Одни... Ну и девушки! — он чмокнул губами. — Я тебя с собой возьму... Оседлаем лучших коней из нашего табуна и махнем на денек-другой... Мою, старшую, звать Вика, а тебе отдам Наташу, — шепнул Таймураз.

— Как отдашь? Не сестра же твоя!

— Да если она не покорится такому джигиту, как ты, быть ей девой всю жизнь! — возмутился Таймураз...

Дзамболат видел, как Таймураз склонился к Мурату и что-то прошептал, смутив его. Отец убедился, что Мурат заслужил доверие молодого горца. Это хороший признак...

Глава 3

Была у дяди Мурата привычка, которую я терпеть не мог. Шаги у него были тихие, осторожные, точно по тылам врага брел, и появлялся он всегда неожиданно, когда его совсем не ждешь: играю ли, а позже, когда пошел в школу, корплю ли над домашними заданиями, пытаясь разобраться в хитростях арифметической задачи, ерзаю на табуретке, тяжко соплю и не замечаю, что он уже давно стоит за моей спиной...

Однажды вкрадчиво спросил:

— Устал, племянничек, водить карандашом по бумаге? Оторвись, потолкуем просто так... Зря обижаешься, замечая мой взгляд на себе. Всматриваюсь в тебя, а вижу себя. Младшие — зеркало, в котором отражается то, что посеяли старшие. Человек никогда не должен, не имеет права забывать, что он уже счастливчик, что родился, и должен жить по совести и справедливости... Жаль, что у многих память плохая...

— Девичья, — поддакнул я.

— Девичья, — повторил он, словно языком лизнул слово, нащупывая, как оно на вкус, и внезапно глаза его озорно блеснули, выдав жадное любопытство. — А ты уже присмотрел себе девушку? — и снисходительно усмехнулся. — Ладно, не красней, об этом не стану допытываться... А спросил, потому что знать желаю: когда у нынешней молодежи это чувство возникает... Меня как раз в твои годы поймало в свои сети... Внезапно, точно кто-то выстрелил в меня пулей, щедро отравленной ядом. Вчера еще я на девичьи косы и смотреть не желал, а сегодня вдруг стал ловить себя на том, что гляжу на них с затаенной, сладостной тревогой... И виной тому она, певунья...

— Зарема? — подсказал я.

— Вот видишь, и ты уже наслышан, — упрекнул он, но горечи в его голосе я не уловил. — Чего скрывать? Она, конечно... С той самой встречи, как увидел ее на склоне горы, днем и ночью ее жгучие глаза преследовали меня. Под ее взглядом я казался себе неловким. От мысли, что смешон, ноги деревенели, я не знал, куда деть свои широкие, мозолистые руки, и цепко хватался за кинжал, до боли стискивая рукоятку... У тебя уже так бывало, племянник?.. Ложась спать, я молился, чтобы увидеть ее во сне. Просыпался с мыслью, что, хорошенько постаравшись, сумею встретить ее...

Где можно было в наше время увидеть полюбившуюся тебе девушку? На чьей-нибудь свадьбе, куда собирался весь аул, в группе стеснительных, столпившихся в углу двора будущих невест, да еще, пожалуй, рано утром у реки, куда она направлялась с подругами и кувшином на плече, — больше негде, потому что домочадцы скрывали своих красавиц от чужого взгляда... Я чуть свет пробирался сквозь густые заросли кустарника, распластавшегося на склоне горы, к месту, откуда хорошо просматривался валун, примостившийся на самом берегу речки... Я стыдил себя, убеждал, что девушка еще молода — ей не было шестнадцати, — но меня влекло к этой большеглазой девчонке, которая и ходит-то по аулу не так, как другие горянки, — те семенили, словно мыши, тихо-тихо по обочине дороги, стараясь, чтобы никто не посмотрел в их сторону, не заметил. Нет, Зарема шла по аулу не пряча лица в платок, она летела так, что косы развевались по ветру. И в глаза смотрела смело, с вызовом, предостерегая: не задевай — хуже будет...

Испокон веков считалось само собой разумеющимся, что каждый родившийся мужчиной должен непременно быть настоящим косарем. А как же иначе? Без сена, на которое так скудны горы, скоту не перезимовать. А погибнет скот — придет смерть и в дом его хозяина. Вот и выходило: сено — это жизнь. И как только наступала косовица, все остальные заботы отступали, все дела откладывались.

Любил я эту пору. Любил видеть вокруг возбужденных людей, невольно, помимо желания вступивших в соперничество с соседями в силе и сноровке. Любил ощущать легкое головокружение, вызываемое жарой да пьянящим нектаром, щедро пропитавшим воздух. Многие месяцы трава вбирала в себя — по капельке, по крупинке — всю сладость горных лугов, чтобы вдруг, поваленная звонкой косой, наполнить все вокруг терпким ароматом. Она ложилась под ноги тихая и покорная, обдавая благоуханием, подзадоривая мужчин, парней и подростков, разбредшихся по зеленым лужайкам и весело перекликающихся друг с другом посвистом кос да песней, что, долетев до аула, тормошила столетних старцев. Она вызывала у них тоску по молодости и зависть к тем, кто там, в поднебесье, показывает свою силу и сноровку людям и проверяет самого себя. И те, кто остался в ауле, не сводили глаз со склонов гор, где поблескивали искорки стальных лезвий. В том году, о котором веду речь, Тотикоевы и Кайтазовы сговорились между собой и выставили более жесткие условия аренды: теперь каждый косарь оставлял себе половину скирд, а вторую отдавал хозяевам. Батырбек оказался прав, когда заявил, что присутствие нас, Гагаевых, вынужденных согласиться на любые требования, сделает более сговорчивыми и остальных горцев. Так и случилось...

Мурат висел над пропастью. Ноги его, обутые в матерчатые ноговицы-арчита, упирались в почти отвесную скалу. Грудь крест-накрест перехвачена веревкой, которая длинной упругой струной убегала ввысь, где Газак, тоже нанятый Тотикоевыми, напружинив ноги, обеими руками тянул ее на себя. Мурат размашисто водил древком косы, пытаясь достать примостившуюся в расщелине скал траву. На вспотевшем скуластом лице Мурата не было ни тени испуга: прадед его так косил, дед так косил, потом отец, а теперь и он так косит. Ему нравилось парить над пропастью: чудилось ему, что он птица, и песня рвалась у него из груди. Мурат то и дело поглядывал на раскинувшийся под ним аул, точнее, на уютный дворик, по которому прошмыгивала тоненькая фигурка Заремы. Вот она спустилась в погреб и возвратилась в дом с круг-ляшом сыра. Значит, скоро она появится на тропинке, ведущей к косарям, неся узел с едой отцу.

Коса не дотягивалась до дальней полоски травы. Горец попытался продвинуться вперед, но веревка не поддавалась, и Мурат закричал наверх:

— Эй, Газак, отпускай!..

Брат осторожно переставил руку. Натянутая от тяжести человека веревка скользнула меж пальцев. Мурат еще глубже шагнул в пропасть и взмахнул косой. Увлекшись косьбой, он прозевал момент, когда из аула вынырнула Зарема с сумкой с едой. Взобравшись на гору, она притаилась за камнем, примостившимся у самого обрыва, и, окинув взором страшную своей бездонностью пропасть, зажмурилась:

— Сумасшедший!

Из-под ее ног выскользнул камушек и прошмыгнул мимо Газака. Горец сердито оглянулся, чтобы прикрикнуть на неосторожного путника, но, заметив два испуганных девичьих глаза, проглотил гневные слова. Лицо его расплылось в добродушной улыбке.

— Мурат! — дернул он веревку.

— Чего тянешь? — прервав песню, спросил молодой косарь.

— Посмотри! — кивнул Газак в сторону камня.

Но Зарема смущенно присела за камень, и не заметивший ее Мурат пошутил:

— Я на тебя, брат, весь день смотрю, — и попросил: — Дай попить...

— Пить захотел? — усмехнулся Газак и, подхватив с земли кувшин, стал лить из его горлышка на голову брата.

— Промой глаза, Мурат.

Холодком горного родника обожгло разгоряченное лицо косаря. Ловя ртом сверкающие на солнце капли, он весело пригрозил:

— Подожди, Газак, и я там буду...

Поглядывая на баловников из своего укрытия, Зарема прыснула от смеха. Газак оглянулся на нее, ослабился. Веревка выскользнула из его рук. Мурата оторвало от струи воды, бросило в пропасть. Девушка испуганно вскочила на ноги, вскрикнула. Газак повис на веревке, но она неудержимо рванулась из рук. Мурат, ударяясь о выступы скалы, цепляясь за редкий кустарник, раздирая кожу на ладонях, стремительно падал вниз. И погиб бы парень, если бы веревка для страховки не была трижды обведена вокруг валуна. Сильный рывок вздернул горца, больно ударил плечом о скалу. Мимо пролетел, мерно покачиваясь из стороны в сторону, оброненный Газаком кувшин и нырнул в далекую бешеную реку... Мурат свирепо глянул наверх, но тут же посветлел: он увидел девушку, испуганно прижавшую ко рту ладони...

— Зарема, — прошептали его губы.

На отчаянный вскрик дочери оглянулся Дахцыко. Окинув пристальным взглядом Мурата и Зарему, он рассердился.

— Тебя дома ждут, дочь! — его крик прервал безмолвную переглядку Мурата и Заремы.

Она засмущалась, сорвалась с места и побежала вниз по тропинке, вьющейся по склону горы.

Привычно двигались руки Мурата, но коса его ходила вхолостую. А он не замечал, потому что не мог оторвать взгляда от Заремы, которая с отощавшей сумкой спускалась в аул.

Дахцыко поймал взгляд дочери, направленный на Мурата, и нахмурился. Приблизившись к обрыву, он свесился вниз, по-хозяйски требовательно закричал:

— Эй, Мурат, не уснул ли ты?

Нехотя оторвал свой взгляд от девушки горец, голос его глухо донесся снизу:

— Не сплю, уважаемый Дахцыко, не сплю, — он дернул за веревку. — Отпускай.

Дахцыко поджидал возвращавшихся в аул Гагаевых возле выступа скалы, властно подозвал к себе Мурата. Горец послушно направился к нему. Дзугов показал в долину и пытливо посмотрел в глаза парню:

— Вон видишь на холме дерево?

— Вижу, — недоуменно ответил Мурат.

— Оно будет расти на этих скалах? — кивнул Дахцыко на вершину горы.

— Не приживется, — засомневался Мурат, и в сердце его вползла тревога. Довольный его ответом, Дахцыко торжествующе улыбнулся:

— Так и девушка, живущая в достатке. Она никогда не привыкнет к нужде, — и бросил на горца многозначительный взгляд.

Можно сделать вид, что он не понял, к чему Дахцыко ведет такой разговор, и Дзугов наверняка усмехнется и скажет: просто так, к слову пришлось, и будет прав, ведь ничего конкретного по поводу его и Заремы он не выразил. Но стоит ли играть в прятки? Показав свои ладони, Мурат с трудом выдавил из себя:

— Есть руки. Они умеют работать.

Дахцыко усмехнулся. Ему явно понравилось, что сын Дзамболата не стал кривить душой, сделав вид, что не понял намека. Но он не пара для его дочери и должен знать это.

— У петуха есть крылья, но он никогда не взлетит в небо, — непреклонно заявил Дахцыко и для пущей убедительности кивнул головой. — Вот так! — и медленно побрел по тропинке.

Ноги Мурата точно прилипли к земле. Несколько часов назад Зарема по этой же тропинке спустилась в аул, и, как теперь выяснилось, отдалилась она от Мурата навсегда.

Газак приблизился к брату. Дахцыко вел разговор во весь голос, не стесняясь и не щадя самолюбия молодого Гагаева. Он так и заявил: руки не крылья. Но Газак не смел успокаивать брата. Надо же, как повернулось: еще и не посватавшись, получить отказ. Дахцыко не Тотикоев, а значит, не самый богатый в ауле, но он не жалуется на жизнь, не нуждается. Кто для него Мурат?! Конечно, джигит он что надо, и душа у него щедрая... Но это то богатство, на которое семью не прокормишь... Плохи дела у Мурата. Дахцыко наверняка давно уже присмотрел себе зятя из сильной и богатой фамилии...

— Где найдешь калым? — огорченно произнес Газак. — Без хорошего выкупа Дахцыко не выпустит птичку из дома...

— К Батырбеку в кузницу наймусь! Овец пасти буду! Всем сена накошу! Корзины плести стану!..

Жаль Газаку брата, но как не возразить ему:

— И до седой бороды на калым не заработаешь!

Мурат выпрямился и с тихой отчаянностью спросил:

— Что мне делать, Газак? — и терпеливо, с надеждой ждал, что тот ответит.

— У нас есть бурка, конь, — таинственно произнес Газак. — И я твой брат...

Мурат вдруг вздохнул. Эта мысль навещала его, зачем скрывать?! Мурат отрицательно покачал головой и убежденно произнес:

— Никогда ничего не крал — свое счастье как?

***

... Сенокос давно закончился, день проходил за днем, а Асланбек делал вид, будто забыл, с чем прибыл в их аул Дзамболат. Старец каждый день уделял своему гостю внимание, столы постоянно накрывались богато, но Гагаев маялся неизвестностью. Терпению подходил конец, и Дзамболат решил пойти на хитрость. Поднявшись еще засветло, он заявил Батырбеку, что они отправляются дальше, мол, пора и честь знать, гости только в первый день не в тягость хозяевам... Естественно, Батырбек сообщил об этом Асланбеку. Этого было достаточно, чтобы старец вспомнил о просьбе Гагаева. Он стал допытываться, почему Дзамболат изменил свое намерение. Не по душе пришлись хохкауцы? Тогда уважаемый гость ошибается. Аул живет тихой, серьезной жизнью. Односельчане Асланбека — солидные люди, которые внимательны в беде и заботливы в горе. В общем, он пообещал на следующий день собрать стариков на нихасе.

Дзамболат постарался опоздать на нихас на целых полчаса. И это понравилось старикам, которые отдали должное его такту — дать возможность без Гагаевых обменяться мнениями. Гагаев был готов к тому, что нихас будет стараться вырвать у него побольше обещаний и выдвинуть серьезные условия, которые в дальнейшем придется неукоснительно выполнять. Одно его неосторожное слово может вылиться в тяжкую повинность, от которой будут страдать не только его дети, но и будущие потомки. Каждая фраза Дзамболата будет передана стариками слово в слово сыновьям, те передадут их своим детям, так что от тяжкого бремени не избавиться в века. И когда Асланбек попросил Дзамболата самого высказать просьбу, Гагаев был немногословен. Попросив разрешения поселиться на окраине аула, он сказал, что дом собирается построить на каменной площадке за оврагом, хотя, отметил он, эту площадку, судя по всему, часто заливает, поэтому он решил воздвигнуть дамбу из камней на повороте реки. Дамба — уже что-то значило. Взгляды стариков посветлели. Но тут голос подал Дзабо:

— А где ты возьмешь землю?

Старики насторожились. Это был самый главный вопрос: в горах без земли не прожить, а ее-то не хватает на всех, поэтому следовало выяснить, что предпримет пришелец.

— Если община разрешит, то я поделюсь своими мыслями, — с подчеркнутым почтением начал Дзамболат и, уловив нетерпение горцев, заявил: — Я думаю засыпать овраг и привезти землю, пригодную для выращивания картофеля и кукурузы.

У стариков заиграла на губах скептическая улыбка. Стали обсуждать, сколько понадобится бричек земли, какое время займет это нереальное дело...

— Откуда ты намерен возить землю? — уточнил Иналык.

— Или ты думаешь разжиться ею у нас? — пожал плечами Хамат.

— Земли у вас мало, — согласился Дзамболат. — Буду возить с поймы реки, а не хватит — из русской долины. Там ее вдоволь.

Старики кисло заулыбались, закачали седыми бородами. Прикинули, сколько земли за месяц можно доставить из долины в горы... Сомнительно.

— Для твоего замысла понадобится лет десять, — подвел итог обсуждения Асланбек. — Хватит ли сил?

— У меня восемь сыновей, — возразил Дзамболат. Это был его самый весомый козырь, против которого старикам трудно было что-то возразить.

— Итак, земля у нас уже есть, — ехидно улыбнулся Иналык. — А что ты будешь делать до того, как получишь первый урожай с оврага?

Иналык нащупал самое уязвимое место Гагаевых. Дзамболат и на него подготовил ответ, неубедительный, но что другое придумаешь, и он, казня самого себя за то, что нет лучшей перспективы для семьи, с трудом вымолвил:

— У меня есть овцы. За них я могу получить маленький клочок земли, который даст мне кукурузу на чурек.

Иналык не сдержал усмешки: сам бедняк, он встретил беднее себя. На нихасе воцарилась гнетущая тишина. Всем было ясно, как смешно то, на что рассчитывал Дзамболат, да кому охота первым бросить камень на могилу несбывшихся надежд пришельца? Тот, кто первый подает свой голос, всегда запоминается. Другие остаются в тени, но первый, вытащивший кинжал, первый, бросившийся на тебя, отказавший тебе в помощи, всегда на виду. И когда он первым идет к тебе на подмогу, и когда встает у тебя на пути. Сегодня вредно быть первым и в добре, и отказывая, потому что неизвестно, каким на поверку окажется Дзамболат... И кто знает, не проиграет ли тогда первый подавший за него голос? Не стоит лезть на рожон. Пусть скажет Асланбек — он за все в ответе.

— Земля у нас дорога, — заявил старец. — Одна овца даст тебе лишь столько земли, сколько накроет тень ее в самый полдень.

Наступил тот момент, когда надо было сказать, что получит общество взамен на разрешение поселиться. Дзамболат тихо проговорил:

— Мы постараемся быть полезными аулу, — фраза содержала только желание, а не конкретное дело. Дзамболат не желал сам затевать разговор об обязательствах. Если принудят, придется обещать, но он сам не станет лезть под нож.

— Аул со стороны оврага нуждается в защите от абреков, — напомнил Иналык старикам.

Это прозвучало вопросом к пришельцу, и ему пришлось откликнуться:

— У меня восемь сыновей, — опять воспользовался своим козырем Дзамболат, — и все они умеют обращаться с оружием.

И снова надо молчать. Нельзя спешить — торг не любит быстрых соглашений: надо показать, что ты идешь на то или иное решение взамен уступок со стороны нихаса.

— Значит, ты обязуешься охранять аул с этой стороны? — напрямик спросил Дзабо.

Дзамболат попытался смягчить условие:

— В случае нападения абреков мы дадим сигнал аулу.

«Хитрец», — мелькнуло у каждого из сидящих на нихасе. А разве они простаки? Сейчас следует дать ему понять, что шутить с ними не стоит. И Асланбек твердо заявил:

— Сигнал? Этого мало. Вы должны дать им бой, отразить их нападение и пулей, и кинжалом...

Дело уже серьезное. От того, что ответит нихасу Дзамболат, зависит решение его вопроса. И Дзамболат коротко ответил:

— Хорошо, — это слово означало, что в случае нападения абреков сейчас или через сто лет Гагаевым придется ценой жизни отстаивать аул. И означало, что Гагаевы будут отвечать за любое горе, что принесет с собой нападение абреков.

— Там у нас плохая дорога, — намекнул Хамат. — У большого камня часто заливает. Проехать невозможно.

Вместо Дзамболата ответил Асланбек:

— Будут строить дамбу, продолжат ее на десять метров — вот и не будет заливать дорогу у большого камня, — и это тоже стало условием.

— Все участки под сено уже распределены до самого леса, — напомнил Дзабо.

— Мы учтем, — кивнул головой Дзамболат.

Старцы помолчали, прикидывая, не слишком ли дешево обойдется их согласие на поселение пришельцев.

— Если будут призывать на казачью службу, то двое твоих сыновей будут тянуть жребий, — с прямолинейной откровенностью заявил Батырбек.

— Почему двое? — осмелился возразить Дзамболат. — От каждой семьи тянут по одному джигиту.

— А наше условие — твоих двое! — поспешно оглянулся на стариков за помощью Батырбек.

— И я за это, — сказал Хамат. — У него много сыновей.

— Но это несправедливо, — упорствовал Гагаев. — Закон для всех один.

— Если мой сын вытянет жребий, я останусь с одним, — вымолвил Иналык.— А если твой, то у тебя их еще останется семеро. Разве это справедливо?!

Старики бурно заспорили. Конец их выкрикам положил Асланбек, который предложил свое условие:

— Тянут жребий два сына, но если оба вытащат, то идет один...

Такое предложение устраивало нихас. Пришлось согласиться и Гагаеву. Наконец все было оговорено, и Асланбек поднялся со своего места. Сразу другие тоже оказались на ногах.

— Чтобы узнать человека, надо с ним в поход на турок сходить, посмотреть на него в бою, в трудностях походной жизни, а не только за столом на свадьбе...

— Верно! — стукнул палкой по земле Хамат. — В бою мужчине не скрыть, какой он на самом деле.

— Но и в тихой, мирной жизни хороший человек виден сразу, — покосился на Хамата Асланбек. — Ты, Дзамболат, пришелся нам по душе. С сегодняшнего дня мы тебя считаем своим. Аул будет тебя защищать как своего, но и ты должен подчиняться всем нашим решениям и законам. В чьей арбе едешь, говорят наши мудрецы, того песню и пой.

— Видит Бог, вы об этом не пожалеете, — растроганно сказал Дзамболат, и в этот момент он готов был поклясться, что никогда и никому он не позволит обидеть ни одного аульчанина, в голосе его засквозила взволнованность.

И старики застыдились ее, неловко отвели от пришельца взгляды, боясь, что он сорвется, скажет не то и не так, а потом долгие годы будет казнить себя за это.

— Никто из вас не задал вопроса, почему я покинул Цамад, — значит, верите мне. Спасибо. Но я не хочу, чтобы между нами что-то было неясно, скажу вам причину. Как-то в мой дом постучал грузин, переваливший зимой через перевал, попросил крова. Разве мог я, осетин, не принять его? Месяц жил у меня. Я не расспрашивал, кто он. И он не говорил. А потом в аул пришел отряд всадников, хотели арестовать грузина, но он был моим гостем, и я не отдавал его.

— Тоже по-осетински! — цокнул языком Хамат.

— Они подожгли мою саклю, угнали почти всех овец, а когда мы выскочили из горящего дома, грузина арестовали, и мне старшина сказал: «Уходи, тот, кто защищает врага царя, на аул беду накличет... »

— Здесь никто тебя в этой истории не упрекнет, — твердо заявил Асланбек, многозначительно поглядев на горцев.

***

Усевшись на толстый ствол дерева, отполированный от частого сидения стариков, и посмотрев на площадку у оврага, Асланбек увидел огромную кучу камней, которая продолжала расти на глазах. Сыновья Дзамболата, сбросив рубашки, поблескивая сильными молодыми телами, носили их с береговой пролысины, заваленной валунами. В узком месте оврага были переброшены два ствола дерева, и Гагаевы один за другим перебегали по ним сперва на площадку с камнем на плече, а потом назад — уже с пустыми руками. И так у них ладно и сноровисто получалось, что бежавший последним Газак успевал проскочить по бревну прежде, чем возглавлявший шеренгу Умар возвращался к нему уже без камня. Они не теряли ни одной секунды. Самый младший из братьев — Шамиль — возился у костра, возле которого маячила сухонькая фигурка матери богатырей Хадизат. Дзамболат бродил по площадке и с помощью жерди делал разметку будущего двора и хадзара.

Старики, собравшиеся на нихасе, все подмечали: и кто из ребят наиболее расторопен, и кто какую хитрость применяет, чтобы получить минуту-другую передышки.

— Тот, что в арчитах, опять побежал за скалу, — проворчал Хамат. — Лентяй! Его спина плачет по палке.

Асланбек оглядел стариков. Все они выросли на его глазах. Он помнит их свадьбы, помнит, как впервые брали в руки косы, как отправлялись на службу, как возвращались, как стали появляться на нихасе. Давно они уже не ходят на косьбу и пахоту — теперь эту работу выполняют их дети и внуки. Асланбеку кажется, что они взрослели и старились с такой поспешностью, с какой не меняли одежду. А Иналыка так и представить невозможно в другой черкеске. Асланбека тянуло туда, на площадку. И будь там свои аульчане, он непременно спустился бы. Полузабытое желание приложить руки к какому-то большому делу захватило его.

— В ближайшее воскресенье объявим зиу, — предложил Асланбек. — Аул должен помочь Гагаевым построить хадзар.

Грустным и задумчивым покидал нихас старший из Тотикоевых. На следующий день он не появился здесь. Зато все старики видели, как днем из дома Асланбека выехали Батырбек и Мамсыр. Они отправились в долину верхней дорогой. Оба были в новеньких черкесках, которые надевали только на свадьбы и поминки. За спинами — винтовки в чехлах.

— В город поехали, — высказал догадку Иналык.

Насколько он был прав, в ближайшие дни не удалось выяснить, ибо Асланбек упорно обходил нихас. В день зиу он, как и все аульчане, прибыл на площадку возле оврага. Ему не разрешили ни к чему прикоснуться, разве не хватает молодежи?! Асланбек был молчалив, отчего все решили, что он не в духе. Но он держался молодцом и даже тогда, когда Дахцыко в ответ на его приветствие не оторвался от работы. Задетый этим, Асланбек ничем не выдал своего раздражения. Зиу прошел успешно. И кувд, который в конце дня закатили Гагаевы, зарезав трех овец, занятых у Тотикоевых до поры, пока пригонят из Цамада своих, тоже удался. Нельзя сказать, что дом был выстроен за один день, это было просто невозможно при его размерах, но стены одного из помещений возвели, а это что-нибудь да значит.

Батырбек и Мамсыр возвратились на пятые сутки. Прибыли они еще засветло, когда старики находились на нихасе. В этот день Асланбек тоже был здесь. Увидев всадников, освещенных на фоне гор красным предзакатным солнцем, он очень разволновался. Старец едва высидел, пока внуки — они опять выбрали верхнюю дорогу, чтобы не отвечать на расспросы, — въехали во двор. Помешкав минуту-другую, обстреливаемый любопытными взглядами стариков, которым тоже не терпелось узнать, для чего он направлял их в город, Асланбек, позабыв о степенности, поспешно заковылял по тропинке.

Через полчаса он опять появился из дома, и старики долго еще видели его сутулую фигуру, бесцельно бродившую по двору.

— Что-то задумал Асланбек, — промолвил Иналык.

— А что он задумал? — поспешно спросил Дзабо...

Шли дни, но ничего не происходило. Правда, было замечено, что Асланбек нет-нет да прикладывал ладонь к глазам и всматривался в отроги гор, где едва виднелась змейка узкой дороги. Вскоре выяснилось, кого он ждал. Как-то утром Дзабо и Хамат, пришедшие первыми на нихас, привычно окинули взглядом аул, который отсюда был как на ладони, и увидели во дворе Асланбека незнакомца в рубашке с открытым воротом, шароварах и огромных сапогах.

— У Асланбека гость! — воскликнул Хамат.

— Русский! — изумился Дзабо.

Незнакомец измерял длинной палкой площадь двора и что-то записывал в бумажку. У калитки, ведущей в сад, на низенькой табуретке сидел Асланбек и почтительно смотрел на действия незнакомца. На следующий день во дворе выросли штабеля кирпича: его на семи бричках привезли из города. Разом! А еще через день вставшим с зарей старикам предстала изумительная картина: все внуки и правнуки Асланбека, не исключая и Батырбека, копошились во дворе: возили землю, разводили раствор, таскали огромные камни. Русский, раздетый до пояса, прикладывал планку к земле и мелом чертил линии. Асланбек сидел посреди двора и зорко поглядывал по сторонам. Потом мужчины стали копать траншею во всю длину двора.

— Фундамент делают, — провозгласил друзьям Иналык. — Будут строить по-русски.

У стариков появилась новая забава: они стали заключать пари на то, кто быстрее построит хадзар — Асланбек или Дзамболат.

Так и крутили головами с оврага на середину аула и обратно. Прикидывали, кто как работает, у кого выше сноровка, кто за день сумел сделать больше. Трудно было вырабатывать условия пари, так как у Дзамболата стены уже на целый метр возвышались над землей, а Тотикоевы только делали фундамент. Старики дружно сожалели, что Гагаевы и Тотикоевы не разом начали строительство. С нетерпением дожидались, когда начнет ставить стены русский.

— Вот увидите, — убеждал Хамат, — русский опередит Дзамболата. Я, когда ездил на турок, видел, как быстро русские строят укрепления. Ставлю два против одного, что русский победит...

С ним заспорил Дзабо, чему никто не удивился. Он осмелился заключить пари и скоро пожалел: русский так быстро делал кладку, что, казалось, не пройдет и месяца, а хадзар будет уже заселен. На нихасе разговор ежедневно начинался с того, что Иналык, глядя в сторону двора, отмечал:

— Уже на уровне окна.

И кто-нибудь непременно добавлял:

— К концу дня будет на уровне роста человека.

Потом пошли бесконечные разговоры, зачем и для чего Асланбек затеял строительство, ведь у него и так просторно.

— На старости лет захотелось пожить в кирпичном доме, — заявил Иналык. — Ему это ничего не стоит.

— Богат, — сказал завистливо Дзабо. — Он мог бы и не только себе построить дом... Были бы у меня такие отары овец да столько земли, и я купил бы кирпич да выстроил дома, какие видел, когда был у турок...

Не считая той трагедии, когда из хадзара Кайтазовых вынесли сразу пять гробиков с малышами, умершими от скарлатины, судьба миловала эту фамилию. Она была второй по величине в ауле — после Тотикоевых, конечно. И земли у нее было побольше, чем у других, — опять же, не считая владений Тотикоевых, — и овец, и лошадей, и коров. Не скажешь, что всего у них было вдоволь, порой отказывались и от мясной еды, с мукой бывали перебои, но гостей они всегда встречали богатыми столами. Побогаче соседей были Кайтазовы, но мечтали о лучшей доле, верили, что наступит день, когда и о них скажут громко: зажиточно живут Кайтазовы! Основания были для такой надежды. Дзабо сам еще крепок в свои шестьдесят с лишним лет. Чабахан дала ему четверых сыновей — Давида, Татаркана, Ирбека и Дохса, двух дочерей — Таиру и Венеру, которой только-только исполнилось пять лет. Все были трудолюбивые, безотказные в делах. А там подрастут и внучата — двое старших сыновей уже имели наследников. Не считая девчонок, мальчишек младшего поколения в доме подрастало еще пятеро. Так что Дзабо мог смело смотреть в будущее. И не беда, что все его мужское потомство пошло в него — такие же малорослые. В удали и хозяйском глазе Дзабо никто не мог усомниться. И с турецкой войны он возвратился, прямо глядя в лицо землякам, — он там не опозорил ни аул, ни свою фамилию.

— Голову имеет Асланбек на своих плечах, — заявил Хамат. — В этом его сила. Рассказывают, что и он ходил в рваной черкеске да в ичигах... Все добро трудом заработал.

— Везло ему, — возразил Иналык. — Жена ему сыновей дала, а потом и сноха молодцов нарожала, — и убежденно добавил: — Кто не разбогател бы?

— Не говори, — заспорил с ним Хамат. — Есть и такие, у кого по десять-двенадцать сыновей, а бедняками-голодранцами ходят.

Спорили незло, так, чтобы было что сказать и что возразить. Внимание было поглощено стройкой. Глядя на поблескивающую спину русского под лучами горного солнца, Дзабо возмутился:

— Как это Асланбек разрешает ему расхаживать по двору в таком виде?! Женщины из окна могут увидеть!

В конце концов привыкли, что каменщик работал без рубашки. Да и спина его из бесстыже-белой превратилась в коричневую и уже не так резала глаз горцев...

Росли хадзары. И у Дзамболата, и у Асланбека. Сперва медленно, а потом набирая скорость. Особенно быстро стало продвигаться дело после того, как русский научил Дабе и Мамсыра своему искусству класть кирпичи, и они стали втроем возводить стены. Тесто на дрожжах так не растет, как этот дом. И опять возник спор у стариков, на сей раз о том, у Дабе или Мамсыра стена будет воздвигнута раньше. Русский был, естественно, вне конкурса: его руки так и мелькали. Салам не успевал ему подавать кирпичи.

Гагаевы накрывали крышу. И это серьезное дело Дзамболат взял на себя. Он сам прибивал обтесанные стволы деревьев, что сыновья притащили из леса.

Асланбек совершенно перестал появляться на нихасе. Его белая шапка и черная черкеска от зари до темноты маячили во дворе. Но он не вмешивался в строительство, лишь молча наблюдал, как растет хадзар. Его взгляд часто останавливался на овраге...

— Завтра будут накрывать крышу и Тотикоевы, — убежденно заявил Дзабо.

Никто не возразил: стены уже были довольно высоки. Но наступило утро, а каменщики продолжали воздвигать стены. Горцам стало ясно: Асланбек задумал построить двухэтажный дом. Такой, какие строят в городе Владикавказе... Хамат ахнул, а Дзабо возликовал: получалось, что пари выиграно им...

Глава 4

Много лет спустя, уже после войны, за несколько дней до своей странной, страшной, покрытой тайной гибели, дядя Мурат вдруг сам заговорил со мной о причинах своеобразного взгляда на дружбу между парнями. Начал он свою исповедь издалека, заявив:

— У каждого человека есть то, что должно умереть вместе с ним. Исчезнуть, чтобы не нести боль другим... Потому-то я и прошу тебя, племянник, держать в тайне то, что раскрываю тебе. До тех пор, пока жива Зарема, притаившаяся в моей душе правда принесет ей боль... Меня не станет, уйдет в иной мир Зарема — тогда можешь поведать и моим родным, и Дзуговым, и Тотикоевым... Печатай и в газете, и по радио передавай... Можешь и книгу издать... Только ПОСЛЕ... Уже БЕЗ меня и Заремы... Нет, племянник, я ни с кем другим не делился своей бедой: впервые рассказываю тебе, хотя и неуверен, что поступаю правильно...

И после такого предисловия дядя Мурат рассказал мне эту страшную историю, исковеркавшую жизни и самого Мурата, и любимой им Заремы, да и другу его не принесшей радости...

***

Дзамболат проснулся от топота копыт лошадей. Натягивая черкеску, выглянул в окно. Сыновья его были уже на ногах. Молодцы. Стоя тесной группой, они поглядывали на внуков Асланбека, которые, нарядившись в богато расшитые черкески и папахи, повязав шашки и кинжалы, закинув за плечи винтовки, выводили коней, собирались отправиться в путь за невестой. Таймураз — молодой, красивый, задиристый, в белой черкеске — обратился к Мурату:

— Поедем с нами! Ирбеку Кайтазову невесту приведем.

Сын в ответ только улыбнулся...

— Я серьезно, Мурат, поехали в Нижний аул...

Раз приглашают на такое серьезное дело, значит, сын завоевал доверие. Это хорошо. Только соглашаться не стоит, ведь едва знаешь людей, а в чужом ауле разное может произойти. Дзамболат напряженно ждал, что скажет сын, и недовольно поморщился, когда услышал приглушенный голос Мурата:

— Спасибо, Таймураз, я готов ехать. Только лошади наши устали после вчерашней доставки земли из долины...

— Э-э! — небрежно махнул рукой Таймураз. — В табуне Тотикоевых найдется конь для джигита!.. Тебе какой больше по душе?..

... Когда Дзамболат спустился в гостиную, там уже находился Асланбек, весь в блеске: начищенные газыри, кинжал, блики поигрывали на поясе, отделанном серебром.

— Отдохнул ли ты? — озабоченно посмотрел он в лицо Дзамболата. — Гонцы прибыли от Кайтазовых, приглашают на свадьбу. Долг наш — уважить эту почтенную семью. Богатства у них особого нет, но будет... Умеют ловить птицу счастья. Крепкие люди. Кровно обидятся, если мы не посетим их...

Возле высокого дерева, где дорога делала зигзаг, к ним присоединился Хамат. Дзамболат отметил про себя, что горец наверняка присматривался к дороге, ожидая, когда появится Асланбек, чтобы не приходить на свадьбу раньше его. Потом их догнал Иналык. Он был в той же черкеске, что и вчера, значит, она у него одна на все случаи жизни. Крепкий, немного угловатый Иналык твердо, не торопясь, переставлял огромные ноги в грубых ичигах по земле, на которой прошла вся его жизнь. И его нисколько не смущало, что одет он был далеко не так богато, как Асланбек.

У сакли Кайтазовых выстроилось множество арб и бричек. Возле лошадей хлопотали подростки. В доме все двери и окна были открыты настежь. Во дворе танцевала молодежь. Асланбеку обрадовались, прервали танцы, и аульчане, и приезжие гости почтительно приветствовали его, окружив, повели в сад, где были расставлены столы от забора до забора. Ждали только старшего, чтобы начать пир. Асланбек попытался отклониться от чести быть тамадой на свадьбе. Но стол всегда возглавляет старший по возрасту, и занять свое место ему пришлось. Теперь начались споры, кому сесть рядом со старшим. Каждый уступал место другому. Усадили всех, строго руководствуясь возрастом. Исключение сделали для Дзамболата, которому предложили место среди седобородых, ибо он был гость.

— Стол без хозяина дома — не стол, — объявил Асланбек и заставил Дзабо сесть по левую руку от себя. — Ты свое дело для свадьбы сделал: дал жениха, а все остальные заботы пусть лягут на твоих домочадцев!

Свадьба в горах всегда красочна, многолюдна и справляется с точным соблюдением вековых народных традиций. Каждому гостю свое место. Нет его только у жениха. Поговорка «Без меня меня женили» как нельзя лучше подходит к положению виновника торжества: он не имеет права присутствовать на собственной свадьбе и скрывается где-нибудь у соседей.

Появилась новая группа гостей. Стариков тотчас же повели к столу. Молодежь направили к кругу танцующих, напутствуя: «Идите веселитесь!» Парни стояли по одну сторону круга, девушки — по другую.

Всеобщее внимание привлекли стоящие несколько особняком братья Гагаевы. Мурата так и подмывало выскочить в круг, тем более что в толпе горянок он заметил Зарему, у которой сегодня были на редкость задорные, искрящиеся весельем глаза. Но гостям не положено напрашиваться на танец, и Мурат выжидал... Батырбек и Таймураз, вооруженные до зубов, оба в праздничном одеянии, приблизились к кругу. Таймураз стянул со спины винтовку, отдал ее Мурату, равнодушно бросил:

— Размяться, что ли?

Батырбек властно кивнул ему на круг:

— Покажи, как надо танцевать, брат!

Джигит поправил на себе шапку, провел руками по поясу, разглаживая черкеску, задорно крикнул:

— Мужчина, в жилах которого горячая кровь, не нуждается в уговорах! — и посмотрел в сторону девушек. — Нашлась бы достойная!

Зарема, не сводя с него глаз, восторженно шепнула стоящим рядом Таире и Мадине:

— Сейчас вы увидите! Убедитесь! Он покажет, как надо танецевать!

— Эй, где музыка? — рассердился Таймураз.

Это был поединок танцора и гармонистки. Ладный, ловкий Таймураз, с легкостью соблюдая рисунок танца, с каждым мгновением ускорял темп. Пальцы гармонистки метались по клавишам, на лбу от напряжения выступили капельки пота. А Таймураз несся птицей по кругу.

— Кого он выберет? Кого он выберет?! — шептала Зарема.

Мурат поглядывал на нее с умилением. Все в ней ему нравилось: и эта девичья непосредственность, и оживленность... Мурат опять был полон предчувствия близкого счастья, точно не было разговора-предупреждения Дахцыко. И не догадывался он, что началом всех его бед послужит именно этот танец, которым он любовался...

Точно застигнутый ударом молнии, Таймураз вдруг замер перед девушками, замер в красивой позе, на носках, вытянув свою ладную фигуру. И тут же опустился на каблуки, прижал руку к груди, приглашая на танец девушку.

На миг Зареме показалось, что он остановился перед ней. Она уже была готова выпрыгнуть в круг, но вовремя заметила, что его глаза смотрят не на нее.

— Мадина! — ахнула в восторге Зарема и горячо зашептала сестре: — Тебя, он тебя выбрал! Он хочет с тобой танцевать!!!

Да, Таймураз стоял перед Мадиной, он ее просил выйти в круг. Вот он какой, Таймураз: выбирает самых достойных! Но Мадина! Что делает ее сестра?! Она, зардевшись от всеобщего внимания, попятилась назад, стремясь спрятаться за спинами подруг.

— Куда ты? — поразилась Зарема. — Он приглашает тебя! Тебя!

Таймураз усмехнулся. Девушка то ли скромничает, то ли набивает себе цену. Ну что ж... Он молодцевато прыгнул в сторону, вскочил на носки и под восторженный гул парней прошелся по кругу, заставив гармонистку еще ускорить темп. И опять замер перед Мадиной. Не удержи сестру Зарема, не вцепись изо всех сил в ее рукав, девушка скрылась бы в толпе. Зарема отчаянно удерживала ее, шепча, уговаривала:

— Иди же, Мадина! Иди! Как упрашивает!

— Отступать поздно, Таймураз! — весело закричал Мурат. — Честь бедняка в его хлебосольстве, честь танцора — в согласии приглашаемой девушки.

У Таймураза от удивления и гнева сузились глаза. Как?! Он выделил эту девчонку из всех. Он, Таймураз Тотикоев, приглашает ее танцевать! А она изволит капризничать?! Поступить так с собой могут позволить другие, но только не он, не Таймураз Тотикоев! Да девушки за честь считают станцевать с ним... А эта!

— Не пойдет! — услышал Таймураз злорадный голос Заура Кетоева. — Другую проси.

Другую? Ну уж нет! Такого со мной не бывало. И не будет! Что она строит из себя? Своего счастья не чует! Конечно, можно сейчас сделать еще один круг и встать перед другой девушкой, и она с радостью станет его партнершей... Но отвергать его?! И Таймураз вновь замер перед Мадиной, сурово посмотрел ей в глаза, требуя повиновения, страстно внушая ей покорность, желая сломить ее упорство... Но она и на сей раз не вышла в круг!

— Лед гасит огонь! — радуясь поражению Таймураза, закричал Заур, и его слова обожгли парня.

— От огня и лед тает! — гневно произнес он в ответ и услышал смех.

Смеялись явно над ним. Над Таймуразом Тотикоевым! Он, точно ошпаренный, пронесся опять по кругу, на губах его играла улыбка, но глаза выдавали смятение. Нет, они не умоляли Мадину смилостивиться. Они, эти голубые глаза, упрятанные под черными бровями, по-прежнему пытались внушить ей: все равно мой напор сомнет твою волю, и ты выйдешь танцевать. А в глубине их затаился страх близкого позора. Сейчас Таймураз готов был отдать полжизни, только бы с честью выйти из-под обстрела насмешек. Он клял себя, что так неосторожно оказался в нелепом положении. Кто-кто, а Зарема почувствовала растерянность Таймураза и, стараясь помочь ему, с силой вытолкнула в круг сестру. Но Мадина вновь отпрянула назад.

Ноги Таймураза, казалось, высекали искры из земли. Каскад хитроумных движений вызвал восхищенные возгласы. И тут снова подал голос Заур:

— Эй, девушка, смотри, как старается, смилуйся над ним, а то парень совсем запарится!

Реплика еще больше подхлестнула Таймураза. Он закружил в танце так, что полы черкески стали захлестывать ноги. Изловчившись, он с разбега проехал на коленях, оставляя след на траве, добрых два метра, мгновенно вскочил на носки и опять оказался лицом к лицу со своей мучительницей Мадиной. Это уже переросло шутку. Смех стал стихать. Таймураз терпеливо ждал.

— Или вытащишь ее в круг, или век тебе носить вместо шапки женский платок, — сказал Батырбек гневно и громко, так, что все услышали. Он переживал за брата и не вынес бы срама от такого поражения.

— Не позорь его, сестра! — взмолилась чуть не плача Зарема. — Взгляни на лицо, как страдает!

— Приятней видеть не лицо, а спину незваного гостя! — сердито произнесла Таира.

Мадина посмотрела на Таймураза и растерялась — он... улыбался! Опять улыбался! А глаза? В них застыл ужас! Ой какой гордый... Откажу ему сейчас, он и в четвертый, и в пятый, и в шестой раз остановится передо мною. Не поймет, если даже скажут, что за девушкой остается право выбора: хочет — идет танцевать, не хочет — не идет. Тут для него вопрос чести и жизни.

— Иди, если сестра мне! — услышала Мадина злой голос Заремы и от сильного толчка оказалась рядом с танцором. Она подняла руки и поплыла в танце, и сразу в голубизне его глаз пропал страх. Глаза засверкали — торжествующе и горделиво. Все-таки получилось так, как захотел он, Таймураз.

Это был удивительный танец. Гармонь стонала, вскрикивала, мелодия с каждым мгновением становилась обрывистее, быстрее, азартнее...

— Давай, давай, Софья! — подбадривали гармонистку горцы. — Не подкачай!

Таймураз с легкостью лани кружил вокруг Мадины. То он оказывался впереди, преграждая ей путь, то несся по кругу навстречу ей, то плавно плыл рядом...

Девушку охватило странное ощущение, будто все, что происходит сейчас, она когда-то видела во сне. Куда бы ни повернулась, всюду натыкалась на улыбку партнера. Он преследовал ее, впрочем, не нарушая строгого этикета поведения в танце, и в то же время... Опережая убегающую и увертывающуюся, он старался заглянуть ей в лицо, смутить. Темп танца, взгляды, прерывистое дыхание танцора ошеломили Мадину. Все выглядело нереальным: мелькающие лица юношей и девушек, что-то азартно кричавших им, постанывающая гармонь, гибкое тело танцора... И когда она вдруг услышала шепот Таймураза, то подумала, что ей показалось... Лишь после того как умолкла музыка и Таймураз небрежным поклоном поблагодарил ее за танец, она вновь услышала этот страстный шепот — признание, сделанное им несколько секунд назад: «Минуту бы еще промедлила — и я вонзил бы себе в грудь кинжал». Глядя ему вслед, на эту прямую спину, на гордо посаженную голову, Мадина с ужасом подумала, что он и вправду вонзил бы в себя кинжал. От этой мысли ей стало нехорошо, и она оперлась на плечо сестры. А Зарема, радостная и счастливая, восторженно шептала ей:

— Видишь, какой он, видишь?!

Таймураз, тяжело дыша, сказал Мурату, кивнув на Мадину:

— Подросла...

— Только заметил? — усмехнулся тот.

— В сторону их дома я не смотрю, — сердито нахмурил брови Таймураз. — Ты видел, как она на меня глядела? Эти глаза и без пули разят!

— Мужчина не от свиста пуль погибает — от женского взгляда... Такое позволить с тобой?! Птенец, а с характером.

— Что осталось бы от ее характера, если бы я вырвал кинжал из ножен и на ее глазах вонзил бы в себя?..

— Подумывал? — удивленно глянул на него Мурат. — Из-за отказа в танце?

— Прицеливался, — признался Таймураз. — По мне лучше смерть, чем позор...

— Гордый ты, — убедившись в искренности друга, отвернулся Мурат. — Но зря...

— Вот как у нас танцуют, а как у вас? — на всю площадку закричал Таймураз и положил Мурату руку на плечо. Он уже оправился и сейчас трудно было поверить, что минуту назад в его глазах стыл страх. — Покажи, Мурат, как танцуют в горном Цамаде!.. Или там предпочитают стоять, красочно выпрямившись и держась за рукоятку кинжала?!

Умар посмотрел в сторону брата, молча глазами приказал, и Мурат охотно, на ходу засучивая рукава черкески, выскочил в круг... Нужно ли говорить, кого он пригласил на танец? Конечно ее, Зарему! Перед ней и застыл, прижав ладонь к груди. А ее не пришлось упрашивать! Она тут же закружилась в танце, мягко ступая, ловко выворачиваясь из-под раскинутых рук джигита.

Если бы он знал, для кого она старалась, кому хотела показать, как красива она и легка в танце!.. А когда Таймураз направился в сторону поляны, где собрались всадники, ехавшие за невестой, Зарема неожиданно резко прервала танец и скрылась за спинами девушек.

— Ты что натворила?! — зашептала ей на ухо Мадина.

— А он мне не нужен. Если бы Таймураз... — выдохнула Зарема. — Он так танцует...

— Одна добрая черта и у волка бывает, — провожая глазами Мурата, тоже направившегося вслед за Таймуразом к джигитам, заявила Таира.

— Что он тебе сделал? Ну что? — встрепенулась Зарема.

— Отстань, — попросила Таира.

А Мурат опять этот ее поступок понял по-своему: она не желает, чтобы он из-за танца упустил такой шанс — отправиться в составе почетного кортежа за невестой... Вот уж правду говорят, влюбленный слеп: ему ничего не стоит обмануть самого себя...

Музыка оборвалась, точно кто-то оторвал руки гармонистки от кнопок. И тут же умолкли голоса и хлопки, которыми сопровождался танец.

— Смотри, какой человек! — восклицание Таймураза заставило Мурата оглянуться.

К хадзару приближались трое. Впереди шел Дахцыко, а следом человек в рубашке, свисавшей поверх брюк, и высокий молодой мужчина — чопорный и смешной в своем клетчатом пиджаке, полосатых брюках и широкой кожаной кепке. Если кто-то из горцев напяливал на себя яркую одежду, его всюду преследовали насмешники: «Скотину хочешь напугать!» А этот собрался напугать всю вселенную!

Дахцыко закричал торжественно и весело:

— Эй, уважаемые, принимайте почетных гостей! — и жестом пригласил чужестранцев приблизиться к столу.

Следом за ними двинулись парни и девушки, бросая любопытные взгляды на необычных гостей, застыли у ворот, не смея подойти к старикам, ждали дальнейших событий. Асланбек, несмотря на пестрый вид пришельцев, не растерялся, потребовал:

— Младшие, где ваши встречные бокалы? В рог налейте, в рог!

Незнакомец в белой рубашке, увидев, что старики приподнялись, замахал протестующе руками, попросил:

— Сидите, уважаемые старшие, сидите! Что вы?!

— Осетин! — ахнули в толпе.

— Да, я осетин, а спутник мой — гость из дальней страны. Ученый. Интересуется, как мы, осетины, живем. Меня губернатор приставил к нему.— Он с почтением взял в руки рог с аракой.

— Встретил их возле аула, — пояснил Дахцыко. — Хотели проехать мимо, когда в ауле свадьба!

Чужестранец неловко перехватил длинными тонкими пальцами врученный ему рог. Зарема прыснула: так смешно выглядел непомерно короткий при росте чужестранца, оттопыренный в сторону мизинец. Горцы смотрели на него во все глаза, точно в ожидании чудачеств. Человек, не стесняющийся показаться на людях в такой одежде, должен выкинуть еще что-нибудь столь же необыкновенное! Но, к удивлению всех, этот чудак не допустил ни одной оплошности. Проследив, как пил из рога его проводник, он в точности повторил все его жесты и движения и рог поворачивал так, что ни капли не пролилось на землю. Он опорожнил до дна этот огромный рог вместимостью чуть ли не в полтора литра! И перевернув рог над своей головой, как это сделал только что его проводник, показал всем, что он пуст, и весело подмигнул горцам — и сразу стал понятнее и ближе, даже его наряд перестал смущать аульчан... Они шумно приветствовали человека, уважившего обычаи осетин. А когда проводник перевел слова, с которыми он обратился к горцам, заверив их, что этот славный обычай встречного бокала он будет горячо отстаивать в своей далекой стране, ибо это мудро — заставить выпить запоздавшего гостя, чтобы он с умным видом трезвого человека не поглядывал на развеселившихся гостей, а поскорее бы догонял давно уже находящихся в радостном пути участников пиршества, — этим он окончательно покорил всех. Первое впечатление, вызванное его внезапным появлением, исчезло. Горцам предстал умный, доброжелательный человек с пытливым взглядом, внимательно оглядывающийся по сторонам, все запоминающий. Он не улыбался заискивающе, не пытался нахрапом лезть в душу хозяевам. Вел себя спокойно и естественно, не стеснялся открывать свои чувства. Когда перед ним положили огромный кусок вареного мяса, он, ужаснувшись его размерам, шутливо развел руками, но тут же взялся за дело. Макнув говядину в цахдон, стал жевать ее и в знак восхищения поднял вверх свои кулаки. Ел он немного, с любопытством всматривался в лица горцев, вслушивался в их язык.

— Цахдон, — старательно выговаривая слова, наклонился к чужестранцу Асланбек. — Это цахдон.

— Хоть и знаю их язык, но не всегда могу понять его, — рассказывал проводник. — В его стране на многое иначе смотрят, чем у нас. Вчера в дороге проголодались. Постучался я в один дом. Хозяевами его оказались Кайтовы. Угостили нас. Барана зарезали. Гостю понравились олибахи и фыдчины. Да вдруг он перестал есть и спрашивает: «А хозяин — честный малый?» Не понял я его. А он еще один вопрос задает: «Не выставит ли он нам крупный счет?» Опять не понял я его, попросил пояснить. И знаете, что он сказал? «За угощение сколько заставит платить?»

Утихомирив расшумевшихся, недоумевающих аульчан, старый Асланбек жалостливо посмотрел на чужестранца:

— Несчастен тот, кто живет в стране, где за угощение надо платить...

Батырбек Тотикоев, которого Кайтазовы попросили быть шафером, молодцевато щелкнул плетью и дал команду. Джигиты бросились к лошадям. Танцы прекратились. Все окружили всадников.

— Вы там не подкачайте! — кричали из толпы.

— Не первый раз! — ответил Батырбек.

Проезжая мимо площади, где толпились девушки, Таймураз встретился с сердитым взглядом Мадины и неожиданно для самого себя объявил Мурату:

— Моей будет.

— Кто? — не понял друг.

— Та, с кем танцевал.

— Дочь Дахцыко? Дзугова? — удивился Мурат. — Нет, Тотикоевы Дзуговым кровники.

— Будет мне женой, — заявил Таймураз.

— Сватов не примут, не то чтобы...

— Я не стану посылать сватов, — грубо отрезал Таймураз.

Мурат чуть не задохнулся от пронзившей его мысли. Как? Его новый друг затевает такое недоброе дело?! Да он что, не понимает, каким нескончаемым горем обернется его намерение? Что это ему вздумалось? Неужто один танец может унести рассудок человека? Или шутит он? Да что-то непохоже. Лицо серьезное, глаза полны решимости...

— Ты... — он замялся, не стал грубить, а попытался воздействовать на разум, если он у друга остался. — Мне говорили, какой ценой достался вам мир с Дзуговыми, — и опять вражда?

Таймураз повернулся к нему, резко, отрывисто сказал:

— Сейчас важно одно: я хочу видеть ее в своем доме. Хочу!

— Она не шла даже танцевать с тобой, — напомнил Мурат другу.

— Мелочи, — сморщил нос Таймураз и скзал точно отмахунлся: — Тащили медведя к меду — уши оторвали, оттащить решили — хвоста лишили. Привыкнет.

Почему он должен отказываться от своего намерения? Только потому, что эта девчонка, посмевшая так независимо вести себя, из дома Дзуговых? Ни за что! Он совершит похищение, если даже это будет стоить ему жизни. Зато он покажет всем Дзуговым, что Тотикоевым они не страшны. Зато он смоет тот позор, что не дает спокойно спать. Таймураз не мог понять, почему Асланбек заставил фамилию, которую все в ущелье остерегаются оскорбить, встать на колени перед нищими Дзуговыми, у которых и мужчин-то раз-два и обчелся. Да что это за мужчины? Он ни одного из них не знает, кто был бы равен ему в ловкости и смелости, кто дерзнул бы на большие дела. Нет, Таймураз не станет склонять голову перед Дзуговыми. Пусть не уговаривает его Мурат. Уже решено... А у мужчин так должно быть: что решено — то сделано! Он похитит девчонку и посмотрит, будет ли она сверлить его гневным взглядом, когда окажется в сильных руках? Подумать только, он видел в ее глазах пренебрежение к себе?! Быть тебе в моих руках, Дзугова, дочь Дахцыко... Да, а как имя ее?..

— Как ее звать? — спросил Таймураз.

— Ну Таймураз, — насмешливо поглядел ему в глаза друг. — Ты даже имени ее не знаешь, а такое задумал...

— Потому и спрашиваю, что задумал, — Таймураз не намерен был шутить.

— Мадина, — сообщил Мурат и, взяв за локоть друга, внушительно заявил: — Ты не поступишь так!

— Не отговаривай! — сверкнул глазами Таймураз и пристально посмотрел на него. — Хочу знать, рассчитывать на тебя или нет?..

— Ты друг мне, — сказал Мурат и гордо посмотрел в глаза Таймураза. — Друг! — и уже принимая все близко к сердцу, заговорщически прошептал: — Надо все продумать... Дело опасное...

Но Таймураз не принял этого тона: он был из тех, кто не прислушивался к другим, а всегда решал все сам. Другим он позволял только безропотно идти следом. Отвернувшись от Мурата, он, нехотя, точно речь шла о самом обыденном, заявил:

— Продумал. Уже.

«Перестань кривляться и относиться к этому так легкомысленно!» — хотелось закричать Мурату. Таймураз не дал ему времени на возражения, спокойно объявил:

— Будь готов! Ночью дело и сделаем.

— Сегодня?! — воскликнул Мурат, забыв о своем намерении воспринимать любое предложение друга хладнокровно.

Его изумленный вскрик вызвал у Таймураза совсем иную реакцию, чем ожидал тот. Убедившись, что его решимость и смелость так велики, что привели в трепет Мурата, он гордо подбоченился, деловито спросил:

— А чего ждать?

Этот короткий, жесткий вопрос тревожно прозвучал в душе Мурата и не умолкал ни в пути, пока они добирались до Нижнего аула, ни потом, за столом, накрытым прямо на улице, где их продержали целых шесть часов, настойчиво подпаивая. Он как мог отбивался от назойливого соседа, который на правах сидящего на одно место выше (к главе стола) пытался насильно влить ему в рот лишний бокал араки. Поглядывая на друга, Мурат не замечал на его лице следов волнения, казалось, он совсем забыл о намерении похитить девушку. Таймураз, как всегда, веселился, был остроумен, не отказывался ни от одного бокала, охотно ел. Мурат же, держась джигитом, внутренне был напряжен. Завидуя другу, которому все нипочем, он одновременно и негодовал на него за то же самое. Человек, которому через несколько часов предстоит смертельное испытание, не должен быть так беспечен... Когда наконец им удалось подняться из-за стола и вывести невесту из дома, к Мурату пришли бодрящие мысли. Вдруг подумалось, что не может день, такой погожий, так щедро наполненный солнцем, весельем, улыбками, шутками, — не может такой день закончиться выстрелами и погоней. Непременно что-то заставит Таймураза отказаться от своего намерения. И обнимаясь с новыми знакомыми, клянясь в вечной дружбе, Мурат на некоторое время взбодрился, даже прошелся по кругу, вытанцовывая зильгинскую быструю...

Батырбек под руку вывел из дома невесту, под крики, смех, плач, выстрелы в воздух усадил ее в арбу, которую тотчас же атаковали ее подружки, сам с трудом втиснулся рядом с ними и скомандовал землякам: «Вперед!» И в этот момент вдруг один из мальчишек подпрыгнул, ловко сорвал с головы Заура Кетоева шапку и нырнул в толпу. Заур бросился вдогонку — оставить в чужом ауле шапку, кинжал или другую принадлежность мужского костюма означало опозорить не только себя, но и всю прибывшую с почетной миссией группу. Но на его пути встали мужчины, женщины, детвора, весело закричали:

— Выкуп! Выкуп!

Вся процессия вынуждена была остановиться. Батырбек нахмурился — не избежать неприятностей. И пришлось бы давать выкуп, если бы не Мурат Гагаев. Он на коне врезался в толпу, растолкал горцев, одного, повисшего на уздечке, так отбросил в сторону, что тот не устоял на ногах. Догнав мальчишку, Мурат подхватил его на скаку, затащил в седло, отобрал шапку и посадил мальчика на плечи высокого горца, не успевшего увернуться. Горцы только ахнули, а конь Мурата уже нес его за околицу аула...

На полдороге, когда из виду скрылись провожатые, свадебная процессия остановилась, и горцы распили захваченную с собой для этого момента араку, провозгласив тост за удачное завершение первой части ответственного поручения: вывести невесту без особых происшествий из ее родного аула — не простое дело. Могли и похитить кого-нибудь из приехавших девушек. В шутку, но пришлось бы вносить выкуп. И дело не столько в выкупе, сколько в позоре для всех, кто отправился за невестой.

Батырбек вдруг начал выговаривать Мурату. Тот никак не мог понять за что.

— Как за что? — возмутился Батырбек. — Мы тебя не просили бросаться на горцев. Обычай есть обычай, а ты мог покалечить кого-нибудь — вот тебе и неприятность, не сдержись они, — и, неожиданно хлопнув ладонью по плечу Мурата, весело похвалил: — Но молодец! Пусть знают, от кого-кого, а от нас никто никогда никакого выкупа не получит!

Повеселевший Мурат ловко вскочил на коня, и этот смирный, ничем не выделявшийся в табуне Тотикоевых жеребец вдруг загорячился, задрожал мелкой нетерпеливой дрожью, стал перебирать ногами. Таймуразу ни разу в голову не приходило оседлать для себя этого невзрачного жеребца. Он взял его наугад для своего нового друга. А сейчас всем кажется, что этот конь чуть ли не лучше его Орла. Надо бы присмотреться, узнать, как Мурату удается клячу превратить в крылатого коня.

— Пора! — приказал Батырбек, и они продолжили путь...

Кто-то затянул песню. Заур рванул с плеча винтовку и выстрелил в воздух... Невеста в окружении своих подружек сидела на арбе, закутавшись в белый платок, испуганно вздрагивая при каждом громком слове, выстреле, крутом повороте. Будущее пугало неизвестностью, незнакомы ей были Кайтазовы, незнаком был жених, она видела его всего раз в жизни и то издалека. Мурат представил себе, как эта девушка с опухшим от плача лицом будет стоять в углу и смотреть сквозь густую вуаль платка на танцы, как сердце ее будет сжиматься в страхе, когда к ней станут подходить гости и, приподняв платок, вслух оценивать ее внешность. Мурат не раз слышал, какие жестокие слова говорили женщины, особенно старушки. Проверяя выдержку невесты, не щадили, могли назвать уродиной и пожалеть будущее поколение Кайтазовых, во внешности которых появятся черты ведьмы. Еще хорошо, что лицо невесты не выставлено на всеобщее обозрение, а то бы все видели смену настроений — от отчаяния до радостного блеска глаз, ведь старухе ничего не стоило, подойдя к ней во второй раз, забыть, что она утверждала полчаса назад, и восхищенно цокнуть языком: «Такой красавицы вовек не видала!» Невеста знала, что все — и комплименты, и хула — говорилось в шутку, что это игра, еще принятая предками, но попробуй спокойно воспринять даже то, что говорится шутя, если дело касается красоты девушки!

Глава 5

В ауле нетерпеливо ждали, когда прибудет невеста. По опыту зная, что ее не всегда удается увезти и к ночи, старики не спеша вели беседы за столом. Тосты затягивались — неприлично, если к приезду невесты все будут навеселе. Только с ее прибытием и начинается самое торжество. Суровы законы горцев. Хотя столы ломятся от яств, и тебя усиленно потчуют и требуют, чтобы ты поддерживал каждый тост, и как только ты опорожняешь бокал, в мгновенье ока он вновь оказывается наполненным, но ты должен показать себя мужчиной: выпить, если веришь в свои силы, или суметь обойти ритуал стола, но так, чтобы никого не обидеть и самому не пострадать. Горец не забывает, что минутная слабость может оказаться роковой и покрыть позором не только его, но и детей, и детей его детей. И пусть никто из последующих поколений не возьмет в рот араку, но молва людская по-прежнему будет увязывать их с именем опозорившегося. Вот почему старики, отправляясь на кувд, боятся последствий и ложками едят масло, чтобы оно смягчило действие крепкой, двойного перегона араки.

... Сидя возле матери, которая нарезала траву для начинки пирогов-цахараджинта, Зарема привычным монотонным покачиванием кулыка со сметаной взбивала масло. Через открытые окна в дом влетали голоса старших. Она угадала голос Асланбека:

— Горец жену в дом ведет, чтоб свой род продолжить. В своем потомстве он хочет видеть себя.

— Не могу согласиться, уважаемый старший, — раздался чей-то протестующий голос и, не обращая внимания на вызванный репликой возмущенный гул голосов, продолжил весело: — Какова коза, говорят, таков и козленок. Разве это не осетины придумали? Значит, от нее зависит, какое потомство будет!

Мать, улыбаясь, молвила:

— Иналык Сырдона из себя корчит.

Иналык... Горец как горец: голубоглазый, бритоголовый, с огромными ручищами, с утра до ночи весь в делах-заботах... Но была в нем одна особенность: в любом человеке, его внешности, поведении он отыскивал смешное, а отыскав, тут же начинал вышучивать собеседника.

Прозорливый Асланбек утверждал, что страсть Иналыка позубоскалить явилась, как ни покажется странным, следствием картины гибели его отца Темирби. Трагическое событие внешне выглядело смешным и, не завершись смертью человека, осталось бы в памяти очевидцев забавной картиной. Горе есть горе, но видевшие, как Темирби пытался оседлать старинный фамильный котел, невольно улыбались. Случилось это в последний буйный разлив реки. Мутная волна настигла Темирби у ворот дома, когда он волоком тащил котел в гору, окатила его с ног до головы, сбила наземь, но не сумела оторвать его короткие, жесткие, хваткие пальцы от котла. Волна подхватила чугунную посудину, понесла... Это была чудовищная скачка. Котел несло посреди потока, бросало из стороны в сторону, а Темирби, оседлав посудину, точно наездник на непокорном скакуне, подпрыгивал вместе с чугунным «конем» по волнам. Шапка свалилась, оголив бритый череп, голова болталась... Картина была так смешна, что люди, столпившиеся у недостроенной башни, куда вода не добиралась, не выдержали. Хохотали все: мужчины, женщины, старики, дети... Хохотали, будто это был не последний путь Темирби, словно выкинул он смешную шутку, чтобы взбодрить их в этот час, когда на глазах у людей рушились их дома, гибли коровы и овцы, исчезали кормившие их крохотные участки земли... Смех смолк лишь тогда, когда на повороте река опрокинула посудину, и котел, захлебнувшись, исчез в мутной воде. И тогда Темирби не разжал пальцы. Ему давно было пора оттолкнуться от котла, попытаться подобраться к берегу. Но он будто с самой природой затеял спор и заключил пари с Всевышним, что обуздает котел. Нет, не жадность заставила горца смертельной хваткой вцепиться в шершавый бок котла. Только людям свойственно чувство дерзости и нежелания подчиниться обстоятельствам и злым силам... Но как заставить людей забыть скачку на котле по волнам? При одном упоминании имени Темирби они невольно улыбались...

Не стыд ли за отца отправил Хамата на турецкую войну? И чем еще можно объяснить то, что после завершения войны Хамат не поспешил домой, а остался в армии. Он служил в генеральской свите. Конечно, Хамату нравилась такая жизнь — вечно на конях, всюду, куда прибывал кортеж во главе с генералом, торжественные встречи, сверканье эполет, парады, балы, на которые генерал непременно брал для экзотики героев-молодцов. Никаких забот о питании, одежде, фураже; не нужно с мольбой поглядывать на небо, опасаясь града, ливня или засухи, что погубят урожай или унесут в пропасть овец... Лишь когда старость взяла свое, Хамат заскучал, и потянуло его домой.

На вопрос генерала, разве плохо ему у него, Хамат честно ответил: «Хорошо! — и показал на свою грудь. — Здесь плохо, здесь кричит! Домой зовет!» Генерал милостиво отблагодарил горца, вручил ему от себя сто рублей, три отреза на черкеску и золотую табакерку. Денег уж давно не стало и черкески поизносились. Остались у Хамата табакерка и... воспоминания. И то, и другое всюду были с ним. И он щедро делился с земляками табаком и фактами из биографии. Так щедро, что всем до чертиков надоели и его рассказы, и щелчки, которые раздавались всякий раз, как он открывал табакерку.

Хамат был старше, поэтому на кувдах всегда сидел выше своего брата Иналыка. И дома Иналык предоставил брату место во главе стола. Хамат принял его. Но когда к нему стали обращаться с вопросами, касающимися хозяйства, он решительно направлял всех к младшему брату. Так и повелось: видимость главенства у Хамата, но фактически все решал Иналык. Заговаривали с Хаматом о женитьбе, но он отмахнулся от доброжелателей, заявив: «Много я их повидал во время службы — все одинаковы!» Дни свои он проводил в поездках по кувдам. Его тепло встречали и в своем ущелье, и в городе, потому что знали Кетоева — героя турецкой кампании. Правда, последние три года, после того как он, возвращаясь с кувда, свалился с коня и сломал три ребра и ногу, он реже принимал приглашения...

Иналык не последовал примеру старшего брата, не покинул аула, спасаясь от злых людских языков, а свой навострил, да еще как! Когда вмешивался в разговор Иналык, тут все чувствовали себя, как Темирби, оседлавший котел на буйных волнах: и разжать руки надо, и боязно, что больше не за что будет ухватиться!

Вот и на свадьбе Ирбека Кайтазова нашло на Иналыка. Совсем уж крамольные мысли высказывает. Нельзя же всерьез насмехаться над законами, освященными веками, проверенными многими поколениями, любовно переданными отцами и дедами. Асланбек никак не мог уловить, на самом деле он так думает или только делает вид. Ишь как толкует о женщинах...

— Сын грудь матери сосет, да глаза его на отца направлены, — сказал Асланбек. — Мать дает сыну имя, а отец — доблесть. Так должно быть!

— Один тоже громко рассуждал, — приподнял брови Иналык. — И с виду он не человек, а крепость нартов. Да как-то сижу я у него в гостях, только разрезали фыдчин...

— Неужто тебя фыдчином потчевали? — засмеялся Дзабо. — Скажи, где находится тот дом, чтобы знать, кто тебя так уважает.

— Тут со двора вбегает мальчонка, — не обращая внимания на колкость, продолжал Иналык, — и отчаянно кричит: «Мама! В овчарню волк забрался!»

— Выдал, кто в доме главенствует, — засмеялся Хамат.

— К матери обратился — не к отцу!

— Да не буду я гостем в том доме! — сердито бросил Дзабо.

— Не волнуйся — не будешь, — ответил ему Иналык. — Не пригласят тебя. Но замечу вам: мужчина и в собственном доме гость.

— На штраф напрашиваешься, Иналык, на штраф, — предостерег его Асланбек.

— Клянусь Аллахом, как ни посмотри: сверху, снизу, сбоку, — не испугался угрозы Иналык, — а достоинство мужчины идет от жены. Неспроста народ говорит: хороша ли жена — по мужу видно.

— Два штрафных получишь. Два! — деланно смеясь, объявил Асланбек.

— Хоть целый бурдюк араки влей в мою глотку, от этого трава не перестанет быть травой, — парировал Иналык. — Если женщина оба уха навострит — и двум мужчинам ее не обвести!

Стариков развеселили рассуждения Кетоева, послышались смешки. Дзабо вдруг почему-то обиделся, спросил с издевкой:

— По своей жене судишь?

— Не выпытать, Дзабо, тебе моей тайны, — сказал Иналык, и опять слова Дзабо обернулись против него самого. — Тебе дай вола — никто из нас не узнает вкуса его мяса. А иная хозяйка и за бедным столом гостей вдоволь накормит.

Асланбек поднял руку, требуя тишины, сказал:

— Спасибо тебе, Иналык, повеселил ты нас. А теперь я скажу тост. Да насладятся жизнью те, ради кого мы собрались сюда! Да встретят они старость в любви и согласии! Да принесет в этот дом невеста семерых сыновей и одну дочь! Мой тост за два цветка, ласкающих глаз! — он пригубил бокал и протянул его Иналыку. — Ну-ка, покажи, способен ли ты еще на что-нибудь, кроме своих шуток. Без слов! Без слов! А то опять заведешь нас куда-то в сторону...

Но Иналык успел-таки высказаться:

— Побывавший в этом доме да не скажет: здесь люди спиной друг к другу сидят!

Короткая пауза взорвалась криками:

— Молодец, Сырдон!

— До дна опрокинул, до дна!

— Вижу, что ты еще настоящий джигит, — довольный, сказал Асланбек.

— И не только за столом! — голос Иналыка потонул в веселом гомоне...

— А-а, — недовольно промолвила Дунетхан. — Не слушай их, Зарема, уже опьянели, — и для верности аккуратно прикрыла окно, потом заглянула в кулык. — Не взбилось еще... А масло уже нужно. Не останавливайся, скорее взбалтывай, доченька...

Руки Заремы двигались, а мысли были далеко от этих забот. Какая она, невеста Ирбека? Счастлива она? По доброй воле идет или отец заставил? Почему так бывает, что не всегда по любви женятся? Неужто взрослые не понимают, что девушке хочется счастья? Зарема неожиданно спросила у матери:

— Нана, ты отца любишь?

Вопрос застал Дунетхан врасплох. Она вздрогнула и застыла над столом, на котором нарезала листья свеклы для пирогов. На миг не стало слышно стука ножа по доске. Но только на миг. И сразу же опять разнеслось тихое, монотонное тук-тук-тук-тук-тук...

— Нана! — требовательно повторила Зарема. — Скажи, любишь?

— Он мой муж, — помедлив, будто желая увериться, что дочь не отстанет от нее, ответила Дунетхан.

— И любишь его? — не поняла дочь.

— Я ему верная жена, — опять с паузой сказала Дунетхан.

— И любишь? — не отставала Зарема.

— Я с ним прожила всю жизнь, — вздохнула Дунетхан.

Они помолчали. Занимаясь каждая своим делом, задумались. Почему мать не желает ответить ясно и четко? Что-то утаивает? Не могу вспомнить ни одного случая, чтобы отец и мать не ладили. Всегда оба спокойные, уверенные друг в друге, ни криков в доме, ни ссор, если не считать тех случаев, когда отец выговаривал за мои песни в горах. Мать послушно кивнет головой в знак согласия, когда отец ей что-то наказывает, а если укажет на недостаток или промах, она спешит исправить, убрать то, что вызвало его недовольство...

На минутку в комнату вошла мать Ирбека, старая Чаба, всплеснула руками:

— Ты мои заботы на себя взяла, Дунетхан, — она устало провела рукой по голове девушки, оставляя на волосах тонкую полоску мучной пыли. — И твои подрастают. Не сегодня завтра одна за другой две свадьбы. И я без зова на помощь приду... Я тебе такого жениха подыщу, Заремушка!..

Девушка озорно посмотрела на нее и проговорила:

— Никому из своих сыновей на меня не показывай. Я не только масло могу взбалтывать, а и всех в доме!

— Ой, что она говорит?! — сквозь смех вымолвила Дунетхан.

— О тебе беспокоюсь, Чаба, — возразила Зарема. — Я себя знаю и не хочу приносить тебе огорчения!

— Офицер, офицер будет у тебя жених, озорница! — взмахнула руками Чаба.

— Тогда будет и масло! — отчаянно задвигала кулыком Зарема.

Чаба, беззвучно смеясь, ушла. А Зарема вернулась к своим мыслям... Интересно, как будет меня сватать Таймураз? Асланбек сам придет или пришлет Батырбека? Сам, конечно, сам! Чтоб не отказали. Он будет сидеть вместе с отцом в гостиной, а я спрячусь от них в дальнюю комнату и буду ждать, когда позовут. Мать вручит блюдо с пирогами, небрежно, чтоб я ничего не заподозрила, скажет: занеси и поставь на стол. Я тоже скрою, что поняла, к чему это. Когда войду в гостиную, все умолкнут. Конечно, никто меня ни о чем не спросит, потому что неприлично. Я поставлю три пирога на стол и выйду, не посмотрев им в лицо, как положено... Но если я не взгляну на них, то я не буду знать, договорились ли они. Я не выдержу! Надо будет незаметно бросить один-единственный взгляд, чтобы определить. Уж я постараюсь подготовить мать, чтобы убедила отца не противиться. Он может. Из-за Тотраза. Конечно, отец не захочет сделать меня несчастной. Он же любит меня! Я так и скажу матери: никто другой, кроме Таймураза, мне не нужен. И я в самом деле ни за кого не пойду, если откажут ему. Не откажут! Слышишь, Таймураз, не откажут! Поскорее посылай сватов. Как заговорит со мной, я сразу намекну: смотри, чтобы никто меня из-под твоего носа не увел... Нет, сразу неудобно, пусть он сперва скажет, что любит меня... А вдруг не скажет? Тогда мне самой? Так и говорить: присылай сватов! А если он скажет, что любит меня, а я отвечу, что я тоже люблю, нужны ли тогда будут сваты? Как это бывает?

— Нана, ты сказала отцу, что любишь его, и он прислал сватов?

На этот раз Дунетхан посмотрела в лицо дочери, усмехнулась:

— Когда рядом мужчина — горянка головы не может поднять.

— А как ему дать понять, что любишь? — спросила Зарема.

— Не зря отец называет тебя джигитом, — озабоченная ее смелыми суждениями, укоризненно сказала мать. — Мысли у тебя не девичьи. Как мужчина рассуждаешь. Женщина всегда должна ждать. Ждать, пока ее кто-то заметит. Ждать, пока сосватает. Ждать, пока муж на пиру сидит... Сколько веков существует женщина, она всегда чего-то ждет, — Дунетхан глубоко вздохнула, неожиданно добавив с горечью: — А счастье не приходит...

Смутная догадка мелькнула у Заремы, и она попыталась заглянуть в глаза матери, но Дунетхан низко нагнулась над столом так, что лица ее не было видно, глухо произнесла:

— Отец твой и не спрашивал меня. Послал сватов — и все! И мой отец не спрашивал: отдал — и все!

Конечно, она и раньше слышала, что такое случается. Но сейчас, когда она думала о себе, вся нелепость и жестокость подобного сватовства ужаснули ее.

— Почему у Земфиры никто не спросит, хочет ли она за Ирбека? — воскликнула Зарема, и ее возмущение вылилось в крик. — А я так не хочу! Не хочу!

— Тише! — одернула ее Дунетхан и бросилась к дочери. — Тише!

Они несколько минут сидели, тесно прижавшись друг к другу, и Дунетхан чувствовала, как крик отчаяния и протеста отдавался дрожью по телу дочери. Это был так хорошо знакомый ей трепет раненой косули, у которой остался один выход: покорно ждать, что с ней сотворит охотник: возьмет ли на руки и понесет домой, чтобы выходить, или тут же перережет ей горло...

Дунетхан стала наставлять дочь:

— Женщина три раза умирает: когда рождается женщиной, когда замуж выходит и когда ее на кладбище несут.

— Пусть моим мужем будет тот, кто мне нравится, — непреклонно заявила Зарема.

Наивная, она молила дать ей в мужья Таймураза. Лучше бы она не выпрашивала его у судьбы!

— Молись Богу, — сказала Дунетхан дочери. — Смилостивится — поможет, — голос ее дрогнул, и она произнесла с болью, которую дочь никак не ожидала услышать от нее: — Да не всех он слышит! Ой не всех!

Зарема озадаченно склонилась к матери, участливо заглянула ей в глаза:

— Ты любила... — голос ее увял до шепота, — не моего отца?

Дунетхан упорно прятала свое лицо от дочери.

— Ты плачешь? — догадалась по вздрагивающим плечам матери Зарема.

И тут Дунетхан рассердилась: вокруг веселятся, произносят тосты, танцуют, а эта быстроглазая, шустрая девчонка заставила ее плакать! Нет, старое не должно возвращаться и будоражить душу. Прочь, прочь воспоминания! Она давно уже не девчушка пятнадцати лет. Жизнь ее бежит под уклон горы. Ей ли ворошить прошлое? Еще внесет смятение в душу дочери. Дунетхан незаметно попыталась вытереть слезы фартуком, сердито оборвала дочь:

— Не те разговоры ведешь. Совсем не те! Мы с твоим отцом ладно прожили. Я ему детей дала, — и, видя, что Зарема хочет ей возразить, жестом остановила, попросила: — Молчи, доченька, молчи. Масло взбивай... — но минуту спустя сама возвратилась к прерванному разговору. — Выкинь из головы глупости. Время придет — и тебя отдадим замуж. Нарожаешь кучу детей... Будешь ждать своего по ночам...

— И нет! — вырвалось у Заремы.

— Будешь! — безжалостно заявила Дунетхан. — Одним желанием пашню не вспашешь... Должна знать, доченька, что жизнь твоя будет полна ожидания. Куда ты денешься от этого?

И понесла на кухню нарезанную траву, оставив Зарему растерянной. Она не знала, кто виноват, но ведь все это страшно. И у Заремы навернулись слезы.

***

... Солнце уже клонилось к закату, а невесту все еще не привезли. Танцы ни на минуту не прекращались. В круг вытащили последнего из братьев Гагаевых — Касполата, еще не танцевавшего.

— Ишь какой быстрый! — раздалось в толпе ребят, когда Касполат остановился возле Таиры. — Присмотрел нашу красавицу.

Ее, прекрасную дочь Дзабо, приглашает на танец пришелец! Кому понравится такая смелость? Неужели пойдет? Глаза парней так и впились в нее. А Таира, обернувшись, что-то сказала девушкам, отчего они прыснули со смеху, и помедлила, чтобы выйти не так поспешно, и, поглядев на парня, который на месте пританцовывал в такт музыке и упрямо ловил ее взгляд, легко шагнула и поплыла по кругу...

В отдалении послышались выстрелы. Все всполошились.

— Невесту везут! — раздался крик.

— Молодежь! — поднялся Асланбек. — Надо их встретить у аула.

Юноши бросились к коням, стоявшим наготове под седлами на этот случай во дворах близлежащих хадзаров. В доме забегали, готовясь к приему невесты. Толпа девушек перекрыла улицу. Старики поднялись из-за стола, приблизились к воротам.

... Выстрелы раздавались все ближе и ближе, стала слышна свадебная песня. К дому Кайтазовых во весь дух скакали три всадника. Впереди, на несуразной лошадке, обогнав Таймураза и Тотырбека, гибкий Мурат. Бросив поводья, он руками помахал толпе, промчался мимо разбежавшихся девушек и влетел в ворота.

Мурат не осадил коня у дома — наоборот, он пришлепнул по его бокам, направив прямо в двери. Разгоряченный конь закусил удила и, точно завороженный, дрожа всем телом, похрапывая от страха, нехотя протиснулся сквозь узкие двери хадзара, не рассчитанные на такого посетителя, — и оказался в гостиной. Женщины и дети с визгом разбежались по углам. Зарема, выскочившая на шум, оставив кулык, восторженно приветствовала всадника.

— Молодец, Мурат! — и бросилась к пирогам, сложенным на столе, чтобы вручить добычу доброму вестнику.

Конь кружил по гостиной, стремясь поскорее покинуть ее, но всадник не позволял ему направиться к двери.

— Приз! Приз! — кричал он требовательно, и, лишь когда в руках у него оказались три пирога и графин с пивом, преподнесенные ему Заремой, Мурат пригнулся к челке коня и выскочил из хадзара...

— Видал?! — восхищенно кивнул чужестранцу на Мурата Асланбек. — Лихо?! Джигит!

Свадебное шествие встретили песнями. Девушки окружили арбу, в которой находилась невеста с шафером и подружками. Батырбек ссадил на землю невесту, взял ее под руку, повел к дому, на пороге которого уже толпились девушки, тонкими голосами поющие свадебную песню... Переступив порог, невеста увидела карапуза, которого старухи подтолкнули ей навстречу. Несмело ступая, годовалый малыш приблизился к ней. «Возьми на руки!» — услышала невеста подсказку Батырбека и поспешила подхватить малыша на руки, получив одобрение старух. Асланбек радостно провозгласил:

— Дай Бог, чтобы невеста принесла в дом сына. И не одного! — и повернулся к чужестранцу, чтобы убедиться, понял ли он обычай.

А когда Батырбек повел невесту вокруг котла, висевшего на закопченной, почерневшей от древности цепи, прикрепленной к потолку, и, ударяя по ней, сделал три круга, Асланбек встал у них на пути и громко провозгласил:

— Пусть твой приход в этот дом, невеста, принесет Кайтазовым счастье! — и опять посмотрел, какое впечатление произвело это на необычного гостя.

— Оммен! — дружно воскликнули столпившиеся в комнате мужчины.

Невеста трижды коснулась рукой цепи. Асланбек толкнул в плечо проводника:

— Переведи чужестранцу. Невеста приобщена к очагу этого жилища, которое теперь и ее дом. Старец протянул руку в сторону невесты и пожелал: — Пусть у тебя родятся семеро сыновей и одна дочь!

— Оммен! — прозвучало под низкими потолками дома.

Батырбек подвел невесту к старухам. Она низко поклонилась им: Чаба протянула ей миску с медом и топленым маслом. Невеста дрожащей рукой взяла ложку, зачерпнула мед, приблизилась к подслеповатой горянке, поднесла к ее рту, потом стала угощать других старух. Когда из-за спин женщин ловко вынырнул мальчишка и, выхватив миску, исчез в толпе, Асланбек облегченно вздохнул — все обычаи были соблюдены, новая семья должна быть счастлива!..

Посмотрит христианин на религиозные обряды осетин, послушает тосты старших за столом и заявит, что «осетины почти христиане». Ознакомится приверженец ислама с их жизнью, бытом и найдет многое, близкое мусульманам. А вникнут и те и другие в представление горцев о божествах, святых местах, увидят обряд похорон, посвящение коня покойному, послушают, о чем говорят, собравшись в дзуарах — святых местах, — разведут руками да опечаленно покачают головами: нет, разительны отличия верований осетин от христианского и мусульманского обрядов, гораздо ближе они к языческим представлениям.

И преклонение перед божествами у горцев иное. Чтят они богов Уастырджи, Уацилла, Мыкалгабырта, Фалвара... Но как чтят! То они обращаются к божеству с глубоким уважением и страхом, то как к старшему другу, который может помочь в том или ином деле, то шутят с ним как с равным, то укоряют его, сердятся и выговаривают... Словно хотят сказать божеству: хочешь, чтобы мы тебе поклонялись,— старайся оправдать наши надежды, не то из друга и покровителя превратишься в недруга. Недаром сказочные герои нарты подняли притолоку у дверей выше, чтобы Бог не подумал, что горец, входя в дом, кланяется ему. А когда на земле им не стало равных по силе, нарты обратили свой взор на небо и бросили вызов самим богам, пожелав сразиться с ними в смертельном поединке. И пусть нарты погибли, но с высоко поднятой головой...

Таймураз кивнул другу и стал выбираться из свадебной толпы. Возле забора он остановился и как бы между прочим сказал:

— Надо бы узнать, где она спит...

У Мурата похолодело сердце. Он уклончиво произнес:

— Не самый удачный вечер для такого дела. Свадьбу сорвем.

Таймураз никак не мог примириться с тем, что Мурат на какой-то кляче перегнал его; он переживал поражение и, казалось, не слышал слов друга или не понял их предостерегающего смысла. Поведя рукой в сторону толпы горцев, Мурат заметил:

— Погоня будет большой.

И тут Таймураз глянул на него, и друг увидел на его губах презрительную улыбку.

— Раны, полученные из-за девушки, не кровоточат, — сказал он непреклонно. — Но можно же ее подкараулить, когда она пойдет к речке...

— Я не вор! — прервал его Таймураз. — Не хочу крадучись. Отбившуюся от отары овцу унести — не велика доблесть. Под взглядами чабанов — на спину и к себе — это лихо!

Наступившая темнота слизнула танцы. Свадьба стала утихать, чтобы с рассветом вновь вспыхнуть.

Стоя в тени деревьев, друзья дождались, когда девушки направились в дом. Мадина шла вместе с Таирой и Заремой. Из дома торопливо выскользнула Чаба с пирогами на плоской деревянной тарелке и, увидев девушек, защебетала:

— Устали вы, мои солнышки. Но дел и на завтра много. Сейчас укладывайтесь спать, а часа через два я вас подниму...

Дверь распахнулась и, впустив горянок внутрь, захлопнулась. Таймураз окликнул прошмыгнувшего было мимо мальчонку. Положив ему на плечо ладонь, тихо спросил:

— Ты мужчина? Тебе можно доверить серьезное дело?

Мальчонке было чуть больше восьми лет, он во все глаза смотрел на кумира аульской детворы и был счастлив, что тот соизволил заметить его, остановил и беседовал с ним. А тут еще такие слова! Сам Таймураз хочет сделать ему поручение! Конечно же, он не подкачает! Конечно же, сделает все, чтобы оправдать доверие джигита! И мальчонка поправил на голове шапку, чтобы выглядеть посолидней, и произнес, глядя прямо в глаза кумиру:

— Я сделаю все что надо! — Он боялся, как бы Таймураз не передумал. Мальчик оглядывался, опасаясь, что кто-нибудь из его сверстников перехватит поручение. Но, с другой стороны, как обидно, что никто из детворы не видит, как запросто разговаривает он с Таймуразом и рука самого смелого джигита ущелья покоится у него на плече.

— Зайдешь в дом и посмотришь, под каким окном спит дочь Дахцыко, — сказал Таймураз и, сердито посмотрев на него, повторил: — Дочь Дахцыко. Ты понял?

Тьфу! И это серьезное дело? Малыш разочарован. В этот момент он настроился по крайней мере повторить один из подвигов нартов... А тут — зайти в дом и посмотреть, где спит девчонка... Но не отказывать же Таймуразу?! Раз он просит — надо выполнить...

— Я сделаю, — твердо сказал мальчишка.

Прежде чем отпустить, Таймураз взял его за плечи, приблизил к себе и уставился в глаза:

— Тебя как звать?

— Сармат.

— Сармат, — запоминая, произнес Таймураз. — Я тебе, Сармат, доверил большую тайну, — и пригрозил: — Язык чтобы у тебя был, как кинжал в ножнах: и есть он — и нет его!

Это было обидно. Такое сказать! Да что он, маленький? Ему уже девятый год. И он знает цену слову. И докажет Таймуразу. Сармат снял руку Таймураза со своих плеч, жестко поклялся:

— Никому! Клянусь папахой!

Железная твердость в его голосе успокоила Таймураза, он хлопнул мальчугана по шапке так, что она налезла ему на глаза, и весело приказал:

— Иди!

Друзья ждали в тени деревьев. Из сада Кайтазовых, где за столом при свечах пировали старики, донесся голос Дзамболата:

— Человек заранее не знает, что с ним случится сегодня, завтра, через неделю, месяц, год... Бог его создал таким — невидящим, что у него впереди. Он не наделил его крыльями, чтобы летать. Зато он дал нам другое. Язык! Язык, который помогает нам понять друг друга... Я поднимаю тост за язык, который делает нас друзьями...

Вдруг в шум беседы ворвались гневные непонятные слова. Не осетинские и не русские...

— Тот чужестранец, — догадался Тотырбек.

— Что он хочет? — услышали они голос Асланбека. — Почему он прерывает тост? Скажи ему, что у нас так не положено.

— Прости, Асланбек, но он спорит с Дзамболатом, — это вмешался проводник-переводчик, — он говорит, что язык не делает людей друзьями. Люди, говорящие на одном языке, не понимают друг друга. НЕ ПОНИМАЮТ! И не хотят понимать! Он ученый, побывал во многих странах, исследует жизнь народов разных континентов — и везде он видел обман, убийство, дикость... Вы говорите о чести, благородстве, достоинстве, — каждый тост за это! Но вы занимаетесь самообманом. При цивилизации ваши законы приведут вас к гибели, как случилось со многими американскими аборигенами. Они тоже говорили о доброте и благородстве, а получили пулю! Люди под видом добра несут другим зло! В этом мире ни на кого нельзя положиться! Только на себя! Если и впредь будете верить, что люди добры, вы погибнете! — чужестранец кричал во весь голос, проводник едва успевал переводить. — Кто выживает в этом мире? Только сильный! Тот, кто держит судьбу в своих руках! Ученый видел многих из тех, кто приезжал в их страну, и знает: слабый, безвольный мгновенно погибает. Добиться успеха может только деловой и сильный мужчина. Будь сильным — и все будет твоим: женщины, дома, земля, богатство! Все будет твое, если ты сильный!

— Слышишь? — восхищенно цокнув языком, прошептал другу Таймураз. — Он верно говорит: сильного и река против течения пускает.

Асланбек прервал поток слов чужестранца, протестующе заявил:

— Наши предки не были учеными, как ты, прибывший к нам издалека, но они нам завещали держать двери открытыми для людей. Каждого незнакомца мы встречаем как самого достойного человека. Так велели предки. И если мы порой жалеем об этом — не в нас вина. Коня крадут его собственные ноги, честь человека — его проступки...

— Безумие! — прервал его чужестранец. — Видя в каждом доброту, вы впускаете к себе в дом зло!

— Он прервал старшего, — возмутился Асланбек. — Штраф!

— Зря его штрафует Асланбек! — огорчился Таймураз. — Он прав: надо быть сильным, не оглядываться на других, ни от кого не ждать помощи. Тогда и счастье будет, и богатство, — он говорил о чужестранце, а думал о себе, о своем деле. Ведь и он сейчас должен рассчитывать только на себя, только на свои силы. Мурат тоже поможет, но главное сделает он сам. Хорошо, если б девчонка спала у окна: можно влезть со стороны скалы, чужой глаз бы не заметил. Впрочем, все внимание людей обращено на чужестранца. Очень вовремя затеял он спор. Под шумок бы посадить девчонку на коня — и все получится, как задумал. Должно получиться! Старики совсем развеселились, вон как шумят...

— Ты прибыл из-за океана, — слышен был голос Асланбека. — Не подумай, что мы гостям только штрафы преподносим. Это не так. Ты интересуешься нами, а я хочу услышать твои мысли. Можешь провозгласить тост.

Чужестранец что-то сказал на своем чудном языке, проводник перевел:

— Он спрашивает: тамада верит, что я после всех этих встречных и штрафных еще в состоянии ворочать языком?

Веселый шум покрыл его. Возле Таймураза возник Мурат с буркой в руках, шепнул:

— Все тихо. Я был осторожен.

Из дома вынырнул мальчишка. Посмотрев в сторону дерева и увидев шагнувшего из темноты Таймураза, Сармат солидно и многозначительно показал на крайнее окно и пошел прочь как человек, который выполнил пустяковое дело, о котором даже не стоит упоминать... Со стороны сада плавно неслась речь проводника:

— Он говорит, что его обидело ваше неверие. Он говорит правду и, чтоб доказать свою правоту, согласен захватить несколько парней из вашего аула в свою страну, чтобы приобщить их к цивилизации. Но, чтоб не погибнуть, они должны быть сильными и волевыми. Они возвратятся и расскажут вам, что добрые чувства и справедливость уже не в почете...

Таймураз показал Мурату в сторону сада:

— Что говорит, а? Может, махнем туда? Вместе с ней? Мы с тобой сильные и никому не дадим спуска.

— Лучше без нее, — с намеком не совершать похищения вымолвил друг. — Судьба — что вода в тарелке: неизвестно, куда накренится, — сказал Мурат. — Подумай, еще не поздно. Длинное — укоротишь, короткое — не удлинишь...

Таймураз протянул руку за буркой.

— Можешь остаться. Сам сделаю, — в его голосе был и упрек, и раздражение, и намек на трусость.

Мурат не хотел выглядеть трусом и резко сказал:

— Выстрелил — теперь уже поздно пулю ловить, — и, подумав, признался: — Но знай! Иду как друг, не по желанию сердца...

Стояла удивительная ночь. Горы слились с тьмой. Только река да говор стариков были слышны в ущелье. Таймураз и Мурат прошмыгнули к окнам. Сердце тревожно билось. Странное дело: уши впитывали каждое слово, доносившееся из сада.

— Подсади, — услышал Мурат шепот Таймураза. Друг стоял возле открытого окна и жестом показал, что самому ему не дотянуться до подоконника.

Мурат скрестил руки... Все произошло мгновенно. Только что Таймураз был рядом с ним, и нет его, скрылся в темном провале окна... Все! Теперь уже ничего не поправишь. Мурату стало не по себе от тишины и покоя, который сейчас будет нарушен. Он уже слышал шум и крик, которыми наполнится через минуту-другую аул, слышал посвист пуль над своей головой... Он молился, чтобы все прошло тихо и до утра не хватились Мадины... Но почему Таймураз там так долго? Что он тянет? И как могут старики быть такими спокойными и рассудительными, когда тут такое творится?!

Мурат с замиранием сердца прислушивался к тому, что делалось в комнате. Там царила тишина. Не ощущай он в ладонях тяжесть друга, которому помог оттолкнуться и перемахнуть через подоконник, усомнился бы — в доме ли похититель...

Что он так долго? Может быть, нужна помощь и Мурату следует тоже забраться в дом? Но Таймураз не просил его об этом. Значит, надеется на свои силы. Надо ждать.

Таймураз замер у постели, приноравливаясь, как накрыть буркой девушку. Он никак не мог определить, где изголовье кровати. Глаза его не привыкли к темноте, а бурку следовало накинуть на голову, чтобы крик испуганной девушки утонул в плотном войлоке. Из кухни отчетливо доносились голоса женщин, прикидывающих, сколько пирогов они могут изготовить к утру. Таймураз пытался узнать по голосам, кто говорит, но не мог вспомнить. Наконец он разглядел силуэт девушки. Она спала, отвернувшись к стене. Коса свисала с кровати, доставая до пола. Рядом с нарами стоял стул. Надо отодвинуть его в сторону, а то помешает. На спинке — платье. Наплевать. Возиться с одеждой нет времени, сошьет другое. Какая-то чепуха лезет в голову. Пора действовать. Спи, спи, гордячка! Посмотрим, что ты будешь делать, когда окажешься в моей власти!.. Пошевелилась?! Вдруг проснется? Таймураз распахнул бурку, отчего она стала похожа на два огромных крыла, и бросился на спящую. Ему удалось поймать ее в бурку прежде, чем она проснулась. Когда она попыталась освободиться от обрушившейся на нее тяжести, было уже поздно: он нес ее к окну, перехватив руками поперек тела... Он не заметил, что в комнате на полу разобрана постель и, споткнувшись о нее, чуть не упал, сделал в сторону неверный шаг и наткнулся на табуретку. Опрокинувшись, она стукнулась о таз, загремевший, казалось, на весь аул.

Девушка в бурке отчаянно забилась. Скорее, скорее к окну!

— Кто там? — раздался девичий голос из соседней комнаты.

Проще всего, конечно, было оставить свою жертву и скрыться. Но отказаться от этой зазнавшейся девчонки? Нет, шутишь! Я должен под носом у всех похитить ее! Увезти от отца, этого Дахцыко, из-за которого Тотикоевы стояли на виду у всего аула на коленях. Мне было шесть, когда это случилось, но я до сих пор помню, как полз на коленях. Этого я никогда не прощу. Я должен отплатить и ему, и его гордячке дочери, я не брошу ношу! Вот только бы до Орла добраться!

— Таймураз! Таймураз! — услышал он взволнованный шепот друга. — Где И сразу Таймуразу полегчало, потому что девушка вдруг перестала трепыхаться в бурке. Что с ней? Потеряла сознание? Но ему было не до выяснения причин, потому что дверь в соседнюю комнату приоткрылась и оттуда показалась голова девушки. Таира?!

— Ты кто? — спросила она, спросонья с трудом соображая, что к чему.

Таймураз торопливо подал в окно бурку с девушкой. Мурат принял ее на плечи, так что она повисла двумя хурджинами. Таймураз ловко перемахнул через подоконник и мягко спрыгнул на землю.

И тут Таира охнула. Таймураз с Муратом побежали к обрыву, таща ношу. В окне мелькнуло лицо, и раздался отчаянный крик:

— Украли! Украли! Похитили! Люди, беда!!!

Перебросив через седло бурку с девушкой и мельком отметив, что похищенная не вырывается, Таймураз вскочил в седло. Орел рванул с места, — и крики, шум встревоженных людей стали удаляться. Таймураз знал, где он спрячет свою девушку. Он приметил эту пещеру лет пять назад и никому ее не показывал. Только сегодня рассказал Мурату, чтобы он мог отыскать их там через два-три дня... Скорее, скорее надо вырваться из аула. Сворачивать на тропинку следует тогда, когда преследователи будут на расстоянии и не увидят, куда он увозит свою добычу. А Мурат должен отвлечь погоню — увести в сторону по ложному следу.

— Таймураз, ты свернешь в горы у белой скалы, что нависла над речкой, — зашептал Мурат. — А я поскачу по дороге, чтобы преследователи видели и слышали меня! Притаись в расщелине скалы и лишь после того, как погоня промчится мимо, направься к тайнику...

— Хорошо, — одобрил его план друг.

Но если преследователи разгадают их маневр, Таймуразу скрыться не удастся: из расщелины нет второго выхода. Это если... Как в лихорадке погони людям придет в голову мысль, что похититель может пойти на такой риск? И кто из аульчан догадается, что девушку спрятали всего в нескольких километрах от аула? Искать их горцы будут в далеких аулах Осетии, а то и в Кабарде или в Теберде...

Орел отчаянно работал ногами... За спиной раздавался лихорадочный цокот копыт тяжелого с виду жеребца, на котором скакал Мурат...

... Вопль Таиры поднял с мест стариков. Они бросились к дому, откуда уже выскочила Таира, крича:

— Дахцыко! Дахцыко! Беда! Твою дочь похитили! Украли бедняжку!

Дахцыко побледнел, побежал к воротам:

— Кровью мне заплатят оскорбители!

— В погоню, джигиты! — взмахнул палкой Асланбек. — В погоню! Не дайте уйти похитителям!

Эти несколько минут задержки помогли похитителям. Они добрались до белой скалы, когда погоня только выезжала из аула. Горцы слышали цокот копыт по дороге и мчались за беглецами. Раздались выстрелы! Горцы стреляли наугад: в темноте ущелья не было видно всадников.

— Жду послезавтра! — предупредил Таймураз друга, когда свернул к расщелине.

Он соскочил с Орла и за повод потянул коня в расщелину. Погоня приближалась. Орел осторожно переступил ногами, из-под его копыт вырвался камушек и побежал вниз по склону.

— Тихо! Тихо, Орел! — прошептал Таймураз.

Цокот копыт и храп коней раздались совсем рядом. Таймураз слышал, как переговаривались между собой Иналык и Батырбек.

— Кто бы это мог быть? — возбужденно спрашивал Иналык.

— Не из числа ли нежданных пришельцев Гагаевых? — высказал догадку Батырбек.

Еще миг — и погоня будет возле расщелины... Тихо, тихо, Орлик. И вдруг Таймураз увидел голову девушки, которая выглядывала из-под бурки! Она ведь может закричать! И тогда... Что делать?! Броситься к ней? Поздно...

Основная масса коней достигла белой скалы. Тени всадников мелькнули в прорези расщелины... Сейчас раздастся крик девушки — погоня остановится, горцы обнаружат похитителя... Почему она медлит?! Это ее единственное спасение!.. Он заметил, что ее руки ухватились за седло... «Боится упасть», — отметил он машинально. Крикнет?! Отдаваясь в ушах топотом копыт, в ногах дрожью земли, погоня промчалась мимо. Выстрелы удалялись... Таймураз с изумлением посмотрел на девушку. Она не закричала. Почему?.. Или от страха потеряла голос?! Он пожал плечами, вздохнул с облегчением. Взявшись за уздечку, осторожно повел коня к выходу из расщелины и тут услышал цоканье копыт. Два человека взволнованно объяснялись на непонятном языке. Опять этот странный и смешной чужестранец! Вновь мелькнула шальная мысль скрыться в его далекой стране. То-то бы все искали дочь Дахцыко и восхищались, как ловко похититель сумел упрятать добычу! Понимать бы его язык, склонить чужака на свою сторону...

Знал бы Таймураз, о чем говорили иностранец и его проводник.

— Здесь тоже есть гангстеры! — возмущался чужеземец. — Они потребуют выкуп?

— У нас это не принято, — неохотно ответил расстроенный переводчик. — Похититель украл себе жену.

— Жену?! Он украл себе жену? Какая дикость!..

Глава 6

Таймураз лежал ошеломленный. Всего несколько часов назад из-за этой девушки он едва не вонзил в свою грудь кинжал. Кое-кто мог бы не поверить, но он-то знал, что эти слова не пустая угроза, что еще мгновение — и он бы вырвал из ножен кинжал. Ему показалось, что девушка смотрела на него с таким презрением, с каким смотрят на человека, опозорившего себя в бою. Он должен был заставить ее смириться и страдать, как страдал он; должен был увидеть ее покорной и сломленной... И вот все свершилось! Таймураз был поражен ее нежностью и податливостью. Кто бы мог подумать? Сама гордыня — и вдруг такая страстность. Или Таймураз был слеп? Глазам просторнее при свете дня: солнце высвечивает каждую трещину, каждую щербинку — не хочешь, а увидишь. Но когда двое остаются наедине, открывается то, что скрыто от случайного взгляда.

Сняв свою жертву с коня, он понес ее к пещере и, споткнувшись о камень, чуть не выронил, девушка вскрикнула, тонкие руки обхватили его шею... И через мгновенье, когда он опустил ношу на землю, руки не разжались, и ему пришлось разнять их, освободиться, чтобы расправить бурку. Девушка и тогда не отодвинулась, когда он привлек ее к себе. В горячем невнятном шепоте он различил слова: «Мой Таймураз! Мой хороший Таймураз!» Нежность и восторженность этих слов оглушили его, и он лихорадочно прижал ее к себе, трепещущую, забывшую обо всем на свете — о матери, рыдавшей по ней, об отце, скакавшем вслед за похитителем с винтовкой в руке, о сестренке, охваченной ужасом, о позоре, который — и за что только?! — покроет из-за нее и семью, и всю фамилию, о плаче родных, которые в один голос причитают: «И зачем ты родилась?! Лучше бы тебя не стало в тот день, когда ты появилась на свет!» Будто бы девушка была виновата в том, что ее похитили? Она не скрывала от него своей любви, и это ошеломляло.

... В эту ночь она и радовалась, и страдала, страстно обнимала его и, внезапно уходя в себя, резко отстранялась. Уснула лишь под утро, после того, как Таймураз затих, припав к ее шее лицом. Рука его лежала у нее на бедре, голова покоилась на груди... Она нежно поглаживала его шею и волосы и думала о том, как нежданно счастье, как легко и внезапно оно приходит, как много сулит в будущем... Засыпая, она думала о том, что нечего опасаться осложнений с родными, она сможет убедить отца простить Таймураза. Мать, та сразу станет на ее сторону. А с отцом надо поговорить... Он не должен мстить ее мужу. Разве можно уничтожить ее мечту! Нет, отец добрый, он простит Таймураза, и они сыграют свадьбу. Она будет в светлой фате. Соберется весь аул. Приедут родственники со всей Осетии. Будут скачки. И победителем окажется лучший джигит ущелья — Таймураз. Она засыпала и то ли уже во сне видела картины свадьбы и скачки, то ли они были рождены воображением... Но в последний миг, перед тем как сон окончательно покорил ее, пришла реальная мысль: Таймураз не мог быть победителем, потому что скачки совершатся в честь его свадьбы, а осетину не положено показываться на своей свадьбе, а тем более принимать участие в скачках. И это огорчило, и она, поискав спасительный выход, тут же нашла его в совершенно неожиданном доводе: Таймуразу разрешат участвовать в скачках, потому что она хочет — слышите? — хочет видеть его победителем. И тогда, успокоенная, уснула...

А похититель вовсе не спал. Лежа у нее на груди, вслушивался в себя. Он остался доволен собой, хотя ясно представлял, что эта ночь может стоить ему жизни. И не только ему... Он поступил так, как хотел, и назад дороги не было. Теперь надо твердо держаться своей линии, и если Дахцыко не пойдет на примирение, если он пожелает смыть позор кровью, то тем хуже для его родственников, потому что среди них нет подобных ему, Таймуразу, джигитов, и Тотикоевых во много раз больше.

Беспокоил старый Асланбек. Никогда не знаешь, как он воспримет ту или иную весть, никогда не предугадаешь, как поступит, какое примет решение. Но сейчас Батырбек не позволит ему очернить меня, это будет против всех законов горцев. Да, я похитил девушку, но потому, что полюбил ее (теперь он сам верил в это). Она оказалась такой милой и нежной. Я-то думал, что ее придется брать силой, откуда я мог знать, что и она любит меня? Как она шептала мне на ухо: «Мой милый Таймураз... » Меня еще никто так не называл. Мне с ней будет хорошо, и она мне принесет парней, таких же смелых и сильных, как я сам. И все-таки любить — и поступать так, как она на танцах, — это непонятно. Конечно, она меня любит, будь иначе, разве она вела бы себя со мной так с той самой минуты, как я залез в окно дома. Она только спросонья попыталась вырваться, а потом и не трепыхалась. Попробуй удержи девушку в бурке! Она доставила бы столько хлопот. А когда ей представился случай громко окликнуть скакавших мимо спасителей, она ведь этого не сделала. Спасибо, дочь Дахцыко... Ты будешь гордиться мной, если даже отец не пойдет на перемирие. Ты не пожалеешь, что из-за меня лишилась своей родни. Дорогой ценой, но ты приобрела настоящего джигита. И пусть в ауле шумят и проклинают похитителя, ни за что не покорюсь и не пойду на поклон к Дахцыко, не стану упрашивать, чтобы простил меня. Любит свою дочь — не станет мстить, а вздумает — тем хуже для него. Я ему вспомню и то коленопреклонение!..

В ауле шум, конечно, большой. Интересно, узнали, что похититель — я?! Если Мурат не обхитрил их, то наверняка догадались. В темноте ночи не настолько уж сложно присоединиться к всадникам, представив дело так, будто и он в числе преследователей. Круг там большой — пока выскочат на равнину, десять раз можно ускользнуть, спрятаться в чаще деревьев и затем примкнуть к хвосту погони. А то и просто ускакать, потом тверди, что ты преспокойно спал и не слышал выстрелов. Выпили, мол, все-таки в доме невесты немало, родственники были настырные — вот сон и свалил. А пьяный просыпается не от шума, а от жажды — это всем известно...

Она проснулась, когда Таймураз еще спал, уткнувшись в бурку. Какая у него волосатая спина! Заметив, что ноги у нее открыты, поспешно натянула на себя бурку. Но юноша не просыпался, и, осмелев, она поискала глазами свою одежду. Пещера была низкой и смотрела на скалу, отчего свет внутрь проникал тусклый, оставляя утлы во тьме. Стало стыдно своей наготы. Исподнее платье было скомкано и валялось метрах в трех от них, не дотянуться, значит, придется перешагнуть через Таймураза. Еще раз убедившись, что он спит, перевалилась через него и, схватив платье, тут же натянула на себя.

До пещеры донесся храп коня, который стряхивал с себя сон. Девушка выбралась из пещеры. На Орле было седло, которое Таймураз забыл снять ночью. Конь бродил по поляне, лениво наклоняя голову, нехотя и брезгливо срывая губами высокую пахучую траву. Она возвратилась в пещеру. Ее джигит перевернулся во сне на спину. Увидев оголенное тело, она испуганно, точно кто-то уличил в грязных помыслах, отвернулась. И тут же во всех подробностях вспомнилось все, что произошло с ней в эту ночь. Лицо ее зарделось, нахлынуло теплое чувство любви и радости. Он, ее Таймураз, не испугался опасности и похитил ее, он любит... Она увидела, что кожа его покрылась пупырышками — в пещере-то и летом прохладно! — и осторожно стала прикрывать любимого полой бурки. И в этот момент он открыл глаза. Она не сразу заметила это и аккуратно подбивала под его ноги края бурки, а губы ее шептали:

— Не замерзни, мой похититель. Спи, самый лучший, самый смелый, самый красивый джигит ущелья...

И хорошо, что она не видела лица джигита в тот миг, когда сон покинул его. Хорошо, что она не заметила изумления, не прочитала немого вопроса: «Что здесь делает эта девушка?» Нет, он не забыл, что совершил похищение. Он спал и все заново переживал: и свое решение, и крик Таиры, и скачку, и неожиданные горячие объятия... Удивился Таймураз тому, что над ним склонилась не Мадина, чья гордыня так задела его, перед ним была не та, ради которой шел он на смертельный риск. Он напряг волю, чтобы освободиться от страшного сна. Сон ушел, но отогнать видение ему не удалось: девушка не превращалась в Мадину. Она была только похожа на нее. Таймураз припоминал, что видел эти косы, эти крылатые брови: они мелькали рядом с Мадиной... Почему она здесь?! В эту секунду та повернулась к нему. Увидев устремленный на себя пристальный взгляд, вздрогнула. И тут же улыбнулась и несмело протянула к нему руку, положила на его ладонь. Он проследил за этим жестом, ощутил, как погладила она его руку — и нежно, и стеснительно, — и понял, что похитил не ту! Похитил другую и провел с ней ночь! Он целовал эту девчушку! Он обнимал ее! Худенькие руки обхватывали его шею! Неужто не сон?! Неужто правда? Таймураз зажмурился, все еще не желая верить, что перед ним не виденье, все еще на что-то надеясь. Она по-своему поняла, отчего он закрыл глаза.

— Я не обижаюсь, нет, — промолвила она, в своей наивности желая успокоить его. — И все хорошо. Не нашли нас и не найдут. И конь твой там, — она счастливо засмеялась. — Ты забыл его распрячь, — и встала перед ним на колени, заглянула в лицо. — Хочешь, я его распрягу? Я умею.

Он опять глянул на нее. Да, этот голосок ночью ему шептал: «Мой милый Таймураз... » Этот самый. Случилось то, чего никак теперь не исправить...

— Распрячь? — вновь спросила она, глядя на него с умилением.

Он кивнул, чтобы только не видеть эти заглядывающие ему в душу невинные глаза. Ее рука, притрагивающаяся к его волосатой груди, жгла, точно он наткнулся на пику казака, которая неотвратимо входила в него. Он проследил взглядом, как ее босые ноги зашлепали по холодному, сырому камню. Девушка побежала к выходу, бросив заботливо:

— А ты поспи, Таймураз, поспи. Я потом тебя разбужу, — и выпорхнула из пещеры.

Юноша ошалело провел рукой по лицу, приподнялся и выглянул наружу, точно надеясь, что в отдалении девчушка, имени которой он даже не знал, превратится в Мадину. А эта босоногая девочка, что кралась к его красавцу Орлу, тревожно кружившему по поляне, пыталась ухватить коня за уздцы, но он отскакивал в сторону и грозно и одновременно шаловливо поводил глазами. Наконец конь смилостивился и позволил снять с себя седло. Она сразу отпустила подпруги вместо того, чтобы вначале только расслабить их. Тяжелое седло чуть не свалило ее с ног. Заметив взгляд Таймураза, девушка весело и задорно засмеялась над собой и поволокла седло к пещере.

— Оставь там, — сказал он нехотя.

Как же он вчера не почувствовал, что с ним другая? Даже по росту эта ниже Мадины. И моложе. Неужто трудно было отличить взрослую девушку от пичужки? Еще там, в комнате... Эх, Таймураз, Таймураз... Опозорился ты! Как опозорился!

Она приближалась к нему, несмело улыбаясь, радуясь солнцу, горам, светлому дню, ему, а он сумрачно думал о том, как повести себя и что делать. Отправить домой? Не могло быть и речи! Случившееся ночью прочно закрыло путь назад. Узнай свою ошибку вчера, когда внес ее в пещеру, было бы еще не поздно, хотя и тогда трудно заставить народ умолкнуть. Но что теперь об этом думать?

Теперь хочешь-не хочешь, а выбор сделан: она отныне принадлежит ему... Конечно, сестра Мадины, кто же иначе. Поздно! Поздно... Как же твое имя, девочка? Как? Она посмотрела на него с веселой усмешкой, громко засмеялась неизвестно чему и смело прижалась к его груди... И ему передалось ее настроение. Недавно пережитое чувство близости охватило его, и все путаные мысли о свершившейся ошибке растаяли, словно касались не его самого, а какого-то другого незнакомого человека, чтобы переживать о нем долго и сильно. И Таймураз с невольной жадностью прижал это хрупкое, доверчивое тело к себе...

***

... Свадьба тлела еще два дня. Столы ломились от пирогов, мяса, черного пива, зелени, все время звучала гармонь, но в воздухе витала настороженность. Дахцыко — понурый и свирепый — явился пред гостями и, превозмогая душевную боль, попросил их не увеличивать его страданий, вести себя так, как полагается на свадьбе, и радоваться соединению двух цветков, которые не виноваты в том, что какой-то наглец решил в такой день совершить преступление, нельзя, чтобы это событие тяжким бременем легло на Кайтазовых и на новую семью. Несмотря на его уговоры и просьбы, покой был утерян. Разговоры возникали горячие, подозрения падали то на одного парня, то на другого, — тотчас же начиналась перестрелка жгучих взглядов, намеков, и рядом сидящим приходилось вмешиваться, чтобы не накалять обстановку, чтобы не разгорались вспыхивающие споры. Люди сидели настороженные, в воздухе носилась угроза — следом за похищением не могли не последовать вражда и кровопролитие. И если Иналык чересчур веселился, стараясь своими остротами растормошить народ, вызвать смех и улыбку, то всем было понятно, что возбужденность его не от хорошего настроения, а от желания как-то дотянуть пиршество до конца без скандалов. И танцы были уже не те. И здесь перешептывались и настороженно переглядывались...

Вскоре стали упорно произносить одно имя — Таймураз. Неизвестно, кто первый назвал его. Вспоминали его отчаянность, доходившую до безрассудства. Он исчез, и не это ли стало поводом для подозрений?! Когда же и к вечеру Таймураз не появился в Хохкау, слухи стали обрастать подробностями. Искали тайный смысл в каждой фразе, слышанной от него накануне, и хотя все говорили шепотом, чтобы не обидеть подозрениями тамаду, но слух Асланбека уловил тревожные нотки. Он и сам все пытался узнать, куда подевался Таймураз.

Не выдержал старый Асланбек. Смутное, все возрастающее беспокойство заставило его пойти на крайний шаг: он поручил вести стол Дзабо, а сам поспешил домой и потребовал к себе Мурата. Сверля его сердитым взглядом, он долго и подробно выяснял, когда и при каких обстоятельствах тот видел его внука в последний раз. Сын Дзамболата ничем не выдал своего волнения, отвечал охотно, слово в слово, как они договорились с Таймуразом. Да, он видел его вчера вечером около танцующих. Друг сказал, что отправляется домой — отоспаться. И больше он его не встречал. Но детальные подробности, которых в рассказе было предостаточно, вызывали подозрение у старого горца. Иначе почему Асланбек вдруг стал расспрашивать, когда и как Мурат оказался в числе преследователей? И на этот вопрос у них с Таймуразом был заготовлен ответ: Мурат проснулся от выстрелов и выскочил из дома, когда погоня уже началась. Он догнал всадников у леса, что находится в семи километрах от аула. Он привел в свидетели Тотырбека, который, потратив минут десять на то, чтобы выпросить у кого-нибудь коня, догнал преследователей в тот момент, когда из темноты неожиданно перед ним возник Мурат и дважды пальнул из ружья в воздух. Тотырбек оглянулся на него и крикнул насмешливо: «Побереги патроны! Отсюда не попасть!» Мурат был убежден, что увлеченный погоней Тотырбек не заметил, что он вынырнул из чащи леса, где скрывался, пока погоня не проскочила мимо.

По взгляду, которым его проводил Асланбек, Мурат понял, что его объяснения не рассеяли у старца подозрений. Но никто не видел его ни возле дома, откуда было совершено похищение, ни в момент, когда они с Таймуразом волокли бурку. Не могли его обвинить и в том, что он не был среди преследователей, — в темноте ночи на скаку все всадники на одно лицо. Он мог быть спокойным...

Но вдруг Мурату показалось, что он бредит, что он сходит с ума. Во дворе дома Дахцыко стояла... Мадина! Она. Без всякого сомнения она! Неужто Таймураз отпустил ее? Тогда почему детвора не спешит к старикам сообщить новость?! Вот и старухи окружили Дунетхан и выражают ей сочувствие. Если Таймураз укутал в бурку не Мадину, то кого же? Кого? Ведь говорят о дочери Дахцыко. Вот и Асланбек все допытывался, кто же мог украсть «дочь Дахцыко».

Голова Мурата сразу пошла кругом. Он едва не закричал. Если в бурке была дочь Дахцыко, но не Мадина, то остается один вариант: Зарема?! Он поймал себя на том, что лихорадочно выискивает во дворе среди толпившихся женщин Зарему. Ее нет! Вот и Таира здесь... А Зарема?.. Где же ты, Зарема?! Ее не было во дворе... Не было Заремы?! Нет, нет, это невозможно! Неужели он, Мурат, своими руками вытащил из дома и посадил на коня Таймураза свою любовь? Как Бог допустил такое! Но это случилось! Случилось! Боже, как же?! За что такое наказание?! Неужели Таймураз не присмотрелся к ней, когда закутывал в бурку? Куда глядели его глаза? В комнате было темно? Ну и что?! Он должен был видеть, кого крадет! Зарема, Зарема, что я натворил?! Ты же совсем еще девчонка, а я помог этому волку утащить тебя! Мурат представил себе, как она, закутанная в бурку, задыхалась от страха и негодования. А потом... Потом... Неужели он совершил и это?! Он должен был отпустить ее, когда увидел. Почему же ее нет до сих пор в ауле?

Замешательство Мурата не осталось незамеченным женщинами. А он спешил к своему дому, ничего не видя, он должен сейчас же, сию минуту поскакать к пещере, чтобы самому убедиться в страшной ошибке. Он должен опередить события, чтобы не случилось еще более ужасного. Он, он сам погубил свою судьбу! Таймураз не имеет права тронуть Зарему! Она должна принадлежать ему, Мурату, и больше никому. Вот уже третий месяц он не сводил с нее глаз. Все ждал, пока она подрастет, все его мечты были связаны с нею. Ты слышишь, Таймураз? Если ты украл ее, то украл не у Дахцыко, не у Дунетхан, а у своего друга, Мурата, твоего названого брата! Эй, Таймураз, не соверши того, что может погубить побратима! Я не смогу этого вынести! Она не должна так пострадать. Не надо, Таймураз, она совсем тебе не подходит. Она совсем не такая, какая нужна тебе. И ты не можешь быть ей по душе. Вы совсем разные. Слышишь, Таймураз? Не трогай ее! Я помогу тебе выкрасть Мадину. Похищу любую, на кого ты укажешь. Оставь мне Зарему! Оставь!

Он почти бежал, он видел, что толпа девушек и парней, окружившая гармонистку у дома Кайтазовых, как по команде обернулась в его сторону. Тайный голос предостерегал его, требовал, чтобы он остановился, принял участие в танце, чтобы он развеял подозрения. Но ему было все равно. Сейчас он не думал ни о себе, ни о Таймуразе. Он спешил, чтобы спасти свою любовь!

Когда он вывел из сарая коня и стал торопливо надевать на него седло, кто-то тронул его за локоть. Перед ним стоял Тотырбек Кетоев.

— Далеко собрался? — спросил он хмуро.

— Никого в попутчики не зову, — резко ответил ему Мурат, а руки его уже затягивали подпруги.

— Не все становятся попутчиками по зову, — многозначительно сказал Тотырбек и стал расслаблять подпруги.

— Я спешу в путь! — рассердился Мурат, отрывая его руки от седла.

Но Тотырбек не позволял ему оседлать коня. Бешенство стало захлестывать Мурата... Чего он лезет куда его не просят?

— Ты прибудешь к Таймуразу не один, — услышал он шепот Тотырбека. — Ты приведешь к нему смерть.

— Почему ты решил, что я еду к нему? — зло спросил Мурат.

— Не только я, все так решили, — сказал Тотырбек. — И следят за тобой. Кайтазовы не простят ни Таймуразу, ни тебе, — посметь в день свадьбы Ирбека совершить такое?! С тебя глаз не сводят.

— Какое мне дело до похищения? — пытался возмутиться Мурат.

Тотырбек взглядом окинул его с головы до ног, губы его насмешливо скривились:

— Осетины на похищение не идут без лучшего друга, — и тихо добавил: — Я, конечно, не видел, кто там вынырнул из леса, да еще два выстрела над самым моим ухом сделал, но не хочу, чтобы меня считали за слепого... — и решительно заявил: — Надо выждать время.

Мурат тоскливо посмотрел на него, закрыл лицо руками:

— Ждать нельзя!

— Ничего, с голоду не помрут, — заявил Кетоев. — Пусть потерпят.

— Я должен, понимаешь, должен ехать к ним! — совсем не по-мужски Мурат схватил за руку Тотырбека. Тот понял, что горец зря не станет так горячиться.

— Им грозит опасность?! — спросил Тотырбек.

Мурат молча покачал головой из стороны в сторону, подумал: грозит опасность мне, ох какая опасность!

Помолчав, Тотырбек предложил:

— Если что срочное, то позволь мне сообщить. Я постараюсь скрытно. Куда надо добираться?

Нет, не мог Мурат поручить ему такое. Как рассказать, что произошло? Да разве может мужчина поведать о таком происшествии? Это позор не только Таймураза, но и его, Мурата, позор. Крали одну девушку, а в бурке оказалась другая! Такое без смеха невозможно выслушать...

— Помоги мне выскользнуть из аула, — взмолился Мурат. — Помоги!

Кетоев был серьезен, особенно когда дело касалось не его самого.

— Посмотрим, — сказал он уклончиво и деловито добавил: — А сейчас мы с тобой направимся на танцы, и ты покажешь всему аулу, как следует исполнять хонга кафт! Понял?!

... Вырвались они далеко за полночь... Тотырбек оказался горазд на выдумки. Им так и не удалось бы скрыться от глаз добровольных помощников Дахцыко и Кайтазовых, если бы не план Кетоева.

— Мы не станем от них скрывать, что отправляемся в дорогу, — предложил он Мурату. — На виду у всех сядем на коней, но отправимся затемно. Они, конечно, последуют за нами, но будут сопровождать нас на расстоянии, прислушиваясь к стуку копыт. Ты спрыгнешь с коня и пойдешь в гору пешком, а я с твоим конем поведу их за собой подальше от аула...

Уже рассвело, когда Мурат добрался до пещеры. Еще издали он услышал тихий голос Заремы. Она... пела! Пела о любви, о молодости, о сильном джигите.

Мурат впервые слышал эту песню. Она пела тихо, чтобы голос ее далеко не разносился. Но она пела. На мгновенье он уверил себя, что ничего страшного не случилось. Раз поет — значит, все в порядке.

Мурат обрадованно полез к пещере. И наконец увидел ее. Она сушила волосы. Разбросав по плечам, она подставляла их солнцу и радовалась утру, полузакрыв веки от прыгающих солнечных лучей. Таймураз лежал рядом с ней на спине, закинув голову на висевшее на камне седло. Мурат с вновь возникшей тревогой стал всматриваться в них, стараясь по виду определить, произошло ли что-нибудь между ними. «Сидит в нижнем платье!» — закричал внутренний голос. «Но ведь у нее другого нет!» — запротестовал Мурат. «Но почему она не стесняется его?» — возмутился голос. «По молодости и невинности», — успокаивал себя Мурат. «Неспроста! — злорадствовал голос внутри его. — Посмотри, как и он свободно разлегся возле ее ног... » — «Но Таймураз всегда так развязен... » И тут вдруг Зарема встала на колени возле Таймураза, опустила волосы ему на лицо и стала водить ими из стороны в сторону. «Что она делает?!» — удивился Мурат и тут же понял: она щекотала Таймураза своими косами.

— Ага! Проснулся! — услышал он веселый голос Заремы.

Рука Таймураза обхватила голову Заремы и притянула к себе. Мурат отвернулся. Он больше не мог смотреть на них.

Верно говорят старики, что дружба всегда оборачивается к одному из друзей горем. Вот и у них так. Винить Таймураза? Но он же не знал ничего. Я ему никогда не рассказывал о своих чувствах к Зареме. Но как он смеет не знать? Почему я все о нем знаю? Почему он не чувствует, что делает больно своему побратиму? Почему он такой?!

— Таймураз! — крикнул он и удивился, какой вырвался хрип. — Таймураз!

Зарема тенью метнулась в пещеру. Мурат услышал облегченный вздох Таймураза.

— А я уже собрался винтовку хватать,— сказал он и крикнул в сторону пещеры: — Не бойся, это Мурат...

Мурат не смотрел туда, где находилась Зарема, Он глядел на Таймураза, который и сейчас был уверен в себе. Боль и ненависть, жалость и негодование боролись в его душе. Как бы он желал, чтобы все происшедшее оказалось сном. Как ненавидел Таймураза за то, что тот не удручен ошибкой. Мурат готов был вонзить в него кинжал и, чтобы сдержаться, успокаивал себя: он ничего не знал, он ничего не знал... Но почему после того как выяснилось, что в бурке другая, он не отослал ее домой? Или ему все равно? Таймураз не чувствовал его боли. Он стоял и спокойно ждал, что скажет друг.

— Значит, это правда? — произнес Мурат. — В бурке оказалась Зарема!

— Зарема? — обрадовался тот, что наконец узнал ее имя, и поспешно прижал палец к губам. — Тихо... — взяв из рук друга хурджин, он поставил его у входа в пещеру, сказал: — Здесь есть еда. Приготовь завтрак, Зарема...

Друзья спустились к роднику. Таймураз сел на камень, спросил:

— Как в ауле? Много шума?

— Есть шум, — подтвердил Мурат. — О тебе заговорили. Дахцыко грозится. Кайтазовы сердятся.

— Чепуха! — махнул рукой Таймураз. — Притерпится.

— Как она? — спросил Мурат с замиранием сердца. В мозгу стучало: он ничего не знал, ничего не знал...

— А что ей? — усмехнулся друг и вспомнил. — Вечером плакала.

— Грустит по дому? — и опять, чтобы успокоиться: он не знал, он...

— Как будто нет... — усмехнулся Таймураз. — Сказала, что любит меня.

Мурат опустил руки в холодную воду родника:

— А ты?

— Хорошая она...

— Но ты же другую хотел! — в сердцах воскликнул Мурат. Он не знал! Он не знал!

— Хотел, — спокойно посмотрел на него Таймураз. — Мальчишка подвел, черт бы его побрал! — и тихо добавил: — Но об этом только ты знаешь.

Намекает, чтобы молчал, не позорил его! Не просит — только намекает. Он не виноват, ведь он не знал!

— Что ты натворил, Таймураз? — горечь прорвалась в его голосе.

— Там темно было, — озадаченный его горячностью, ответил Таймураз. — Только утром увидел... Когда поздно было...

— Гяур! — отвернувшись от него, воскликнул Мурат.

Он провел мокрыми, прохладными от воды руками по лицу.

— Все не так! Предчувствие у меня было. Не зря возражал!

— А тебе чего переживать?! — небрежно спросил Таймураз. — Со мной случилось — сам и расхлебывать буду.

Он не знал! Потому у него и голос так спокоен и ровен. Мурату хотелось, чтобы он вышел из себя, взволновался.

— Выходит, не ты, а тебя украли! — зло выпалил он ему в лицо.

Таймураз вздрогнул, резко оборвал его смешок:

— Украл я, да только не ту! Понял? — и после паузы тихо добавил: — И эта хороша, — Мурат вздрогнул от прозвучавших в его голосе странных, до сих пор ни разу не звучавших ноток. — Знаешь, я не замечал ее: так, бегает пичужка, а она, оказывается, глаз с меня не спускала. Обо мне знает все. Целый день мне рассказывала мои истории, — он засмеялся, и в его смехе — тоже впервые! — прозвучала радость, а не привычная насмешка. — Мадина и Таира дразнили ее мной. Наверно, и сейчас они убеждены, что сговорились мы с нею...

Душа Мурата застонала, взбеленилась, вздыбилась: неужели правду говорит Таймураз? Это невыносимо!..

— Неправда, — запротестовал Мурат. — Это ты выдумал.

— Как неправда? Спроси у нее, — предложил он. — Сама мне поведала, — и серьезно попросил: — Не надо ей говорить, что я охотился за ее сестрой. Пусть так и останется в тайне, — и, спохватившись, гордо пояснил: — Не о себе беспокоюсь. Мне начихать, что там про меня начнут злые языки болтать. Но она не выдержит этого. Она по-своему все рассудит. Она думает, что мы давно ее караулили. Мурат, говорит, все время вокруг крутился, присматривался... — он посмотрел на него. — Было это?

— Было, — Мурат покраснел.

— А я и не знал, что тебе Таира нравится, — усмехнулся Таймураз.

Мурат облегченно вздохнул: ни Таймураз, ни Зарема не догадываются, кто была его избранница. Еще не хватало, чтобы раскрылась и эта тайна. Тогда совсем можно умереть со стыда.

Таймураз покачал головой:

— Не поверишь, как я ошеломлен. Да нет, не ошибкой... Ее любовью!

Мурат смотрел на своего друга и не узнавал его. Куда девалось его постоянное желание выглядеть могучим и сильным? Сегодня он не был похож на себя. Мурат подивился, как велика оказалась сила чувств девушки, что смогла вызвать в Таймуразе далеко упрятанную суровым воспитанием и нравами неизвестную ему струнку человеческого тепла. И еще тоскливей сжалось сердце Мурата от мысли, что он не сумел уберечь свое сокровище от бед, которыми так наполнен этот мир...

***

Асланбек как бы между прочим, но во всеуслышанье заявил, что пока нельзя никого обвинять в похищении: отсутствие того или иного парня еще не есть доказательство его вины. Мало ли куда может отправиться молодой джигит даже со свадьбы?! Поехать за друзьями в Нижний аул, просто промчаться по горам, даже отправиться на баловство, которое горцам непозволительно, но теперь городские привычки залетают и в горы, и кто знает, не появилась ли где-нибудь поблизости развеселая вдовушка... В этих намеках увидели желание отвести от своего внука подозрения. Но те, чьи родственники оказались в отлучке, доброжелательно выслушали его слова и доводы...

Все дни свадьбы Дзамболат пировал вместе с Асланбеком в доме Кайтазовых. Они засыпали всего на три-четыре часа, как вновь появлялся гонец и объявлял, что прибыли новые гости и не хотят садиться без уважаемого Асланбека. Старец ворчал больше для приличия, быстро подымался, велел будить приезжего, и они вновь направлялись в дом Кайтазовых, где свадебная трапеза со всеми ее обрядами начиналась снова. Дзамболат знал, что бесполезно кого-то подгонять, надо терпеливо ждать, когда завершится свадьба.

Услышав о похищении и зная норов своего Мурата, Дзамболат испугался, но вскоре заметил его в толпе ребят. Он почти не виделся с сыновьями, раз только встретил Умара и строго предупредил, чтобы тот глаз не спускал с младших братьев, не позволял никаких вольностей. «Голову отсеку тому, кто запятнает нас чем-нибудь!» — пригрозил он.

***

... Мурат сидел у родника и тупо смотрел на тонкую струйку прозрачной и холодной воды, вырывавшуюся из-под скалы и пузырчатыми линиями разбегавшуюся под зеркальной гладью. Оттуда, сверху, до него доносились голоса Заремы и Таймураза. Мурат пришел раньше намеченного срока, потому что ему не спалось, его опять мучили тяжелые сны, и он бежал от них сюда. И теперь он вынужден, точно вор, сидеть в ожидании друга вдали от пещеры и слушать веселый голос Заремы.

— Ты ешь, ешь, — упрашивала она Таймураза. — На охоте кто тебя накормит?

— Не хочу, — отказывался он.

— Не грусти, — ласкалась она к нему. — И не бойся — простят. Сама к отцу пойду. Я у него любимица. Свадьбу устроит. Все ущелье в гости пригласит. А я буду в белом платке в углу стоять. И все станут подходить, приподнимать платок, заглядывать мне в лицо: «А ну-ка, какую девушку лучший джигит ущелья себе в жены выбрал?» И будут ахать и восхищенно шептать: «Красавица!»

— Не будет свадьбы, — услышал Мурат голос друга, по которому нетрудно было догадаться, что он не в духе.

— Будет! Будет! — стала уверять она. — Посмотри мне в глаза. Ну, ты должен верить, что простят. Тогда и настроение у тебя станет лучше. Они еще пришлют за нами гонцов, — беспечно говорила она, веря в это.

Девчонка! И мысли ребячьи. Мурат представил себе, как Дахцыко посылает верных людей на переговоры с Таймуразом. Да он убьет человека, осмелившегося предложить такое. И дочь свою он никогда не простит, зря Зарема надеется. Сейчас не только отцовская любовь проверяется, но и гораздо большее: честь фамилии. Нет, Дахцыко ни за что не простит ни дочь, ни тем более Таймураза, не дай бог узнает, что он похититель...

И будто мысли его дошли до Заремы, она вдруг заявила:

— А не простят — и здесь жить можно. Ты не бойся, Таймураз, я не убегу от тебя. Везде с тобой буду. И без подруг не скучно. Так, самую малость. Считай, что совсем не скучно. Только когда ты на меня не смотришь, бояться начинаю. А когда ты рядом — я смелая! Ты самый сильный, самый мужественный, самый красивый, — и ты мой муж! И кинжал у тебя приметный. Особенно ручка. Вот тысячи положи передо мной — я твой кинжал сразу узнаю. Не веришь?

— Верю, — неохотно ответил он.

— Милый мой, — зашептала она, и Мурат зажал в отчаянии ладонями уши, а когда открыл, она стыдливо смеялась. — Я завидовала Мадине, а ты меня похитил! Какая я была глупая. Это из-за меня ты танцевал с Мадиной, а я...

— Мне идти надо, — глухо произнес Таймураз.

И отсюда было слышно, как раздражен он. Почему Зарема не замечает?

— Какая-то я не такая! — засмеялась Зарема. — С тобой обо всем могу говорить.

— Пойду я, — сказал в нетерпении Таймураз. — Дай ружье.

— Будь осторожен, — попросила она. Спустя мгновенье испуганно закричала: — Таймураз! Ты забыл еду! Я тебе кусок мяса завернула...

— Не надо, — недовольно отозвался Таймураз.

— Я сейчас спущусь, — закричала она. Ноги ее заскользили по склону горы, и, чтобы не упасть, Зарема часто засеменила...

— Что ты делаешь?! — закричал Таймураз. — Держись!

Мурат глянул наверх. Зарема, раскинув руки, во весь дух мчалась вниз и — сумасшедшая! — улыбалась! Еще миг — и ей не удержаться на ногах, и быть беде, ведь вокруг камни, острые выступы скал... Можно разбиться насмерть!

— Держи! — хрипло закричал Мурат Таймуразу.

Но тот уже бежал ей навстречу, роняя на ходу ружье. Они столкнулись посреди склона, Таймураз не удержал ее в руках, и она заскользила на спине, сбив и его с ног, и лишь возле Мурата они застыли. Лицо друга побелело. Она смеялась, да так счастливо, словно ей было совершенно не больно, хотя руки и ноги ее покрылись ссадинами. Внезапно она оборвала смех, и руки ее затрепыхались у ног, натягивая платье на оголившиеся колени. Память Мурата схватила это мгновенье и запечатлела в себе навеки. Потом не раз вспоминались ему стройные белые ноги и бедра, оказавшиеся намного полнее, чем ему представлялось, когда он видел Зарему в платье. Она прикрыла ноги и прежним, знакомым Мурату злым взглядом посмотрела в его сторону, будто обвиняя в своем падении. Таймураз поднялся с земли, спокойно, чуть-чуть устало спросил:

— Пришел?

Улыбка исчезла с лица Заремы. Не помни Мурат, какое настроение несколько мгновений назад было у девушки, ему и в голову бы не пришло, что она счастлива. И он понял: Зарема злится потому, что с его приходом Таймуразу надо покидать ее. Но как им обойтись той пищей, что носит Мурат? Он и так уж чуть ли не похищает еду из кладовой, которая у них не очень богата. Это у Тотикоевых она полна. Но к ним же не заявишься и не скажешь Асланбеку, что его внуку нужна пища. Асланбек вел себя так, словно похищение дочери Дахцыко никак не касается Тотикоевых. Он часто повторял, что не верит в слухи, которыми недоброжелатели хотят очернить его внука. Таймураз не мог поступить так, не посоветовавшись с ним... С каждым днем ему труднее было отмалчиваться. Теперь все отсутствовавшие парни возвратились в аул. Не было лишь Таймураза. И упорнее стали поговаривать о том, что похитил Зарему Таймураз. Обратили внимание и на то, что Дахцыко избегает старца и здоровается весьма сдержанно. Приближался день, когда должно было состояться объяснение, после которого или начнется кровавая вражда, или приступят к переговорам по примирению, в успех которых Мурат не верил...

— Идем? — спросил Мурат друга.

— Да, да! — облегченно сказал Таймураз и не оглядываясь пошел по тропинке.

— Я тебя буду ждать, — бросила ему Зарема.

Он не ответил. Оглянувшись, Мурат увидел, что Зарема жадно смотрела им вслед, и, позови ее муж, она так же, как несколько минут назад, со всех ног бросилась бы следом за ним. Таймураз молча шел впереди и даже ускорил шаг, стараясь поскорее оказаться вне поля ее зрения. Когда они были по ту сторону скалы, Мурату показалось, что он видит силуэт девушки на горе, нависшей над пещерой. Но он засомневался — вряд ли взобраться ей на такую крутизну...

Глава 7

Прошло два месяца после свадьбы Ирбека. Таймураз не появился в ауле. Все стало ясно. Он и только он!.. Асланбек предполагал, почему Таймураз пошел на похищение. Заставив мужчин фамилии ползти на коленях к дому Дахцыко, Асланбек сам создал опасную ситуацию. Смыть позор нельзя иначе, как совершив возмездие. Но почему взял это на себя младший? Разве не было других? Или у них дух ослаб? На сей раз ему не удастся примириться с Дахцыко, если даже он приложит все свое умение, всю хитрость старого, опытного человека, на веку которого немало мудрых дел.

Скучая ли по Таймуразу или надеясь через его ближайшего друга понять, почему внук поступил так опрометчиво, Асланбек каждый день присылал за Муратом младшего из братьев Батырбека — Тузара. Вначале Мурат был насторожен, боясь, что ненароком обмолвится и выложит ему правду о похищении, но потом расслабился, потому что, во-первых, старец больше не настаивал, чтоб Гагаев признался в участии в горестном деле, а во-вторых, он убедился: общение с Муратом облегчало Асланбеку муки... Старец был в том возрасте, когда тянет на откровения и хочется поведать о самом сокровенном. Он признался Мурату, что страдает от того, что на старости лет получил от самого любимого внука такой жестокий удар. Он, гордившийся тем, что прожил свой век праведно, что не совершал поступков против совести, не мог простить Таймуразу, что из-за него на пороге смерти видит укоризненные и недоумевающие взгляды аульчан...

Почему он избрал для своих душевных излияний Мурата — он мог позвать любого своего внука — и тот внимал бы ему с открытым ртом и затаив дыхание, — загадка и для других, и для него самого. Может, оттого, что Асланбек был убежден: Таймураз совершил похищение не без участия Мурата. Впрочем, не исключено, что старец почувствовал в Мурате тоже страдающую душу...

Две раненые души потянулись друг к другу, и если не удалось излечить болезнь, то облегчение обоим все-таки принесли эти долгие встречи-беседы, встречи-исповеди.

— Я с восьми лет трудился. Пас овец. Не своих. Чужих. Батрачил у богатого Кайтмырзы. И рано познал, что такое несправедливость. Однажды ночью, когда на ущелье обрушился сильный ливень, оползень унес в пропасть отару овец, которых арендовал у хозяина чабан по имени Хазби. Он пытался спасти их, да и его самого бросило в расщелину скал. Едва спасли. Получив недобрую весть, хозяин поспешил в горы, да не один, а со своей красавицей дочерью Мартой...

Асланбек рассказывал так интересно, что каждый участник давней истории показался Мурату близким знакомым, точно он расстался с ним вчера...

... Опечаленные чабаны, сидя вокруг костра, тупо смотрели на огонь, над которым повис котел с кипящим варевом. На горной дороге показалась арба. Чабаны стоя встретили хозяина. Кайтмырза грузно сошел на землю, отыскал взглядом Хазби и сказал:

— Ты понимаешь, что тебе и двух жизней не хватит рассчитаться со мной? Ты обязан был каждый понедельник поставлять мне тридцать кругов сыра и бочонок масла, добавь сюда шерсть, что с каждой овцы должен был стричь по триста граммов в сезон. Договор мы заключили на пять лет. Представляешь, сколько ты задолжал шерсти, сыра, масла? А сама отара? Она ведь должна была увеличиться чуть ли не вдвое.

Каждое слово хозяина больно било не только по Хазби — оно отдавалось в душе каждого чабана.

— Я буду работать, — глухо сказал Хазби. — Я возвращу тебе долг.

— Э-э, легко сказать, — покачал головой Кайтмырза. — И дней и ночей не хватит...

Марта бродила неподалеку, стесняясь приблизиться к костру, Асланбек не сводил с нее глаз. Она быстро посмотрела в его сторону, взгляды их встретились, и он смутился.

— Что же мне делать? — беспомощно развел руками Хазби.

Ох как не хотелось Асланбеку возражать Кайтмырзе при Марте! Он пытался справиться со своим гневом, но это было выше его сил, и он воскликнул:

— Несправедливо же требовать у Хазби то, чего уже никогда не даст погибшая отара! Имей совесть, хозяин!

— Но я тоже не хочу терпеть убытки, — возразил Кайтмырза. — Всевышний не восполнит мне эти потери. Значит, должен Хазби. Случись это с тобой — и с тебя потребую. И получу, не сомневайся. Сполна!

— Все, хозяин, у тебя продумано. Выходит, и гибель отары тебе не во вред.

— Не серди хозяина — тебе же хуже будет, — промолвил кто-то из чабанов.

— Хуже?! — закричал Асланбек. — Да разве может быть хуже, чем сейчас Хазби? Кайтмырза желает на всю жизнь закабалить его, всю кровь его выпить, — он вскочил на ноги, взмахнул рукой: — А мы не дадим! Не унывай, Хазби! Я одиннадцать лет работаю на тебя, Кайтмырза, так? Посчитай, сколько уже моих овец в твоей отаре...

— Знаю, — ровным бесстрастным голосом ответил хозяин.

— Так вот, все они пойдут в уплату твоего долга, Хазби!

— Что ты, Асланбек! — испугался Хазби. — Ты и сам беден.

— Беден, — с сожалением признал Асланбек. — Мои овцы и двадцатой доли твоего долга не покроют. Но все-таки помощь. Мы ведь тоже ЛЮДИ! И мы всего лишь ЛЮДИ! Никто не знает, что ждет нас завтра. Почему бы тебе, хозяин, на миг не представить себя на нашем месте?

— Не могу, — покачал головой Кайтмырза. — Ни себя не могу представить на твоем месте, ни тебя — на своем.

— Думаешь, мы вечно будем батраками? — взревел оскорбленный Асланбек. — Увидишь — и я стану человеком!

— Не станешь, — возразил Кайтмырза. — Делая такие подарки, никогда не вырвешься из нужды.

— Вырвусь! — искоса посмотрел на Марту Тотикоев.

От Кайтмырзы не ускользнул его взгляд. Он усмехнулся.

— Может, ты мечтаешь и породниться со мной? Заметил: поглядываешь на мою дочь. Не смело ли?

— А что? — смутился Асланбек и, негодуя на себя за слабость, гордо поднял голову: — Разве я меньше тебя тружусь? Или хуже сижу на коне?

Хозяин искренне засмеялся:

— В ловкости, силе и джигитовке я с тобой соревноваться не намерен. И в танцах тоже. Но и ты не берись тягаться со мной в том, в чем я силен, — в богатстве, — и сурово спросил: — Что ты можешь дать моей дочери? Что у тебя есть?

— Многое! Такой крыши, как у меня, ни у кого в мире нет. Вот она, — поднял вверх руки Асланбек. — Заоблачное небо! Постель у меня самая мягкая — земля-матушка. Перина — трава альпийских лугов.

— Во как богат! — притворно ахнул хозяин. — Вот что он предлагает тебе, Марта. Пойдешь за него?

Девушка встретилась взглядом с растерявшимся от такой прямоты хозяина Асланбеком.

— Пойду, — неожиданно вырвалось у нее.

— Что?! — ошалел Кайтмырза — игра, к его удивлению, оказалась серьезной. — Ты пойдешь за этого голодранца?! — он покосился взглядом на оживившихся чабанов и убедился, что назад хода нет. — Ну что ж, присылай сватов, Асланбек. Но знай: и калым я потребую под стать заоблачному небу и земле-матушке. Не обессудь. Тот, кто так высоко держит голову, не должен скупиться на калым... Так ждать сватов?

— Пришлю, — твердо пообещал Асланбек.

— И они примут мои условия?

Асланбек посмотрел на покрасневшую девушку и перестал колебаться.

— Примут все твои условия, Кайтмырза, — и обратился к девушке: — У твоего отца не разбогатеть. Я поеду в долину на заработки.

Не постеснялась присутствия отца, кивнула Марта...

... В день возвращения Асланбека из дальних краев домой на его беду в ауле была свадьба. В разгаре была джигитовка, когда на дороге показался Асланбек. Позабыв о джигите, который то поднимал на скаку с земли шапку, то соскакивал с мчавшегося коня и опять влетал в седло, то пролезал под его животом, — оторвавшись от этого захватывающего зрелища, гости выжидающе уставились на приближавшегося горца. Асланбек опустил чемоданы на землю и поздоровался с аульчанами — спокойно и с достоинством. Кайтмырза, прищурившись, окинул оценивающим взглядом чемоданы и сказал:

— Долго же ты отсутствовал, Асланбек.

— Долго, — согласился жених.

— Расскажи нам, что видел, чем занимался, — осторожно прощупывал его Кайтмырза.

— Долго рассказывать. Время ли? — Асланбек показал на дожидавшихся своей очереди продемонстрировать сноровку джигитов.

— Ничего, и им полезно послушать, — оборвал его Кайтмырза. — Сообщи всем, поравнялся ли ты со мной достатком?

Тихо стало на площадке. Теперь уже все с напряженным интересом поглядывали на чемоданы. Горец посмотрел прямо в лицо Кайтмырзе.

— Если говорить о богатстве, то... нет, не разбогател я, — он потыкал ногой чемоданы. — Все, что здесь находится, и двух твоих быков не стоит...

Вздох разочарования пронесся по толпе. Кайтмырза довольно засмеялся, вытерев глаза рукавом черкески, притворно вздохнул:

— Бедняжка дочь сиднем дома сидит, дожидаясь жениха. Даже на джигитовку не пришла. Как она будет разочарована! — и назидательно произнес: — Убедился: сказать легко — сделать трудно.

Увлеченные разговором люди не заметили бежавшую со всех ног к площадке Марту.

— И что теперь, Асланбек? Будешь проситься ко мне в батраки?

— Придется так, — покорно согласился Асланбек.

— Но солидно ли будет бывшего жениха дочери брать батраком? Не осудит ли народ? — лениво размышлял вслух Кайтмырза и презрительно бросил: — А говорил, что вы тоже люди.

И тут раздался отчаянный крик Марты:

— Отец! — запыхавшаяся от бега, она упала на колени, обхватила голову руками и зарыдала взахлеб.

— Дочь, ты позоришь меня, — гневно закричал Кайтмырза. — Встань!

Марта подняла голову, прижав руки к груди, умоляюще простонала:

— Но я люблю его!

Не слова вырвались из ее груди — боль ее, многолетние ожидания, несбывшиеся мечты. Аульчане не только не осудили ее за несдержанность, они встали на ее сторону. В толпе раздались возгласы:

— Она ждала Асланбека шесть лет!

— Нельзя им врозь, Кайтмырза!

— Он работящий человек. И джигит что надо!

Из толпы выскочил пожилой чабан, закричал:

— Кайтмырза, говоря, что не все люди, ты бросаешь камень в каждого из нас. Но и чабаны — люди. А Асланбек — лучший из нас! Дайте ему коня, и приз по джигитовке будет за ним! Почему, хозяин, стоишь на пути дочери и Асланбека?

— Не твое дело, холоп! — отмахнулся от него Кайтмырза. — Я поступаю по обычаю. Я не выгнал сватов Асланбека. Но он не может внести калым. Кому нужны эти ящики? — кивнул он на чемоданы.

— Горцы! Сельчане! Давайте поможем Асланбеку внести калым! — закричал молодой чабан. — Помните, как он помог Хазби? Теперь Асланбек в беде. Не горюй, друг! Я отдаю десять овец!

— И я столько же! — подал голос еще один горец.

— А я бычка!

— Никто не останется в стороне!

Горцы в рваных черкесках, чувяках, в видавших виды шапках обнимали Асланбека, подбадривали Марту... Взволнованный до слез, Асланбек поднял обе руки:

— Спасибо, люди, но смогу ли я возвратить вам долг?

Пожилой чабан притронулся к плечу жениха:

— Сможешь — отдашь, не сможешь — обижаться не будем.

Толпа одобрительно закричала. Асланбек прижал ладони к лицу, чтоб скрыть слезы. Горцы озадаченно умолкли. Асланбек поднял лицо, проникновенно сказал:

— Люди! Я должник ваш!

— Ты человек! — закричал на всю площадь Хазби...

— Пока была жива Марта, я был тверд в своей клятве — жил для людей. Потом болезнь унесла жену. Я по-прежнему слыл справедливым и честным человеком... Но вот теперь... К концу жизни... — Асланбеку было невмоготу признаться в этом. — К концу жизни стал хитрить я. Нет, в просьбах людям я никогда не отказывал, но в ответ высказываю свои просьбы. И получается: люди за мою доброту рассчитываются. Я понимаю, что веду себя неправильно, страдаю от этого, но поступать по-другому уже не могу. И выходит, Мурат, что я по-прежнему должник у людей...

— И мне хочется каяться и биться головой о скалу... Точно укоряют горцы меня, обвиняют в том, что недостоин я быть среди них...

— Ага! — оживился Асланбек, словно давно ждал подобного признания Мурата. — Значит, и тебя проняло!.. А иначе и не могло быть. У всех, у всех это заложено в крови. Спроси у любой матери, из какого бы племени она ни происходила, какая бы кожа: белая, желтая или черная — у нее ни была, все равно, из богатой она или бедной семьи, — спроси, с плачем ли ее ребенок появился на этот свет, — каждая скажет: да. Каждый человек криком и слезами возвещает миру о своем рождении. — Асланбек пристально посмотрел на Мурата: — Думаешь, это случайно? Не-ет... У природы все продумано: что бы ни свершилось, какое бы явление ни произошло, — присмотрись и, если ты проницателен, найдешь и причины, и последствия... Да, да, не спорь и не сомневайся. Природа все предусмотрела... А человек плачем встречает этот мир потому, что рождается он... должником...

— Но как этот долг можно отплатить? — вздохнул Мурат. — Как?..

— В этом-то и дело, что никто не знает, как, — печально произнес Асланбек. — Хочешь поступить праведно, как нарты, сея вокруг справедливость, но часто твои шаги оборачиваются к одним добром, а к другим — злом... Неспроста, ох неспроста наши предки придумали поговорку: садись так, чтоб никто не сказал тебе «подвинься»... Не всем она нравится. Особенно тем, кто любит чужое прихватить да других обойти. Но я тебе скажу: первый, кто произнес ее, был очень мудрым человеком. Очень!.. Он понимал: чтоб отдать долг предкам, родителям, фамилии, племени, народу, что тебя родили, вообще человечеству, надо перво-наперво уметь найти свое место среди людей...

Мурат потрясенно не сводил глаз со старца. Уважаемый, почтенный Асланбек и не представлял, как важно было то, что Мурат услышал от него, услышал тогда, когда ему было так тяжко... Должник у людей... Может, это и есть то заколдованное слово, которое подскажет, когда и как надо поступать?

... Горцы недоумевали, чего это понадобилось у Гагаевых русскому каменщику и Мамсыру. На сей раз каменщик был в темной рубашке и сапогах. Дзамболат спустился с лесов, повел рукой, приглашая гостей к костру, возле которого на камнях установлена широкая доска, служащая вместо стола. Но русского тянуло к стене. Он осмотрел ее, потрогал, поковырял пальцем землю, которой были замазаны щели между камнями. Упершись руками о стену, каменщик шутливо спросил:

— Не жаль будет, коли завалю?

— Кому нужен дом, чья стена от одного напора завалится? — пожал плечами Дзамболат.

Каменщик приналег всем телом, но стена устояла.

— Ничего! — рассмеялся русский и полез на леса, жестом попросив Дзамболата показать, как он кладет стену.

Горец неторопливо засучил рукава черкески. Урузмаг подал ему камень. Дзамболат повертел его в руках, приладил к стене... Каменщик попытался сдвинуть его с места...

— Ловко! — воскликнул он и попросил: — Дай попробую, — долго прилаживал булыжник к стене, закончив, глянул вопросительно на Дзамболата, тот с сомнением покачал головой, слегка нажал на камень, и он пополз вдоль стены.

— Ишь ты! — усмехнулся русский и, обратив внимание, что Тембол сыплет из мешка в расщелины землю, удивился. — А почему не глиной замазываете? Вон ее сколько у реки!

— Нельзя, — покачал головой Дзамболат. — Камень скользит по глине, а к земле прикипает...

Потом они сидели у костра, и Дзамболат наконец высказал свою просьбу.

— Слышал я, русские — мастера возводить печи. Дыма в кухне нет, а огонь сильный и тепло в доме. Не сделаешь ли нам?

Каменщик показал на еду, разложенную перед ним, ответил:

— Человеку, который последний кусок мяса ставит перед гостем, как отказать? Сделает тебе печь Кирилл.

— Кто это Кирилл? — уточнил Дзамболат.

— Я, — стукнул себя по груди каменщик. — Закончу дом — приду к тебе...

***

Мурат понимал, что Таймураз с нетерпением ждет, когда он заговорит о делах в ауле. Но рассказывать о невеселой ситуации не хотелось. Однажды поздно вечером, когда они возвращались с охоты, Таймураз неожиданно поинтересовался:

— Скажи, как там Мадина?

— Мадина? — не сразу сообразил что отвечать Мурат. — Мелькает там среди девушек... А что?

— И долго я буду здесь торчать?! — будто это зависело от Мурата, воскликнул похититель.

— Ты спрашиваешь меня? — удивился Мурат. — А не лучше задать этот вопрос Дахцыко?

Таймураз поморщился:

— Мне нет дела до него. Меня больше волнует, что скажет Асланбек.

— И этого не могу тебе сказать, — перепрыгивая через расщелину в скале, прокричал Мурат.

— Выжду еще несколько дней, а потом спущусь в аул, — объявил Таймураз.

— Тебя там ждут, — кивнул Мурат. — Очень ждут. Просто жаждут увидеть.

— Ты смеешься, а мне несладко, — тихо признался Таймураз, когда они были уже возле родника.

— Чего тут плохого? — нахмурился Мурат. — Не один торчишь. С красавицей. И не голоден.

Таймураз помедлил, точно раздумывая, стоит ли говорить, и, решив, что стоит, спросил:

— Ты серьезно думаешь, что мне хорошо?

— Ты этого добивался.

— Я другую похищал, — вдруг зло сказал Таймураз.

— А эта чем плоха? — с ненавистью посмотрел на него Мурат.

Таймураз, глядя себе под ноги, тоскливо произнес:

— Все думаю... Нет, ничего плохого не могу сказать про нее. Она хорошая, а мне, Мурат, плохо... Представляешь?! Как за малым ходит за мной. Лучший кусок мне. Каждое желание мое угадывает. Для нее я... — он поискал слово, а потом пристально посмотрел на Мурата, — бог! Вначале забавляло, даже радовало... Теперь стало тяжело. Почему? Сам не знаю. Но не могу ее взгляд встречать. Он у нее знаешь какой? Отвернусь — на спине чувствую. Душа перед нею — как дно горного родника: каждая песчинка видна. Совесть давит! Я сам на себя не похож. Робеть начал. Мне и крикнуть охота, и глазом сверкнуть, и обидеть, и приласкать! А она от одного слова умереть может... — и он неожиданно закричал, хлопнув о землю трофей — тетерева: — Пусть молится, но не делает из меня бога!

— А ты скажи ей это, она и перестанет видеть в тебе бога, — насмешливо произнес Мурат. — Тебя любят, а тебе не нравится... Не понимаю...

— Я не хочу быть другим. Я такой, каким меня мать родила.

— Теперь понимаю, — перестал усмехаться Мурат. — У нее внутри солнце, а твой покровитель — черная бурка. Она добром тебя окутывает, а ты в темноту лезешь, злость свою прячешь.

— Не злой я. Суровый. Нежиться не желаю. Ни перед кем не буду скрывать, какой я, что у меня кроется внутри.

— От гордости все это, — решил Мурат.

— Ну и что? — вскипел Таймураз. — Гордый я. Таким родился, таким и умру. И ни перед кем не склонюсь! И судьбе не позволю шутить с собой!

— О судьбе заговорил? — встрепенулся Мурат. — Что ты задумал?

Таймураз вдруг остыл, покорно поднял с земли тетерева:

— Пойдем, ждет она...

***

... Таймураз дожидался друга далеко от пещеры, у входа в лес. Зря он так рисковал, ведь Дахцыко усиленно ищет его убежище. Упреки замерли на губах Мурата: Таймураз был какой-то чудной и напряженно о чем-то думал.

— Что с тобой творится, Таймураз?

— Может, мне в долину податься? — тоскливо произнес похититель.

У Мурата перехватило дыхание: неужто они посмеют отправиться на чужбину?

— В долину — далеко, — засомневался Мурат и, представив себе, что он больше никогда не увидит Зарему, с трепетом спросил: — И она согласна?

— Она?! — Таймураз посмотрел на него долгим, невидящим взглядом и неожиданно признался: — Я — как тур, которого охотники загнали к краю обрыва: у него одна дорога — в пропасть!

— Опять тебя мучает ее светлая душа, — усмехнулся Мурат.

— Зря ты так... — с болью сказал Таймураз и твердо, как окончательно решенное, добавил: — Уйду я...

— Куда?

— От нее, — пояснил Таймураз и отвернулся от друга.

Все в Мурате похолодело. Нет, Таймураз с ума сошел! О чем он говорит? Уйти от Заремы? Разве можно уйти от той, которую выкрал с риском для жизни? С которой живешь, как муж с женой?! Он бредит...

— Ты что-то не то говоришь, — сказал Мурат.

— Не могу я! — закричал на него Таймураз. — Пойми — не могу! И в конце концов, я не ее похищал!

— Что ж, теперь Мадину в бурку? — сердито спросил Мурат.

— Не зверь я, — обрезал, кольнув его злыми потемневшими глазами, Таймураз и упрямо повторил: — Но здесь не останусь!

— Возьмешь с собой Зарему, — выставил условие Мурат.

— Ты не желаешь понять меня! — закричал Таймураз.

Мурат пытался понять друга, но как влезть в его шкуру! Разве нет на свете совести? Почему не трогает его судьба девушки, которая по его вине оказалась в этой пещере? Он хочет оставить ее на произвол судьбы? Как же ей жить дальше? Возвратиться домой?! Опозоренную, да еще брошенную, Дахцыко ни за что не примет... У нее никогда не будет жениха. Она не виновата, что Таймураз ее похитил. Теперь ее судьба навеки связана с его жизнью, и он не смеет думать о будущем без нее!

— Ты не бросишь Зарему! — эта фраза прозвучала неожиданно не только для Таймураза, но и для самого Мурата.

У Таймураза сузились глаза до щелочек, вот-вот вспыхнет пламень гнева, который не усмирить без кровавого побоища. Мурат сжался, готовый дать отпор. Они стояли друг против друга, каждый чувствуя свою правоту, и достаточно было малейшего неосторожного жеста, чтобы они бросились в драку... И тут руки Таймураза безвольно повисли вдоль тела. Лицо помертвело... И эта перемена вызвала у Мурата неожиданную жалость... Он страдал и за нее, и за него. Где же выход?

— Погибнет она, — мягко сказал Мурат.

— Ты жалеешь ее?! — сжал пальцы в кулаки Таймураз. — А меня не жалеешь?! Гибну я! Не могу я всю жизнь быть рядом с ней! Не могу! Одна у меня жизнь, одна!..

— И у нее одна.

— О своей пусть позаботится сама! — оборвал друга Таймураз. — А я уеду. Уеду далеко!

— А ей куда, ей, опозоренной и слабой?!

— Отведешь в дом отца, — попросил Таймураз.

— Твоего? — удивился Мурат.

— Ее отца, — поморщился Таймураз.

— Не примет! — отмахнулся Мурат.

— Простит, — стал успокаивать его Таймураз. — Она рассказывает, что он ее любит.

— Честь фамилии дороже любви, — возразил Мурат.

— Так будет лучше и для нее, и для меня, — настаивал Таймураз.

— Не ври! — закричал Мурат. — Не о ней — о себе думаешь!

Таймураз отвернулся от него, сел на камень.

— Готовил засаду, а сам угодил, — вслух подумал Мурат.

— Обвиняешь, что я о ней не думаю? Врешь! Я о ней думаю! — глухо заявил Таймураз и закричал в отчаянии. — Не проси меня, Мурат, все рассказывать! Поверь: не могу с ней! И ей лучше будет, Мурат! Ведь я убегу и никогда не возвращусь сюда! Никогда она не увидит меня, не услышит ничего обо мне! Забудет, что был я! — он закрыл глаза и прижал кулак ко лбу.

— Тебе не ее жаль, — покачал головой Мурат... Он искренне недоумевал, как это можно не любить такую девушку...

Зарема встретила их у ручья. Вскочила, бросилась к Таймуразу, но в последний момент застыдилась Мурата, замялась. Теперь ее взгляд, которым она окидывала Гагаева, не был таким жестким. Она убедилась, что он им помогает, и это постепенно смирило с его частыми посещениями...

— Я приготовила еду, — сказала она весело. — Пойдемте.

— Ты опять не ела без меня? — строго спросил Таймураз.

— Не лезет в рот кусок, — искренне заявила она. — А я и не голодна. И разве нам неизвестно, что жена не должна раньше мужа к еде прикасаться?..

Жена?! Таймураз взглядом поискал сочувствия у друга, как бы сказав ему:

видишь, как с ней трудно! Простые вещи сложными становятся...

***

Таймураз прощался с Заремой. Но она не подозревала о разлуке. Мурату было не по себе и там, в пещере, и здесь, на скале, что повисла над долиной. Зарема весело шутила даже с ним, чего раньше не бывало. Но, видимо, есть предчувствие у человека!.. Когда горцы взяли свои ружья и направились к роднику, откуда вела тропинка к лесистой горе, Зарема вдруг увязалась за ними. Она собиралась провожать их до самого леса. Таймураз не разрешил ей. Тогда горянка обратилась к Мурату, который упорно прятал глаза, и предупредила его:

— Не увлекай Таймураза в горы. Первую дичь подобьете — и домой. Нам хватит! Не обязательно каждый раз стремиться притащить тура. Они лазают по скалам, да таким, что можно и сорваться.

Таймураз поспешно отвернулся и побежал по тропинке.

— Жду! — кричала она вслед. — Я не стану ужинать без вас! — ее постоянная угроза.

— Береги себя! — кричала она.

А Таймураз бежал, рискуя сломать себе шею на крутом спуске, но ему надо было поскорее уйти от этого крика. Он бил их нещадно обоих. Ведь хурджин, что Таймураз перекидывает через плечо, приготовлен в дорогу Муратом и им же, чтобы не вызвать подозрений у Заремы, тайно оставлен у ручья. Таймураз опять был прежним: нетерпеливым, гордым, сильным, деятельным...

Мурат вспомнил и произнес, делая последнюю попытку отговорить друга:

— Как молоденькое деревце она: все ей страшно — и порыв ветра, и поток ливня, и обрушившийся камень... Твое бегство надломит ее. Она же любит тебя, Таймураз!

Он повернулся к нему, торопливо заявил:

— И об этом я думал. И я не хочу, чтобы она знала, что сбежал я. Не хочу, чтобы страдала от мысли, будто не хотел ее. Правда ее убьет. Ты же мне поможешь, Мурат? Мы от нее ушли с тобой на охоту, так? Потом ты один возвратишься и скажешь, что я сорвался в обрыв и река унесла меня. Всем так скажешь!

Ему казалось, он это здорово придумал: и своего добьется, и Зареме будет лучше. Мурат невольно поддался самообману, но через минуту уже сердился и на самого себя, и на друга, зло выговаривая ему:

— «Сердечный» ты: прежде чем барану горло перерезать, делаешь ему последнюю милость — соль на язык кладешь!

— Осуждаешь! — оскорбился Таймураз и решительно заявил: — Я могу и в обрыв. На глазах у тебя. И врать тебе не придется. Хочешь, сейчас брошусь? — в нем билась прежняя горячность и отчаянность. — Но к ней не возвращусь!

Он и в самом деле был готов сейчас у друга на глазах броситься в пропасть. И не подумает ни о Зареме, ни о родных и близких, не подумает, что будет с Муратом, свидетелем его гибели, и как ему дальше жить с таким грузом на душе.

— Или ты мне поможешь, или я поступлю так, как сказал; и пусть моя смерть будет на твоей совести, Мурат. Вот так!

Уже прощаясь, Таймураз сказал:

— Захочешь увидеть меня, обращайся к сестрам Вике и Наташе, что в Ардоне, или к балкарцу Абуку — его все в Чегеме знают...

После того как Мурат проводил друга в дорогу, он долго тревожно блуждал по горам, не решаясь возвратиться к пещере и объясниться с Заремой. Мысли его метались от Таймураза к Зареме.

Мурат предполагая, что будет тяжело. Но если бы он знал, как ему станет невыносимо трудно! Наконец, больше медлить было нельзя. Еще издали он увидел Зарему, стоявшую на скале. Появление Мурата одного встревожило женщину; поглядывая вдаль, она ждала, что Таймураз вот-вот появится.

Едва Мурат, волнуясь, произнес заранее приготовленную фразу о том, что людям надо быть мужественными, что жизнь полна горечи и страданий, как она метнулась к нему, посмотрела снизу в лицо и вдруг ничком, точно получила сильный удар по голове, свалилась ему под ноги. Он растерялся от неожиданности. Но все же подхватил ее, показавшуюся совсем невесомой, на руки и понес к роднику. Дрожащими пальцами, расстегнув ворот платья, украденного Тотырбеком для нее у своей сестры, Мурат набирал ладонями воду из родника и брызгал ей в лицо. Он молил Бога, чтобы она скорее пришла в себя, и одновременно боялся предстоящего объяснения. Когда она открыла глаза и обрела силу что-то понимать, не дав ему и слова вымолвить, сказала твердо:

— Он жив!

Мурат, глядя на эти расширившиеся в ужасе глаза, едва не выдал тайну. Он отрицательно покачал головой. Еле слышно сказал:

— Он упал в пропасть...

Зарема приподнялась с земли, убежденно заявила:

— Он не мог умереть! Он не разбился! Он лежит там, внизу, на дне ущелья!

— Я спускался... Там нет... Унесла река.

— Нет! — засмеялась она. — Нет! Скорее! Нам надо скорее туда! Веди меня к пропасти. Нет, нет, не спорь — я знаю: он лежит там беспомощный! — она заторопилась. — Он ждет меня! Пойдем!

— Туда тебе не спуститься! Там глубоко... До реки целый километр, — в отчаянье он крикнул: — Он разбился, несчастный, он утонул.

Она задрожала от негодования:

— Ты ничего не знаешь! НИЧЕГО! ОН ЖИВ! Он ждет меня. ЖДЕТ!

Это было какое-то безумие. Она ничего не хотела слушать. И он повел ее к пропасти, которая была такой крутизны и глубины, что спуститься в нее было все равно что броситься вниз головой. Но Зарема рвалась вниз. Она твердила, что Таймураз жив, что надо обязательно отыскать его, что она твердо знает — он не погиб, потому что он не мог разбиться, он не мог умереть, когда она жива.

— О-о, почему я не пошла с тобой, мой милый Таймураз?! — рыдала она. Потом она умолкла, стала очень тихой, вдруг попросила Мурата извинить ее. Он было вздохнул с облегчением, но она тут же стала умолять его помочь ей спуститься к реке.

— Я должна быть там, — твердила она. — Должна быть там.

Мурат неотступно следовал за Заремой, боясь, что она с отчаяния прыгнет вниз. Горянка что-то кричала реке, она взывала к небу, она умоляла Всевышнего.

— Или возьми меня! — требовала она. — Возьми к нему! Я не хочу жить без него!

Мурат стал уговаривать ее возвратиться в пещеру. Но она отказывалась. День вот-вот должен был уступить ночи. До аула им идти да идти... Мурат настаивал, и тогда Зарема направила свой гнев на него.

— Ты! — бросила она ему в лицо свою боль. — Ты его лучший друг, а не спас его! Не спас!

— Ты не должна так говорить, — рассердился от несправедливого обвинения Мурат. — Я его пробовал ост... — в гневе он чуть было не проговорился. — Пытался спасти его!

— Ты и сейчас убегаешь от него! — кричала она, обличая его в бездействии. — Скрываешься! Почему ты не прыгнешь в воду? Почему не нырнешь и не вытащишь его оттуда? Если бы ты оказался там, мой Таймураз вытащил бы тебя! Он не дал бы тебе погибнуть! Он не трус!

Мурат был готов прыгнуть в реку, но что ему там искать?! Он не вынырнул бы из этого грозного потока, бросающего камни на утесы. Что щепка против этих огромных волн и свирепого течения?

— Нам надо возвращаться, — потребовал он. — Понимаешь? Ночью здесь нельзя оставаться. Это прибежище шакалов и медведей.

— Ну и пусть! — закричала Зарема, и голос ее перекрыл шум реки. — Пусть разорвут меня! Я не хочу жить!

— Тебе надо жить! Надо! — закричал Мурат. — Ты еще молода! Ты красива! Ты не останешься одна!

— Эй, Таймураз! — в отчаянии стала рвать на себе волосы Зарема. — Слышал бы ты, что говорит твой друг! — Она вдруг обернулась к Мурату и тихо, но так, чтобы он слышал сквозь шум потока, заявила: — Я ему жена! Я ЖЕНА ТАЙМУРАЗУ!

— Что ты говоришь?! Свадьбы не было...

— Все равно! Я ему ЖЕНА! — твердила Зарема.

— Ты еще будешь женой, — стал успокаивать ее Мурат. — Ты не останешься одна.

— Нет! Не смей так говорить! — она опять обратилась к потоку. — Я жена твоя, Таймураз, а ты оставил меня! Почему?! Как ты смел оставить меня?! Возьми к себе!

— Найдется джигит, и он возьмет тебя в жены, — убеждал ее Мурат.

— Я не хочу в жены! Не хочу! — отбивалась она от этой мысли. — Я люблю Таймураза! Я его жена!

Мурат стал терять терпение. Он взывал к ее сознанию, но она ничего не хотела понимать.

— Я отведу тебя домой, — заявил он.

— Домой?! — удивилась она. — Куда?! У меня нет дома!

— Здесь ты не можешь оставаться, — сказал он. — Я отведу тебя к твоему отцу, к Дахцыко.

— Нет! — отдернула она свою руку. — Я никуда не пойду. Я жена Таймураза. Я буду всегда его. Только его! — вдруг она умолкла и посмотрела на Мурата осмысленно и спокойно. — Я дам ему... сына.

— Сына?! — произнес потрясенный Мурат.

— Да, сына! — сказала она и тряхнула косами.

— Он знал?! — закричал теперь уже Мурат.

И тут Зарема заплакала, зарыдала в голос:

— Он не знал. Не знал — и погиб, несчастный. О находящийся на облаках! — закричала она, гневно взирая на небо, которое отсюда было видно узкой полоской, отчего оно казалось еще дальше и недоступнее. — Что ты натворил?! Если дал счастье, почему тут же отнял его? Или злой ты?! За что покарал нас? За что?! Молчишь? Значит, злой ты! Злой! — и вдруг опомнилась, испугалась, упала на колени, запричитала: — О прости, прости несчастную женщину, Всесильный! Дай мне последнюю милость, Боже! Дай сына мне! Сына, — и опять вскочила на ноги, потребовала: — Сына! Ты не смеешь не дать! Не для себя прошу. Для Таймураза! Я назову его Таймуразом. Он станет большим, он будет похож на него! И все будут говорить: вон идет Таймураз, лучший джигит ущелья! Он будет таким, Таймураз, я тебе это обещаю! — она вытерла слезы и заявила сама себе: — Я не умру. Я не погублю твой род, Таймураз! — и, вспомнив о Мурате, повернулась к нему. — Ты хочешь меня отвести в аул? Хорошо. Я согласна. Веди меня домой. В хадзар Таймураза.

Мурат опешил. Что она говорит? Разве это возможно?

— Послушай, Зарема, — сказал он несмело. — Ты же... Как же к Асланбеку? Обычаи...

— Я Таймуразу ЖЕНА, — сказала она убежденно, удивляясь, как это он не понимает. — Жена я. Он погиб, теперь я должна возвратиться под ту крышу, где он жил...

— Не примут, — вслух подумал Мурат.

— Я жена Таймуразу! — закричала она. — Перед Богом!

Потом, когда они были на полпути к пещере, она, отдышавшись после карабканья на очередной утес, сказала:

— А не примут — возвращусь в свою пещеру и буду здесь жить...

Нет, она оказалась отчаяннее, чем предполагал Мурат. Или она и в самом деле убеждена, что ее примут в доме Тотикоевых?!

Глава 8

Солнце скрылось за громадой гор. Приближалась ночь, загоняя домой всех, кто находился за пределами аула. Переговаривались через забор соседки. Старики на нихасе заканчивали свои немудреные беседы. Детвора бегала шумной ватагой. И вдруг все замерли. Точно страшная весть передалась от дома к дому, парализовав весь аул. Никто и слова не вымолвил. Все застывшим взглядом уставились в сторону гор.

На нихасе востроглазый Хамат первым заметил эту одинокую фигуру, направлявшуюся к аулу. Ее невозможно было не узнать, эту быстроногую, с повадками мальчишки девчонку. Ее столько времени безуспешно искали, даже в Кабарду гонцов посылали, а она сама явилась. Сейчас она не была похожа на белоснежное облако, что так беззаботно носилось по горам и аульской улице несколько месяцев назад. Старики удивленно вперили взгляд туда же, откуда не мог отвести своих глаз Хамат, и сами замерли.

Зарема шла, не глядя по сторонам. Босые ноги ее мелькали под длинным темным платьем. Сима узнала свое платье и даже вскрикнула, но тут же умолкла. Выдай она, что платье ее, — и брат окажется на грани гибели, потому что больше никакого доказательства не понадобится для обвинения его в участии в похищении Заремы. Казалось, она не замечала, какими напряженными взглядами провожали ее аульчане. И дети, эти вечно беспокойные существа, прониклись озабоченностью старших, умолкли, уставившись на Зарему.

Со всего аула просматривается эта дорога, что нависает над нихасом, сбегая к единственной улице аула неширокой колеей. А Зарема шла — позор! — с непокрытой головой, босая, шла одна, заставив Мурата задержаться возле леса, так как чувствовала, чего ему будет стоить их совместный приход в Хохкау. Она была тверда в своем намерении одной преодолеть этот километр позора, стыда и гнева. И теперь она с тощим узелком, в котором угадывалась кастрюля да тихо позванивали две ложки, шла навстречу своей судьбе.

Увидел ее и Дахцыко. Увидел — и побледнел. Он стоял во дворе своего дома и не мог ничего предпринять. Он вынужден был стоять и ждать. Ему бы уйти в дом, чтобы никто не мог видеть, как он встретит опозоренную дочь. Ему бы схватиться за ружье, чтобы все были свидетелями, как горец смывает позор кровью. Но он не мог сдвинуться с места: ноги перестали ему подчиняться, и удивительно еще, как они его держали, не подкосились.

Мадина сдавленно вскрикнула, бросилась было навстречу сестренке, но, увидев свирепый взгляд отца, застыла на месте. Дунетхан с ужасом наблюдала грозный блеск глаз мужа, его побелевшие от напряжения пальцы, которыми он вцепился в рукоятку кинжала. Незаметно для себя она приблизилась к нему, чтобы успеть вовремя прийти на помощь дочери, если вдруг ей будет грозить опасность...

Дочь с каждой секундой была все ближе и ближе. Она не остановилась возле нихаса. Она даже не посмотрела в сторону стариков. Казалось, что нихаса вообще не существовало, что он был пуст, что не было этих вытянувшихся лиц горцев. Она шла с уверенностью человека, которому ничего не грозит, у которого все опасности остались позади, за спиной. Но народ хорошо знал, что в таких случаях бывает с похищенными. Они не должны возвращаться под родной кров. Там их никто не ждет. Там им делать нечего. Похищение девушки приносит семье осетина бесчестье.

Зачем же возвращается домой эта запятнанная и несчастная? Почему весть о ее смерти не прибежала вчерашней ночью, чтобы дать повод ему, Дахцыко, мстить своим обидчикам, кровью смыть позор фамилии? Кто имеет право становиться у него на пути?! Он сделает то, что положено горцу, оберегающему свою честь пуще жизни...

Она прошла мимо нихаса, и теперь ее фигурка мелькала на единственной улице аула. Из-за заборов, со дворов, из окон, с плоских крыш хадзаров на нее смотрели люди. Детвора расступилась, пропуская ее. А она никого не видела, не замечала удивленных, испуганных, жалостливых и негодующих лиц. Она спешила, ей надо было скорее попасть в свой дом...

Теперь никто не сводил глаз с Дахцыко, замершего посреди двора с рукой, зажавшей рукоятку кинжала на поясе. Все ждали той минуты, когда она войдет в калитку и окажется лицом к лицу с отцом. Все знали, что последует, и эта минута приближалась... Вот Зарема уже у угла дома. Вот она вплотную приблизилась к воротам... Еще один шаг — и отец и дочь окажутся прямо друг против друга. Дахцыко непроизвольно подался вперед, ожидая появления дочери в калитке...

Но что это?! Не заблудилась ли дочь Дахцыко? Она прошла мимо калитки дома, где родилась! Или она хочет войти в ворота? Она прошла и мимо них?! Можно было побожиться, что она даже не бросила взгляда в сторону дома, будто во дворе его не стояли отец, мать, сестра... Не посмотреть на отца, измученного тревогами этих месяцев, прошедших со дня ее похищения! Не поглядеть в глаза матери! Не обнять сестру и не поплакать у нее на груди! Надо не иметь сердца, чтобы вот так пройти мимо родного очага. Собака взвизгнула, узнав ее, и тут же оборвала взахлеб свою радость: Зарема и на нее не оглянулась... Будто она не имела никакого отношения к этому хадзару...

Но куда спешит эта обесчещенная? Если не в родном доме, то где же еще она может найти себе пристанище?! Все видели, как вздрогнул Дахцыко, как сузились его глаза в рвущемся наружу гневе. Все слышали его выкрик, когда Дунетхан бросилась было к воротам:

— Куда?!

Это грозное «куда?!» относилось к Дунетхан, но было другое, недоуменное «куда?!» Куда? Зачем? Что хочет эта похищенная? Она прошла мимо своего дома и направилась дальше по улице. С недоумением следили за ней с нихаса, с крыш домов, со дворов, из окон. Прервали свою работу и Батырбек с братьями.

Но если даже Асланбек, который не позволял ни на секунду прерывать стройку, забыл о своих наставлениях и весь превратился в ожидание, то причина, конечно же, серьезная. А горянка вдруг повернула с дороги к их дому, что вызвало настоящее замешательство во дворе, поразив молнией братьев. Это было похоже на панику. Братья вздрогнули, застонали, застыли, точно пронзенные лихорадочно горящим взором горянки. Эти тридцать метров, что предстояло пройти ей от дороги до ворот, она преодолела быстро и уверенно. Эти тридцать метров никому из аульчан не забыть. Об этом поведают своим сыновьям и внукам те, кто тогда бегал в толпе мальчишек, заполонивших улицу. Эти тридцать метров убедили весь аул в том, что слухи о Таймуразе как похитителе дочери Дахцыко были верны. И эти тридцать метров разделили окончательно и бесповоротно две семьи — Тотикоевых и Дзуговых. И еще одна сторона необычного события: уже не поднять чести фамилии Дахцыко на прежний уровень, потому что дочь его, сделав эти тридцать метров, тем самым отказалась от своей семьи и перешла в дом похитителя, что само по себе явилось невероятным по дерзости поступком.

Если бы Дахцыко вонзил в грудь дочери кинжал, это произвело бы меньшее впечатление на всех аульчан, потому что было бы объяснимо адатом.

Путь в новый дом у горянки лежит через свадьбу. А Зарема сама шла к Тотикоевым, словно хотела попросить щепотку соли. Как же поведут себя Тотикоевы? Что скажет Асланбек? Не придется ли этой горянке проделать эти же тридцать метров назад? Ей теперь заказан путь в родной дом... Что же будет? Что сейчас произойдет?

Батырбек, убедившись, что похищенная направилась в их дом, в тот момент, когда она показалась в воротах, бросился вперед и преградил ей путь. Но Зарема, поискав глазами старого Асланбека, обошла Батырбека, будто его и не было на ее пути, словно и не поняла его намерения поворотить ее назад. Она обошла остолбеневшего от такой наглости горца и направилась к сидевшему в глубине двора старцу. И — поразительное дело! — уважаемый, никогда понапрасну не унижавший свой возраст Асланбек на виду у всех поднялся.

Поднялся поспешно, словно перед ним оказался человек намного старше его и известный всей Осетии. Он вскочил, забыв о возрасте, и встретил ее на ногах. Зарема не поздоровалась с ним, не попросила прощения за столь наглое вторжение. Она сказала твердо и даже требовательно:

— Я пришла, уважаемый Асланбек, сюда потому, что ношу в себе твоего правнука.

Вот что она сказала. Сказала без смущения. Сказала не шепотом. Голос ее звучал громко и отчетливо. Потом уже, спустя месяцы и годы, старики уверяли, что они эту фразу слышали, будучи на нихасе, своими собственными ушами. Что не только соседи, но и весь аул услышал эту дерзкую фразу. Видел ли Хохкау когда-нибудь Асланбека в замешательстве? До этого момента — нет. Он всегда был уверен в себе и знал, как поступить в том или ином случае, но перед дерзостью Заремы и он растерялся. Пауза становилась все напряженнее. Чудо, что горы не обрушились в этот миг, когда казалось, что мир замер и земля перестала вертеться и облака замерли над Хохкау... Рассердившись на себя за неуместное замешательство, Асланбек вспомнил того, кто поставил его в такое унизительное положение, и закричал:

— А где же этот, рожденный?.. — он явно хотел назвать непристойным словом своего внука, совершившего похищение, но не успел произнести оскорбление, как внезапно Зарема рванулась к старцу, упала к его ногам, запричитала:

— Нет его, нет, нет! Погиб Таймураз! Погиб!

Асланбек замер. Теперь от него зависела судьба Заремы. Принимать ли эту молодую женщину, которая должна стать матерью его правнука, или отказать ей, а с ней и отвернуться от погибшего внука, осудив его поступок, а значит, и заявить во всеуслышанье, что Тотикоевы не хотят отвечать за действия Таймураза? Надо было решать сейчас же, не откладывая на потом, решать на виду у всего аула... Разве мог Асланбек отказаться от Таймураза? Не в правилах осетин отказываться от своего родича, что бы он ни сделал и какую бы беду ни навлек на них. Фамилия могла его покарать, сбросить в пропасть. Но это могли сделать только его родственники, и никто другой не смеет ни пальцем, ни словом оскорбить даже самого ничтожного представителя чужой фамилии.

Асланбек должен был поступить и по совести, и по законам, освященным веками. И ему не дано было времени на раздумье, ибо дочь Дахцыко обхватила его ноги и рыдала, и следовало немедленно что-то предпринять. Нет, ему не было жаль этого щенка, что вовлек его на старости лет в такую тяжбу, из которой долго не смогут выбраться Тотикоевы. Но он плоть от плоти Тотикоевых, в нем та же кровь, что и у каждого из них, и нельзя так легко отречься от покойника...

Рука Асланбека поднялась и, затрепетав в воздухе, легла на голову Заремы. И этот тихий, такой привычный у стариков жест заставил вздрогнуть Батырбека, Дахцыко, весь народ! Этот мирный жест недвусмысленно показал всем, что Зарема без свадьбы принята Тотикоевыми и теперь уже принадлежит им, а Дахцыко не имел больше права претендовать на то, чтобы она возвратилась в его дом. В этот момент аул разделился на две стороны: на тех, кто считал этот жест старца правильным и человечным, и на тех, которые порицали его решение и видели в порыве Асланбека опрометчивость и несолидность. Этот жест стал предметом долголетних споров и разногласий в Хохкау.

И в самой семье Асланбека не было единства, ибо старший внук желал, чтобы старец вывел из их двора эту наглую девчонку, что осмелилась вместе со страшной вестью о смерти Таймураза заявить о своем праве жить в их доме. Батырбек именно так и поступил бы, показав всем свою решительность и непримиримость... Теперь они опять выставлены на посмешище всему аулу. Батырбек в сердцах махнул рукой и скрылся в доме... Дахцыко провел ладонью по лицу, словно отгоняя от себя страшный сон, и, убедившись, что видение не исчезло, что его несчастная дочь все так же находится у ног Асланбека и на ее голове покоится рука старца, — заметив притворно сострадальческие лица земляков, обращенные к нему, пробормотал что-то себе под нос и, плюнув в сторону Тотикоевых, не оглядываясь, направился в дом... Громкий стук двери эхом разнесся по аулу...

Час спустя в Хохкау вошел Мурат. Он вел за повод Орла, покрытого черной буркой. С плеча свисало седло. Конь нетерпеливо поводил ушами, мотал головой, но Мурат сдерживал его. Они медленно пересекли аул и остановились возле дома Асланбека. Выскочивший Мамсыр широко распахнул ворота. На пороге дома показалась Зарема. На правах законной вдовы Таймураза она громко зарыдала и бросилась навстречу коню...

— О-о властитель моей головы! На кого ты меня оставил?! Почему не взял с собой?!

Двор Тотикоевых заполнился рыдавшими женщинами. Медленно стали сходиться мужчины. Они молча обступили коня с черной буркой и стояли, вытянув руки вдоль тела. Народ выражал свои соболезнования Тотикоевым.

Из дома Дахцыко никто не показался. Вновь над аулом разносился плач...

***

... Гагаевы заканчивали крыть крышу. Отец возле наспех сооруженного сарая обтесывал дубовый кол. Вот он, подходящий момент. Переглянувшись, Мурат и Газак торопливо спрыгнули вниз. Отец молча показал, куда им следует встать, ударом топора выбил временную подпорку сарая, и всю тяжесть поперечной балки приняли на свои плечи два брата. С усмешкой поглядывая на покрякивающих сыновей, отец не спеша вбил в землю свежевыструтанный кол, удовлетворенно сказал:

— Ну вот, года два постоит, — отходя от сарая, он на ходу закатывал рукава черкески.

Мурат поливал на жилистые руки отца воду из кувшина, глядел на его согнутую спину и заговорщически кивнул Газаку. Брат, стряхивая пыль с плеч, приступил к делу:

— Отец, слышал? Бицо, сын Елбыздыко, что из Нижнего аула, возвратился из города. Денег привез!.. Говорит, там можно легко заработать.

Отец закончил мыть руки, взял полотенце, неторопливо ответил:

— Легко заработать можно только неправедными путями...

Газак поспешно привел весомый довод:

— Хасанбек помог, тот, что в городе живет...

— А-а, Хасанбек... Богатый он...

— Землякам он помогает, — и Газак бросился в прямую атаку: — Отец, отпусти нас с Муратом на заработки...

Отец как раз застегивал черкеску; его пальцы замерли на пуговице. Он исподтишка глянул на Мурата, тот смотрел в сторону, будто Газак говорил не о нем.

— И Мурат, и я такие же твердые и крепкие, как и ты, — безбожно льстил Газак. — Мы с ним не пропадем...

Дзамболат не спешил с ответом. Бог не обидел его сыновьями, и он души не чаял в них. Но знал он и другое: бедность губит молодежь. Как всю жизнь ни старался Дзамболат убежать от нее, так и не сумел... Сыновья — вот кто давал ему право смотреть смело людям в глаза. Джигиты! И лучшим из них был Мурат. Отец с любым спорил, каждому давал фору, точно зная, что Мурат не подкачает на скачках и в джигитовке. Но кто-то ему намекнул, что Мурат не спускает глаз с дочери Дзабо Таиры, и это огорчило его. Во-первых, потому, что девушка красива, — а отец с детства на красоту человека поглядывал с подозрением: казалось ему, кого природа наградила смазливым личиком, того обязательно лишила других качеств. Кто внушил ему подобную мысль? Может быть, дед, что, одарив внука нежеланным подарком — кривым носом, — постоянно твердил (не себе ли в оправдание?) о вредности красоты. И хотя у Мурата нос пошел не в отца, а в мать, отец по-прежнему смотрел на красивого человека исподлобья, точно пытался узнать, каких душевных качеств ему не хватает. Настороженное отношение к красоте перешло к изящной одежде, мастерски отделанному серебром седлу, кинжалу и ружью, к расшитому башлыку... Он предпочитал крепкое сукно: оно дольше служит, грубый кинжал — потому что он никогда не подведет, старое седло, ведь всем известно, что раньше их умели делать прочными, хотя в пути они и жестче...

Заметив, что Газак хочет что-то сказать, Дзамболат предупредил его, жестко объявил свое решение:

— Это не дело — детей своих по свету пускать в поисках счастья. Сыновья должны быть при отцах... И хватит об этом! — предупредил сыновей. — Вздумаете самовольно уйти — старших братьев пошлю следом за вами, с позором возвратят в аул.

И Мурат, и Газак поняли, что так он и поступит... Чтобы смягчить отказ, Дзамболат тихо сказал:

— Есть план один... Он даст нам достаток...

Отец поднял голову и стал пристально всматриваться в склон горы, что высилась над аулом по ту сторону реки. Сыновья давно стали замечать за ним эту странность. Работая вместе с ними, он вдруг ни с того ни с сего отрывался от дела и бросал долгий взгляд на гору. Склон был как склон, ничего особенного на этом каменистом плато, накренившемся к подножью градусов на сорок, сыновья не видели. Голый, ни единого кустика, заваленный прошедшим когда-то камнеломом, он производил тягостное впечатление. Мурат, пользуясь правом любимца отца, хотел выяснить причину такой его заинтересованности. Прямо спросить не мог. Но только отец подымал голову и начинал глядеть на гору, Мурат становился рядом с ним и тоже с огромнейшим интересом смотрел туда же. Дзамболат уходил настолько в свои мысли, что даже не замечал этого.

Сегодня отец решил поделиться своим планом. Воплощение его будет стоить невероятно тяжких усилий. Но что делать? Легко счастье не дается. Дзамболат перевел взгляд на сына.

— Видишь? — усмехнулся отец.

— Угу, — подтвердил Мурат.

— Ну, и что ты видишь? — сощурил глаза Дзамболат.

— Что и ты, — смело ответил сын, — склон горы, камни...

— А ты?! — обратился Дзамболат к Газаку.

— И я тоже — склон и камни...

Отец тихо засмеялся:

— Мало же вы видите. Стоит ли ради этого истуканом час стоять?

— Но и ты на гору часами смотришь, — обиделся Мурат.

— Смотрю-то я туда же, куда и ты, — пояснил отец. — Да вижу другое. Ну-ка, зови всех братьев!

Он долго пытал их, стараясь выяснить, кто что приметил на склоне горы, и каждый доказывал зоркость своего зрения, долго перечисляя все, что видел там. Шамиль, так тот даже перестарался, твердя, что видит орлиное яйцо... Отец подвел итог беседы, заключив:

— Слепы вы, сыновья! У человека зрение слабее, чем у орла, но человек должен видеть дальше орла. Голова делает мужчину прозорливым и дальновидным. Ну-ка, посмотрите еще раз на склон горы... — предложил он. — Разве не видите, как на нем колышется пшеница? Вытянулись к солнцу подсолнухи? Стеной стоит кукуруза? Картофель тоже видите?

— На этих склонах?! — развел руками Умар.

— Пока там скалы, но человек пожелает, и тогда...

— Не получится тогда, — отрезал Пигу. — Не найдутся такие люди.

— Нашлись, — заулыбался Дзамболат. — Нашлись! Мы! — и вздохнул.— Нам бы только туда землю доставить! А смотрите, сколько солнца там. Это в овраг оно не заглядывает, а там полдня гуляет. Доставим туда землю, и зазеленеет пшеница.

— Так землю оттуда дождь смоет, — заявил Касполат убежденно.

— А мы террасы выстроим, — возразил Дзамболат. — Видишь, сколько там камней? Выложим из них подпорные стены и валы, укрепим почву многолетней травой, доставим туда навоз. Участок получится на зависть всем!

— С корзиной земли туда за день взберешься раза два — и язык вывалится, как у волкодава, — объяснил Мурат. — Сколько лет на это уйдет?

— Трудов много, — согласился Дзамболат. — Если усиленно ежедневно будем работать, за год управимся.

— Ежедневно целый год с корзиной на хребте?! — возмутился Пигу. — Участок появится, а нас в живых уже не будет.

— Ты знаешь другой способ заиметь землю, сын?! — рассердился Дзамболат. — Тогда подскажи мне. Я приму твой план. Молчишь?.. Значит, слушай меня. Семье без земли жить невозможно. Без нее гибель. Хотел я, чтобы вы сами загорелись этим желанием. Когда человек с охотой берется — веселее дело продвигается. Но вижу — испугались вы. Трудностей испугались. Но я другого пути не знаю. Будем землю таскать на склон горы. Сами увидим там пшеничное поле, и потомки скажут нам спасибо. Как только закончим крышу, сразу же начнем таскать землю на гору. Высматривайте, каким путем легче туда добраться... Лишний шаг на горе десяти шагам на плоскости равен... — и оглянулся на Мурата. — Так-то, сын. Это вернее, чем бродить в чужих краях...

***

... Асланбек после долгого перерыва показался на нихасе. Поприветствовав стариков, он, как ни в чем не бывало, сел на свое почетное место и спросил:

— Какие новости?

Но новостей-то ждали от него! Все с нетерпением поглядывали на двор Асланбека, желая увидеть незваную невестку. Но она не показывалась из дома. Как Батырбек и его братья относятся к ней? Горцы догадывались, что в доме Асланбека напряженно... От хорошей жизни человек так не выглядит. Асланбек мгновенно постарел. И вправду говорят, что стареют не от годов, а от забот. Не было в нем прежней бодрости. И глаза грустные, утомленные, с затаенной тяжелой думой. Нелегкие заботы свалил на него этот сорванец Таймураз. Сам погиб и вражду посеял между двумя фамилиями. Асланбеку-то самому ничего не грозит, но пусть никто из его внуков не попадается Дахцыко в горах! Несдобровать им. Дахцыко вообще перестал показываться на людях: или пропадал на своем клочке земли, поворачиваясь спиной, когда кто-то проходил вблизи, или сидел дома.

Асланбеку пришлось на время прекратить строительство дома. Две недели рыскали вдоль берега братья Таймураза. Обвязав Мамсыра веревкой, спускали его в обжигающе ледяную воду. Он нырял, задыхаясь от пронизывающего холода, искал труп брата. Спускались по берегу почти на три километра по течению — безуспешно. Стали уповать на то, что река смилостивится и сама выбросит на берег тело.

— Со строительством много у тебя, Асланбек, прибавилось забот, — сказал многозначительно Дзабо.

— Забот у меня много, — кротко подтвердил старец, и трудно было уловить, имел ли он в виду только дом или и те хлопоты, что вызваны поступком Таймураза. — Строить всегда тяжело, разрушать легче.

— Видать, этот русский хороший мастер, — сказал Иналык.

— Лучший в городе, — подтвердил Асланбек и оживился. — Так и сказали Батырбеку: бери Кирилла — такого нигде не найти. Он и моих внуков кое-чему научил. Скоро у нас будут свои каменщики.

— Мамсыр уже ставит стену сам, — закивал головой Хамат.

— Крепка, как башня! — воскликнул Асланбек и, вспомнив о своих бедах, опять пригорюнился. Возбуждение исчезло так же мгновенно, как и появилось.

— Асланбек, дрова у меня кончились. Хочу Тотырбека в лес послать. Не одолжишь ли лошадь? — спросил Иналык.

— Как не одолжить? — привычно прищурил глаза Асланбек. — Пусть завтра пораньше придет, и Батырбек ему выделит из табуна лошадь.

— Спасибо, Асланбек, ты всегда меня выручаешь, — поблагодарил Иналык.

— Разве не осетины мы? Или не из одного аула? — развел руками старец. — Люди должны помогать друг другу... Без дров хозяйке и обеда не приготовить, — он нахмурил брови... — Не помню, есть ли у нас про запас. Кажется, к концу подходят. Ох эти внуки! Сам не прослежу — никому дела нет. Да и стройка всех отвлекает. Ты, Иналык, уж выручи нас. Скажи Тотырбеку, чтобы доверху наполнил подводу и половину ко мне во двор подбросил... Своих бы послал, да отвлекать от стройки не хочется... Так я скажу Батырбеку, чтобы утром выделил лошадь для Тотырбека...

— Спасибо, Асланбек, — покорно вздохнул Иналык.

Когда Асланбек покидал нихас, старики, глядя на его тяжелую поступь и частые остановки в пути, молча качали головой. Ясно видно, что на душе у него такой груз, который любого другого давно бы свалил с ног, но Асланбек держался, он и на нихас пришел для того, чтобы всем показать, что по-прежнему тверды и он сам, и его род...

— Щедр Асланбек, настоящий горец, — цокнул языком Дзабо. — Любую просьбу уважит.

— Верно, но только почему-то в ответ на мою просьбу сразу свою выдвигает, — усмехнулся Иналык.

— А что он у тебя может просить? — удивился Дзабо.

— А вот дрова привезти попросил.

— Не твоя же лошадь будет страдать! — удивился Дзабо.

— Но деревья надо свалить, обстругать, сложить в подводу, — возразил Иналык. — Выходит, Тотырбек полдня на себя потратит, а полдня на Тотикоевых.

— Чепуха! Ничего с твоим Тотырбеком не сделается, — возмутился Дзабо. — А если бы Асланбек отказал тебе в лошади? Сколько бы дней Тотырбек носил дрова на своем горбу?

— То-то и оно, — согласился Иналык. — Выходит, обоим выгодна моя просьба...

Дзабо долго смотрел на Иналыка, прежде чем вымолвить:

— Не пойму я твоего брата, Хамат... Ему добро делают, а он недоволен...

— Бедняка только бедняк может понять, — заявил Иналык. — Откуда тебе, Дзабо, знать заботы человека, у которого единственную лошадь обвалом завалило?

— Не я же этот обвал на вас послал! — в негодовании выкрикнул Дзабо. — Почему так смотришь на меня?..

— Чего ты пристал к человеку, брат? — вытащил табакерку Хамат. — Мы с Дзабо столько верст вместе проделали — и ни разу не ссорились...

Асланбек томился тем, что теперь, когда ему пора готовить себя в дальний путь, откуда нет возврата, когда он собрался подвести итог жизни, — именно теперь ему выпали жестокие испытания, которые бросили тень на все, чем он гордился и в чем находил отраду. Он желал бы умереть до злосчастной свадьбы Ирбека. Он оставил бы семью в здравии и почете. Он, знавший нищету, завещал своим внукам богатство, которому завидовали все аульчане. Но что богатство, если честь запятнана? Асланбек был готов отдать все свое добро, лишь бы не видеть эти сочувственные взгляды, которые бросают на него и стар и млад. Не мог обвинить он Дахцыко, который однажды уже поступился честью, но теперь любой на его месте вспомнил бы и гибель своего малолетнего сына. Никто не упрекнет его в кровожадности, если он начнет действовать; вторая пощечина всегда напоминает о первой...

Не радовал теперь Асланбека и строящийся дом. Знал старый горец, что доживает последние дни. Подыматься ему было и трудно, и лень. Раньше он этого за собой не замечал. И спать нелегко! Разве он когда-нибудь ощущал эту слабость и раздражительность, что приносит с собой сон? Сон всегда его бодрил, наливал силой и волей, жаждой деятельности. Асланбек боялся приближения ночи: с ней приходили одиночество и скорбные думы. Страшные, уродливые мысли.

Он стал присматриваться к своим внукам, стараясь угадать, кто из них сможет быть совестью фамилии. Нет, Батырбек не из тех, кто будет уважаем в ауле. На него никто не посмеет цыкать, это верно, — даром такая дерзость никому не пройдет. Он сумеет постоять за себя. И месть его будет страшной. Бояться станут, потому что всегда надо опасаться человека, имеющего много овец, коров и лошадей, ведь он может использовать богатство против недруга, а это плохо заканчивается для бедняка. Но уважать Батырбека не станут. Отчего бы это?

Почему ненависть застилает ему глаза? Отец его не был злым, хотя жизнь и у него началась не с радости. И ему, подобно самому Асланбеку, приходилось бегать за отарой, возить землю на гору с долины, чтобы расширить посевы. Но Батырбек-то этим не занимался. Почему же он не радуется жизни? Почему ему все мало? Когда задумали строить дом, он сразу поспешил заявить, что давно мечтал о своем жилище, повернул дело так, будто Асланбек задумал расширить жилье ради семьи Батырбека. И теперь попробуй кто-нибудь из братьев высказать желание перебраться в новый хадзар — все увидят, что он хочет встать на пути Батырбека. Вот какой хитрый и шустрый старший внук. Не постеснявшись, громогласно объявил о себе и всех поставил перед фактом: он и только он будет перебираться. А вот Асланбек возьмет и назло ему иначе поступит: переберется сам да возьмет с собой Мамсыра и еще кого-нибудь из младших. Так не будет, чтобы один Батырбек выиграл от этой стройки.

А что делать с Заремой? Не приняли ее в доме, не приняли... И он это видит, и она не слепая. Терпят, потому что это была его, Асланбека, воля. Терпят, но своей не считают. И то понятно — кому хочется сажать себе на шею лишнюю обузу?! Но она-то даром хлеб не ест. С раннего утра в хлопотах. Спать укладывается последней. И уважительная — старается угадать желание каждого. Но ей и поговорить-то не с кем: обходят ее. Конечно, она опрометчиво поступила, выбрав их дом, а не отцовский. Прости ее Дахцыко — а Асланбек не верил, что он убил бы свою дочь, — и жизнь ее наладилась бы рядом с матерью. А что сейчас? Не может же он, Асланбек, приказать своим детям любить ее... Отчаянная она. Откровенная. Не скрывает ни своей любви к Таймуразу, ни беременности.

Неудивительно, что домочадцы смотрят на нее с презрением и недоверием. И еще один раз Асланбек появился на нихасе — в день, когда закончилось строительство дома. Гагаевы уже месяц как вселились в свой хадзар. А это означало, что Хамат проиграл пари. Он снес бы поражение спокойно и достойно. Но именно в тот день, когда Тотикоевы наконец завершили свою стройку, Дзабо спросил у Асланбека:

— Зачем ты Кирилла послал к Гагаевым?

— Печь он им ставит, — пояснил Асланбек.

Хамат так и подскочил на месте. Нетерпение его было настолько велико, что он посмел даже прервать Асланбека:

— Ага! Если Дзамболат только ставит печь, значит, дом его еще не готов? Правильно я понимаю?

Дзабо почувствовал опасность и тотчас пошел в контратаку:

— Дзамболат мог жить в доме и без русской печи.

— Э-э, не так! — закричал Хамат. — Раз делает печь, стройка продолжается. А вот у Асланбека уже ничего не строится. Выходит...

— Погоди, погоди, — победа в пари вдруг оказалась под угрозой, и Дзабо стал искать весомые аргументы, — Дзамболат прорубил дымоход в крыше?

— Ну и что? — подал свой голос Иналык, которого спор забавлял.

— Как «ну и что»? — возмутился Дзабо. — Он уже давно разводит огонь в очаге, живет в доме. Значит, дом готов. Значит, он первый завершил стройку. А поэтому пари выиграл я!

— Нет, не так, — возразил Хамат, — стройка продолжается, и пари — мое! Я уж не говорю о тех неделях, что ушли на поиски тела Таймураза. Учитывай мы это, по чести говоря, пари уже давно было бы моим!

— А Гагаевы разве не прерывались, таская землю на гору? — вскричал Дзабо.

Асланбек был грустен и подолгу молчал. Горцы видели, что с ним неладно, но никому и в голову не пришло, что они видят его в последний раз. Он знал, а они нет. Он и попрощался-то с ними трогательно, сказал проникновенно:

— Будьте счастливы! — видя, что это насторожило стариков, Асланбек постарался свести все к шутке: — Добрые и хорошие друзья мои, вспомнил я, как мой правнук — забывать я стал их имена; столько их бегает по двору, что иной раз увижу малыша, да и спрашиваю, кто такой, откуда взялся и чей! — так вот один из них попросил меня: «Деда, подари мне сто дней — я таким же большим стану, как ты». И подумал я: зря ты спешишь, малыш, у других дни хочешь подзанять. Зачем тебе чужие? Чужие дни — чужое богатство. А ты свои дни не теряй. Каждый из них тебя богаче делает. Сказал я ему, как это важно — самому свои дни прожить, а он не понимает, совсем маленький еще. Ничего, с мое поживет, поймет, что за каждый день драться надо. И дарить и брать взаймы их нельзя, потому что человек днями богат, и отпущены они ему судьбой, и не удлинить их и не укоротить, не продать и не купить. Этим богатством каждый распоряжается по-своему. Если дни несут человеку горе — пусть ищет причину в себе... Цените дни свои — вот моя заповедь внукам и правнукам!..

... Похоронили Асланбека на самом почетном месте кладбища. Несли гроб с его телом, а рядом еще один, на котором лежали черкеска и шапка Таймураза. Закапывали одно тело, а хоронили и оплакивали двоих. Так принято у осетин: если погиб человек так, что не найти, не отыскать его тело, не доставить его в родной аул, то похороны его состоятся в день смерти ближайшего родственника. И на могиле установили два плоских камня. Зарема причитала и по Таймуразу, и по Асланбеку, и вскоре выяснилось, что неспроста она так плакала по старцу...

Глава 9

Это случилось на третий день после похорон Асланбека, когда никто из Тотикоевых еще не покинул аула. Батырбек за ужином не проронил ни слова. Тарелки были опорожнены, кувшины с пивом тоже. Детвора уже расшумелась. Пора было подниматься из-за стола. Но старший медлил. Братья настороженно поглядывали на Батырбека, впервые занявшего место Асланбека во главе стола. Нахмурив брови, он надолго задумался, заставив посерьезнеть даже малышей. В застывшей тишине отчетливо было слышно, как за стеной на кухне их мать Фуза определяла, кому из женщин что делать утром по хозяйству. Потом и ее голос смолк — и на женскую половину проникло ощущение надвигающейся опасности.

Батырбек заговорил, и слова его глухо ударялись о низкий потолок и коршуном обрушивались оттуда на домочадцев:

— Я не хочу никого из вас неволить, братья, сыновья и племянники. Но жить по-прежнему не буду. Почему мы, Тотикоевы, вот так, все вместе, должны встречаться только изредка, когда горе на нас наскакивает? Почему с мая по сентябрь шестеро из нас бегают по горам за отарой, месяцами не заглядывают домой?

— Кому-то надо, — осторожно, не улавливая, к чему ведет речь старший брат, подал голос Махарбек. — Или ты предлагаешь продать овец?

— Без овец нельзя, — отрезал Батырбек, — отара у нас должна вырасти в несколько раз.

— Тогда и вшестером с ней не управиться, — заметил Агуз. — Придется еще столько же мужчин посылать в горы.

— Только не Тотикоевых! — стукнул кулаком по столу Батырбек. — Богатство закабалило нас, выжимает все соки. А я хочу, чтобы оно дарило нам радость и росло из года в год без нашей беготни по горам и возни на земле... Не будет так, как говорю, — какая разница, есть у нас отары или нет. Чем отличается сейчас жизнь Тотикоевых от жизни Кетоевых? — спросил он и сам же ответил: — Мы так же бегаем за отарами, пашем землю, убираем урожай, косим сено... Лучше едим? Но разве это главное в жизни? Нет, пора нам жить так, как мы этого достойны!

Удивили его слова. Кто же вместо них отары пасти будет? В горах дураков еще меньше, чем в долине, потому что, как острил Асланбек, в ущельях они быстрее гибнут.

— Тотикоевы больше пасти овец не станут, — еще раз подтвердил свое намерение Батырбек. — Это я решил еще тогда, когда сам по три-четыре месяца не спускался с гор в аул.

— Овцы сами будут бродить, выискивая пастбища, или вожакам поручим их? — насмешливо произнес Васо. — Рога вожака могут напугать щенка, а матерый волк его вместе со всей отарой на спине утащит.

У Батырбека губы скособочились на сторону; злая усмешка кипятком обдала Васо, а с ним и всех братьев.

— Цените старшего брата да прислушивайтесь к нему — и будете жить князьями, — снисходительно процедил он сквозь зубы и, довольный, откинулся на спинку стула. — Вы все будете меня благодарить. Не раз! — и уже серьезно добавил: — Есть у меня мысли. Хитрые. Каждому из вас дам дело. Каждому! И тебе, Махарбек, и тебе, Васо, и тебе, Тузар! Всем! Некогда нам за отарами бегать.

— Ну а кто же все-таки будет за ними бегать? — не выдержал Тузар. — Волки?!

Батырбек помедлил с ответом, наслаждаясь нетерпением родичей:

— Кому предложим — не откажутся. Кайтазовы, Кетоевы, эти пришельцы Гагаевы. Они в особенности...

— Ты надумал отдать отары в лашк, в аренду? — недовольно покачал головой Махарбек. — И овец угробят, и шерсти не получим. Чужие овцы — всегда чужие. Кто их станет беречь с такой же заботой, как своих?

Братья зашумели, поддерживая опасения Махарбека. Батырбек усмехнулся.

— Условия Кайтазовым, Кетоевым и Гагаевым буду ставить я. Не они. Я! Овцы будут как бы совсем не наши. Как бы им будут принадлежать. Что хотят, то пусть и делают с ними. Хоть сами в пропасть сбрасывают. — Ох и нравилось ему наблюдать, как вытягиваются лица братьев, как вслушиваются они в его вкрадчивый голос, как на смену недоумению и неверию приходит восхищение от его ума. — Животные пусть принадлежат им, а нам подавайте в месяц по девять баранов на еду, да через пять лет возвращайте утроенную отару. Остальной приплод могут себе оставлять. Хотел бы я видеть Дзамболата в тот момент, когда он станет отказываться от четырехсот овец, которые вдруг становятся его собственностью. Как бы его собственными! Четыреста! На пять лет!

— Не откажется! — воскликнул обрадованно Васо.

— Обрадуется! — подтвердил и Дабе. Уж очень ему хотелось, чтобы Дзамболат согласился, тогда с его плеч спадет эта вечная забота-каторга — овцы, ведь ему Асланбек поручил быть за старшего в горах.

— Почему Гагаевым не передать сразу всю отару? — спросил Махарбек.

— Никогда! — резко возразил Батырбек. — Следует думать о том, что произойдет через пять лет. Дадим всю отару им — они нам возвратят в три раза больше, но и сами будут иметь двести-триста голов. Зачем им тогда продлевать уговор с нами? Надо, чтобы у них оставалось не более ста овец. А так и получится. Я все высчитал. Ведь они тоже лакомиться станут мясом. Нет, им не больше четырехсот выделим. Остальных предложим Кайтазовым и Кетоевым.

— Кетоевы не согласятся, у них мужчин маловато, — сказал Агуз.

— Зачем ты на себя берешь их заботы? — отмахнулся Батырбек. — Пусть сами решают, возьмутся на этих условиях или нет. Главное — одной семье всю отару не отдавать! Подымать чужие фамилии не в наших интересах.

— И травы нам не надо будет столько заготавливать! — обрадовался Мамсыр.

— Верно. Забота о зиме тоже ляжет на плечи Гагаевых, — согласился Батырбек. — Не забудьте: луга принадлежат нам. Опять же Дзамболат придет к Тотикоевым. А я ему в ответ условие: «За право косить сено обработайте нашу землю!»

Салам вскочил с места, на радостях от такой перспективы прошелся на носках до самых дверей, подбадривая себя азартными криками: «Асса! Асса!» Батырбек засмеялся открыто, весело. Родичи оживились, зашумели...

— Обещаю вам много веселья, но мало работы! — потер ладони Батырбек, увидел заглянувшую в дверь мать, сурово прошептал: — Тс-с, мужчины! Не забывайте, у нас траур.

Махарбек оторвал взгляд от стола, с сомнением произнес:

— Не согласится Дзамболат, раскусит твой замысел.

— Куда ему деваться? — резонно спросил Батырбек. — Одно из двух: или умереть им с голоду, или брать отару на наших условиях. Хотите, открою секрет? Я ведь вначале был против того, чтобы разрешать им селиться в ауле. А как пришел мне в голову этот план, все уши прожужжал Асланбеку: «Какие Гагаевы прекрасные и уважительные люди!» — торжествующе хмыкнув, он сощурился в злом оскале. — Об этом — молчок! Через день-второй буду говорить с Дзамболатом.

— А чем будем заниматься мы? — невинно спросил Салам.

— А разве мало в нашем ущелье свадеб да кувдов проводится? — счастливо засмеялся Агуз. — Будем гостить у друзей и родственников.

— О Саламе уже подумал, — не стал принимать игривого тона брата Батырбек, — он будет заниматься пчелами.

— Чем?! — от смеха чуть не упал со стула Мамсыр.

— Мед будет добывать, — перебил насмешника Батырбек. — А ты, Мамсыр, этот мед будешь возить в город. Там цена ему большая, — и озабоченно произнес: — Пчел надо добыть в Нижнем ауле.

— Осетины пчел не продают, — напомнил Махарбек.

— Устроим кувд, — сказал Батырбек, — пригласим всех пчеловодов ущелья. Если, как положено, каждый подарит нам по три-пять пчелиных семей, то сапеток двадцать у нас появится.

— Ого, сколько меда будет! — ахнул Васо.

— Этого нам не хватит, — пренебрежительно обрезал Батырбек, — нам надо в двадцать-тридцать раз больше!

— Куда столько?! — поразился размаху брата Салам.

— Пчелам сено косить не надо, — назидательно сказал Батырбек, — себя накормят и нам целые пуды меда дадут. С завтрашнего дня тебе, Салам, плести сапетки.

— А может, нам и коров сдать в аренду? — предложил Дабе.

— Нет, — возразил Батырбек, — о них у меня другая задумка. Общественного пастуха нам надо. Для всего аула, но это — весной...

Предложение Батырбека застало Дзамболата врасплох. Если Тотикоевы думают, что он не видит яда в их замысле, то пусть не обольщаются. Он знал, сколько опасностей подстерегает его на этом пути к богатству, с виду таком незатейливом и выгодном, а на деле тяжком и опасном. Не говоря уже о том, что снежная буря или каменный обвал могли в мгновенье ока унести всю отару в пропасть, а вместе с ней не только надежды и чаяния Гагаевых, но и их свободу: в таком случае и Дзамболату, и сыновьям, и его внукам придется гнуть спину, чтобы возвратить Тотикоевым долг. А чем рискует Батырбек?

Ничем... Время будет работать на него. Промчатся пять лет, и отара их утроится. А Гагаевы что получат за тяжкий труд чабана? Если вычесть погибших под обвалами овец, подохших от болезни, сорвавшихся в пропасть, порезанных волками, не говоря уже о том, что придется часть из них пустить на пропитание, — то у них к концу пятого года едва ли останется своих полсотни овец.

Так что? Отказаться? Но как жить? И на что жить? Выхода у них нет. Это точно рассчитал Батырбек. Спуститься на плоскость и арендовать землю? Батрачить на помещиков, чтобы осенью привезти на осле два мешка пшеницы, которых не хватит и на месяц? Идти работать на свинцово-цинковый завод? Нищим уйдешь — нищим и больным возвратишься. А в новом хадзаре пусто. Уже завтра нечего есть. А дай он сейчас согласие на предложение Батырбека — и сегодня же можно зарезать одну, две, три овцы! Как ни зол, как ни коварен план Тотикоевых, а он явился для Гагаевых спасением!..

***

Август — время первых урожаев в горах, время радужных надежд и самых жарких дней и время баловства горных рек. И в этом году река встревожила Хохкау. Насупилась, набугрилась, вырвалась из своего каменного логова. Но, погуляв вволю по бережняку, снеся три мельницы и утащив с собой тяжелые жернова, до аула поленилась добираться. Продержала в напряжении и испуге аульчан четверо суток и уползла восвояси.

Батырбек не стал ждать, когда на нихасе назначат день зиу, чтобы сообща соорудить мельницу. Утром взял с собой Агуза, Мамсыра, Салама и Тузара — и к ночи речка уже крутила огромные блины жерновов, которые заготовил про запас еще Асланбек. Старикам на нихасе пришлась по душе быстрота Батырбека.

— Хочет показать себя, — похвалил Хамат. — Снял с аула заботу.

— Беспокойный, — заявил Дзабо.

Ему-то через день первому из стариков довелось услышать странную новость. Чабахан попросила Ирбека отвезти на помол мешок пшеницы. Каково же было удивление горца, когда на дверях новой мельницы, построенной Тотикоевыми, он увидел... замок?! В ауле ни один дом не запирается на замок, а тут — мельница! Оставив мешок у мельницы, недоумевающий Ирбек отправился к Тотикоевым. Батырбек встретил его приветливо, поздравил еще раз с молодой красавицей-женой. Выслушав просьбу, дружелюбно похлопал молодого горца по плечу.

— Конечно, конечно, осетины должны помогать друг другу. Знаю, что во всем ауле, кроме нас, ни у кого мельницы нет. Охотно позволю тебе помолоть зерно. Но и к тебе у меня просьба. Завтра наши собираются копать картофель.

Не поедешь ли ты вместо меня, старика? Денечек поработаешь, поможешь нашим. Это ты прав, что горцы должны отзываться, когда соседи нуждаются в чем-либо. Так было — так всегда будет!

Ирбек даже растерялся от такого встречного предложения. Вроде бы Батырбек не отказывал в просьбе Кайтазовым, но пока не вручил Ирбеку ключ от мельницы, а вот условие выставил.

— Отец на завтра уже дал задание, — вымолвил молодой Кайтазов.

— Ну, раз завтра занят, поезжай послезавтра, — дружелюбно предложил Батырбек.

— Не знаю, не знаю, — замялся Ирбек.

— А-а, — многозначительно протянул Тотикоев и спохватился, — тебе же нужны ключи от мельницы, — он бодро закричал во внутреннюю комнату: — Эй, Махарбек! Где ты?

— Дада, Махарбек в лес поехал, — выглянул из дверей внук.

— Как жаль, — остро посмотрел на Ирбека Батырбек, — ключи-то у него. И никто не знает, куда он их задевал. Придется тебе, славный джигит, до вечера подождать. Сходи домой, с Дзабо посоветуйся, когда сможешь поработать с моими братьями. Эх, старость заела меня, — притворно заохал он, — сам охотно подвигал бы лопатой. Вечером, а чтобы было вернее — утром подходи, сын уважаемого Дзабо, получишь ключи. Горцы должны помогать друг другу.

Пораженный Дзабо подстерег возвращавшегося в аул из леса Махарбека.

— Ключи? — засмеялся Махарбек. — Да от кого замок вешать на мельницу?

Старики аула возмутились, послушав рассказ Дзабо, потребовали на нихас Батырбека и Махарбека, выяснить, что к чему...

— Где это видано, чтобы за воду отрабатывали на картофеле? — возмущался Дзабо. — Мельница — с зерном или без зерна — все равно крутится. Не ты, Батырбек, а река приводит жернова в движение. Горцы всегда бесплатно пользовались мельницей, чьей бы она ни была!

— Неверно, почтенный Дзабо, ой неверно, — поднял в знак протеста ладонь Батырбек. — В долине тоже осетины живут и бесплатно в свою мельницу никого не пускают. Она не с неба к нам свалилась. Целый день я с братьями трудился. И жернова привезли мы издалека. Могли бы мы этот день и на картофеле поработать? Могли. Много выкопали бы. Но мы мельницу строили. И кому она нужна — пусть и нам ущерб восполнит. А то одни Тотикоевы в накладе остаются. Тот же Ирбек мог бы и с нами на реке целый день провозиться. Но его не было на строительстве мельницы,— пусть теперь картофель покопает. И не обижайте меня, почтенные, ведь я на пользу всем, обществу потрудился. Строй каждый из вас мельницу, сколько дней бы потерял — пока жернова привез, пока стены ставил, пока механизм прилаживал... От стольких хлопот вас освободили мы, Тотикоевы, но и вы должны что-то сделать для нас!

Горцы внимали ему с удивлением. Впервые они слышали такие речи. Человек откровенно мелочится, но убежден, что он прав.

— Скажи, сын Алыксандра, — возмутился Хамат, — тебе кто эти мысли внушил? Асланбек и Алыксандр не были скаредными. Никогда не требовали в ответ на добрые дела исходить потом на чужом поле!

— И опять я вынужден открыть вам глаза, почтенные, — ничуть не гневаясь и не смущаясь, заявил Батырбек. — Я приведу два-три факта. Дзабо, не твой ли сын Ирбек целый месяц за нашей отарой бегал, когда заболел Васо и Асланбек попросил подменить его? Ты не спрашивал, почему он не посылает кого-либо из своих. Ирбек тебе самому нужен был на участке, но ты направил его в горы. Почему? Да потому, что Асланбек за несколько дней до этого разрешил тебе отвести желобок воды от своего огорода к твоему.

— Но я же послал Ирбека не потому, что Асланбек потребовал такую плату за воду! — замахал руками Дзабо.

— А почему? — настырно спросил Батырбек.

— Ну... — замялся старик. — Асланбек попросил меня... Вот и...

— И я прошу, — пожал плечами Батырбек, — только не после того, как уважу твою просьбу, а заранее. Чтобы знали твои, какую взамен услугу потребую...

— Не так нам завещали жить наши предки! — закричал Хамат.

— И тебе, уважаемый Кетоев, я могу кое-что напомнить. Когда лошадь вам нужна бывала, Асланбек всегда охотно давал.

— Давал, — согласился Хамат.

— И каждый раз Тотырбек выполнял его просьбы, — напомнил Батырбек, — то сена в аул доставить, то дров нарубить. Все это так, будто бы попутно. Отправляется Тотырбек в лес заготовить себе дрова, а Асланбек просит: заодно и нам поруби, и нам привези... Вот тебе лошадь для этой работы... И Тотырбек выполнял эти просьбы. Как же иначе? В другой раз не попросишь лошадь — совесть не позволит. И ты, Хамат, и ты, Иналык, не роптали... Ко мне пришлете Тотырбека, я тоже не откажу, дам лошадь, но не буду ждать случая, а напрямик скажу, что в ответ жду, какой услуги... Знать сразу будешь, какова плата за просьбу. Только и разница... А кто-нибудь из вас когда-нибудь просил Тотикоевых сделать что-то для вас в лесу или в огороде? Хотя бы и попутно? Нет! А почему? Не задумывались? Поразмыслите — поймете, вы умные старики. Я не желаю ждать повода обратиться к вам со встречной просьбой, — повторил Батырбек, — сразу буду называть плату за услуги!

Махарбеку стало не по себе, когда он увидел, как жестоко поразили слова брата этих добрых стариков. Он отнял у них последнюю видимость равенства и уважения друг к другу, которые они так ценили. Он показал им, что их покой, их благополучие полностью зависят от благосклонности сильной фамилии Тотикоевых. Хотели они этого или нет, а уже давно работали на них. Батырбек только обнажил своей откровенностью скрытые связи.

— Ну вот что, — гордо поднял голову Хамат, — у меня ничего нет, Батырбек. Ослик — все мое богатство. Но запомни: какую бы нужду я ни испытывал, что бы со мной ни случилось, ни я, ни мой брат никогда не обратимся к вам, Тотикоевым, ни с какой просьбой! Запомните это, Тотикоевы!

— Мы уважаем тебя, Хамат, за гордость, — почтительно сказал Батырбек, — и не дай бог случиться беде с тобой, сами, без зова придем на помощь, ведь мы осетины...

— Не нужна мне ваша помощь! — рассердился Хамат. — И не приходите ко мне, не протягивайте руку — не приму ее! Кетоевы никогда никому не кланялись, как бы бедны они ни были! — громко стуча палкой, поблескивая в гневе огромными глазищами, он покинул нихас, и даже когда нагнулся, чтобы войти в низкую дверь своего хадзара, и тогда голова его была гордо напряжена и грудь выпячена.

Батырбека, казалось, не касалась вспышка Кетоева. Он спокойно и почтительно обратился к старшему на нихасе:

— Я собирался прийти к тебе, уважаемый Дзабо, чтобы предложить доброе дело. Ты слышал, какой уговор у нас с Гагаевыми? Хотел и тебе выделить на тех же условиях триста овец, — он замялся. — Но вижу, ты зол на меня. Видимо, придется и их отдать Гагаевым.

Дзабо нетерпеливо поерзал на бревне. Обиды как не бывало — только беспокойство от того, что Батырбек отдаст отару пришельцам... Он и так завидовал их сделке. И вот, когда привалило счастье, он сам все испортил!

— Я не то что сердит на тебя, — поспешно сказал он. — Мне хотелось выяснить, как же так... — он совсем запутался и умоляюще сказал: — У нас в доме помимо меня есть еще мужчины, и каждый из них востер на глаз, вынослив и терпелив. С ними твои отары не пропадут.

***

Махарбек потребовал, чтобы старший брат собрал всех мужчин фамилии.

— Хочу отделиться! — сказал он ему твердо.

— Ты боишься за отары? — спросил Батырбек.

— Я хочу иметь свое лицо! — закричал Махарбек. — Я хочу, чтобы люди не путали нас, не видели нас в одном цвете. Я хочу, чтобы народ уважал меня!

Братья не стали противиться, поддержали требование Махарбека. Батырбек поставил условие: отары делить через пять лет, когда истечет срок уговора. Второе требование касалось сельскохозяйственных орудий. Они должны остаться в общем пользовании, потому что у Батырбека есть свои соображения, и братья останутся довольны, если согласятся с этим. Поверили. На том и порешили. Согласно адату, первым выбирал хадзар старший брат. Естественно, он выбрал лучшую половину нового кирпичного дома. Потом слово дали самому младшему — Тузару, с которым должна была жить мать.

— Мы здесь останемся, — сказал Тузар, бледнея от волнения, вызванного тем, что впервые получил право говорить.

Землю делили долго, до поздней ночи...

Рано утром Зарема прислала за Муратом Тузара. Встревоженный и взволнованный, Гагаев поспешил к Тотикоевым. Зарема ждала его во дворе. Увидев ее похудевшее, осунувшееся лицо, воспаленные глаза, тонкие руки, нервно теребящие платок пальцы, Мурат весь напрягся, душа завопила от обиды: куда девалась легкая жизнерадостная козочка, что порхала по горным кручам?! Гневно сверкнув глазами, она сказала:

— Извини, что побеспокоила тебя, но к кому, как не к другу Таймураза, мне обратиться со своим горем?!

Выяснилось, что у Заремы нет никаких прав, что она вроде и не вдова брата Тотикоевых. Это ей напрямик высказал Батырбек. Он не гнал ее, он говорил, что она может остаться с любым его братом и даже с ним, и будет жить в доме Тотикоевых, питаться, но чтобы у нее не было никаких претензий в будущем ни на имущество, ни на богатство Тотикоевых: никаких прав ни она, ни ее будущий ребенок не имеют, о земле и говорить нечего. Никакие просьбы, никакие увещевания не могли усовестить Батырбека и его братьев, когда речь зашла о выделении земли Зареме. Нет и нет! Таков был единодушный ответ. Искать защиту? У кого? У Бога? У царя? Где найти ту дорогу, которая приведет к ним? И Зарема решила обратиться к единственно известной ей власти — к нихасу.

— Но женщинам не разрешается говорить на нихасе, — напомнила она. — Так ты, Мурат, друг моего мужа, не откажешься быть моим глашатаем?..

Зарема не посмела приблизиться к старикам и остановилась метрах в тридцати от них. По аулу разнеслась весть, что старики будут рассматривать какую-то просьбу женщины, но никто не знал, кто эта женщина и в чем суть вопроса. Тем не менее на нихасе собралось немало горцев. Зарема в траурном темном платке, в платье до пят из грубого материала застыла в отдалении, смущая горцев своим присутствием. Люди узнали ее и с интересом поглядывали на Батырбека: они поняли, что тяжба связана с Тотикоевыми. Батырбек ни разу не повернул головы в сторону этой женщины, что так нагло явилась в их дом и объявила себя женой его брата, а теперь пожаловалась старикам на тех, кто приютил ее, кто кормит. У нее нет ни совести, ни чувства благодарности. Где были глаза у Таймураза, когда он рисковал жизнью, похищая ее? Батырбек не позволил никому из братьев прийти на нихас, и когда Дзабо, занявший место Асланбека, спросил, почему нет других Тотикоевых, он заявил:

— Я старший среди них и по праву представляю здесь нашу фамилию. Я готов выслушать ваше мнение, почтенные.

Дзабо по старой привычке начал издалека. Он напомнил, как Таймураз похитил дочь Дахцыко, как потом погиб, что тело его не нашли, а похищенная и опозоренная девушка пришла не в дом своего отца, а к Тотикоевым. После смерти Асланбека Батырбек и его братья решили разделиться, поделили хадзары, имущество, землю. Все как положено, все полюбовно. Вроде никаких ссор между ними не было.

— Только похищенная, дочь Дахцыко, недовольна разделом. Она считает, что Батырбек и его братья обделили ее. Но как? Где она видит несправедливость? Давайте послушаем, что нам скажут, и рассудим, — Дзабо ткнул палкой в сторону женской фигурки в трауре и спросил: — Кто будет говорить от ее имени?

Мурат отделился от группы парней, стоявших поодаль, и приблизился к старикам. Был он бледен и встревожен, но старался не показать, что просьба Заремы выступить на нихасе от ее имени озадачила его, потому что таким молодым, как он, нечего делать на нихасе, а ему еще предстояло отстаивать интересы одной из спорящих сторон! Но Зареме не к кому было больше обратиться, и волей-неволей пришлось предстать перед стариками Мурату.

— Позвольте мне, — сказал он с хрипотцой. — Она поручила мне свое дело.

— А моложе никого не могла найти? — насмешливо спросил Батырбек.

— Я друг Таймураза. Об этом известно и тебе, уважаемый Батырбек, и всем вам, почтенные, — голос Мурата теперь дрожал от обиды. Важность происходящего давила на него. Руки вдруг стали огромными, и он никак не мог их пристроить, в конце концов обхватил ими кинжал на поясе, и от этого поза его стала боевой и решительной.

— Друг Таймураза имеет право, — сказал Дзамболат.

— Жена покойного Таймураза просит выделить из тотикоевской земли клочок и ей, — выпалил заранее заготовленную фразу Мурат.

— Земля принадлежит мужчинам, — обрушился на него Батырбек. — Тебе это известно?

— Испокон веков у горцев земля делится только между мужчинами, — кивнул важно головой Дзабо.

— Мы так и сделали, — подтвердил Тотикоев-старший.

— Но она просит землю не для себя, — заявил Мурат и замялся, потому что он и сам остолбенел, когда услышал от Заремы основание, на котором Тотикоевы обязаны дать ей землю. Рано или поздно, но Таймураз возвратится, и тогда все равно надо будет выделить полагающийся ему участок земли, так что по сути Мурат просит законное у нихаса, когда требует землю для Заремы. Он просто утаивает то, что может вызвать переполох в ауле, где все убеждены, что Таймураз погиб. — Она просит землю для своего... сына!

Он думал, что старики взорвутся смехом, замашут руками в изумлении, а они уставились на него непонимающими глазами и ждали пояснений. Но у Мурата иссякли слова.

Старики переглянулись между собой. Дзабо забеспокоился: неужто новость обошла его? Но тут его выручил Хамат. Он вытаращил свои бесцветные глаза и вопросил:

— Сын у нее?!

— Быстро как будто, — усмехнулся Иналык.

— Для какого еще сына? — совсем рассвирепел Батырбек.

Дзабо облегченно вздохнул, поняв, что где-то кроется путаница, обратился к Мурату:

— О каком сыне ты ведешь речь? Разве у этой женщины есть сын?

Вот тот момент, которого боялся Мурат. Он не сразу осмелился ответить. Поведя плечом, он тихо произнес:

— Пока еще нет... Но будет.

Нихас разразился смехом. Хохотали все — и Иналык, и Хамат, и Дзамболат, и горцы помоложе. Первым, пожалуй, засмеялся Батырбек, отрывисто и зло. Даже Дзабо не сдержал смешка, хотя ему положено быть нейтральным и суровым, тем более что он впервые вел нихас в таком сложном споре. Батырбек прервал смех, визгливо спросил:

— Сын будет? Откуда ей это известно? Заглянув под юбку? — и стал давиться деланым смехом.

— Кто-то до неба лестницу искал! — вытирая заслезившиеся от веселья глаза, простонал Иналык.

— Как можно, не убив тура, жарить из него шашлык?! — спрашивал Хамат, удивленно пощипывая ус.

— Или она иначе сложена, чем все женщины? — насмехался Батырбек.

Рассердившись, Мурат осмелел:

— Она просит землю потому, что иначе ей не прожить. У нее же ничего нет: ни коровы, ни овец, ни земли, ни даже козы...

На нихасе все смолкли. Слишком близкую горцам проблему задел Мурат.

— Не прожить — это правда, — согласился Дзамболат.

Обрадованный поддержкой, Мурат пояснил:

— И за сына Зарема волнуется. Не дадут землю Тотикоевы — кем ему остается быть? Батраком!

Это правда, и шутить над нею было грешно. Когда дело касается земли, тут человек не смеет улыбаться. Земли у горцев было мало, а тот, кто вообще ее не имел, лишен был всякой основы жизни. Как известно, чем богаты горы, так это камнями. Но на них зерно не растет, а одной охотой сыт не будешь, какой бы удачной она ни была. Слишком хорошо многие из стариков знали, что значит прожить зиму без хлеба. Надо все обмозговать, не то можно бросить человека на голодную смерть.

— А если Тотикоевы выделят землю, а женщина не родит сына? — задумался Хамат. — Неправильно поступим!

— Представь: не дадим землю, а женщина родит сына, — встрепенулся Дзамболат. — Тогда как? Несправедливо! Совсем неправильно!

Эти реплики послужили сигналом к длительному и жаркому спору. Старики, забыв о солидности, присущей их возрасту, говорили горячо, каждый рьяно доказывал свою правоту. Горцы разделились на две группы.

— Надо дать землю! — подвел итоги своим размышлениям Дзамболат.

— Нельзя давать! — стоял на своем Хамат.

— Как жить ей без земли? — вопрошал Дзамболат. — Умрет на наших глазах!

— Думать об этом надо было, когда ноги ее не к тем воротам несли, — стучал гневно по земле Хамат палкой. — Простил бы дочь Дахцыко, — куда ему с его характером за кинжал хвататься? И земля у него есть, а сыновей нет.

Иналык попросил слова у Дзабо. Дождавшись тишины, остряк погладил бороду и снисходительно произнес:

— Известно: каждый даст безбородому волосок со своей бороды — и тот бородатым станет.

И не успел больше ничего добавить, как Батырбек, до этого бормотавший, что больше до самого окончания обсуждения не подаст и слова, вскочил с места, обрушился на Иналыка:

— Легко тебе рассуждать, уважаемый! Была бы земля, а то, как говорится, семеро братьев один орешек делили.

— Ну, таких орешков бы побольше — семью семь братьев прокормят! — усмехнулся Иналык. — Зачем прибедняться?

— Посмотри, сколько нас! — замахал руками Тотикоев. — И земля нам нелегко далась. Попробуй поноси на горбу землю на скалы! Там одни камни были, это ты знаешь! И если теперь она называется землей, то кровью и потом четырех поколений мужчин тотикоевской фамилии добыта! И ты, Иналык, желаешь, чтобы мы отдали ее чужой фамилии?! Этого ты, Дзамболат, тоже хочешь?! Да мои предки из могил поднимутся, а отстоят ее! Будь Таймураз жив — он непременно получил бы одну двадцать восьмую часть нашей земли. Но он погиб! Поэтому мы делим ее на двадцать семь человек. Всех мужчин нашей фамилии учли: и пожилых, и юношей, и даже пятимесячного сына Угалыка! По законам предков поступаем!

И отдавать чужой фамилии ни клочка не станем! Тени ее не отдадим, не то что саму землю!

— Ну почему же чужой фамилии? — возмутился Иналык. — Эта женщина живет с вами.

— Как не чужой? — развел руками Батырбек и стал вслух рассуждать: — Представьте себе: дали мы землю этой женщине. Она родила дочь. Дочь подросла и вышла замуж. И тут же земля наша стала принадлежать фамилии мужа, то есть чужой фамилии! Все Тотикоевы пострадают. И не только те, кто умерли и кто сейчас живы, но и те, кто родятся! Все будущие поколения нам слать будут проклятия! Нет, Дзамболат, скажу тебе по совести: не пойду я на такое. Не пойду!

— А будущий ребенок кем будет? — осмелев, зашумел Мурат. — Без имени и фамилии? Совсем без прав?!

Батырбек сузил свои глаза, уперся ими в парня, тихо, но язвительно, так, что мороз прошел по коже Мурата, сказал:

— Некоторые тоже не прочь задарма получить землю, парень! Возьмут похищенную, а в придачу и жирный участок. Но пусть знают: земля так легко не дается. Кто не строил дома, думает, что стены сами вырастают...

— Это... оскорбление! — заикаясь от волнения, выпалил Мурат. — Ты обвиняешь меня в грязных мыслях?! Я не стану выслушивать такое!

— Не горячись, парень, — прикрикнул на него Дзабо. — Ты не на игрищах. Ты на нихасе, а здесь молодым положено молчать и сносить все, что будет сказано в их адрес. Молчать, хотя бы и кипела у тебя кровь. Убери руки с кинжала! — потребовал он.

Мурат повиновался.

— Я все сказал, — заявил Батырбек и сел на свое место.

Опять нихас заспорил, загорячился, и Дзабо пришлось вскочить, застучать палкой по земле, чтобы утихомирить горцев:

— Пусть каждый говорит поодиночке! У нас не городской базар!

Зарема стояла в стороне, и сердце ее стучало так, что, заглуши оно шум нихаса, она не удивилась бы. Неужели нихас встанет на сторону Батырбека? Как люди не видят, что он не прав? Она знает, что будет сын! Почему ей не верят? Зря все смеются, зря подвергают сомнению ее уверенность. Будет сын. СЫН! И он не должен остаться без земли. Не должен! Как они этого не понимают?! Он имеет право на землю, потому что он сын Таймураза. Потому что он Тотикоев! О небо, не допусти несправедливости! Образумь стариков! Образумь Батырбека, ведь я ношу в себе его племянника! Наставь нихас на истину, о сидящий на белоснежных вершинах! Она жадно глотала слова каждого, кто высказывался на нихасе. Она страстно спорила с теми, кто подвергал сомнению ее право на землю Тотикоевых, на маленький клочок ее!

— Мы все сказали, — услышала она голос Иналыка. — Теперь скажи ты, почтенный Дзабо.

Дзабо впервые должен был подвести черту. Как легко ему было раньше высказываться, когда не он, а Асланбек принимал окончательное решение. Но сегодня его слово, его вывод определят судьбу человека. Как же быть? Ведь думать надо и о традициях. Отказ от них ни к чему хорошему никогда не приводил. Ему жаль эту женщину, к которой рок так несправедлив. Но прав и Батырбек. Вдруг дочь Дахцыко родит девочку. Тогда над ним, Дзабо, будет хохотать все ущелье! Как поступить? Какой найти выход? Наступила минута торжественной тишины. И хотя радость разлилась по телу от мысли, что сейчас его слово станет законом, что отныне он решает все важнейшие вопросы жизни аула, Дзабо не смог скрыть и озабоченности.

— Справедливо мы решим или нет — знает только Всевышний, — поднял голову к небу старейший. — Ему и только ему известно, кто появится у покойного Таймураза — наследник или дочь. А мы это сможем сказать, когда увидим дитя. Не раньше. Так было и так будет. Позор, если мы нарушим закон наших предков, — и Дзабо обратился к Мурату: — Если эта женщина не понимает законов — объясни ей. Не смею я идти против совести, а она твердит мне, что не должен я на слово верить этой несчастной, которая убеждена, что даст аулу мужчину. Поживем — увидим.

Обрадованный речью Дзабо, Батырбек едва дождался, когда наступит пауза:

— И еще скажи ей, сын Дзамболата: не обижаться на Тотикоевых, а низко кланяться она должна нам. Мы ее не звали в наш дом — сама постучалась. К отцу не пошла. Знала, что Дахцыко не простит позора.

— А в чем она виновата? — с привычной ухмылочкой вопросил Иналык, и не понять было, всерьез он повел речь или шутки ради. — В том, что украли?

— Не станем роптать на законы предков, Иналык, — примирительно, точно желая показать: он не винит Иналыка в том, что тот отстаивал интересы этой женщины, произнес Батырбек. — Будем чтить то, что завещали нам предки. А они считали похищение позором и для женщины, и для всей фамилии. С нею случилось — с нее и спрос!

— Твой брат похитил девушку, а ты винишь ее! — неожиданно возмутился Иналык.

— Мой брат на том свете. Не стыдно тебе, Иналык, предъявлять претензии к нему? И потом, разве мы не поступили по-человечески? — обратился за сочувствием к старикам Батырбек. — Нас никто не заставлял принимать эту женщину в дом. Могли и отказать. Куда ей тогда? Позор не смоешь словами. Значит, оставалось одно: с горы вниз головой!

— Всегда так было, всегда! — закричали горцы.

— А мы ее приютили, — повысил голос Батырбек, чтобы эта женщина слышала его слова, — приютили! Хотя какая она жена Таймуразу? Кто из вас танцевал на их свадьбе? Не было свадьбы. А значит, она не жена Таймуразу!

И тут будто небо обрушилось на нихас. Слух отказал старикам; в то, что они услышали, трудно было поверить. Случись что-нибудь сверхъестественное, воскресни вдруг Таймураз, спустись с неба Всевышний — и тогда бы на нихасе так не всполошились, как это произошло в тот момент, когда до них донесся протестующий голосок:

— Жена я Таймуразу, жена... — казалось, Зарема убеждала саму себя. — Жена перед Богом! Она сделала несколько неверных шагов и оказалась так близко к нихасу, что горцы враз зашумели, закричали.

— Посмотрите, неужто и в самом деле глаза не врут: к нихасу приблизилась женщина?!

— Что делается?! А?!

— Потеряла стыд и совесть?!

— Позор! Позор и нам!

Выкрики подействовали на Зарему отнюдь не так, как должны были бы. Она не убежала в испуге, не скрылась. Она вдруг встрепенулась, бросилась на колени, вытянула руки к небу, запричитала:

— О живущий за облаками! Почему молчишь? Скажи им правду! Пусть знают, что я жена Таймуразу. Умоляю, дай знак! Крикни! — она прислушалась, словно в самом деле надеялась, что Бог снизойдет до нее.

Возмущению мужчин не было предела.

— Она сошла с ума! — твердил Хамат. — Посмотрите на нее. Она сумасшедшая!

Обида ударила ее в самое сердце. Нет, она не сумасшедшая. Они несправедливы. Но почему Всевышний не образумит их? Почему молчит?

— Ты жесток и зол! — исступленно закричала она, глядя в небо. — Да! Ты жесток! Дал мне счастье и тут же отнял его! За что покарал меня? За что?

Старики вскочили с мест. Никто еще не слышал, чтобы так разговаривали с тем, кто дарует жизнь и отнимает ее. С тем, кто создал мир и может в мгновенье ока уничтожить его. Опомнилась и Зарема, испугалась своих слов, закричала в отчаянье:

— О, прости, прости глупую женщину, всесильный. Молю тебя, простираю к тебе руки, дай мне последнюю радость — сына! Ты не смеешь отказать мне, Боже!

Пораженные горцы молча внимали ей. Эту женщину, что, стоя на коленях, умоляла Всевышнего смилостивиться, что клялась погибшему в верности, нельзя было презирать. Слушая эти страстные слова, старики отворачивались друг от друга, ибо открытую душу, кровоточащее сердце нельзя видеть без боли и стыда. Зарема вспомнила о них.

— Почтенные из почтенных, не дайте погибнуть роду Таймураза. Я прошу маленький клочок земли. Совсем крохотный. И я прокормлю сына. Я воспитаю из него горца. Настоящего джигита.

Батырбек настороженно смотрел на аульчан, которых невозможно было взять ни жалостью, ни мольбой. Они всегда оставались непреклонными и верными адату. Неужели эта опозоренная нашла ключ к их сердцу? Ишь как заставила всех умолкнуть, вызвала сострадание. Нет, следует напомнить им, кто они есть и как полагается вести себя в присутствии женщины, что забыла о своем месте.

— Эй, ты! — закричал он гневно. — Голос подаешь, а ведь ты женщина! Женщина!

— Разве я виновата, что я женщина? — повернулась к нему Зарема и умолкла. Когда она заговорила вновь, ее слова звучали так, будто Зарема рассуждала вслух. Она впервые так ясно поняла, что смутно звучало в ней уже многие месяцы. Она говорила шепотом, но слова ее прозвучали криком, и тот, кто слышал ее в тот день, навсегда уяснил, что самый сильный протест души вырывается шепотом. — Разве женщина — не человек? Разве у меня не два уха? Не два глаза? Не две руки? — она вытянула перед собой ладони, посмотрела на них, словно впервые увидела. — Разве у меня, как и у каждого из вас, нет головы? Разве мне не надо, как и вам, дышать, есть, пить воду, чтобы жить? И разве не все люди рождены женщиной? Вскормлены ею?! Почему же вы ненавидите женщин, так несправедливы к ним? Почему вы все так злы?!

Голос отказал ей, она уже не владела собой. Слова Заремы пронеслись над аулом и достигли неба.

— Я хочу знать свою вину! Почему мы страдаем?! Я жить не хочу! Видеть никого не хочу! Не нужна мне ваша земля! Не нужен ваш дом! Вы хотите сделать моего сына кавдасардом! Бесправным! Я возвращусь туда, куда отвез меня мой муж. Там в пещере и буду жить. И пусть никто из вас не показывается там! Никто! А когда подрастет мой сын, я расскажу ему все! Все! И он тоже отвернется от вас! Отвернется, как вы отвернулись от нас!..

Потом она бежала по крутым склонам. Бежала, хотя ее никто не пытался догнать. Ее траурное платье мелькало меж скал. Она бежала с такой быстротой, с какой не бегала даже девчонкой. А вслед ей смотрели оцепеневшие горцы. Голос все еще звучал в их ушах. Звучал, тревожа мысль, вызывая сомнение. Сомнение в себе, в законах, которым они подчинялись и по которым жили их отцы и деды. Разве можно было легко отбросить и забыть ее слова о женщине, что рождает всех мужчин, а сама остается тенью в их жизни? Разве могла не потрясти боль, прозвучавшая в ее словах, боль их матерей и жен?! Но нет, горцы не бросились вслед Зареме, чтобы остановить ее, приютить у себя, не стали пересматривать свое решение.

Хочешь не хочешь, а прошлое крепко держит каждого из людей. Человеку только кажется, что он сам себе хозяин, что волен сказать и сделать то, что считает нужным и правильным. На самом же деле он закован в цепи, что веками ковались прежними поколениями...

***

... Мурат не посмел на виду у всего аула броситься вслед за Заремой, удержать ее от безумного шага. На следующее утро он нашел ее возле пещеры, у обрыва. Она сидела, облокотившись о камень. Неужто всю ночь провела здесь? Шум реки заглушал его шаги. Мурат остановился в двух метрах. Запрокинутая голова с закрытыми глазами, тонкая шея, покорно повисшие черные косы взывали к небу, умоляли о смерти. Жалость и тоска овладели Муратом. Он судорожно глотнул воздух, отвернулся, боясь, что мужская твердость дрогнет от сострадания и он забудет клятву, выдаст подлость побратима.

Раньше Мурат с восхищением поглядывал на тех, кто отваживался бросить вызов целой фамилии. Но вот он сам участвовал в похищении. И что же? Одним оно принесло горе и страдание, другим — вечные угрызения совести. Счастье и воровство, любовь и насилие — эти слова не могут быть рядом. И вот сам похититель далеко, а девушка — его любовь! — всю темную ночь, по-осеннему прохладную, просидела у реки. И неведомо ей, отчего так гневается река, и слава богу, что Зарема не понимает ее языка, а то давно уже узнала бы про обман.

— Тебе надо возвратиться в аул, — сказал Мурат.

Зарема открыла глаза, но ничего не ответила.

— Не желаешь к Тотикоевым — иди к Дахцыко, он простит тебя. Все видят, как он переживает: примет тебя, — заверял Мурат, хотя далеко не был уверен в этом.

И опять Зарема не повернула головы к нему. Река несла свои воды вниз, глухо ропща за то, что оклеветали ее перед горянкой.

— Я провожу тебя, — произнес Мурат.

Зарема отрицательно покачала головой. Косы ее вяло пошевелились на согнутой спине.

— К ним не желаешь — мой дом к твоим услугам, — тихо сказал горец.

Зарема и вида не подала, что услышала его, а он представил себе, как приведет ее в свой хадзар. Наверняка весь аул станет недоумевать... Горцы единодушно осудят Мурата. Но оставлять ее здесь нельзя. Не сегодня завтра ударят морозы, снегом заметет тропы, и тогда никаким, даже огромным костром не согреешь пещеру. Горы человека не прокормят... Умар будет метать молнии, он будет настаивать на том, чтобы она покинула их хадзар — не ссориться же с Тотикоевыми и Дзуговыми?! — но решать будет все-таки отец. А Дзамболат при всей своей осторожности смел и не станет оглядываться на людей, если убедить его, что другого пути у Заремы нет.

— Двери дома Гагаевых открыты для тебя, — уже тверже, веря в удачный исход переговоров с отцом, сказал Мурат.

В ответ — легкое покачивание головы. На той стороне реки с горы сорвался камушек, он потащил за собой белый шлейф камней. Они бежали наперегонки, срывались с обрыва и шумно сыпались в воду, разбрызгивая вокруг холодные капли и с тупым бульканьем ныряя в бегущую волну.

— Тебе не только о себе надо думать, — смущенно произнес горец. — Скоро ты будешь не одна.

— Оставьте меня все! — резко сказала Зарема. — Пусть никто не приходит ко мне! Люди злы... Люди жестоки. Я не хочу никого видеть! Никого! — и она опять уткнулась лицом в колени, давая понять ему, что он больше ни слова не услышит от нее.

— Я там оставил хурджин, — прежде чем уйти, сказал Мурат. — На первое время тебя выручит...

Она так и не взглянула на него, отрешенно застыла в скорбной позе...

Глава 10

Горы покрыл снег. Зима принесла новые муки Зареме. Легко сказать, что никто не нужен. Но как жить без людей? Как жить, когда против тебя ополчились судьба, природа и твое тело? Можно в сердцах крикнуть, чтобы все оставили в покое и желать этого. При свете дня все кажется проще. С наступлением темноты на Зарему обрушивались такие физические и душевные муки, о существовании которых она и не подозревала... И невольно стали вырываться крики о помощи...

Все матери проходят через это. И не потому ли они так стойки и самоотверженны, когда речь идет о жизни детей? И не потому ли они требовательны и настойчивы, когда дети подрастают и пытаются выйти из-под власти родителей? И не потому ли для матерей их дети — всегда дети, сколько бы им ни исполнилось лет? Память матери может забыть все что угодно, даже эти часы, когда к ней одновременно стучатся и новая жизнь, и смерть, и настойчиво раздирают ее, тащат каждая в свою сторону. И она всякий раз, как настигает схватка, мечется, исходит криком, умирает и опять воскресает.

Зарема потеряла чувство времени. Казалось, это продолжалось годы. Казалось, никогда ей не убежать от боли, что заставляла кричать во всю мощь легких... Вот когда вспоминала она и звала мать и отца, и Мадину, и Таиру! Вот когда нужен был рядом кто-то! Кто угодно, лишь бы не быть одной при этой чудовищной боли!

Крик отчаяния и боли бился о скалы, рвался ввысь, достигая небосвода, перекрывал шум и рокот реки. Но на помощь никто не приходил, до ушей людей крик не добегал, глох в небытии... Это была месть за то, что она покинула людей, ушла от них, отреклась, заявив, что все они злы и жестоки!

— Эй, кто-нибудь, помогите! — неслось из пещеры.— Спасите! — опрокидывался крик на горы и реку, отдаваясь в ущелье многократным эхом.

Никто не откликнулся на зов. Никто! Только небо приблизилось, опустило свое темное, густое покрывало на пещеру. И оно первым услышало тонкий плач взахлеб...

Ребенок плакал, а мать молчала: дав новую жизнь, обессиленное, истощенное долгими муками тело не противилось натиску смерти. Только он, этот плач, заставил Зарему очнуться, вернуться из забытья — этого желанного избавления от всех жизненных невзгод — и открыть глаза. Она увидела малыша, — и у смерти не было уже никаких шансов на успех, потому что матери не умирают, пока в них нуждаются дети. Сама природа подсказывала Зареме, что надо делать.

Потом она удивлялась, как смогли ее ослабевшие пальцы разорвать пуповину, завязать ее. Только когда исходящий криком теплый, мокрый комочек замер у нее на животе, жадно обхватил опухший сосок груди и нетерпеливо задвигал губами, Зарема облегченно вздохнула и опять провалилась во мрак.

Через два дня Мурат, приблизившись к пещере, приостановился у входа, с замиранием сердца стал вслушиваться в детские всхлипывания и успокаивающий голос Заремы:

— Ну чего ты, Тамурик, плачешь? Поел? Теперь спать надо.

Мурат так и не осмелился войти в пещеру.

... Небогато жили Гагаевы. Вдоволь в доме ели только гости, для которых хозяева готовы были последнюю овцу зарезать. А сами обходились чуреком, картофелем, молоком, сыром да пирогами с начинкой из щавеля, — и за это были благодарны Всевышнему. Дзамболат обратил внимание, что младший сын что-то уж очень скоро возвратился с охоты, да к тому же без трофеев. Судя по ружью, ни одного выстрела им не было сделано. Дзамболат обернулся к сыну. Но тот опередил его, сказав нарочито равнодушно:

— У похищенной ребенок...

Женщины ахнули. Умар торопливо поинтересовался:

— Дочь?

— Сын! — провозгласил Мурат.

— Выходит, чувствовала, — всплеснула руками мать.

Дзамболат, представив себе, какой переполох вызовет эта новость среди Тотикоевых, не смог скрыть насмешливой улыбки.

— Холодно там, в пещере, — сказал Мурат, — не перезимовать им...

Смолчали Гагаевы, хотя намек был ясный. Чего напрасно говорить? Прав Мурат, зимой в пещере с малым ребенком не выжить. Но о Зареме должны проявлять заботу не Гагаевы. Пусть Тотикоевы и Дзуговы разберутся, что к чему. Теперь их крови переплелись в этом новорожденном человечке. Но знают Гагаевы: ни Батырбек, ни Дахцыко не пошлют за Заремой. Придет сама, постучится в дом — могут и принять.

Мурат выразительно посмотрел на отца, потом на мать. Он хотел спросить у них, не станут ли они возражать, если он... Нет, он не осмелился обратиться к ним с такой просьбой. Он ясно представлял, что значит для их семьи три козы, каждая из которых дает в сутки полтора литра молока. Полтора литра! Для кого-то это и пустяки, но не для их семьи! Правда, если посмотреть с другой стороны, то эти полтора литра для них не так важны, когда где-то находится семья, для которой эти полтора литра означают жизнь. Дай ей эту козу — и она не умрет с голоду, будет жить!

Бедно жили Гагаевы. На учете у Хадизат был каждый кусок сыра, каждый литр молока, каждый совочек муки. Но когда Мурат, ни слова не говоря, вывел из сарая лучшую их козу, упиравшуюся, поводившую из стороны в сторону длиннющими рогами, ни отец, ни Умар, ни мать, ни Касполат, ни Пигу, ни Газак, ни Темболат, ни Шамиль не стали протестовать. Скажи один из них хоть слово, брось косой взгляд, — и Мурат завел бы козу обратно в сарай. Но мать застыла возле дверей, устало уронив на бедра грубые мозолистые руки. Братья только возвратились с берега реки, где воздвигали насыпь, и растерянно посторонились в воротах, пропуская Мурата с козой. Горцы понимающе переглянулись. Козы — женское владение. И если Хадизат не возражает, то почему мужчины должны роптать?! Встреченный на улице Хамат вытащил изо рта трубку, хотел спросить, куда это собрался Мурат с козой, но, ошарашенный догадкой, хмыкнул. Трубка его описала полукруг в воздухе и опять ткнулась в мелкие, пожелтевшие от старости, но еще здоровые зубы.

Никто из Гагаевых не остановил Мурата, не закричал ему вслед, когда он уводил козу по единственной кривой улице аула в горы. Никто не упрекал его за то, что он целую неделю возил на старом ослике камень-плитняк с берега речки к той распроклятой пещере. И только Зарема несмело протестовала против щедрого подарка — козочки, которая оказалась поистине бесценным даром богов. Мурат замазал стены, чтобы утеплить жилье, приделал вторые дверцы. Днем и ночью здесь горел огонь, согревая и освещая бледным светом холодный мрак, утлы были завалены заготовленным сеном для снующей здесь же, помахивающей коротким хвостиком козы. На приделанных к правой стене полках были сложены собранные Заремой плоды диких фруктовых деревьев, а внизу стояла бадья с водой.

Малыш лежал в люльке рядом с нарами, сложенными из камней, с настеленными на них обструганными стволами деревьев, накрытыми шкурой медведя, когда-то подстреленного Дзамболатом...

Приделав к входу в пещеру дверцу, Мурат облегченно склонился над люлькой и произнес:

— Теперь зима пусть лютует. Теперь она не так нам страшна, — и задвигал пальцами перед носом малыша...

— Спасибо тебе, Мурат, — только и сказала Зарема.

Теперь, отправляясь на охоту, Мурат особенно умолял покровителя охоты Афсати дать ему возможность добыть трофей. Если удача сопутствовала ему и он подстреливал тура, то домой доставлял половину туши — другая оказывалась в пещере. Из каждых двух зайцев один принадлежал Зареме. Она стеснялась, отказывалась брать его подношения, напоминая, что они не лишние в хадзаре Гагаевых. Но Мурат сердился, бросал трофей в угол пещеры и торопливо убегал...

... Встретив Мурата в ауле, Батырбек укоризненно сказал:

— Разве ты не знаешь, парень, что не подобает тебе проявлять такую заботу об этой опозоренной женщине?.. Не боишься, что боги возмутятся?

— У нее растет будущий джигит, — ответил Мурат с вызовом. — Кое-кому следовало бы об этом подумать...

Но Батырбека нелегко испугать. Он весело засмеялся в ответ на намек...

... Напрасно аульчане рассчитывали на то, что, узнав о рождении у Заремы сына, Батырбек раскается, предложит пересмотреть раздел земли. Каждые три дня он созывал братьев, делился с ними планами, высказывал мнение по возникшим проблемам и заботам, определял, кому чем заняться в ближайшие дни. Он не повышал голоса, если слышал возражения, по-прежнему повторял, что с привычными представлениями о жизни, о ведении хозяйства, о взаимоотношениях с народом необходимо распрощаться. Отары были сданы в аренду. На горном склоне установлены двадцать девять ульев.

— Куда ты стремишься бежать? — подал голос Салам.

Батырбек, оглядев братьев, с кислой усмешкой стал делиться с ними своими замыслами:

— Люди сейчас не обходятся домотканым сукном. Вот и мы черкески шьем из ткани, что в городе покупаем. И белье тоже. И женщины свои платья тоже из городской материи шьют. Каждой семье ткани нужны. А гвозди где берем? Лопаты? Мыло? За всем в город ездим. А был бы здесь магазин?!

— Кто захочет здесь магазин иметь? — саркастически вопросил Васо.

— Верно, — согласился Батырбек. — Аул наш мал. Но если открыть магазин в Нижнем ауле, то выгода будет. Большая выгода! Я прикинул: за полгода Мамсыр вдвое станет богаче.

— Я?! — изумился Мамсыр.

— Ты, — заявил Батырбек. — Не Агуз, не Дабе, а именно ты. У них все нараспашку, у них попросят дать товар без денег, они раскиснут, постесняются отказать, все богатство разбазарят. А ты твердый. И жадность есть... Погоди, погоди, не оскорбляю тебя. И жадность не всегда плохая черта. Мы закупим ткани, гвозди, молотки, лопаты, косы, конфеты — чего только в наших магазинах не будет! Обещаю вам: не прогадаем.

— Батырбек, ты говоришь о магазинах? Значит, не один будет у нас? — уточнил Мамсыр.

— Пока два: в Нижнем ауле и... в городе! Надо же шерсть, мед, мясо, сыр, творог куда-то девать!..

***

Дунетхан не спускала глаз с мужа. Ее не обмануло внешнее спокойствие Дахцыко. Он старается убедить всех, будто совершенно выбросил из своей памяти Зарему, будто его вовсе не интересует, как там она в горах, жива ли... Никто в ауле не осмеливался заговорить с ним о случившемся. Впрочем, он по-прежнему избегал людей. Он много работал в надежде, что заботы отвлекут от тяжких мыслей. Но облегчение не приходило. Можно ни словом не обмолвиться о несчастной дочери, но нельзя не замечать взглядов аульчан, в которых сострадание перекликается с недоумением, почему он не берет кровь с оскорбителей. А то, что Дунетхан, не спрашивая разрешения, сняла со стены ружье и упрятала подальше от его глаз, не намек ли на то, что в его нынешнем состоянии он способен на убийство? И в самом деле, он бывал близок к отчаянию. Дахцыко отыскал в сарае старое ружье, но не стал его вешать на прежнее место, справедливо рассудив, что, взяв его в нужный момент из тайника, избежит излишней паники в семье. А что случай представится, в этом он не сомневался. И готовился к нему. Он даже знал, кто станет его первой жертвой. Батырбек! Именно в нем Дахцыко видел все то, что так ненавистно ему было у знатного и сильного рода Тотикоевых, — жадность, чванство, жестокость... Пусть никто не думает, что гибель похитителя снимает с Дахцыко обязанность кровной мести. Бог справедливо покарал негодяя. Но это Бог. Дзуговы должны сами смыть позор оскорбления. Вмешательство судьбы лишь заменило жертву, Батырбеку быть ею. Пусть отвечает за все.

Дахцыко отвозил в долину кукурузу, где обменял ее на мешок муки и картофель. Правое колесо арбы подозрительно поскрипывало, а на повороте, налетев на камень, и совсем отвалилось. Поднять арбу и вставить в ось колесо самому Дахцыко было не под силу, и он обрадовался, когда увидел выползшую из леса фигуру горца, придавленную огромной охапкой хвороста. Дзугов помахал рукой, прося горца завернуть к дороге. Когда тот приблизился, Дахцыко пожалел, что звал его. Хворост тащил друг похитителя. Мурат сделал вид, что не заметил, как нахмурились брови Дзугова, молча свалил с плеч на землю груз, ухватился руками за ось, приналег плечом на борт и приподнял арбу. Дахцыко ничего больше не оставалось, как вставить колесо…

Разговор был короткий.

— Горец не идет на серьезное дело без лучшего друга, — свирепо глядя на могучую фигуру Мурата, многозначительно сказал Дзугов и угрожающе предупредил: — Появятся доказательства — ни один оскорбитель не уйдет от мести.

— А это поможет Зареме? — смиренно спросил Мурат.

— Не называй имя этой опозоренной при мне! — закричал Дахцыко, руки его непроизвольно вцепились в кинжал.

— Но она существует, и она — твоя дочь, — возразил Мурат. — Дочь, давшая тебе внука.

До этого дня Дахцыко не знал, что это такое, когда дрожат колени. Слабость овладела им. Дахцыко услышал хриплый шепот, вырвавшийся помимо его воли:

— Как он?

— Нуждается в помощи, — ответил Мурат. — В горах каждый день держит жизнь человека на волоске от смерти, — и упрекнул: — А твои мысли о мести...

Дахцыко овладел собой, сурово заявил:

— Что задумано, то должно свершиться... Адат есть адат, и никому из нас не позволено его нарушать...

Случай для мести представился. Было это ранней весной. Снег уже сошел, только в отдельных, затененных местах лежал он мокрой, бесформенной массой. Дахцыко выследил косулю. Быстрая, юркая, мелькнула она на опушке леса и исчезла в темных, еще не распустивших свою зелень кустах. Дахцыко стал осторожно приближаться к лесу. В дальнем углу опушки шелохнулись кусты. Дахцыко поднял ружье. Но вместо косули он увидел Васо Тотикоева. Нагнувшись, Васо деловито дергал стебли черемши, вытаскивая их из земли с корнем и набивая огромный мешок. Пять мешков с собранной черемшой уже стояли наготове, прислоненные к деревьям метрах в тридцати от горца. Вот какое новое занятие у Тотикоевых! Значит, правду говорят аульчане, что Тотикоевы и на черемше делают деньги. Сколько ее кругом по всей Осетии разбросано, и никто не ел ее и тем более не продавал. А Тотикоевы добрались и до нее. Дахцыко вспомнил, каким сильным запахом несет со двора Тотикоевых, когда они затевают варить черемшу.

Дзугов забыл о косуле. Новая цель намного ценнее. Наконец-то он исполнит свой долг. Жаль, что перед ним не Батырбек. С каким бы удовольствием Дахцыко всадил в него пулю именно за этим постыдным занятием! Ну что ж, дойдет очередь и до старшего из Тотикоевых. А сейчас надо брать на прицел Васо...

Дахцыко не волновался. Так действует человек, уверенный в своей правоте. Испокон веков горцы брали кровь с оскорбителей. На этом обычае держался порядок в горах. Дахцыко целил под левую лопатку. Он уже был готов нажать на спуск курка, когда вдруг Васо сделал прыжок в сторону... Пораженный его резвостью, Дахцыко повернул голову. На опушке происходила схватка не на жизнь, а на смерть. Косуля, выставив коротышки-рога, исступленно уставилась на волка, который неторопливо, уверенный в своей силе, приближался к ней. Остановившись на секунду, он наклонил голову и бросился вправо, а когда косуля испуганно переставила ногами и направила рога в ту сторону, откуда последует нападение, волк вдруг метнулся влево и в высоком прыжке сбил косулю и вцепился клыками в шею.

И тут истошный крик Васо достиг волка. Зверь не сразу отпустил жертву. Нехотя, точно раздумывая, не броситься ли ему на приближающегося горца, размахивающего сорванной на бегу хворостинкой, волк облизнул языком пасть и, поджав хвост, отпрыгнул в сторону, а потом еще раз, уклоняясь от брошенной в него хворостинки. Сейчас Васо выхватит кинжал и перережет горло косули, чтобы мясо было съедобным. Дахцыко поднял ружье, повел стволом. Не удастся ему испробовать вкуса мяса.

Но что делает этот чудак? Он нагнулся над косулей, обхватил руками ее за шею, положил голову себе на колени, торопливо стал срывать с себя левый рукав рубашки. Для чего? Он перевязывает шею косули?! Да не желает ли он спасти ее?! Дахцыко в растерянности опустил ружье. Васо и в самом деле пытался спасти косулю. Но и отсюда видно, что поздно. Голова косули все запрокидывалась набок. Надо скорее перерезать ей горло. И тут Дахцыко услышал всхлипывания. Он не поверил своему слуху, но Васо плакал! Плакал, поглаживая ладонью лоб косули! Плакал, забыв, что он мужчина!

Дахцыко в растерянности поднялся на ноги. В ушах зазвучал голос Мурата: «А это поможет Зареме?» Конечно, ему ничего не стоит всадить сейчас пулю в сердце этого глупого горца. Он враг! Он кровник! Его нельзя жалеть.

Но отчего заныло сердце? Отчего убийство этого Тотикоева вдруг не стало выглядеть доблестным поступком? Неужели из-за глупых слез Васо по косуле? Ты сказал глупых, Дахцыко? Но глупый и злой человек не станет плакать по косуле...

Ружье было поднято и направлено в лицо Васо, когда он вдруг поднял голову. Руки его все еще прижимали косулю к себе, глаза были полны скорби... И на смену ей пришел страх. Но Васо не бросил косулю. Он еще крепче прижал ее к себе. Он не сводил взгляда с дула ружья. Словно хотел уловить тот миг, когда оно полыхнет ему в лицо огнем.

Васо поглядел в глаза Дзугову и понял, как люто негодует Дахцыко и на него, и на себя за то, что ощутил слабость как раз в тот момент, когда легким нажатием на спуск курка он мог положить конец разговорам аульчан о своей нерешительности и непонятной медлительности... Это голос, голос Мурата: «А это поможет Зареме?» — вселил в него сомнение, заставил повернуться и, спотыкаясь, удалиться...

***

Зарема смотрела на бегущие мимо воды... И дни ее летят вот так же. И нет в них светлых пятен... Ой, неправда... В Тамурике — ее жизнь. Забавный он, еще не понимает, что его, бедняка и сироту, ждет впереди... Радуется всему: солнцу, что стало горячее, птицам, что привыкли по утрам залетать в жилище, и с кем ему еще говорить, если не с ними. Ей тяжко самой что-то рассказывать... И петь совсем перестала... Так что единственная радость у сына — это птицы да Мурат...

Ох этот Мурат... Терпелив и благороден. Кто она ему? Похищенная его другом... Но разве это налагает на него обязанность кормить ее и Тамурика? Помочь изредка — это да, по-человечески понятно. Но он-то все заботы взял на себя. В семье на него рассчитывают, а он все тащит к ним... И смотрит так, будто извиняется за то, что глаза его зрячи...

Она часто задумывалась, почему он не бросил их, почему постоянно заботится, хотя и в их доме достатка нет. После охоты, особенно если она бывала удачной, он направлялся вначале к пещере и щедро делил свои трофеи. Ей казалось, что это жалость, чувство вины оттого, что он принимал участие в ее похищении. Но Зарема понимала, что жизнью своей и сына обязана только Мурату. Друг Таймураза был единственной ниточкой, связывавшей ее с внешним миром, хотя она всегда отмахивалась от его сообщений, твердя скорее себе, чем ему, что нет ей дела до жизни в ауле, а тем более в других местах. Свою благодарность женщина никак не выражала Мурату, только говорила, что зря он взял ее заботы на свои плечи, и встречала его дары одной и той же фразой: «Ну зачем ты так, Мурат? У вас в доме это не лишнее... » И все. Каждый раз она наблюдала, как Тамурик бросался к мешку, из которого заманчиво пахло осетинским сыром, и нетерпеливо выволакивал кругляши чурека, сырое мясо, и улыбка трогала ее губы. Малыш тянулся к Мурату, ждал его, радовался его приходу. Его ручонки тянулись к блестящим ножнам огромного кинжала, свисавшего с тонкого пояса горца. Кроме Мурата видел он в свои годы не более десяти горцев, когда те направлялись на охоту. Сын становился с приходом Мурата таким веселым, что Зарема не узнавала его.

Сама Зарема встречала Мурата нарочито равнодушно. Последнее время его взгляд стал волновать женщину. Чувствовала, что не только долг друга движет его поступками. Он усаживался к Тамурику на нары, возился с ним, рассказывал сказки, а сам не сводил с нее глаз. Почему-то вспомнила, как жадно смотрел он на ее ноги, когда она, сбегая с горы, не удержалась и упала... Кто из них — Таймураз или Мурат — больше тогда испугался, сейчас трудно сказать. Она не хотела верить своей догадке. Неужели Мурат уже тогда полюбил ее? Зарема попыталась вспомнить еще какие-то подробности из далекой поры жизни, когда она девчушкой бегала по аулу... Да-да, он на каждом шагу ей попадался... И смотрел на нее... Он любил ее?! И любит! Но почему тогда помогал Таймуразу похищать ее? А-а, он знал, что Таймураз тоже любит, и Мурат уступил... Он и не мог не уступить. Ведь она-то любила Таймураза!.. Разве их сравнишь?! Таймураз — как огонь, джигит! А Мурат мягок, терпелив, нерешителен. Нерешителен? Как же тогда помогает ей? Как смело выступил в защиту на нихасе перед стариками? Мурат оказался верным другом. И при жизни Таймураза, и после его смерти он и жестом не выдал себя, ни разу не попытался даже намекнуть... Другой бы давно потерял терпение... Мурат, Мурат, неужели ты любишь меня?.. Пожелай ты, и любая девушка согласилась бы стать твоей женой... А ты оберегаешь меня... Но ведь я опозорена! С ребенком! Чего же ты не устраиваешь свою судьбу? Жаль мне тебя, Мурат...

... Мелькали дни, в томительной тоске проходили месяцы, а в ушах Мурата не переставал звучать шепот Заремы: «Таймураз! Ой, Таймураз! Я жена твоя, Таймураз, а ты оставил меня!... » Он мучил его, бросал в омут отчаяния, настырно внушал: Зарема никогда, НИКОГДА не будет принадлежать ему. Таймураз заслонил собой для нее весь мир...

И чем больше терзал он себя размышлениями о подленькой роли в этой трагедии доброй и чистой горянки, тем яснее ему становилось, что поправить положение можно лишь одним способом: Таймураз должен возвратиться к Зареме. Как может человек, узнав, что у него родился сын, жить в отдалении от него? Мурат был убежден, что сумей он сообщить другу о Тамурике, тот, пренебрегая опасностью смерти, поспешит в Хохкау. Женившись на Зареме, он склонит к примирению Дахцыко...

Глава 11

До облюбованного Дзамболатом склона горы напрямик полкилометра. Но добираться до него час, а то и больше, потому что напрямик в гору не взберешься. Узенькая тропинка спиралью вьется вверх, подступая к вершине, и вдруг обрывается, упершись в выбранный Гагаевыми участок.

Человек, взбирающийся в гору, виден отовсюду. Горцы поглядывали на склон горы, по которому вот уже два года карабкаются вслед за отцом его восемь сыновей. Едва светлела вершина горы от первых лучей поднимающегося солнца, девять фигур, вытянувшихся цепочкой, перебирались через речку и упрямо начинали ползти вверх; и казалось, что все они связаны друг с другом невидимой веревочкой. Позади шел четырнадцатилетний Шамиль. Плетеная корзинка со свежевырытой землей топорщилась на его спине огромным горбом, придавливающим юношу к самой земле, норовившим опрокинуть его, утащить в пропасть. Молодой горец стонал, качался, ноги его скользили, из-под подошвы выпрыгивали мелкие камешки и легко, играючи уносились в пропасть. Дыхание у Шамиля сбивалось, он был близок к тому, чтобы поддаться соблазну и помчаться вниз наперегонки с камнями. Сдерживал его только пример брата Урузмага, который был старше его всего на полчаса и которому приходилось так же нелегко, корзина на его спине была не менее тяжела и тоже пыталась смять его волю, покорить, выбить мужество, а паренек, помогая себе руками, сбивая ногти о камень, карабкался в гору, к мечте отца и братьев... Разница в год-два незаметна, когда тебе уже за двадцать. А между четырнадцатью и двадцатью каждый месяц жизни прибавляет сил мышцам и крепости костям, ловкости и упорства. Урузмаг и Шамиль пошли в отца своей волей и настойчивостью. Но сила еще не та, кость гибкая, гнется под тяжестью, и как ни пытаются они идти вровень с братьями, — отстают. Тревожно поглядывал на них отец. Он охотно освободил бы их от невыносимо тяжкого занятия. Но не может. Нужно, обязательно нужно подготовить хотя бы маленький клочок земли, чтобы весной можно было что-то посадить. За зиму ему пришлось влезть в долги: подзанял муку, а отдавать из чего? Он сейчас не имеет права думать о том, что бывают и неурожаи, засуха, а порой и ежедневные дожди. Надо жить одной мечтой, одним желанием: поскорее перенести на склон горы столько земли, чтобы получился участок, пригодный под картофель и кукурузу. Из года в год они будут его расширять, укреплять, будут лелеять, каждую осень таскать навоз, чтобы накормить землю вволю удобрениями. Они привыкнут карабкаться по каменистым карнизам. Он верил в это, потому что знал: человек ко всему может привыкнуть. И этот труд перестанет быть адом, только бы пересилить муки усталости и вдохнуть побольше кислорода в легкие...

Их всех давно уже охватило стремление поскорее разделаться с этим адом. Все разговоры и дома, и здесь у них начинались и завершались одной и той же фразой: «Вот когда у нас появится свое поле... »

Свое поле!.. Смешно, когда так называют мизерный каменистый участок, который Бог позабыл — или пожалел? — заполнить землей, и человек вздумал поправить его и таскает землю на своем горбу день за днем, месяц за месяцем, а потом и год за годом, поколение за поколением, пока людям не предстанет на месте каменистого сурового плато нежная зелень, рябящая в глазах от причесывающего ее горного ветерка.

Но слава Богу! И у солнца есть еще сострадание, ему трудно выносить стоны и хрипы, вырывающиеся вместе с воздухом изо ртов, и оно дарует людям ночь. Но наступало утро, и солнце заставало девять измученных горцев на узкой тропинке...

Непогода не могла их остановить. Темная туча, набухшая жгучей чернотой, нависла над ущельем. Лучам солнца невозможно было пробиться сквозь нее, так густа была ее шаль. Она осторожно обволакивала вершины гор и все ниже опускалась над аулом.

— Успеем поднять еще по корзине, — прикинул Дзамболат, и сыновья торопливо задвигали лопатами, наполняя мученицей-землей корзины...

Они уже опорожняли корзины наверху, когда крупные капли дождя ударили по каменному плато, ударили убористо; смачно били по щекам и губам людей, насквозь пробивали одежду.

— Скорее вниз! — забеспокоился Дзамболат.

Они успели добраться до поворота тропинки, как туча обрушила на них холодные безжалостные струи. Дождь бежал за ними полосой — они видели, как он нагоняет их, сбивая пыль со ската, проглатывая последние метры сухой земли. Догнав горцев, дождь окатил их с щедростью баловника-шайтана, пронизывая холодом до костей. Не спасали и корзины, которыми они пытались отбиться от водяных змей.

Хадизат, следившая за мужем и сыновьями со двора сакли, куда еще не добежала стена ливня, увидела, как горцы свернули с тропинки и нырнули под скалу, спрятавшую их от водяного потопа. Женщина облегченно вздохнула и поспешила в хадзар.

Ливень, призвав на подмогу ветер, делал одну попытку за другой достать Гагаевых, обдавал их холодными струями. Горцы тесно столпились на маленьком пятачке, а мимо них мчались ручьи мутной дождевой воды, и тропинка превратилась в настоящую бурную реку, которую с каждой секундой все щедрее наполняла вода, сбегавшая с горы. Кто из них первым бросил взгляд на свое поле, которое они упорно насыщали землей, им не вспомнить. Но этот пронзительный, наполненный болью взгляд заставил всех остальных посмотреть наверх. Будто не стало ливня. Точно он не хлестал по их лицам. Замерли братья в трауре. Замер отец их... Террасы из камней сдвинулись под напором воды, покатый склон не был в состоянии удержать рыхлую почву, и она, отторгаясь от него, точно оседлав потоки ливня, поползла по-над террасами вниз. На их глазах земля, с таким трудом доставленная наверх, убегала радостно, словно дала клятву как можно быстрее возвратиться на свое излюбленное место на берегу речки. Размываемая свирепым натиском воды, она разбегалась прежде, чем рвануться через террасы...

Едва сдерживая крик, Шамиль оглянулся на отца и увидел в его глазах слезы! Никогда сыновья не подозревали, что у их отца могут показаться слезы...

— Не успели, — прошептал Дзамболат. — Не успели посеять траву... Еще бы неделю-другую, и трава укрепила бы землю... — он отвернулся, пряча лицо.

Тогда-то и мелькнуло тело Шамиля, бросившегося к участку. Его чувяки шлепали по лужам, скользили, но он бежал, сняв с головы корзину, он выставил ее, точно щит, которым можно поймать ускользавшую от них мечту...

— Куда ты?! — рассвирепел отец.

Но Шамиль не слышал его... Ему было наплевать на ливень, окутывавший его с головы до ног, ведь он бежал спасать их землю, их надежду!

— Шамиль! Назад! Куда ты?! — кричали братья ему вслед.

А паренек, упав на колени, пытался корзиной удержать землю. Она наполнилась густой жижей, рванулась из его рук, побежала по склону, ударившись о выступ скалы, подпрыгнула, перевернулась и полетела, кувыркаясь в воздухе, прямиком в реку. Шамиль в отчаянии распластался на плато, повернулся спиной к земле, телом своим соорудил преграду, стремясь любой ценой остановить ее бег. Мокрые грязные волосы упали ему на глаза, он нервно смеялся, царапая руками и ногами ускользавшую почву... Мурат передал свою корзину Касполату, а сам побежал к Шамилю. Но он не успел...

Дзамболат, братья видели, как вдруг земля потащила Шамиля на себе. Он и тут не вскочил, не бросился в сторону. Он все еще верил, что сумеет выстоять, удержать ее. Бедный малыш! Он всегда, подобно младшим в семье, верил, что наступит день, когда он всем докажет в деле, какой он джигит! И ему казалось, что это тот самый миг, когда требуется его подвиг. Раздираемый болью за многодневный напрасный труд, за страдания отца и братьев, Шамиль не мог поверить в такую несправедливость судьбы и бросил вызов злу, самому Богу. Парень упорно цеплялся ногами и руками, спиной и головой за землю. А она ползла под ним, и с каждым мгновением все быстрее. Она повернула его головой вниз. И так двигала к краю обрыва... Братья отгоняли мысль о самом страшном, они еще верили, что все обойдется... И даже тогда, когда голова мальчика ткнулась в выступ, тело от толчка перевернулось в воздухе и, распластавшись, полетело в пропасть, они еще надеялись на что-то. Шамиль падал туда, где в мутных водах скрылась его корзина. Лицо его — грязное, со слипшимися волосами, мелькнуло мимо них...

***

... На следующий день после похорон Дзамболат недосчитался за столом двух сыновей: Шамиля и... Мурата.

— Где он? — кивнул отец Темболу на пустой стул рядом с ним.

Тот поежился, но промолчал.

— Он попрощался с Шамилем и сразу после похорон отправился в путь, — сказал Умар. — Я думал, по твоему поручению...

Озабоченный, снедаемый недобрым предчувствием, Дзамболат прошел в свою комнату и убедился, что один из хурджинов исчез. Вспомнив, каким необычно задумчивым был Мурат, он понял, что произошло непредвиденное...

— Кто знает, куда поехал Мурат? — возвратившись за стол, спросил Дзамболат домочадцев. — Не мог же он уехать, не сказав никому ни слова?

Потрясенный гибелью брата-близнеца, с кем он делил чрево матери, с кем вместе учился ходить, кого всегда и всюду видел рядом с собой, Урузмаг еле оторвал глаза от стола, тихо произнес:

— Мне он говорил... Сказал, что у нас так ничего не получится. Что и дед наш, и прадед тоже всю жизнь молились на землю, ласкали ее, мяли, кормили удобрениями, — а как были бедняками, так и нам завещали... Мурат хочет попытать счастья... Поэтому он ушел...

— Но куда? — изумился Дзамболат.

Урузмаг несмело посмотрел в глаза отцу, прошептал:

— В город...

Урузмаг передал отцу не все слова, сказанные ему Муратом. Умолчал он, что брат настойчиво просил его наведываться к Зареме чуть ли не каждый день и помогать ей и едой, и дровами... И Урузмаг поклялся Мурату, что с Заремой ничего не случится...

Два события пошатнули веру Дзамболата в справедливость жизни, и он почувствовал, как убегает от него надежда, как шатается земля...

Сыновья молча смотрели на печь, но глаза их кричали о неверии в него, их отца. Так смотрят горцы на вожака, поведшего их по неверному пути. Они еще не смели подать голоса, его сыновья, но в их глазах Дзамболат видел приговор себе, приговор тому, чему он учил их и что не дало им облегчения, не принесло счастья. Тишина не могла больше звенеть в ушах, ибо нервы напряглись до предела, когда еще минута молчания — и рты сыновей взорвутся криком, который содрогнет стены хадзара, вырвется наружу и сокрушит аул, ущелье, всю землю! Надо самому высказать то, что у всех на устах.

— Вот что... — произнес Дзамболат. — Я не хочу настаивать на своем, — голос его стал крепчать с каждым словом. — Пусть каждый попытает счастье на той дорожке, которую он изберет... Никому не стану перечить. Идите так, как подсказывает вам ваша душа, как указывает голова. Сами решайте, как жить дальше!..

***

И раньше, бывало, Хамат страдал многословием, но теперь вообще сладу не стало. Если среди аульчан не осталось ни одного, кто бы наизусть не знал о его гвардейских похождениях, то в лице Гагаевых Хамат нашел внимательных слушателей.

— Кто из вас назовет самое величайшее, что создано Всевышним? — хитро поглядел на сыновей Дзамболата старец.

— Горы! — уверенно заявил Пигу.

— Ничего не могу сказать, не поскупился сидящий наверху, когда творил их, — задымил трубкой Хамат. — Но есть и еще кое-что, более величавое.

— Море, — высказал догадку осторожный Касполат.

— Видел я и море, — согласился Хамат. — Стоишь на берегу, глазам смотреть вольно, а душа не верит, что можно собрать столько воды... Но тоже неверный ответ. — Он посмотрел в сторону Тембола: — Ты что назовешь?

Задумчивый, скупой на слова Тембол только глазами зыркнул и опять уставился в землю, чертя на ней хворостинкой бесконечные круги...

— Не знаете, — удовлетворенно вымолвил старец и, попыхтев вдоволь трубкой, таинственно промолвил: — Тайга. Тайга — вот где человек чувствует себя слабым и беспомощным, каплей в море, камушком в горах... Вот где душа к Всевышнему тянется, молит его, чтобы пощадил, вывел из леса к людям. Торчишь ты, маленький, задрав голову, а неба и не видно, такие вокруг тебя стоят огромные деревья. Месяц будешь идти, два, пять, год — а не выбраться из тайги!

— Ты же выбрался, — съехидничал Пигу.

— У нас с генералом провожатый был, — пояснил Хамат. — Сам невысокий, брови большие, глаза едва проглядывают сквозь узкие щели век, а по лесу как по двору ходил, не блуждал. Нас от себя на пять метров не отпускал. Знал, где зверь есть, где медведя можно подстрелить, где лося, где тетерева... Песок в мешочке нам показал: мелкий, желтый, оказалось, золото! Тоже в тайге нашел.

— Золото?! — встрепенулся Пигу. — В лесу?

— Много его там. Этот наш провожатый тоже знал местечко. Шел по лесу, нечаянно на него наткнулся... — Хамат задумчиво поводил перед глазами трубкой, высматривая в ней что-то, укоризненно сказал: — Генерал долго просил его показать это место. Отказал узкоглазый. Генералу отказал!

— Чего же сами не искали? — нетерпеливо спросил Касполат. — Привез бы сюда золото — сам богатый был бы, племянников одарил...

— Времени не было, — вздохнул Хамат. — Некоторым везло: сразу натыкались на жилу. Другие месяцы по лесу бродили, счастье свое выискивали. А нам уезжать надо было. Генерал спешил в Петербург...

— Сам бы остался! — воскликнул в негодовании Пигу. — Под ногами золото валялось, а тебе лень было нагнуться. Вот и остался бедняком.

— Сейчас и я думаю: надо было генерала уговорить поискать самим, — легко согласился Хамат. — Со счастьем бы породнился...

Тембол неожиданно громко хмыкнул. Старец, Пигу и Касполат недоуменно уставились на него.

— Ты что, — рассердился Хамат, — не веришь, что я нашел бы золото?

— В счастье не верю, — кратко уточнил Тембол.

— Как можно жить, не веря в счастье? — удивился Хамат. — Я вот старый, а все равно верю: когда-нибудь и ко мне оно придет. Не может не прийти!

— Придет, — неожиданно легко согласился Тембол и убежденно продолжил: — Только не на земле. Здесь оно никого не посещает.

— Как это? — возмутился Пигу.

— Сколько знаю людей, все недовольны судьбой, — Тембол поднял глаза к небу. — Счастье там. Только там! Наверху, в стране предков... И не море, не горы, не тайга, а небо — вот самое величественное, что создал Всевышний...

Оттого ли, что впервые они услышали столько слов от Тембола, от его ли убежденности и веры, только Хамат и братья ничего не ответили Темболу, лишь изумленно глядели на него во все глаза...

... Через два дня Касполат и Пигу отправились в Сибирь. Ночью исчез Газак. Кто-то высказал предположение, что он в абреки ушел. Еще через день собрался в дорогу Тембол. Куда? К истинному счастью, — ответил он. В его представлении путь к счастью был только через Мекку, и он отправился туда пешком, хотя и не был мусульманином. Просто Тембол запомнил слова гостившего у них в Цамаде дальнего родственника, заявившего, что путь в Мекку плодотворен лишь пешком...

— Урузмага не отпущу, — сказал Дзамболат. — Молод еще. А что решил ты? — спросил он Умара.

— Никуда я не поеду, — холодно сказал старший сын. — Что там искать? Я работать буду...

Так в новом хадзаре Гагаевых остались с отцом и матерью Умар и Урузмаг. Им и предстояло бегать за отарой Тотикоевых. Как-то Умар. отвернувшись в сторону, твердо заявил:

— Женить меня надо, отец.

У Дзамболата глаза округлились — разве сыну положено самому сообщать об этом родителям?!

В этом месте как никогда длинного рассказа Мурат сделал паузу. Пристально смотрел на меня, точно гадая, все ли я запомнил. А мне и в самом деле было весьма интересно, и я впитывал в себя каждое слово, каждую деталь... Мне необходимо было узнать все, что произошло. Слушая дядю, я начинал верить, что он поможет мне ответить и на те вопросы, что мучили меня...

Дядя Мурат поводил концом трости по полу и вымолвил:

— Когда мне было столько, сколько тебе, я многого не понимал. Почему один сыт и у него целый табун коней, а другой голоден и мечтает заиметь хотя бы ишака? Почему у Тотикоевых просторные хадзары, крыши которых накрыты железом, а у Иналыка — низенький, с тусклыми окошками, наполовину вросший в землю? Почему у нас, Гагаевых, десяток овец, а Батырбек и его братья счет своим потеряли?.. Много было у меня этих «почему», а ответ на них один: трудиться надо; только упорный, старательный, не жалеющий себя труд даст достаток... Верил в себя, в свои силы и был убежден в справедливости устройства мира, где тому, кто не ленится, обязательно воздастся благом... Да и откуда было мне, горскому пареньку, который кроме Цамада, Хохкау, Нижнего аула и Ардона нигде не был, знать, насколько сложна жизнь?.. Да и Таймураз, хотя тоже провел два года у ардонского казака — кунака Асланбека, учась в приходской школе и освоив русский язык, тоже имел смутное представление о земле и людях... В общем, багаж знаний у нас с Таймуразом на обоих был меньше, чем у любого твоего сверстника...

Нет, племянник, отправляясь в путь с намерением уговорить Таймураза возвратиться к ней или взять ее к себе, я не бросил Зарему на произвол судьбы. Как может человек, зная, что у него вот-вот появится сын, жить в отдалении? Я был убежден, что Таймураз поспешит в Хохкау, пренебрегая смертью. И я считал, что, женившись на Зареме, он сумеет склонить к примирению Дахцыко. Если же мои доводы не смогут убедить Таймураза, что надо поступить именно так, то я был готов и к тому, чтобы силой заставить его... Да, да, племянник, я и на это пошел бы, хотя он и был моим другом... Но получилось иначе... Опять взяла вверх не моя задумка, а Таймураза...

... Ардонские казачки-озорницы Вика и Наташа, к счастью, хорошо говорили по-осетински... Усадив нежданного гостя Мурата за стол «гонять чаи», сестрички в четыре руки подкладывали ему вареники с начинкой из вишен, обильно поливали их такой густой сметаной, что ее можно было резать ножом, шаловливо перемигиваясь между собой, то и дело прыская смешком, вдоволь налюбовались мохнатой шапкой, черкеской из грубого домотканого материала и длинным грозным кинжалом, что тускло поблескивал на поясе и наконец сообщили ему, что Таймураз, погостив у них — безвылазно! — двое суток, на третью ночь отправился в Кабарду, к Абуке.

... С помощью добрых людей добравшись до Чегема, Мурат оказался перед нарезными воротами, в которые и постучался. Кабардинец наверняка сразу понял, кого он ищет, но с полчаса делал вид, что не понимает его. Присматривался он, присматривался к Мурату, а потом, смилостивившись, предложил странному гостю следовать за ним, направился к дому, находившемуся в глубине двора...

Нельзя сказать, что Мурат не сразу узнал в горце, окапывавшем деревья, Таймураза. Просто он и представить себе не мог, что его гордый друг снизойдет до подобного занятия. Лицо у Таймураза, увидевшего друга, было как у человека, у которого ноют зубы, — он покраснел от досады, что Мурат застал его за такой работой, но попытался скрыть свое настроение:

— Ты вовремя прибыл, сын Дзамболата, — и кивнул на лопату. — Бери. Поможем Абуке. Как-то надо его отблагодарить за то, что который месяц кормит меня!

Мурат ногой отодвинул в сторону лопату и, вытянув руки вдоль тела, встал перед Таймуразом, выражая соболезнование. Тотикоев побледнел, его глаза в красных прожилках вцепились в друга.

— Кто? — выдохнул он хрипло.

— Асланбек.

... Солнечный луч, проникавший сквозь бойницу-окошко, пересекал темную комнатушку-пристройку к дому Абуке, и Мурат, любуясь игривостью пляшущих пылинок, подробно рассказывал о том, что произошло в Хохкау после исчезновения Таймураза. Тотикоев слушал, не прерывая его, до тех пор, пока Гагаев не поведал, как несправедливо повели себя братья Таймураза с Заремой, обделив ее землей...

— Она и в самом деле родила ребенка? — спросил он.

— Сына! — уточнил Гагаев. — Твоего наследника. Она и имя ему дала: Тамурик.

Вихрь мыслей отразился на лице Таймураза: и тщеславная улыбочка, ишь, мол, как в него влюбилась дочь Дахцыко, и непроизвольно — радость, и сожаление, и даже досада, что так обернулось... Мурат посчитал, что теперь в самый раз следует заговорить о главном.

— Тебе возвратиться надо, — сказал он.

— К ней? — глухо уточнил Тотикоев.

— К ней... и к сыну!..

— Вот так взять и возвратиться? — усомнился Таймураз. — И пусть Дахцыко влепит мне в лоб пулю...

— Женишься на Зареме — Дахцыко не станет мстить.

— А братьям и... ей как объяснить, где я пропадал и почему?..

— Скажешь правду.

— На посмешище всем? — процедил сквозь зубы Таймураз.

— О Зареме подумай... Пропадает она, — воззвал Мурат к его совести. — Хочешь, я привезу ее и Тамурика сюда?

— В эту крохотную каморку, где я один едва помещаюсь? — усмехнулся Тотикоев. — Зимой в ней не теплее, чем в пещере... Да и не понравится это Абуке...

— О Зареме думай! — потребовал Мурат. — Ты должен быть рядом с ней.

— Ты с этим приехал? — медленно повернул Таймураз голову к другу.

— Куда ей с ребенком деваться? Ты должен быть с нею!..

Таймуразу не понравились нотки в голосе Мурата... Гагаев ожидал, что друг вспылит, и был готов идти на ссору, лишь бы заставить его возвратиться к Зареме и Тамурику. Веки глаз у Тотикоева сузились, брови нахмурились. Но Таймураз пересилил себя, вяло произнес:

— Я и сам хочу возвратиться. Но как? Прийти с тем, с чем ушел, и упасть на колени перед братьями?.. Это не по мне. Легче умереть. И Зарему стал во сне видеть, но... взять ее сюда — значит всю жизнь батрачить. И сам буду мучиться, и Зарему — в батрачки?! А малыш? Что он скажет, когда вырастет?.. Не-ет, Мурат, это не дело... У меня есть другая задумка. Нам с тобой надо деньги заработать. Тогда и возвратимся... На конях, как настоящие джигиты! И Зарема поймет, когда скажу, что мыкался по чужим краям ради нее и нашего сына... Тамурика! — Он широко улыбнулся. — Вот как надо возвращаться, Мурат!.. А тебе разве не нужны деньги?..

Что на Мурата сильнее подействовало? То, что план Таймураза совпадал с его намерениями, или желание Тотикоева предстать перед Заремой заботливым мужем и отцом? И еще одно соображение заставило прислушаться к другу: можно будет представить исчезновение Таймураза так, будто он обманул не только Зарему, но и Мурата, и не придется краснеть перед нею... И все-таки одно беспокоило Гагаева...

— А как там Зарема? Я попросил Урузмага помогать ей, но обещал, что скоро возвращусь...

— Да разве аульчане позволят ей погибнуть? Придут на помощь и мои братья, не все же они на Батырбека похожи?! Не пропадет Зарема... А мы с тобой в город отправимся. Там, говорят, легко можно заработать хорошие деньги...

Глава 12

Возле дороги стоял каменный столб. Тыкая пальцем в огромные буквы на доске, прибитой к нему, Таймураз прочел по слогам:

— Вла-ди-кав-каз... — и облегченно вздохнул: — Вот! Пришли.

Солнце уже взошло. Жителям полагалось показаться на улице, чтобы не прослыть за лентяев и сонь. Но ранний город был пустынен и тих. И улица выглядела необычно: окна домов сплошь прикрыты ставнями, словно хозяева опасались нападения кровников. Оробевшие, умолкшие друзья неуверенно ступали по мощенной камнем улице. Сквозь матерчатые ичиги проникал холод булыжников.

Из-за угла показался прохожий — широкая фуражка, руки в карманах брюк, штанины заправлены в голенища сапог. Горцы остановились на почтительном расстоянии, и Мурат произнес единственное русское слово, которое знал:

— Здравствуй!

Прохожий вытаращился на них, шарахнулся в сторону, испуганно прибавил шаг, спешно удаляясь от озадаченных друзей.

... У них был ориентир, где искать Дзамбота: девятый дом от края города. Они спохватились, возвратились назад к столбу с надписью «Владикавказ», отсчитали восемь домов и в следующий смело заколотили кулаками. Раздался лай собаки. Калитка была закрыта, ворота не поддавались. Тогда Мурат постучал в ставни. Калитка скрипнула, в проеме показался хозяин. Не Дзамбот... И на осетина не похож. Он поднял на них сонные глаза, рассердился:

— Чего надо?

Таймураз с трудом объяснил ему, что здесь должен проживать их земляк — Дзамбот.

— Это мой дом, мой! — подтянул сползающие штаны мужчина.

— Дзамбот там? — догадавшись, показал на девятый дом с другой стороны улицы Таймураз.

— А там Зарембо построился, — посмотрел мужчина с усмешкой на горцев. — Какая вам нужна улица?

Этого они не знали. Мужчина нехотя посмеялся, почесал грудь через раскрытый ворот нижней полотняной рубашки, смилостивился над ними:

— На этой улице Дзамбота не ищите. Хохлы здесь, — и исчез, прикрыв калитку на засов.

— Осетина нужно найти, — смекнул Таймураз. — Осетины друг друга все знают!

Дома были на один лад: ставни, высокие заборы, за которыми едва виднелись крыши сараев. Улицы наполнялись народом, а на душе у друзей становилось пустынно и тоскливо. Люди спешили. На них поглядывали с явным недоумением, а то и с насмешкой. В летнюю пору в огромных шапках и черкесках, застегнутых до самого ворота, в ноговицах, с хурджинами, перекинутыми через плечо, они и в самом деле выглядели забавно. И это желание горцев непременно с каждым прохожим поздороваться!

Осетины в городе — как не осетины! Угадав осетина, друзья обратились к нему, уважительно — по обычаю — спросили, чей он сын и с какого аула. Но он не стал им представляться, а торопливо спросил, чего они ищут. Дзамбота он не знал. До этой минуты и не подозревал, что существует аул Хохкау.

— Без адреса вам не отыскать Дзамбота, — объяснил он им. — Тут вам не аул. Здесь столько людей, сколько в вашем ауле не отыщется плодов деревьев, — сказал он, и, не мешкая, пошел от них, будто они в нем больше не нуждались.

— Эй! — попытался остановить его Таймураз, но тот даже не оглянулся...

Незаметно они оказались на шумной, оживленной улице, по которой носились взад-вперед подводы и фаэтоны с сидящими в них важными людьми. По тротуару шныряли работники в заношенных до дыр штанах, мастеровые в синих рубашках, выпущенных поверх брюк и перехваченных тонкими кавказскими ремнями. Мелькали горянки, одетые в темные до пят платья и закутанные в шерстяные платки. Барышни в белых нарядах шествовали не спеша, поглядывая по сторонам задорно и вызывающе, не то что горянки из их аула.

Мурат и Таймураз перестали здороваться с прохожими, поняв, что для горожан, мечущихся по улицам, они просто не существовали. На них смотрели, но их не видели. Людям было все равно, откуда они и куда направляются. И русские слова уплывали от Таймураза, он начинал бестолково выплевывать заученные фразы: прохожий, постояв минуту-другую, молча пожимал плечами и уходил... Возле роскошного особняка напротив широко распахнутых ворот стоял фаэтон с дремлющим кучером на козлах. Лошадь терпеливо отмахивалась от назойливых мух, осаждавших ее целой стаей. Длинноногий худой офицер в белой черкеске осторожно вел пухленькую барышню, восторженно-возбужденную, ухитрявшуюся на каждой ступеньке парадной лестницы споткнуться и с притворным испугом прижаться к своему обворожительному спутнику.

— Да, да! — капризно говорила она, лукаво и кокетливо поглядывая на него. — Я вам признаюсь: мне очень нравится ваш Кавказ. ОЧЕНЬ! — и весь облик ее кричал о том, что ей нравится не только Кавказ, но и ее блестящий, тонкий, сверкающий белизной и позолотой офицер.

Глубокое декольте барышни заставило Мурата закрыть лицо руками. Схватив за рукав Таймураза, он потащил его в сторону, сердито ворча:

— А! Зачем смотришь, Таймураз?! Женщина голая! Пойдем!

— Не на нее, — упирался друг. — На него смотрю.

Он не упустил ни одного жеста офицера, галантно подсаживавшего барышню в фаэтон. Кучер встрепенулся, взмахнул кнутом. Фаэтон рванул с места. Барышня, не удержавшись, неловко повалилась на сиденье, залепетала:

— У нас в Тамбове все степи и степи. А у вас горы! Ах, ваш Кавказ!

Офицер царственно и эффектно забросил на плечо башлык, возбужденно толкнул в спину кучера:

— Гони! Мигом! В Дарьяльское ущелье! Пошел!

Таймураз потянулся за фаэтоном, выскочил на проезжую часть улицы, приподнялся на цыпочки, чтобы еще раз увидеть офицера. Из-за угла вынырнула телега, чуть не сбила горца. Мурат едва успел оттолкнуть его к тротуару. Но Таймураз не обратил внимания ни на телегу, ни на толчок. Его взгляд был устремлен на удалявшийся фаэтон.

— Эх, Мурат, мне бы такую черкеску! — восхищенно зацокал он языком и, подражая офицеру, перебросил через плечо, точно башлык, хурджин, который своей тяжестью чуть не свалил его с ног. — А? — гордо воскликнул Таймураз, представив себя в фаэтоне на месте офицера рядом с барышней.

За их спинами раздался смех. Невысокий толстячок весело глядел на них с крыльца чайной. Из открытых дверей ее доносились пьяные голоса и тонкое пиликание скрипки. Мурат жадно втянул в себя щекочущий запах шашлыка. Толстячок требовательно махнул им рукой.

— Сюда, генацвали!

Он их повел не в чайную, а во двор, кивнул на сваленные в кучу дрова:

— Напилите, нарубите — за все заплачу.

Друзья охотно улыбнулись хозяину, закивали головами:

— Хорошо! Хорошо!

Это уже дело. Это уже ясно и понятно. Вот и им улыбнулась удача. Вот и они кому-то понадобились. Прежней неловкости и растерянности, что охватили их от сутолоки и равнодушия города, как не бывало. Сейчас они покажут этому грузину, а с ним и всему городу, на что они, горцы из Хохкау, способны! К вечеру от этой кучи дров ничего не останется. Взамен вырастет поленница, только давай работу и плати хорошо! Друзья сбросили с плеч хурджины, закатали рукава черкесок...

— Эй, Валика, пилу, топор неси! — услышали они голос хозяина. Пила, повизгивая, врезалась в толстое бревно, уложенное на козлы, отваливая от него огромные кругляши.

— Ну, Таймураз, вот и работаем! — радовался Мурат.

— Угу! — весело тянул в свою сторону пилу Таймураз.

Поленница выросла до крыши. Протерев пилу и топор, горцы прислонили их к сараю. Довольные, они стряхивали с себя пыль, когда на крыльцо вышел хозяин. Хотя друзья слышали, как минуту назад он весело кричал посетителям, теперь он был хмурым и неприступным. Друзья осмотрели двор, желая угадать, чем прогневали хозяина. Щепки были собраны в кучку, двор аккуратно подметен.

— Закончили, хозяин, — нерешительно улыбнулся Таймураз.

Но хозяин, хмурясь еще пуще, грозно спросил:

— Вам что, деньги дать или накормить вас?

Мурат, не поняв его, улыбнулся, стараясь не показать своей озабоченности хмуростью грузина. Таймураз, на миг оторопев от вопроса хозяина, но по-прежнему улыбаясь, твердо сказал:

— Мы за деньги работали.

Хозяин вытащил заранее заткнутую за пояс бумажку, протянул.

— Все? — взяв в руки ассигнацию, поразился Таймураз. — Мы же...

Но хозяин недобро глянул на них, нетерпеливо махнул в сторону ворот и ушел в чайную. Тотчас же оттуда появились трое здоровенных половых и, встав возле дверей, угрожающе поигрывали тяжелыми половниками...

... Работа в городе оказалась, но платили за нее так мало, что весь заработок уходил на пропитание. Теперь друзья заранее договаривались об оплате. Хозяева только посмеивались, когда не соглашались с их условиями: таких, как Мурат и Таймураз, много бродило по улицам — не одни, так другие возьмутся и за такую цену. А постоянного заработка не найти и в большом городе Владикавказе — это друзья усвоили быстро. Иногда горцам везло. Они как-то даже попали на мукомольню.

Грузчики, отупевшие от грохота жерновов и механизмов, покрытые с головы до пят мучной пылью, двигались по шатким мосткам. Таймураз был среди тех, кто, доставляя зерно в бункер, взбирались на самый верх мукомольни, Мурат носил мешки с мукой из подвалов к подводам, выстроившимся длинной чередой возле ворот. Им скоро до ужаса надоело проделывать день за днем, час за часом один и тот же путь. Они до каждой щербинки в земле, до трещины на лестнице изучили это расстояние, отделявшее ворота мукомольни от площадки крутой лестницы, что находилась на высоте пятнадцати метров над землей. Именно туда надо пробраться с мешком на спине по прогибающимся от тяжести доскам, втиснуться в узкую дверь, опорожнить ношу и опять спешить к подводам. И так минута за минутой, без отдыха — за этим следит приказчик, стоя посреди двора, откуда ему видны все работники. Иногда Мурат и Таймураз сталкивались во дворе и тогда, подбадривая друг друга, перемигивались... Сегодня у Мурата появилась дополнительная забота. Он с опаской поглядывал на маячившую перед ним спину щупленького паренька, который пошатывался от тяжести мешка и каждую минуту мог свалиться ему под ноги, а то и сбить весь поток рабочих. От рейса к рейсу его покачивало все сильнее. Стараясь подбодрить паренька, горец настойчиво повторял только что заученное слово:

— Молодец!

Паренек отвечал ему измученной улыбкой, но ноги его дрожали от напряжения. И случилось то, чего опасался Мурат. Потеряв равновесие, парень лихорадочно дернулся в сторону, доска под ногами пошатнулась. Мурат правой рукой подхватил сползавший со спины подростка мешок, но от толчка не устоял на мостках, и они оба дружно сорвались вниз. Мешок с тупым стуком ударился о землю и лопнул. Паренек, присев на корточки, торопливо задвигал ладонями, загребая муку в мешок. Над ним нависла тень приказчика. Он деловито и привычно замахнулся кулаком. Горец, перехватил его руку.

— Не смей! — сказал Мурат ему по-осетински.

Приказчик не знал осетинского языка, но понял горца. Освободив руку, он кисло усмехнулся и властно указал Мурату на ворота:

— Вон!

— Эй, Таймураз, эй!

Увидев Мурата за решетчатым забором, Таймураз встревоженно пошел с мешком на спине наперекор потоку, втискиваясь меж железными перилами лестницы и взбиравшимися наверх грузчиками.

— Ты что там? — нетерпеливо закричал он, приблизившись к воротам.

Мурат огорченно развел руками. К ним направился приказчик.

— Эй вы, голодранцы! Ты, — махнул он на Мурата. — Ты пошел, пошел вон! — Таймураза он энергично подтолкнул к лестнице. — Ты иди работай! Пошевелись!

Разум подсказывал Таймуразу, что бросать мукомольню нельзя. С таким трудом они устроились сюда — и теперь уходить? Но давно на душе у него было муторно, потому что не этого он жаждал, когда мечтал о городе, о заработках. В своих грезах он видел себя сильным и смелым, ему все аплодируют, а тут таскай на горбу изо дня в день огромные мешки, надрывайся, да еще приказчик будет тебе тыкать в спину! Таймураз навьючил на шею приказчика свой мешок.

— На! Не урони! — весело бросил горец приказчику его же, набившую всем оскомину, фразу.

Не удержавшись от неожиданно свалившейся на него ноши, приказчик упал на землю. И этот мешок лопнул, и из него высыпалось зерно...

— Дикари! Разбойники! — кричал вслед друзьям приказчик.

Они прошли мимо столпившихся у ворот безработных, долго и терпеливо ждавших вот такого счастливого случая и теперь старавшихся попасть на глаза приказчику, который, перестав грозить кулаком в спину горцам, окинул властным взглядом жаждущих работы людей и пальцем ткнул в одного, второго:

— Ты! И ты! Живо!

Осчастливленные его выбором мужики торопливо протискивались сквозь толпу к воротам.

... Переночевать друзья решили в парке, и в ожидании темноты сидели на скамье, привалившись спина к спине, и тупо глядели на веселившуюся толпу, на фейерверк, на лодки с белевшими в них огромными шляпами барышень, приветствовавших взмахами платков и вскриками вспышки огней, щедро пускаемых вертушкой. Мурат вытащил из хурджина затвердевший хлеб, разломал его надвое, подал кусок другу.

— Не надо, — отмахнулся Таймураз.

— Ты не переживай, — виновато произнес Мурат. — Не мог я сдержаться, когда увидел, как он руку поднял...

— Именины царя — большой праздник, а у нас в ауле не отмечают, — угрюмо сказал Таймураз.

— Таймураз, — повернулся к нему Мурат, предложил: — может, домой вернемся? В чабаны наймусь. Всем сено перекошу. Корзины буду плести... Заработаю деньги... Давай возвратимся!

— И-эх, Мурат! — отрицательно покачал головой Таймураз.— Нет нам дороги назад. Там много не заработаешь... — и зажмурился — новая вспышка фейерверка разноцветьем озарила глубокое небо...

В эту ночь полицейские к ним не придирались, не выгоняли из парка, и горцы выспались на траве. На следующее утро торжества продолжались, и друзья, отправившиеся на поиски работы, невольно замедлили шаг возле открытой площадки, на которой выступал дешевый балаган: детины и карлики поочередно поднимали гири, плясали, кривлялись... Никогда Мурат и Таймураз не видели ничего подобного и ахнули, когда карлик с удивительной легкостью поднял гирю, с которой не смог справиться детина. Но дальше произошло совсем удивительное. Лилипут уцепился за гриф штанги, которую собирался рвануть вверх огромный, до двух метров ростом, верзила. Толпа хохотала, предвкушая, как штанга вместе с карликом окажется в воздухе. Но что это? Поднял вверх штангу не верзила, а лилипут! Да как?! Вместе с детиной! Таймураз даже языком зацокал от восхищения. Вот штанга уже на вытянутых руках лилипута. Но к удивлению публики она продолжала ползти вверх, отрывая от помоста и верзилу, и лилипута! Одураченная толпа захохотала.

Мужчина в котелке и клетчатом костюме, больше всех смеявшийся, выбрался из толпы, сердито проворчал:

— Обман публики! Шарлатанство! Глупость разума! — он взобрался на стол, поднял над головой плакат с изображением человека в цилиндре и в клетчатом костюме с цепочкой от часов на жилете, с чемоданами в каждой руке, истерично закричал: — Маньчжурия! Маньчжурия! Прекрасная страна! А ну, подходи, мимо не проходи! Все сюда! Все сюда! — он посмотрел на Таймураза. — Что, джигит? Хочешь быть одетым, как я? — и поиграл цепочкой от часов. — Хочешь денег заработать? Часы заиметь? В шляпе ходить? Сто рублей иметь? Айда в Маньчжурию, в прекрасную страну! Раз копнешь лопатой — рубль найдешь! Два копнешь — богачом станешь! Ну, чего думаешь?..

Таймураз торопливо глянул на Мурата...

***

Кого только не было в глухой тайге, по которой вскоре должна была пройти железная дорога! Мурат не переставал удивляться — сколько народа собралось здесь, на этих туманных, поросших лесом холмах. Больше всех было русских — добродушных, легко вступающих в разговор. Тесной группой держались украинцы, по вечерам они пели у костров. Были китайцы и корейцы — маленькие, щупленькие, шумливые: их и отличить-то друг от друга невозможно. Кореец не в состоянии усидеть на одном месте и пяти минут: только что был возле тебя, ошарашил длинной и непонятной тирадой, окинул юрким взглядом — и вот он уже примостился к украинцам, подпевает им... Про молчаливых, грустных эстонцев говорили, что они не по своему желанию прибыли сюда. Много было немцев, татар, греков... Разные языки, обычаи, одежда, мечты, но в одном они сходились — все кляли тех, кто обманом и посулами заманил их сюда на съедение комарам, что тучами висели над головами. Только сильный ливень приносил спасение, но так случалось редко. Чаще дождь моросил с утра до вечера, тогда-то людей одолевали влага и мошкара.

По утрам, когда вся эта прорва людей — русских, украинцев, немцев, корейцев, эстонцев, китайцев, кавказцев — разбирала тачки и спешила к карьеру, чтобы, наполнив их щебнем, бежать к насыпи, Мурат не мог отделаться от ощущения, что они чем-то напоминают надоедливое комарье. Только атаковали они тайгу, и не было на земле силы, которая заставила бы их остановиться: так и крутились они день за днем на этом пятачке бескрайней тайги, ощетинившейся стеной высоченного леса, разбросавшей по трассе болота, что так ненасытно впитывали в себя непомерное количество щебня, прикрывавшейся низким небом, беспрестанно сыпавшим изморось.

Черкески на Мурате и Таймуразе поистрепались, руки покрылись мозолями — зудящими, кровоточащими, лица обросли бородой, глаза потускнели... Колеса тачки с утра до ночи вертелись, крутились, и, казалось, нет конца их мельканию. Люди работали исступленно, носились от карьера к насыпи с такой быстротой, что думалось, от того, как скоро успеет человек затащить свою тачку на насыпь и высыпать щебень, зависит жизнь его. Скоро наступала минута, когда руки начинали мелко дрожать, а ноги подкашиваться, когда взгляд застывал на сутулой спине бегущего впереди светло-русого Николая. Приближаясь к насыпи, русский разгонялся, его тачка с ходу преодолевала подъем. И горец задолго начинал разгон. Здесь, на стройке, был один закон: не отставать и не перегонять — и то и другое нарушало ритм работы, создавало толчею. С остервенением толкая тачку, горец взбирался на насыпь, когда Николай уже с опорожненной тачкой спускался вниз. Пробегая мимо Мурата, русский бросил взгляд на его тачку и с сомнением покачал головой. Что ему не понравилось, выяснилось, когда Мурат, сбежав к карьеру, стал орудовать лопатой, наполняя тачку.

— Ты к колесу клади больше, — сказал Николай. — Легче пойдет, кавказец.

Мурат настороженно и зло сверкнул глазами, упорно, по-своему наполнил тачку ровным слоем. Николай пропустил вперед горца, усмехнулся:

— Упрям ты, дружище...

На следующем рейсе, когда Николай убежал вперед, Мурат, помедлив секунду, лопатой подгреб вперед щебень, к самому колесу, приподнял ручки тачки, прикинул. Ишь ты, полегчало! Довольный, покатил тачку к насыпи...

Пронзительно разнеслись удары по рельсу — сигнал к обеду.

— Эй, набегай щи хлебать! — на всю насыпь кричал поваренок.

Кого где застал сигнал, тот там и бросил тачку. Потянулись рабочие к котлу, пристроенному под навесом. Лишь одна фигура маячила на насыпи: это Мурат упорно толкал свою тачку. Прячась от дождя, люди толпились под навесом. Повар раскладывал кашу в миски, тарелки, котелки, корейские чашечки, которые ему протягивали рабочие. Николай поглядел на обедавших, пристроившихся кто прямо на мокрой земле, кто на корточках, кто на пне, хлопнул себя по шее, пробормотав:

— Чертова Маньчжурия! Гнус заел, — и, кивнув вдаль, где носилась сиротливая фигура Мурата, в сердцах сказал Таймуразу: — Да кликни ты своего земляка! Скажи, чтобы пуп не надрывал, — и заметил: — Не на себя работает.

— На себя, — возразил Таймураз. — Нам деньги нужны, калым за невесту, — он мрачно посмотрел на очередь. — Луна будет — ночью работать будем, — но, кинув взгляд на друга, пожалел его: — Мурат! Кашу хочешь, а? — не дождавшись ответа, вновь крикнул: — Иди, Мурат, поешь! — и засунул себе в рот полную ложку каши.

А Мурат, напрягая все силы, толкал тачку, с наплывом усталости ставшую такой непослушной. Дождь усилился. Крупные струи больно хлестали его по лицу.

... Ночью, когда огромный, невзрачный, на двести человек барак постепенно утих и одинокий фонарь тускло осветил ряды нар с рабочими, забывшимися тяжелым сном — храпя, откашливаясь, постанывая, беспокойно ворочаясь, — Мурат никак не мог уснуть. Лежа спиной к Таймуразу, он прислушивался к дождю, который отбивал назойливую мелодию по шаткой крыше, и мучительно думал.

— Таймураз, долго нам еще тут быть? — тоскливо спросил он друга. — Как в году дней много...

Сквозь дырявую крышу проникала вода и капала в подставленную жестянку. Мурат прислушивался к этому монотонному перезвону, а слышал шум горной речки, и только закрыл глаза — увидел Зарему и Мадину, которые, склонившись над водой, забыв о стоявших на обрыве кувшинах, весело брызгали в лицо друг дружке.

Проснулся он от громкого крика. Забыв захлопнуть за собой дверь, вбежавший в барак кореец уже с порога завопил неистово, захлебываясь от гнева. Столпившиеся возле него озадаченные корейцы подняли такой гвалт, что проснулся весь барак.

— Что стряслось-то? — вытаращил на них сонные глаза Николай.

И тогда один кореец стал объяснять по-русски:

— Он говорит, что подрядчика нет в бараке, сбежал он. Наши деньги украл. Подрядчик сбежал и все, что мы заработали, забрал! Все! Пропали деньги!

Весь барак единым махом оказался на ногах.

... Хмурый рассвет застал огромную толпу рабочих перед двухэтажным зданием, находившимся в тупике строящейся железной дороги. Стройка была важной, военного значения, и над нею был поставлен генерал. Люди в тревожном молчании глядели на часового, который в свою очередь боязливо косился на них и, выставив винтовку, ходил взад-вперед перед конторой. Полчаса назад в ее двери вошли посланцы рабочих: Николай, два корейца да еще один высокий и худой старик. Вошли в сопровождении вызванного часовым офицера, и теперь все ждали, когда они возвратятся от генерала. Ждали, надеясь на справедливость и страшась отказа. И когда делегация появилась на пороге, толпа шарахнулась навстречу, и только вскинутая в испуге винтовка часового заставила людей замереть на месте. Делегаты торопливо приближались к ним. По их лицам не понять, что к чему. И кто-то не выдержал, нетерпеливо закричал им:

— Ну что?!

Николай подошел вплотную к толпе и зло сказал:

— Бумажку нашу и читать не стал, — и протянул толпе петицию.

Сразу несколько рук потянулось к бумаге, точно рабочим хотелось убедиться, что так оно и есть, что это то самое прошение, которое они сообща до самого утра сочиняли, торопливо перебивая друг друга, волнуясь, на месте ли слово, дойдет ли смысл просьбы до грозного генерала, затронет ли его душу.

Пошла петиция по рукам рабочих, они впивались в нее глазами, все еще не веря, что нет на ней разрешения генерала на выдачу денег.

Доплыло прошение и до Мурата. Он молча оттолкнул чью-то руку, потянувшуюся к бумаге, и стал выбираться из толпы, бережно держа петицию.

— Куда ты, Мурат? — пошел следом за другом Таймураз.

— К этому генералу, — не оглядываясь, по-осетински пояснил Мурат. — Если он не напишет тут, — потыкал он пальцем в бумагу, — чтобы наши деньги дали, он жить не будет!

Пока толпа возбужденно обсуждала, как быть, Мурат и Таймураз пробрались к конторе с боковой стороны и нырнули в кусты сирени. Выждав, пока часовой завернет за угол, Таймураз встал под балконом, Мурат вскарабкался ему на спину, вытянул вверх руки и повис на перилах балкона. Еще миг — и он наверху. Дверь с балкона в комнату оказалась закрытой изнутри. Мурат перешагнул через перила, по выступу в стене пробрался к окну, заглянул внутрь, убедившись, что генерал один, раздвинул оконные шторы и бесшумно спрыгнул с подоконника в комнату. Генерал заметил его только тогда, когда к его груди прикоснулось острие кинжала. Генерал не испугался. Пораженный наглостью туземца в огромной мохнатой шапке, он терпеливо ждал, пока горец развернул прошение и сунул ему в лицо, приказав:

— Читай!

Генерал покорно взял бумагу, перевернул ее. Это не понравилось Мурату. Отняв прошение, он вновь перевернул его и подвинул к генералу, угрожающе процедив сквозь зубы:

— Читай! Ну! — и так как генерал медлил, горец предупредил: — Слушай! Ты будешь здесь, твоя голова — там! Мурат честно работал, — повертев прошение, выбирая, где генералу написать, Мурат махнул рукой: — А-а, ты буквы знаешь, ты и пиши, чтобы мне... — он вовремя спохватился, — всем чтобы деньги дали!

Генерал, с любопытством проследив за манипуляциями горца с прошением, усмехнулся, потянулся за ручкой, охотно кивнув головой:

— Ну что ж, напишу...

Мурат неотрывно следил за пером, неторопливо царапавшим бумагу, и, не скрывая торжествующей улыбки, довольный, вложил кинжал в ножны. Искоса поглядев на горца, генерал тоже с видимым удовольствием дружески улыбнулся ему и старательно закруглил подпись:

— Отдашь эту бумагу любому офицеру и получишь все сполна!

— Ага! — бережно взяв из его рук петицию, Мурат посмотрел на появившиеся на ней строчки, поцокал языком от удовольствия, нежно коснулся рукой плеча улыбающегося генерала и исчез в окне. Пробравшись по выступу к балкону, он спрыгнул на землю и побежал, спеша сообщить толпе свою радость...

Обогнув здание, Мурат и Таймураз бросили взгляд на поляну и взволнованно переглянулись. Там рота солдат, развернувшись цепью, теснила рабочих к сопкам. Мелькали приклады и кулаки, в воздухе висела густая ругань.

— Того, того в фуражке бери! — кричал офицер, показывая на Николая.

Солдаты врезались в толпу, пытались пробиться к Николаю. Размахивая бумагой, возбужденный Мурат старался перекричать людей:

— Вот! Вот! Есть! Зачем драться? Э-э! Что делаешь? — укорял он рабочего, вцепившегося в винтовку солдата; увидев офицера, горец рванулся к дому, протянул петицию: — Тебе это, тебе! Тут генерал сам написал.

В ответ офицер, ткнув пальцем в горцев, приказал:

— Эй, Жуков, этих лохматых тоже сюда!

Ефрейтор подскочил к Мурату. Горец протянул ему бумагу, но тот раздраженно вырвал ее из его рук, бросил на землю и, ухватившись за рукав Мурата, потащил в сторону конторы.

— Что делаешь? — ужаснулся Мурат, нагнулся, вытащил из-под ног толкавшихся людей прошение: — Пусти бумагу! Люди ночь ее писали. Генерал тут сказал: всем деньги дать!

Таймураз протиснулся к другу, стал отрывать пальцы ефрейтора от рукава черкески Мурата.

— Пусти! Зачем тянешь?

— Под арест их! — гневно приказал офицер солдатам.

Солдаты набросились на горцев, стали крутить им руки. Мурат ударил одного из них, второго...

— Тикай, братцы! Тикай! — разнесся по толпе отчаянный крик.

Над головами раздался залп. Со стороны тупика на толпу набегала, стреляя на ходу, новая цепь солдат.

— Бей их! — закричал рабочий со шрамом на лице и первым бросил булыжник в солдат.

И полетели камни, а в ответ неслись выстрелы.

— Тикайте! — раздалось опять.

Толпа бросилась врассыпную.

— Скорей! — закричал другу Мурат, оттолкнул от себя солдат и побежал к сопке.

Перед ним упал рабочий со шрамом, сраженный пулей. Недалеко кто-то застонал. Мгновенно сообразив, что все пространство до сопки простреливается, Таймураз, сворачивая к обрыву, позвал друга:

— Сюда! Сюда, Мурат!..

Впереди их по крутому склону спускался молоденький рабочий. Показывая на лесок, раскинувшийся по ту сторону обрыва, он вопил:

— Туда, братцы, туда! — и вдруг обхватил дерево, медленно сполз по его стволу.

— Помоги, Таймураз, — подхватил паренька Мурат.

— Скорее, Мурат, — торопил Таймураз. — Солдаты!

Вдвоем они потащили паренька через обрыв. Краем глаза Мурат увидел, что в них прицеливается солдат. Но тут откуда-то сбоку на него навалились два корейца, сбили наземь. На подмогу к солдату бросился ефрейтор, в упор выстрелил в корейцев.

— Скорей! Скорей! — кричал Таймураз.

Вот и лесок... Мурат и Таймураз стали торопливо углубляться в него, стараясь прикрываться за стволами деревьев. Позади остались шум, выстрелы...

Досадуя на солдат и рабочих, что завязали драку, горцы медленно брели по лесу. Мурат тащил на спине раненого парня. Таймураза насторожило, что рабочий перестал стонать, и он остановил друга.

— Постой, Мурат, положи его.

Они осторожно опустили паренька на землю. Таймураз склонился над ним, приложил ухо к его груди и молча поднял глаза на Мурата...

Они, конечно, не могли не похоронить его. Это самый страшный грех — не придать земле человека, скончавшегося на твоих глазах. Они вырыли кинжалами могилу здесь же, в лесу. Мурат положил стоймя к изголовью огромный камень. Молча постояли над могилой.

— Как его звали? — спросил Мурат.

— Не знаю, — пожал плечами Таймураз.

Шли по лесу без ясной цели, желая только одного — поскорее и подальше удалиться от конторы. Николай увидел их, когда они обходили лощину.

— Эй! Эгей! Эгей, кавказцы! — стоя на выступе по ту сторону ручья, энергично размахивал он рукой. Перейдя вброд ручей, кисло улыбнулся горцам: — Смотри, встретились, — нагнувшись, набрал в ладонь воды, приложил к вздувшейся от удара прикладом скуле, посмотрел на них оживленными глазами:

— Ну как, напугались? — Будто не замечал, что горцы смотрят на него осуждающе.

— Зачем все это? — сердито спросил Мурат. — Драка была зачем? — допытывался он и, вытащив из-за пазухи прошение, помахал им перед носом Николая: — Вот генерал велел, чтобы деньги дали. Не только нам. Всем! А вы драку начали!

Николай заинтересовался, взял бумагу, пробежал глазами написанное генералом, невесело глянул на горцев, зачитал им: «Подателя сего письма арестовать немедля».

Таймураз от неожиданности засмеялся. Мурат сердито посмотрел на друга, круто повернулся к Николаю, выхватил у него прошение.

— Хе! Человек так быстро читать не может, — и протянул бумагу другу: — Читай, Таймураз.

— Вот тут, — показал Николай.

Таймураз от усердия зашевелил губами, медленно вывел:

— А-ре-сто-вать... — глянув на Мурата, ошарашенно кивнул головой: — Ага!..

Мурат посмотрел на бумагу невидящим взглядом, схватился за кинжал, грозно закричал далекому генералу:

— У-у, гяур! Я твои глаза хочу видеть!

Николай успокоил горца:

— Ой, Мурат, твой кинжал быстрее головы думает. Теперь тебе с генералом лучше не встречаться... — и, махнув рукой в сторону, дружелюбно спросил: — Может, туда двинем? — и, не дожидаясь ответа, пошел...

Горцы замялись. Таймураз вопросительно посмотрел на друга. Тот нерешительно остановился. Мурат с осторожностью истинного горца относился к людям, которые легко заводят знакомства. Никакого повода горец не давал Николаю, но тот не раз обращался к нему, даже осмелился давать советы. Такая черта характера не вязалась у Мурата с представлением о твердом и сильном человеке. Но странное дело, как часто мимолетный взгляд едва знакомого человека, тон голоса меняют представление о нем. Николай шел, не оглядываясь, точно говоря этим, что он никому в попутчики не навязывается. Хотите — идите следом, не хотите — не идите. И это понравилось Мурату. К тому же всем своим видом русский показывал, что он знает и куда надо идти, и что делать. Может быть, и вправду с ним плутать не придется. Можно рискнуть и пойти с Николаем, но быть начеку, остерегаться подвоха... И Мурат решился, кивнул другу и направился следом за русским...

С тех пор как Мурат покинул аул, многое изменилось в его представлении о жизни, о людях... События последних дней заставили его пристально искать причины странного поведения русских. Вот хотя бы Николай. О чем он сейчас думает? Почему так легко прошел мимо водопада, на берегу которого стоял пограничный столб с надписью: «Российская империя»? Почему сказал такую фразу: «Сгинь, империя»?

Вечером, глядя на Николая, ворочавшего в костре угли, Мурат неожиданно задал ему вопрос, мучивший его весь день:

— Зачем русский в русского стрелял? Разве русский русского не понимает?

Не ожидавший подобного вопроса Николай глянул на горца своими озорными глазами, тихо повторил:

— Русский русского... — и пытливо спросил: — А вы, осетины, все друг друга понимаете?

— Ну а как же? — поразился Таймураз.

— А у вас богатые есть? — допытывался Николай. — Ну, князья, что ли?

Таймураз гордо выпрямился, твердо заявил:

— У нас все князья! Как на коня сядешь...

Мурат махнул на него рукой:

— А-а, Таймураз, у нас в горах тоже бедных много, — и пояснил Николаю: — У осетин говорят: богатый — волк, а бедный — овца...

— Ну, а волк с овцой... — понимающе кивнул ему Николай.

— А вот русский солдат кто — волк или овца?

— Бедняк он, как и ты, — сказал Николай.

— А зачем они как волки на нас? — загорячился Мурат.

— Служба, Мурат, служба, — вздохнул Николай. — Чуть что — шомполами их.

— Дурак он, твой солдат, — выпалил Мурат.

— Дурак, — неожиданно для горца легко согласился Николай и добавил:— Пока.

Мурат поежился:

— И я дурак! Я бы сейчас этого генерала!..

Костер пылал, освещая огненным светом беглецов, задумавшихся о своей жизни...

— Долго нам идти? — спросил Таймураз.

— Терпите, мужики, — ответил Николай и мечтательно вздохнул: — Нам бы к морю выйти...

И они вышли к морю...

Глава 13

Мурат, Таймураз и Николай дожидались условного знака в своей засаде за сваленными на пристани бочками, ящиками, мешками и поглядывали на публику, среди которой было много женщин в широкополых шляпах и платьях до пят с зонтиками в руках, поднимающихся по сходням на палубу. Матросы разводили пассажиров по палубам и, распахнув двери, говорили:

— Это ваша каюта.

Наконец беглецы по сигналу бородатого матроса торопливо вскарабкались по сброшенной за борт веревочной лесенке, и он, откинув узенький люк и втолкнув их одного за другим в отдающую холодом тьму, весело и галантно провозгласил:

— А вот и ваша каюта!

Николай, Мурат, Таймураз, ощупью пробираясь, ударяясь то лбом, то коленом о ржавые трубы, паутиной опоясавшие трюм, пристроились наконец и замерли, как им строго-настрого было приказано бородачом. Отплытия пришлось ждать несколько часов. Беглецы осмелели, стали переговариваться.

— А ты кто будешь, Николай? — спросил Мурат.

— Николай, не первый, не второй, просто Николай. — Охотно ответил тот и весело добавил: — Хотели мы второго по шапке — не вышло...

— Кого? — не понял Таймураз.

— Ну, тезку моего, Николашку, царя-батюшку.

— Про царя ты? — испугался Таймураз.

— Смешной ты человек, Николай, — тихо сказал Мурат. — Тебя не поймешь, когда ты правду говоришь, когда смеешься...

— Про царя-батюшку всерьез, — зло сверкнул глазами Николай. — Пока он нам всыпал, а потом, глядишь, мы ему. Вот я тульский, а где моя Тула и где я?

Здесь же, в трюме, они познакомились с Францем. Сперва открылся люк, обдав беглецов светом. В трюм свесились длинные, нескладные ноги в огромных ботинках. Толстая подошва смешно и нелепо тыкалась в пустоту, ища опору. Наконец человек спрыгнул вниз и холодно блеснул очками.

— Гутен таг! — и тотчас же деловито полез в угол. Там, на облюбованном с ходу месте, он надул резиновую подушку и стал укладываться на ночь. Но прежде чем уснуть, он объявил беглецам по-русски: — Я ехать Америка. Ви?

— Да вроде туда же пароход идет, — усмехнулся Николай.

Палуба нервно задрожала. В трубах яростно зашипело. Раздался скрежет железной цепи, поднимающей якорь. И начались муки адова круга. От жары и духоты в трюме некуда было деться. Бородач открывал люк только ночью и совсем ненадолго. И тогда они, высунув головы наружу, жадно глотали соленый воздух.

— Погоди, — умолял матроса Николай, — дай дохнуть!

Но матрос задраивал люк, и они в изнеможении валились навзничь.

***

Нещадно палящий солнечный диск двоился, троился в усталых глазах, пот заливал лоб, веки, рот. Дыхание сбивалось, и не хватало воздуха, мачете казалось трехпудовым молотом, но Мурат упорно махал им, с ожесточением врезаясь в стеной стоящую кукурузу. Его смешная шапка блином и распахнутая до пупа рубашка мелькали на несколько десятков шагов впереди цепочки работников, до горизонта растянувшихся на бескрайней плантации маиса. Они поглядывали на Мурата с уважением и одновременно с какой-то жалостью и недоумением. Каждый из них с детства был знаком с тяжким трудом. Они умели работать, но в такую жару никто — ни загорелые на солнце неоны, ни негры, привезенные сюда из Африки, ни более светлые батраки с севера — не решался соперничать с ним.

Видно было, что иноземец работал на пределе сил. Мурат замечал их доброжелательные, удивленные взгляды, но не позволял себе замедлить темп. Наконец у него была работа, и он стремился наверстать те месяцы, что попусту пропали в Маньчжурии из-за подлеца подрядчика. Надо было спешить — время летело, а в ауле его ждали. И Мурат спешил. И не подходи к нему изредка Таймураз с лепешкой и тыквенной флягой, в которой булькала нагревшаяся до тошноты невкусная вода, Мурат ни разу не остановился бы, не выпрямился бы, а махал бы своим мачете от зари до глухой темноты.

Такому темпу должен был бы радоваться хозяин плантации мистер Роллинс, ведь это на него работал рядом с тысячами батраков чудаковатый чужестранец в смешной шапке. Но у мистера Роллинса свой взгляд на это. Понаблюдав за Муратом две минуты, он укоризненно, с досадой сказал надсмотрщику Аурелио, который, естественно, ждал похвалы за то, что у него так работают:

— Не надорвется ли он завтра? Мне нужны работники, а не трупы.

На что Аурелио, пожав плечами, нехотя ответил:

— Ему нужны деньги.

Этот разговор слышал Франц и передал Мурату.

— К-хе! — только и произнес Мурат.

Мистер Роллинс хорошо знал свое дело. Он требовал, чтобы никто не смел щадить батраков. Но он многие годы сам был в их шкуре и знал, что у человека, каким бы крепким он ни был, есть предел возможностей. Преступить его — значило надорваться. А Роллинсу нужны были работники. Много работников! У него помимо плантации маиса на обширной территории были разбросаны фермы. К тому же он затеял хлопотливое строительство, а через год-два предстояло еще одно грандиозное дельце, связанное с итогами геологической разведки, которую он лично финансировал. И если риск оправдается, ох как много понадобится рабочих рук! Вел свое хозяйство мистер Роллинс умело, энергично используя все возможности, хоть мало-мальски сулящие прибыль. Этот чужак надеется увезти отсюда свой заработок. Но Роллинс постарается, чтобы этого не случилось. Он не терпит, когда деньги уплывают из его рук и знал не одного такого работягу, что не пьет, к женщинам в долину не спускается, каждое песо считает. Но он видел, чем это в конце концов заканчивалось. Жить здесь такой жизнью можно два-три, ну, от силы четыре месяца, а потом непременно следовал срыв, потому что человек не может жить только мечтой. Наступал день, когда он терял веру в свою звезду, надежды представлялись зыбкими, — и он напивался. А потом неумолимо так и чередовалось: целую неделю — отчаянная работа, а в получку — жестокая гульба, когда за ночь ничего не оставалось от заработанного. И с этим горцем случится то же самое. Сегодня выдача зарплаты, посмотрим, как он себя поведет.

Еще задолго до прибытия сейфа с деньгами появлялся фургон, разворачивался прилавок, тесно уставленный бутылками, сигаретами, платками, серьгами, и начинались атаки на батраков, щедро предлагался товар в кредит. Мало кто догадывался, что и фургон принадлежал самому Роллинсу, и танцовщица, исполнявшая на помосте мексиканскую румбу, не подозревая об этом, также работала по контракту с ним.

Когда мистер Роллинс и его дочь Вирджиния подъехали к площадке, там уже вовсю играл граммофон, и танцовщица, ловко приподнимая юбку, выделывала соблазнительные па. Вирджиния, навстречу которой поспешил Аурелио, чтобы почтительно помочь сойти с коня, отрицательно покачала головой: ей сверху лучше видно, да к тому же, будучи на коне среди этих батраков, она как бы и не среди них. Мистеру Роллинсу не по душе наезды сюда Вирджинии. Но какие развлечения могут быть в этой мексиканской дыре? Пусть посмотрит танцы.

Роллинс окинул взглядом очередь, что выстроилась к старику-кассиру, сидящему за вынесенным из конторы столиком. По бокам его, отбрасывая тень на переносный плоский сейф, замерли охранники. У Роллинса нет опасений, что батраки вздумают ограбить кассу, но охранники с винчестерами, направленными на толпу, — это хорошо. Они подчеркивают силу, власть мистера Роллинса. Хозяин с удовольствием отметил, что, получив на руки деньги, батраки направлялись к фургону, откуда призывно разносились музыка и возбужденные возгласы.

На пороге конторы Роллинс оглянулся. Кричал этот странный горец Мурат. Он не понимал, что ему объяснял кассир, и звал Франца:

— Скажи, что он тут?..

— Он коворит, — терпеливо перевел немец слова кассира, — что это есть оплата твой труд минус аренда... отсюда надо... айн доллар... фюнф унд цванциг цент абциен... Как это? — обратился он к Николаю.

— Вычесть... Отнять...

— Я, я... Да. Отнять, — подтвердил Франц.

Мурат навис над кассиром, резко спросил:

— Отнять? Зачем отнять?!

Франц положил ему на плечо руку, пояснил:

— Ты носишь эта рубашка, ты взять мачете. На ногах сопатос. Все это — кредит.

До горца наконец дошло, почему из его зарплаты вычли сумму. Дальнейшие его действия поразили Роллинса. Мурат сорвал с головы сомбреро, бросил на стол перед кассиром, яростно выдохнул:

— Сомбреро! — скинул с ног босоножки на толстой подошве, положил их на стол рядом с сомбреро. — Сопатос! — поверх них бросил мачете и поспешно, всей пятерней, перегнал костяшки счетов вправо, закричал озадаченному кассиру: — Забирай все свое! Забирай! Мурату деньги нужны! Деньги!

Один из охранников стволом винчестера смахнул со стола на землю вещи горца. Мурат поднял их и вновь бросил на стол:

— Давай деньги!

Франц озабоченно наклонился к горцу, пояснил:

— Но это совсем мало!

Охранник вновь сбросил вещи на землю, направил винчестер на горца. Мурат в ярости кинулся на него. Таймураз обхватил друга за талию, потащил в сторону.

— Не надо, Мурат. Он еще выстрелит!

— Не связывайся с ними, Мурат, — бросился к горцу и Николай.

Но разве можно было удержать Мурата? Гневно сверкая глазами, он вновь водрузил вещи на стол.

— Деньги давай! — весь напрягшись, он стоял, готовый в любую секунду вцепиться в обидчиков-грабителей.

Неожиданно кассир улыбнулся, презрительным жестом двинул по столу две монеты к горцу:

— Тейкет!

Мурат схватил деньги и, довольный своей маленькой победой, отошел от стола. Босой, без рубашки, он гордо посмотрел вокруг, показал всем монеты:

— Мои деньги хотел украсть, гяур!

Роллинс засмеялся. Из-за денег этот парень на смерть пойдет. Сумасшедший! Хозяин шагнул в контору.

Когда на следующий день мистер Роллинс скрупулезно, секунду за секундой выяснял, что же произошло после того, как он перешагнул порог конторы, он ужаснулся. А началось так безобидно. Зажигательный танец красавицы тронул за душу одного из подвыпивших батраков. Пробираясь сквозь толпу к фургону, он кричал по-испански:

— Пустите меня, я хочу с ней выпить!

Но танцовщица не пьет виски. Вконец раззадоренный испанец купил шампанского и, подбадриваемый толпой, бросился к помосту:

— Эй, красотка, я иду к тебе!

Он проходил мимо Вирджинии, когда пробка с шумом вылетела из бутылки и пена ударила коню в морду. Пугливый жеребец встал на дыбы и бросился в сторону. От неожиданности Вирджиния выронила поводья. Это чудо, что девушка сразу не вылетела из седла. Толпа шарахнулась врассыпную, пропуская коня. Кто-то из мексиканцев попытался схватить узду, но, сбитый конем, свалился без сознания.

Мурат находился поодаль от фургона. Увидев стремительно скачущего коня с девушкой, соскользнувшей на бок и испуганно вцепившейся в гриву, метнулся к лошади Роллинса, вырвал повод из рук мальчугана и, дико гикнув, устремился в погоню.

Такое и во сне страшно увидеть. Выскочив на встревоженный зов Аурелио, мистер Роллинс увидел бешено уносящегося вдаль коня с Вирджинией в седле, которая, цепляясь за шею жеребца, отчаянно взывала к покойной матери.

Следом за ней, вытянувшись стрелой, летел по плато Джин с горцем в седле.

— О Боже! — услышали батраки надтреснутый голос хозяина. — Вирджиния!

Вряд ли еще когда-нибудь приведется батракам увидеть мистера Роллинса таким растерянным.

— Ну, делайте же что-нибудь! — орал он на толпу, а охранникам кричал:

— Где ваши кони?!

Но к тому времени, когда охранники, оседлав коней, помчались на помощь девушке, Мурат уже настиг взбесившуюся лошадь. Толпа с напряжением следила, как горец, перегнувшись с коня, одной рукой подхватил поводья, а другой — подсадил девушку в седло. Напуганная Вирджиния вцепилась обеими руками в горца, боясь его отпустить: так утопающий намертво хватается за своего спасителя.

Кони бок о бок мчались еще добрых двести метров, прежде чем горцу удалось окончательно успокоить лошадь и повернуть ее к конторе. Толпа бросилась им навстречу. Впереди бежал сам хозяин. Мистер Роллинс первым встретил всадников, раскрыл объятия дочери и поспешно повел ее к конторе. Он даже позабыл поблагодарить горца. А вспомнив и оглянувшись, увидел его в окружении батраков, которые возбужденно хлопали Мурата по плечу, обнимали, а испанец, по чьей вине чуть не произошла беда, пытался напоить его шампанским прямо из горлышка бутылки.

— Тебе еще рано садиться на Норда, — произнес Роллинс.

— Но я же не знала, что так случится, — оправдывалась дочь.

Батракам было интересно услышать, что скажет мистер Роллинс Мурату, и они охотно расступились, когда хозяин направился к спасителю дочери. Все ждали, что сделает хозяин. Он это чувствовал. Окинув взором Мурата, его крепкую шею, сильные, покрытые темными волосами руки, босые ноги, Роллинс восхитился силой и ладностью парня и произнес:

— Ковбой! — И еще раз: — Ковбой!

Таймураз вскинул гордо голову, возразил:

— Горец! Горец!

Толпа радостно подхватила незнакомое слово:

— Горец! Горец!

Роллинс достал бумажник, отделил от пачки стодолларовую купюру, протянул Мурату. Батраки восхищенно загудели: хозяин не подвел их ожиданий — он вручил счастливчику целое состояние. Но что сделал этот сумасшедший?! Он отвел руку мистера Роллинса в сторону.

— Бери, бери, — покровительственно произнес хозяин, сам восхищаясь своей щедростью, — ты заслужил это.

Толпа радостно заволновалась, подбадривая горца.

Но Мурат опять отвел в сторону руку хозяина и неожиданно отвернулся от него в обиде. Вокруг замерли. Что происходит с этим горцем? Он не понимает, наверное, что хозяин дарит ему сто долларов! Мурат встретился взглядом с Францем, попросил:

— Скажи ему, Франц, деньги платят за работу, а за помощь говорят спасибо.

Слова горца вызвали общее недоумение. Глаза мистера Роллинса сузились. О чем толковал этот дикарь? Если бы он, мистер Роллинс, не был свидетелем того, как пять минут назад этот же странный горец за несколько песо лез на винчестер, не страшась получить пулю в живот, то он еще мог бы поверить словам, которые перевел ему длинный немец. Но ведь это было, он сам видел. И человеком, рисковавшим получить пулю, был он, спаситель его Вирджинии! Чего же он хочет?! Не насмехается ли он над ним, мистером Роллинсом? Нет, не похоже. Он почтителен и смирен. Тогда что же? Еще не хватало, чтобы слух прошел по округе о том, как из его рук батрак отказался принять стодолларовую ассигнацию! Нет, все это очень непонятно. Хозяин оглянулся и убедился, что и батраки, и надсмотрщики в недоумении. Он, Роллинс, не хочет оставаться в долгу у дикаря. Роллинс пересилил себя, выдавил улыбку:

— Горец — джентльмен, — аккуратно спрятав в бумажник купюру, он приказал надсмотрщику, кивнув на Мурата: — Завтра отправишь его на конеферму. Там ему будет лучше, — и, обняв дочь за плечи, скрылся в конторе.

... Вечерами весь лагерь сходился у костров, привольно рассыпавшихся у речки. Отсюда едва были видны очертания соломенных хижин и палаток. Вдоль берега на огромных камнях стояли батраки и шлепали бельем по воде. В звездной ночи пламенели костры, возле которых сидели уставшие люди. У каждой группы свой костер. Возле крайнего посапывали трубками молчаливые ирландцы. Один из них неторопливо намазал на ломоть хлеба паштет из консервной банки. Возле другого костра — мексиканцы. Худющий старик зашивал дыру на рубашке. Напротив него Хуан перебирал струны гитары. Блики от костра бегали по его молодому щербатому лицу. Недалеко от них возле огонька пристроились два американца. Они всегда держались в стороне от других батраков. Зато испанцев столпилось столько, что пламени их костра не видно...

— «В Чикаго родился человек, — читал Франц газету, по ходу переводя друзьям, — иметь шесть пальцев на каждый рука».

— О! — удивился Таймураз и, приладив к растопыренным пальцам левой руки указательный правой, спросил: — Так?

Мурат оторвал кинжал от веточки, которую стругал, грустно вспомнил:

— У нас в ауле у одного ребра не так растут, а вот так, — провел он ладонями по груди сверху вниз.

— У Дохса! — воскликнул Таймураз и гордо поглядел на Франца и Николая, мол, вот и у нас в ауле встречаются чудеса.

— «Принцесса Брауншвейг вышла замуж, — раскуривая трубку и одним глазом поглядывая в газету, перевел немец, — на свадьбе присутствовал... э... девятьсот гостей».

И это сообщение не удивило горцев.

— У нас на свадьбах еще больше гостей бывает, — сказал Мурат.

— Ага! — бросился подтверждать слова друга Таймураз, — с одного аула, с другого аула. Со всего ущелья!

— Когда много народу — весело, — лукаво поглядел на них Николай и с интересом стал ожидать, какую еще новость выловит в газете Франц и что в ответ скажут горцы.

— «Изобретатель граф Цеппелин придумал новый модель, — повернул газету к костру Франц, чтобы лучше видеть, — летательный аппарат. Поднимать три этаж гондола, цеппелин».

— Цеппелин? — с трудом произнес Таймураз, ожидая пояснений.

— Это шар такой огромный. Может поднять в воздух три дома, ежели их друг на дружку, — и в небо! — взмахнул руками Николай.

Мурат посмотрел вверх и недоверчиво отмахнулся кинжалом:

— А-а!

— «Венцель Шлюбер, миллионер, хочет жить на флюге, — продолжал переводить сообщения Франц, — хочет жить и летать».

— А зачем это? — удивился Таймураз.

— Ну как же? — улыбнулся Николай. — Чистый воздух. Все видно... Внизу облака...

И тут Мурат опять нашел козырь из аульской жизни, стал серьезно уверять:

— В горах воздух чище. Облака внизу, — для пущей убедительности он потыкал кинжалом куда-то себе под ноги и с ехидцей закончил: — а дома на месте стоят!

Николай от души захохотал. Ничем не удивишь! Все, оказывается, там, в горах, есть. Что бы ученые ни открыли — у них это уже давно имеется. Так выходило по их словам. Только чего они не остались в своих горах, бродят по свету?

— Опять золото Аляски! — перебил его мысли разволновавшийся Франц.— «Дас гольд ин Аляска! Туда пойти много людей. Мистер Хамшельд найти много золота, много гольд».

Это известие весьма заинтересовало и горцев — Мурат оторвался от своего занятия, Таймураз приблизился к Францу, заглянул в газету, нетерпеливо спросил:

— Где эта Аляска?

Ответил ему не Франц. Николай выставил ладонь перед собой, пояснил:

— Вот край земли, — и, двинув вторую подальше от первой, сообщил: — а тут Аляска! За краем земли!

Мурат вздохнул с сожалением, отогнал закравшуюся было мысль.

— «В Гамбурге появились рабочие-штрейкбрехер», — огорчился Франц. — Некорошо.

— Что такой штрей-брех? — допытывался Таймураз.

— Плехой, очень некороший человек! — загорячился Франц и откинул в сторону газету.

— Ну, вот ты, Таймураз, к примеру, требуешь, чтобы хозяин плату тебе повысил, — охотно стал объяснять Николай, — а он тебя в шею. А я тут как тут. И готов за ту же плату — а то и меньшую — на хозяина спину гнуть. Вот я и штрейкбрехер. В общем, что сволочь, что штрейкбрехер — все одно!

Над кострами взвился голос Хуана. Мурат поднял голову, вслушался в мексиканскую песню, произнес задумчиво и недоуменно:

— По-своему поет — ничего не понять! — и провел кинжалом по обструганной веточке, осмотрел ее напоследок, остался доволен, вложив кинжал в ножны, неторопливо поднес сделанную свистульку к губам.

Тонкая незамысловатая горская мелодия была едва слышна, заглушаемая гитарой и певцом. Но она рвалась ввысь и, воспользовавшись неожиданной паузой между песнями, добралась до мексиканцев. Хуан оглянулся на горцев, вслушался в мелодию и, повернувшись всем телом к ним, начал перебирать на гитаре струны, желая подхватить горскую мелодию. Наконец гитара и свистулька заиграли в унисон.

Таймураз прикрыл глаза и увидел аул, полуразвалившуюся сторожевую башню, бурную речку... Песня сама собой вырвалась из его груди. Следом взвился тонкий голос Хуана. Подхватили песню без слов Николай, Франц, мексиканцы... Потеплели глаза у людей. С улыбкой смотрели друг на друга мексиканцы, ирландцы, испанцы, россияне... В лицах, которые миг назад казались уставшими и унылыми, появились доброжелательность и любопытство. Трехлетний черноглазый малыш сорвался с колен матери, подбежал к горцу, уставился на свистульку. Мурат протянул ее ему. Но малыш неожиданно застеснялся, спрятал руки за спину, не смея поверить, что эта музыкальная игрушка может стать его собственностью. И тогда со всех сторон лагеря по-испански, по-португальски, по-английски, по-русски, по-немецки раздалось:

— Бери, малыш, бери!

Мальчуган осмелел, резким движением выхватил свистульку из рук горца и отбежал, боясь, что дядя передумает и отнимет подарок. Он нетерпеливо поднес свистульку к губам, с силой дыхнул в отверстие и ошарашенно глянул своими черными глазенками на Мурата, недоумевая, почему свистулька молчит. И все засмеялись. И малыш со всех ног помчался к матери, не выпуская из рук свистульку, ткнулся лицом в ее колени, как это делают дети всех матерей на всей земле...

Наступала ночь. Кое-кто уже погасил костер. Лагерь медленно готовился ко сну, с тем чтобы чуть свет мгновенно всполошиться. Об этом позаботятся надсмотрщики — они уж никому не дадут и минуты лишней поспать.

— Там, на ферме, не забудь обо мне, — попросил Таймураз, — будет работа — тащи и меня туда...

Мурат молча кивнул, давая понять, что он уже сам думал об этом. Всматривался он в лица, и ему становилось грустно при мысли, что завтра он покинет их. Он будет скучать по этим людям и вечерам, по новостям Франца, по речке, по мексиканским песням Хуана.

Франц как-то сказал им, что человек должен заниматься любимым делом. Чтобы душа у него лежала к этому занятию. Чтобы человек был рожден для него. А вот у Мурата всегда так получается, что занимается он не тем, к чему у него есть сноровка. И на ферме тоже. Три месяца прошло, как он перебрался сюда, три месяца то запрягал коня, то распрягал, то чинил упряжь, чистил конюшню, возил сено — а душа не здесь, она там, за изгородью, откуда до него доносятся азартные крики да неистовый топот копыт. Не будь этого манежа, Мурат был бы счастлив, что ему досталась такая работа — присматривать за лошадьми Роллинса. Обижаться на хозяина он не может — разве сравнишь эти обязанности с тем адом, что приходилось ему выносить на плантациях маиса и в котором сейчас находятся его друзья? Если бы не эти щелчки кнутом и ржанье коней, что все время стоят в его ушах...

Мурат запрягал коня в двуколку, руки его привычно и ловко пристегивали упряжь — через минуту двуколка будет готова, — но сам горец мысленно уже там, где дикий красавец-жеребец в ярости таскал по манежу Педро и мексиканцу приходилось напрягать все силы и ловкость, чтобы удержаться в седле. Тонкие ноги коня мельтешили, поднимая пыль, жеребец поминутно вставал на дыбы, стремясь сбросить всадника. Санчес и Диас каждый раз, когда им казалось, что Педро не усидит в седле и свалится, вскрикивали. Но наездник опытен. К тому же он мельком заметил острый профиль мистера Роллинса, который, облокотившись на изгородь, следил за его работой. И это тоже придало силы Педро: кому хочется опозориться на виду у хозяина?

Мурат, держась за уздечку, подвел двуколку к изгороди и, коверкая английские слова, доложил:

— Вери велл, шеф.

Сев в двуколку, Роллинс не сразу пустился в путь. Дождался, пока Педро пришпорил своего коня, который понесся к холмам, начинающимся сразу же за воротами фермы. Едва Роллинс скрылся за поворотом, как горец, забыв обо всем на свете, повис на изгороди и жадно стал следить за мексиканцами, которые готовили для наездника нового коня. Табун диких лошадей находился в загоне. При приближении мексиканцев они начинали отчаянную беготню по кругу вдоль забора. Одноглазый Санчес, размахнувшись лассо, набросил его на рыжую кобылу. Заарканенная лошадь с разбега упала на землю, забила копытами, задергала головой, стараясь освободиться от петли. Санчес слегка ослабил веревку, и животное вскочило на ноги, протащив мексиканца несколько метров за собой. Диас бросился на помощь Санчесу, повис на веревке. Вдвоем они подтянули лошадь поближе к себе, и в этот момент Гомес ловко забросил лассо на мустанга с другой стороны. Теперь, натягивая поочередно лассо то с одной, то с другой стороны, вели упирающееся животное к станку.

— Какой лошадь! — зацокал языком горец и подбежал к Санчесу, в изнеможении усевшемуся на землю, стал умолять: — Санчес, дай мне объездить ее! — Видя, что мексиканец не понимает его, в отчаянии закричал знакомое ему английское слово: — Галопар! Галопар! Скакать! Я прошу!

Санчес не стал искать нужных слов. Он молча показал на черную повязку, закрывавшую его правую глазницу, и жестом дал понять Мурату, что он упадет с коня и сломает себе шею. Это возмутило горца. Неужто они не могут понять, что у него творится в душе? Откажут они — хоть умирай! Ему обязательно надо почувствовать непокорность и свирепость коня и свою силу, свою волю. Мурату нужно сразиться с этим огненным красавцем! Мурат бросился к Диасу, схватил его за плечи, повернул к себе, страстно спросил:

— Я должен, понимаешь? Должен! Разреши! Один только раз! — Пальцы его рук от нетерпения дрожали.

— Ну, что, Санчес, рискнем? — пожалев Мурата, спросил Диас. — Пусть попробует свои силы.

Одним махом Мурат оказался на помосте. Изловчившись, прыгнул на спину лошади и вцепился в уздечку. Животное присело от гнева.

— Отпускай! — произнес по-испански Мурат.

Диас выдернул заслонку, и лошадь вырвалась на свободу. Они оказались достойными друг друга — горец и мустанг. Животное стремительно вынесло всадника на манеж, бешено закрутило его. Мустанг вставал на дыбы, бросался из стороны в сторону. Но это была только проверка, на что способен всадник. Санчес и Диас переглянулись: такого дьявола покорить трудно, пожалели парня.

— Он сам напросился, — сказал, оправдываясь, Диас.

Но горец не выпал из седла, как ожидали мексиканцы. Он точно прирос к коню. Дико заплясал мустанг, делая одну попытку за другой сбросить непрошеного седока, и, странное дело, Мурат не успокаивал коня, а наоборот: этот сумасшедший пришпоривал его ногами.

— Что он делает? — изумился Гомес и предостерегающе закричал горцу: — Прыгай! Прыгай сам! Мы отгоним его. Прыгай, а то убьет!

Но Мурат, подражая Педро, его же голосом скомандовал:

— Открывай!

Нет, мексиканцы не выпустят из манежа этого чертова коня. Он обязательно угробит человека. Диас отрицательно покачал головой. Гомес замахал руками, мол, не стану я открывать ворота.

— Диас, Санчес, Гомес! Открывай! — умолял Мурат.

Санчес поправил повязку на несуществующем глазу и, несмотря на протестующие жесты друзей, направился к воротам и решительно их оттащил, мол, чего уж теперь... Мурат пришпорил пятками коня, и тот, совсем взбесившись от такого отношения, вынес горца за ворота.

— Э-гей! — раздался торжествующий крик Мурата: он почувствовал, что жизнь начала ему светить, а душа стала легкой от ощущения полета, и, увидев возвращающегося к манежу Педро на взмыленном коне, Мурат победно прокричал: — Хорошо! О'кей!

Педро устало проводил взглядом бешено мелькающие копыта красавца-мустанга.

Глава 14

Роллинс появился на ферме еще до возвращения горца с холмов. Мексиканцы успели завести в станок нового коня. Педро, оседлав его, скомандовал: «Отпускай!» Конь выскочил на манеж, заплясал, встал на дыбы и затем неожиданно брыкнул. Педро, не ожидавший в этот момент вероломства, не удержался и сильно ударился о землю. Конь унесся в угол манежа и заметался там из стороны в сторону, не подпуская никого. Мексиканцы подняли Педро, под руки отвели к изгороди и усадили на табуретку...

Роллинс был со своим управляющим. Незамеченные мексиканцами, они наблюдали картину падения Педро. Приблизившись к манежу, хозяин отметил, с какой жадностью тот пьет воду, и сурово спросил:

— Это сегодня какая по счету лошадь?

Педро испуганно оторвал кружку от рта и показал два пальца. Мистер Роллинс не выразил сочувствия Педро, хотя понимал, что наездник делает больше, чем ему позволяют силы. Он знал и другое: любое сострадательное слово может подействовать на наездника расслабляюще. Роллинсу самому нелегко пришлось в жизни, и, глядя, с каким трудом давалось Педро каждое движение, каких колоссальных усилий стоило удержаться на очередном коне, он хоть и сочувствовал ему, но не жалел. Каждый в жизни должен пройти через испытания, если хочет добиться чего-то. Хозяин спешил, но стоял у манежа до тех пор, пока Педро на скакуне не скрылся за холмами. Роллинс сразу не ушел, хотел дать понять мексиканцам, что не простит никому слабости, чем бы она ни была вызвана. Наконец, сопровождаемый управляющим, он направился к двуколке. И тут до него донесся громкий, торжествующий крик:

— Э-гей!

По склону холма стремительно приближался всадник. Роллинс узнал в нем Мурата. Веселый, возбужденный борьбой с непокорным, гордым мустангом, еще переживавший азарт ожесточенного поединка, горец влетел на манеж, остановил лошадь, спрыгнул на землю и хвастливо показал оторопевшему, несмело поглядывавшему в сторону хозяина Санчесу на коня:

— Видал?!

Взмыленный конь мелко дрожал всем телом и тяжело дышал, но покорно стоял рядом с горцем. Мурат заметил, что его появление вызвало беспокойство у мексиканцев. Но отчего? И тут он услышал резкий окрик хозяина:

— Что у вас здесь происходит?! Кто дал ему коня?

— Как ты смел? — обрушился на горца управляющий: — Ты мог убить коня!

Мурат смиренно, но по-прежнему весело обратился к Роллинсу:

— Сори, шеф, сори! Извини!..

— Сори, — передразнил его Роллинс. Покорный вид горца, его по-детски жизнерадостная улыбка смягчили хозяина, и он подозвал его к себе.

— А этот конь, — показал управляющий на очередного скакуна, загнанного мексиканцем в станок, — галоп можешь?

Мурат едва бросил взгляд на станок, подмигнул хозяину и охотно согласился:

— Галопар?! Можно! — и, не дожидаясь разрешения Роллинса, побежал к помосту...

Конь встал на дыбы, но горец, распластавшись на нем, с улыбкой ждал дальнейших маневров мустанга. И вдруг пришпорил коня и заставил его перемахнуть через забор.

— Эх! — Роллинс в восторге сжал кулак.

На фоне неба всадник стремительно удалялся по гребню холма. Мексиканцы облегченно вздохнули, поняв, что хозяин простил им вольность. Потом они пожалеют, что позволили Мурату показать свою сноровку мистеру Роллинсу. Нет, не всякий, кто осмелится вступить в поединок с мустангом, возьмется за их профессию. Мексиканцы не ожидали соперничества. Более того, они уже давно собирались поставить хозяину свои условия. И сегодня, когда Педро пришлось так нелегко, когда даже Роллинс стал свидетелем, каких трудов стоит укрощение коней, и сами они в который раз убедились, что за такой риск оплата весьма мизерна, вспомнив, с каким нетерпением дома ждут этого разговора, они наконец рискнули высказать хозяину все.

Роллинс терпеливо ждал, когда возвратится мустанг, оседланный горцем. Но сперва прибыл конь Педро. Наездник, соскочив на землю, прихрамывая, понуро направился к загону. Мексиканцы обступили его.

— Педро, сейчас самое время сказать хозяину, — вот и вся фраза, которую произнес Санчес.

Другим не надо было ничего добавлять. Педро и так видел, что все они заодно. В голове у него шумело, в глазах бегали черные мошки, руки дрожали.

Их благополучие полностью зависело от его состояния, здоровья и его мастерства. Что может Санчес после того, как потерял глаз, когда еще был полон сил и все верили, что он станет непревзойденным наездником? Тот мустанг был настоящим исчадием ада, ибо сумел переволить Санчеса, утащить его в лес, где, наткнувшись на ветку, Санчес распрощался не только с глазом. Буйный конь украл у него веру. В человека, который не смог смирить одного коня, вкрадывается сомнение, сможет ли он заставить покориться и другого. Оно поневоле вселяется в наездника, и беда в том, что нет силы изгнать прочь предательское чувство неверия. А животное тотчас же ощущает, тверда ли рука, держащая узду, и, угадав нерешительность наездника, уже никогда не покорится ему. Твоя слабость, неуверенность придают ему новые силы. И приходит еще одна неудача, а с нею — полное фиаско. Санчес больше никогда не сможет смирить необъезженного коня. А у Диаса возраст уже не тот. Раньше, бывало, он показывал класс. Но теперь он может быть только хорошим помощником. Семья же у него огромная, требует все больше и больше денег. Гомес вообще никогда не пробовал заняться этим делом. И взял его Педро только потому, что он брат жены и очень уж просился. Нет, без Педро никому из них не прожить. И если — не дай бог! — случится такое, и он не сможет укрощать коней, — им здесь делать нечего. Роллинсу нужен он, Педро. Бросать лассо и тащить коня к станку при известной сноровке сможет любой, но животное надо обуздать, смирить. А это делает только он, Педро. Просьба остальных — без него — ничего не даст. Ему надо идти впереди. И это следует сделать, потому что платить за каждое укрощенное животное всего четыре доллара — грабеж!

Они шли тесной группой. Шли, не глядя на хозяина. Именно это насторожило Роллинса, почувствовавшего неладное. Рука управляющего потянулась к кобуре, но хозяин жестом приказал не делать глупостей. Они остановились метрах в семи от двуколки. Педро сделал еще шаг вперед. Хозяин молча ждал. Педро заговорил:

— Сеньор Роллинс, за коня четыре доллара мало. Пять, как раньше! — он показал пять растопыренных пальцев.

Ах, вот оно в чем дело! Они требуют вернуться к прежней оплате. Но Роллинса нелегко сбить.

— У тебя контракт, — объявил Роллинс, будто он и сам был не в состоянии что-либо изменить, — контракт — это закон, и никто не имеет права нарушать закон.

Но Педро был зол и ничего не хотел понимать. Он вновь растопырил пальцы:

— Пять!

Роллинс лихорадочно прикидывал, что станет с ним, если мексиканцы откажутся укрощать мустангов. Он должен в течение месяца поставить мистеру Клайни пятьдесят пять коней. До сегодняшнего дня объезжено около тридцати. Где он возьмет остальных? Роллинс замялся. Внешне он был таким же спокойным и непреклонным. И тут краем глаза он увидел приближающегося всадника. Вот оно, решение! Вот он, выход из положения! Мурат! Этот горец усмирит ему остальных коней. А зазнайку Педро надо проучить! Он, мистер Роллинс, больше не нуждается в нем. Хозяин гневно сверкнул глазами, порвал руками воображаемую бумагу:

— Конец контракту! — и жестом показал, чтобы Педро уходил.

В глазах Педро еще быстрее замелькали черные мошки, он медлил. Он понимал, что такое — потерять работу. На что рассчитывал Роллинс? Почему он так легко гнал его? Здесь поблизости нет сейчас ни одного наездника-укротителя. Что хозяин будет делать со своими мустангами? Может, хозяин еще одумается? Но Роллинс гневно махнул ему рукой, закричал:

— Уходи! Убирайся! — и круто отвернулся от него.

Педро напоследок посмотрел в его тощий затылок. Проходя мимо дожидавшихся его мексиканцев, он сказал им, будто они не были свидетелями всего разговора:

— Он прогнал меня, — и направился к дороге.

— Прогнал? — свирепо повел единственным глазом Санчес и шагнул к хозяину.

Диас и Гомес покорно последовали следом за ним.

— А вам что? — закричал на них управляющий. — И вы хотите потерять работу?

— Мы просим свое, — твердо заявил Санчес.

Роллинс и тогда не повернулся к ним. Санчес сорвал со своего плеча лассо и гневно бросил его к ногам Роллинса. Гомес кинул бич. А Диас снял с себя куртку, на спине которой красовалась надпись: «Роллинс», и бережно положил ее рядом с лассо и бичом. После этого они повернулись и стали догонять Педро, устало вышагивавшего по пыльной дороге...

Мурат, возвратившись на манеж, молодцевато спрыгнул на землю и, поискав глазами мексиканцев, сам привязал коня к изгороди.

— Вот кто заменит Педро, — улыбнулся управляющему Роллинс.

Дальнейшее было как во сне. Когда управляющий объявил горцу, что хозяин предлагает ему объезжать мустангов, Мурат не дал ему договорить. Конечно, он согласен! Какой разговор?! А когда выяснилось, что ему самому следует подобрать помощников, кто будет арканить лошадей, тут горец не сразу поверил подвалившему счастью. А убедившись, что правильно понял их слова, воскликнул:

— Хорошо, сэр!

Ему и в голову не пришло в тот момент спросить, куда девались Педро и его друзья. Он думал только о том, как обрадуются вести Николай, Таймураз, Франц... Троих недостаточно, нужен еще один. Он знает, кого возьмет. Этого мексиканца — певца Хуана!

И он поскакал на плантацию, и ветер всю дорогу пел ему песню о счастье, которое подстерегает тебя и тогда, когда у тебя уже исчезла всякая надежда.

Нельзя сказать, что работа на конеферме была полегче, чем на плантации, но она была интереснее, а главное — она давала побольше денег. Три доллара платил им Роллинс за каждого укрощенного коня. При сноровке и одержимости Мурата это оборачивалось неплохим заработком. Правда, вначале не все ладилось у Николая и Франца — с лассо они имели дело впервые. Но Хуан быстро наловчился, и они стали успевать за то время, что Мурат гонял по холмам коня, подготовить очередного, и даже несколько минут им выпадало на отдых. Мурат весело хохотал, наблюдая, как русский и немец, мешая друг другу, вцепившись в веревку, неловко тащили коня к станку. Порой мустанг рвал их на себя, и друзья, не устояв на ногах, падали, и конь волочил их по пыли. Горец бросался к ним на помощь, восхищенно восклицая:

— Хорош конь, ой хорош!

Николай выдергивал заслонку и торопливо отбегал в сторону, ибо начиналась отчаянная кутерьма — ни один конь без борьбы не желал подчиниться. Таймураз, точь-в-точь как прежде Мурат, с завистью поглядывал на манеж, на друга, который с показной лихостью носился на взбешенном животном по кругу, в то время как Франц нервно смеялся, а Хуан стоял у ворот в ожидании команды. Мурат наслаждался борьбой с мустангом, то и дело задорно крича:

— Хорош, ой хорош конь!

Как-то управляющий застал Таймураза у изгороди. С завистью кивнув на друга, намертво застывшего на гарцующем коне, Таймураз сказал:

— Мужчина, — и ткнул себе в грудь пальцем. — Я тоже. Сеньор, я тоже умею скакать. Галопар!

Управляющий уловил в его взгляде затаившуюся мечту и серьезно сказал:

— Когда конь убивать его, — он кивнул на Мурата, — ты тогда будешь на его место.

Таймураз с ненавистью заскрипел зубами, отошел, зло прошептав по-осетински:

— Чтобы тебе язык проглотить!

Они работали на ферме почти месяц, когда произошло то, чего они не ожидали, но чего никак нельзя было избежать. Как-то Николай задал вопрос управляющему, куда запропастились мексиканцы, тот отмахнулся:

— Они разорвать контракт. Бездельники!

Друзей удовлетворило это объяснение. Они повеселели, они опять были вместе, часто подтрунивали друг над другом: им было хорошо. Жили они в дощатом домишке, находившемся метрах в ста от манежа. Утром занимались укрощением мустангов, а после обеда — доставкой кормов табуну, водили коней на водопой. Эту обязанность Николай, Франц и Хуан выполняли сами. Мурату полагалось отдыхать и набираться сил к завтрашнему испытанию. В тот день, когда это случилось, им выдали зарплату. Подсчитав деньги, друзья остались довольны.

— За неделю получается столько, сколько на маисе за месяц, — сказал Николай и, зачерпнув кубышкой из ведра воду, протянул Мурату, обессилено лежавшему на нарах:

— Хочешь?

Франц снял с гвоздя вожжи, глухо произнес:

— Я есть суеверен — радость рано...

Хуан несмело улыбнулся, попросил:

— Я хочу домой, — в день зарплаты он навещал семью, чтобы передать деньги и повидать жену.

Мурат оторвал от губ кубышку с теплой водой, согласно кивнул мексиканцу:

— Сходи, сходи...

Спустя полчаса Мурат услышал зов Таймураза, выглянул в окно. Таймураз, сидя на двуколке, поднял руку:

— Вот так и живу — колесо крутится, а карман полон денег, — и, загорланив песню, взмахнул кнутом.

Мурат вытащил из кармана деньги, разложил их на нарах. Хорош же у него был вид: на одной ноге сапог, другая в белом вязаном носке, рубашка расстегнута до пупа... Сам сонный, вяло шуршит долларами... Углубившись в расчеты, он не заметил, как из окна на пол легла тень. Лишь когда дверь от сильного удара ногой резко распахнулась, он поднял голову и увидел направленный на него винчестер. На пороге стояли Санчес и Диас. Из проема окна на него сурово смотрел Гомес.

— Наступил твой последний час, парень! — гневно бросил горцу Санчес.

Диас вышел из-за его спины, нехотя промолвил:

— Молись своему Богу, горец!

Мурат ничего не уловил из того, что они сказали. Но как не понять их намерения, если тебе в лицо смотрит дуло винчестера? Горец медленно сунул деньги в карман, давая понять, что так легко он с ними не распрощается.

— Не вводи в грех, молись, — больно ткнул ему в грудь винчестером Санчес.

Диас направился к вешалке, сорвал со стены куртку Мурата и выбросил ее в настежь распахнутую дверь. Увидел на полу хурджин — и он тоже полетел наружу. Гомес перешагнул через подоконник в окно, ногой стал подталкивать чемодан Николая к порогу. Мурат усмехнулся: за вещи взялись... Неужто думают, что Мурат и его друзья держат деньги в хурджине и чемодане? У них есть тайник. Попробуйте найти его! Эй! Эй! Осторожнее с шапкой. Это же оскорбление! Но и она полетела на землю. Мурат приподнялся с нар, но Санчес угрожающе навел на него винчестер. Горец вновь уселся, принял смиренный вид, положил руки на колени.

Гомес и Диас продолжали выбрасывать вещи из хижины. Санчес оглянулся на них. Точно пружина подтолкнула Мурата. Он схватился за винчестер и рванул его на себя. Одновременно сделал подножку, и Санчес полетел к ногам Гомеса и Диаса. И теперь уже дуло винчестера смотрело на мексиканцев, а сам горец перекрывал им путь к двери. Санчес сделал попытку вскочить на ноги, но горец предостерегающе выстрелил в потолок. Мексиканцы столпились в углу хижины.

— Деньги наши захотели, — зло произнес Мурат.

Хуан вовремя ворвался в хижину. Мгновенно оценив обстановку, он стал между мексиканцами и горцем.

— Подожди, Мурат, — прикрыл он собой мексиканцев и, повернувшись к ним, стал торопливо убеждать их по-испански: — Вы ничего не поняли. Мы не хотели отнимать у вас работу. Нас всех обманули. Когда жена сказала мне о вашем предостережении, я сразу побежал сюда. Мы не знали, что вас выгнали. И Мурат не виноват.

Мексиканцы исподлобья недоверчиво поглядывали на горца. Хуан теперь повернулся к нему, путая русские и английские слова, стал торопливо объяснять:

— Их хозяин выгнать. Их работу отдать нам. Ты не виноват. Но мы у них отнять работу. Ты понять?

Недобро, угрожающе смотрел горец на мексиканцев. Что плохого он им сделал? Работу у них Роллинс отнял. Но при чем тут Мурат? Разве он заставил хозяина отнять у них работу? Нет. Хозяин сам ему предложил заняться укрощением мустангов, и Бог видит, что Мурат это делает на совесть. А они ворвались в хижину как бандиты! Они направили на него винчестер, они оскорбили его. Почему к нему пришли, а не к Роллинсу? Почему Мурата хотели застрелить, а не того, кто отнял у них работу? Санчес угрожал ему. И Гомес тоже. А Диас выбросил шапку!

— У них семья, дети, — настойчиво объяснял Хуан. — У них плохо. Еда нет... Голод... Роллинс прогнал — деньги не дал.

Деньги не дал. Голод... Знает Мурат, что такое голод. Ох, хорошо знает. Дети страдают... Но ведь это не из-за него, не из-за Мурата. И в горах много детей недоедает. Жизнь так устроена, что рядом с сытыми есть голодные. А разве ему самому деньги достаются легко?

— Роллинс несправедлив, — убеждал Хуан. — Управляющий деньги не дал. Где им взять еда?

— Так и сказали бы. Пришли бы по-человечески, постучали в двери, рассказали бы, что случилось, попросили бы деньги, — я дал бы. Не зверь же, понимаю, что в семье без денег нельзя. А вы ворвались, угрожали оружием.

Если сил больше нет терпеть, то язык людям дан, чтобы говорить. Воровать, грабить — последнее дело.

— Если бы Роллинс дал им их заработанное — они сейчас не голодали бы, — уверял Хуан.

У меня есть деньги, у них — нет. Они пришли ко мне, чтобы взять их у меня. Но мне они тоже нужны! Меня ждут в ауле отец, мать, братья. Время бежит. А сколько еще надо денег. У мексиканцев голод, дети сидят и плачут. Они всегда плачут, когда голодны, а что им даст Санчес? Что даст своим детям Диас? Если нет денег, на что купить еду?

Мурат внезапно выхватил из кармана доллары и зло сунул их под нос Диасу:

— На! Бери! Все бери!

Диас отрицательно покачал головой.

— Бери! — протянул деньги горец Гомесу, но и тот не взял.

Мурат посмотрел на Санчеса.

— Бери ты!

Санчес оскорбленно отвернулся, горец бросил деньги к ногам мексиканцев, свирепо закричал:

— Берите!

Санчес вонзил в его лицо свой единственный глаз, тихо что-то сказал Хуану.

— Им твои деньги не нужны, — торопливо пояснил Хуан. — Они хотят видеть твой лицо!

Захотели посмотреть мне в лицо? Вон они какие! Мурат рассвирепел, кивнул на дверь, потребовал:

— А ну выходи, — угрожающе повел винчестером в сторону мнущихся в нерешительности мексиканцев. — Выходи!

Хуан бросился к горцу, быстро затараторил:

— Мурат, ты плохо делать. Не надо их шериф!

— Уйди! — оттолкнул его горец и требовательно посмотрел на мексиканцев.

— Ну!

И тогда Санчес направился к двери. За ним покорно потянулись Диас и Гомес. Мурат повел их в контору. Следом за ними бежал Хуан, все уговаривая горца отпустить мексиканцев, не выдавать их полиции. Но Мурат не слушал его. Лицо его стало суровым, скулы выдались вперед. Санчесу показалось, что горец отвлекся, он бросился было в сторону, за угол, но раздавшийся выстрел точно пригвоздил его к месту.

— Назад! — потребовал Мурат, и Санчес понуро пошел к конторе.

— Амиго, — опять бросился уговаривать горца Хуан. — Не надо. У них семья, дети.

Санчес рассвирепел, зло бросил Хуану:

— Перестань ныть. Не уговаривай его. Пусть делает свое злое дело. Проклятый штрейкбрехер!

Это слово горец уже слышал. И оно задело его. Он свирепо посмотрел Санчесу в спину, но ничего не стал говорить. Он ему еще покажет, какой он штрейкбрехер! Санчес не раз пожалеет об этом оскорблении. Или Мурат не будет больше осетином. Взлохмаченный, в одном сапоге, с винчестером, он выглядел грозно и одновременно смешно.

У конторы мексиканцы опять замялись, но грозный окрик горца заставил их войти вовнутрь. Нехотя оторвавшись от бумаг, которыми был завален стол, управляющий удивленно посмотрел на столпившихся у порога мексиканцев. Не выдавая своего беспокойства, он напялил на голову сомбреро, строго спросил:

— Что вам надо? — и властно махнул рукой. — Убирайтесь! Работы для вас здесь нет.

Из-за спины мексиканцев показался Мурат. Его появление обрадовало управляющего. Он облегченно воскликнул:

— Мурат! — и посмотрел на винчестер. — Что они тебе сделали?

Мурат подошел к стойке и неторопливо ответил:

— Сейчас узнаешь, — слова прозвучали так, будто горец говорил не управляющему, а самому себе.

Мексиканцы и выглядывавший из-за их спин Хуан покорно ждали. Управляющий злорадно покачал головой: доигрались гордецы. Мурат облокотился о стойку, направил в грудь управляющего винчестер и чего-то ждал. Рука управляющего притронулась к стволу винчестера и машинально попыталась отвести его в сторону. Но дуло опять уперлось ему в грудь. И тогда брови управляющего поползли вверх. Горец постучал ладонью по верху сейфа. Требовательно и недвусмысленно, а оттого, что делалось это молча и неожиданно мягко, почти дружески, управляющий не сразу уловил, чего от него ждет Мурат. Не понимали намерений горца и мексиканцы. Ладонь Мурата опять постучала по крышке сейфа. И тут до управляющего дошло, что хочет сделать горец. Он посмотрел на сейф, на горца, рука его метнулась к кобуре и тут же отдернуласъ, потому что дуло винчестера ткнулось ему в грудь, а палец Мурата лег на курок.

— Открой! — кивнув на сейф, попросил — не приказал — Мурат.

Управляющий не стал медлить. Он покорно вставил ключ в замок и открыл сейф. Мексиканцы теперь с интересом и недоумением наблюдали за разворачивающимися событиями. Мурат показал управляющему на деньги, лежащие в сейфе, и требовательно постучал стволом винчестера по стойке. Когда управляющий нагнулся за деньгами, горец выхватил из его кобуры револьвер. Теперь управляющий оказался обезоруженным. Но язык-то у него не отняли, и он, положив деньги на стойку, пригрозил горцу:

— Ю ар мэдмэн, — и сам же перевел: — Ты совсем нет ума, Мурат. Ты будешь иметь суд.

Мурат не слушал его. Он повернулся к мексиканцам, кивнул им на деньги:

— Берите!

Мексиканцы молча смотрели на горца, на управляющего, на деньги, но не двигались с места. Здесь был какой-то подвох. Достаточно тех невзгод, что навалились на них с потерей работы. Не хотелось попадать еще в одну беду. Санчес нерешительно переглянулся со своими друзьями. Мурат приблизился к ним, подтолкнул их стволом винчестера к стойке:

— Ну, берите! Только свое! Что Роллинс вам не отдал.

Хуан встрепенулся, торопливо пояснил мексиканцам, что предлагал сделать горец. Мексиканцы приободрились. Это вроде бы справедливо. Они же возьмут не чужое — свое! Тут нет никакого преступления. Санчес вопросительно посмотрел на друзей и первым решился. Управляющий так и впился глазами в его жесткие, непослушные пальцы, когда Санчес подсчитывал ассиганции, неторопливо выбирая из стопки долларов причитающуюся сумму. Хуан облегченно поглядывал на мексиканцев и горца. Стало стыдно, что плохо подумал о Мурате, и он ловил его взгляд, чтобы выразить свое восхищение благородным поступком. Когда Диас, отсчитав ассигнации и положив их в карман, опять потянулся к пачке, управляющий настороженно уставился ему в лицо. Диас неторопливо вытащил из пачки несколько бумажек, сложил их аккуратно и показал управляющему:

— Педро, — сказал он и спрятал деньги в другой карман. — Его заработок.

Мурат кивнул управляющему на деньги и на сейф:

— Пожалуйста! Убирай!

Тот укоризненно покачал головой и торопливо, боясь, как бы горец не передумал, судорожно взял ассигнации, положил в сейф и закрыл его. Удовлетворенно кивнув ему, Мурат направился к двери, пригласил мексиканцев идти следом за собой. На пороге он молча протянул винчестер Санчесу.

Наивный горец! Он был убежден, что поступил по справедливости и никто не сможет его ни в чем упрекнуть. Совесть его была спокойна. Мурат направился в свою хижину. Мурлыча песню без слов, разложил по прежним местам выброшенные мексиканцами вещи и улегся спать. Заснул он быстро, совершенно не предполагая, что только сейчас начинаются главные события.

Таймураз как раз возвратился в контору. Управляющий нацарапал несколько слов на бумаге, свернул ее и протянул кучеру в окно, объяснив ему по-английски:

— Отвезешь это письмо хозяину, отдашь лично в руки. Чтобы нигде в пути не останавливался. Найдешь шефа — и лично в руки.

Таймураз охотно кивал головой в ответ на каждое слово управляющего, и когда тот решил, что кучер все понял и точно выполнит его задание, взяв записку, невинно спросил:

— Куда это? Кому?

Управляющий вышел из себя, гневно закричал на него. Таймураз уловил наконец знакомое имя и переспросил:

— Мистеру Роллинсу?

— Да! Да! — еще пуще рассердился управляющий.

— А-а, так и сказал бы, — радостно развел руками Таймураз и направился к двуколке.

— Бистро! — закричал по-русски управляющий.

— Бистро, так бистро, — заворчал Таймураз, которому всегда было не по душе, когда им помыкали.

Несмотря на строгий приказ поскорее добраться до Роллинса, Таймураз, прежде чем пуститься в путь, завернул к хижине. Он застал Мурата в тяжелом раздумье. Проснувшись, горец мучительно размышлял о жизни, о своих скитаниях, о мексиканцах... Все ему казалось нелепым в происшествиях, случившихся с ним во Владикавказе с этим мальчишкой, в Маньчжурии с генералом, теперь вот здесь. Почему именно с ним так происходит? Кажется, все устроилось, только от его сил и сноровки зависит, как быстро он может заработать деньги, — и вдруг раз! — что-то случается.

Таймураз весело улыбнулся другу, вытащил из кармана яркое яблоко, провел им по куртке, протянул Мурату:

— Тебе вез.

Мурат разломил яблоко на две части, одну возвратил другу, вторую надкусил.

— Спать будешь? — участливо спросил Таймураз. — Сколько ты сегодня лошадей объездил?

— Семь, — ответил, думая о чем-то своем, Мурат и внезапно спросил: — Почему так? Хочешь деньги — надо другого с коня свалить? Я же ничего плохого не хотел сделать. А, Таймураз?

— О чем ты? — обливая лицо водой из кубышки, спросил Таймураз.

— Давай уйдем отсюда, а? — проворно привстал с нар Мурат.

— Куда уйдем? — не понял его Таймураз.

— Завтра уйдем, — горячился Мурат.

Таймураз постарался свести все к шутке; он нагнулся к другу, оскалил зубы, весело переспросил:

— Куда? Обратно туда?

— Да! — твердо выпалил Мурат.

Таймураз заразительно засмеялся, не принимая его серьезного тона, погрозил пальцем другу:

— Опять там. Ха-ха! — нагнувшись и одновременно взмахивая воображаемым мачете, он сделал несколько шагов по хижине. — Шутник ты, Мурат!..

Мурат опустил ноги на пол, сердито исподлобья глянул на Таймураза, внушительно сказал:

— Мы у людей работу отняли. Дети у них!

Таймураз нехотя оглянулся на него, уточнил:

— Ты про тех мексиканцев, что до нас тут коней объезжали?

— Да, — кивнул головой Мурат и с надеждой попросил: — Уйдем?

— Мы уйдем — Роллинс других возьмет, — и напомнил другу: — А тебя дома ждут. И тебе на калым деньги нужны. Где такую работу, как здесь, найдешь? — и мечтательно добавил: — Тут поработаем, и скоро домой, — он положил ладонь на плечо друга. — Николай, Франц нам друзья, но мы с тобой горцы, как братья. Нам друг за друга стоять надо. Ты не их слушай-ты меня слушай. Если они это тебе сказали — не прощу им. Нам деньги нужны, нельзя уходить, Мурат. Зачем отсюда уходить? — Таймураз полуобнял его за плечи. — Зачем? — и пошутил: — Вот как только остаешься без меня — сразу тебя ум покидает... — успокоенный молчанием Мурата, вспомнил: — Управляющий велел хозяину письмо передать... Ну, ты спи, Мурат, отдыхай, а я поскакал. — Он заторопился, на пороге не удержался, оглянулся. Увидев, что друг опять укладывается на нары, усмехнулся — прошло...

Управляющий высунулся из окна, радостно спросил:

— Таймураз, ты уже приезжать?

— Нет, — покачал головой кучер, — я уезжать!

Управляющий захлебнулся от негодования, замахал кулаком.

— Чего машешь? — заворчал Таймураз и хлестнул коня. — Еду. Я уже там.

Вот так и случилось, что не кто-нибудь, а ближайший друг Мурата, не подозревая об этом, вез Роллинсу сообщение о преступлении горца.

А в это время Франц и Николай, возвращаясь с сеном, встретили мексиканцев, которые направлялись домой, возбужденные подвигом Мурата. Услышав от Хуана о том, что произошло в конторе, Франц не на шутку встревожился. Глядя на него, и Хуан понял, что не все так просто, как им всем кажется. Франц озабоченно бросил сидевшему на возу сена Николаю:

— Надо ехать скорей домой! Беда!

Повозка запрыгала по ухабам дороги. Теперь от скорости движения двуколки Таймураза, повозки с сеном и сноровки шерифа зависело, успеет ли скрыться Мурат. Хуана и мексиканцев насторожило, что Франц так воспринял их рассказ. Поразмыслив, они тоже решили возвращаться на конеферму и посмотреть, как пойдут дальше события.

... А Мурат спокойно себе спал на нарах. Франц и Николай шумно ввалились в хижину. Друзьям пуститься бы сразу в путь. Но Мурат пытался доказать им, что он не сделал ничего плохого, что он поступил по совести, никто не имеет права обвинить его в чем-либо. Но умудренный жизненным опытом Франц твердил одно:

— Ти есть гангстер! Это тюрьма!

— Зачем тюрьма? — возмущался горец. — Мы не есть абреки.

Они еще долго спорили бы, если б вдруг не услышали отчаянный крик бежавшего Хуана:

— Мурат! Мурат! Шериф! — он махал рукой в сторону дороги, откуда на ферму надвигалось облако пыли.

— Вот тебе и гончие! — воскликнул Николай.

— Фее! Бежать! — скомандовал Франц и, схватив за руку Мурата, потащил его за собой.

... Тревога Таймураза все возрастала. А когда Роллинс показал шерифу, что ехать надо мимо манежа к хижине, к их хижине, Таймураз понял, что предчувствие его не обмануло. Четыре фигуры выскочили из хижины, и Таймураз скорее догадался, чем разглядел, что это были Мурат, Франц, Николай и Хуан. Роллинс вскочил на ноги и показал на них шерифу:

— Это они. — И Таймуразу не нужен был переводчик, чтобы понять, что он приказывает: — Арестуйте их.

Шериф и его помощники пришпорили коней и помчались к хижине. Видя, что по его друзьям открыта стрельба, Таймураз схватил за руку мистера Роллинса:

— Зачем они стреляют в Мурата? — и, закрыв глаза, боясь увидеть, как гибнет его друг, закричал: — Скажите, чтобы не стреляли!

Роллинс оттолкнул руку кучера от себя. Вытянувшись цепочкой, всадники мчались к густым зарослям маиса, в которых скрылись беглецы. Остановившись у зеленого моря маиса и всматриваясь в заросли, шериф и охранники щедро осыпали пулями места, где вздрагивали задетые беглецами стебли кукурузы.

Нырнув в заросли, Хуан бежал, делая зигзаги, прыгая из стороны в сторону, пытаясь уйти от пуль преследователей. Он слышал за спиной частое прерывистое дыхание, тяжелые лихорадочные шаги, шелест стеблей, неохотно пропускавших беглецов. Нескладная фигура Франца переломилась надвое, на ходу он протирал запотевшие очки. Охранники нащупали их след. Пули совсем рядом короткими разящими ударами сбивали стебли. Надломившись перед самым носом Николая, стебель повис на тонкой кожуре.

— Скорее! — закричал Николай друзьям.

Плантация маиса кончилась, и друзья оказались в густых зарослях леса. Бежать стало тяжелее — ветки деревьев, кустарник цеплялись за сомбреро, рвали куртки...

Потом была тишина. Они лежали на поляне, и грудь их ходила ходуном. Сердцу не хватало места в груди, оно пыталось выскочить на простор, чтобы вдоволь вдохнуть воздуха. Мурат сел на землю, повел лихорадочным взглядом по распластанным телам друзей, с трудом выдавил из себя:

— Мне... туда... надо...

— Куда? — приподнял голову Николай.

Мурат раза три вздохнул, провел ладонями по груди, выжал фразу:

— Там Таймураз.

— Не дури, — шепотом произнес Николай, — зря пропадешь...

Мурат отрицательно покачал головой, коротко сказал:

— Я назад пойду.

Франц не мог произнести ни слова, он только показал горцу кулак и гневно заскрежетал зубами...

— Таймураз там, — виновато повторил Мурат.

Глава 15

Разве не безумством было возвращаться на ферму после всего, что произошло? А Мурат боялся, что Таймураз из-за него оказался в беде. Ему мерещилось, что Роллинс бросил его в тюрьму, что он уже убит. И был безмерно рад, когда, прокравшись к ферме, притаившись на холме, увидел у конторы знакомую фигуру друга.

Таймураз стоял напротив сидевшего на ступеньках хозяина и внимательно слушал его. Мистер Роллинс облагодетельствовал Мурата, но тот оказался негодяем и занялся грабежом. Таймураза возмутил не сам поступок Мурата, а то, что друг не посчитался с ним, не посоветовался и даже не рассказал потом о случившемся. Почему поступил так опрометчиво, заботясь не о себе, не о Таймуразе, а о людях, которые им ничего хорошего не сделали? И с каждым словом Роллинса Таймураз наполнялся обидой и гневом.

— Мистер Роллинс уважает тебя и твои друзья, — переводил управляющий слова хозяина на русский язык и поспешно поправился: — Но это раньше. Ты имеешь разум, голова. Жаль, что твой друг не слушает тебя. Он есть неблагодарный. Он сам себе делать плохо.

— Что будет с ним? — заволновался Таймураз.

Хозяин долго молчал, пристально смотря в глаза горца, потом приподнялся со ступенек и добродушно махнул рукой:

— Мистер Роллинс не хочет преследовать тебя и твои друзья. Ты ему нравиться. Ты будешь галопар, скакать. Один лошадь три доллара.

Таймураз понимал, что ему нельзя радоваться, что предает друга, который скрывается сейчас где-то в лесах. Но он ничего не мог поделать с собой, губы его сами собой растянулись в улыбке, и он услышал свой возбужденный голос:

— Сенкью! Спасибо, хозяин!

Мистер Роллинс довольно кивнул головой и приказал:

— Распряги лошадь и дай ей корм.

Таймураз пошел к двуколке, успокаивая себя: я не виноват, что Мурат так поступил, он сам это придумал. Я не виноват...

К навесу, под которым помощник перевязывал руку шерифу, приблизились два охранника. Через седла у них были переброшены тела убитых мексиканцев. Они скинули их на землю. Трупы глухо ударились об утоптанную площадку, пыль из-под них шарахнулась в стороны.

— А третий?! — спросил шериф.

— Привезем и третьего, — сказал охранник и добавил: — Он еще дышит...

Шериф поморщился то ли от боли в руке, то ли от бестактности охранника.

Таймураз, направляясь с конем к сараю, бросил взгляд на трупы и узнал одноглазого Санчеса и Диаса. Конь за спиной фыркнул.

Мимо сарая проехала подвода, наполненная стеблями маиса. Таймураз, занятый тем, что распрягал коня Роллинса, не заметил, как из нее выскользнул Мурат и, прячась за копной, прошмыгнул в сарай. Спрятавшись за плетеной стеной сарая, Мурат наблюдал за живым и здоровым другом и облегченно улыбался.

— Таймураз! — позвал шепотом Мурат.

Оглянувшись на зов, Таймураз тоже невольно прошептал:

— Мурат! Живой! — он тревожно оглянулся по сторонам и, следя за снующими туда-сюда охранниками, освобождая подпругу на коне, спросил: — Ты как тут? Ты что? Тебя же убьют!

— Я за тобой, — радостно засмеялся Мурат. — Пошли, — и удивленно заметил, как окаменело лицо друга, каким сердитым и колючим стал его взгляд, как гневно вздрогнули ноздри, когда он раздраженно зашептал:

— Ты зачем это сделал? Сеньор Роллинс на такую работу нас взял. А ты? Зачем ты? Совсем скоро могли домой вернуться, женился бы, отцу деньги привез. А теперь?

Мурат и сам был не рад, что так все случилось. Но как Таймураз не понимает, что не мог он иначе? И как объяснить ему? Не всегда слова найдешь. Посмотреть бы сейчас ему в глаза, чтобы все он понял.

— Таймураз, может, другую какую работу найдем? — неуверенно сказал Мурат. — Пошли, — и тут он совершенно не стал понимать своего друга, потому что Таймураз вдруг взмахнул рукой, да не просто взмахнул, а гневно и пренебрежительно, даже с ненавистью, и закричал по-осетински так, что на него даже оглянулся один из охранников:

— Я не пойду с тобой. Хватит! — и, мгновенно уловив опасность, сделал вид, что кричит на коня.

Охранник усмехнулся и отвернулся от него.

— Как не пойдешь? — поразился Мурат.

— Ты сам виноват, — стал упрекать друга Таймураз. — Ты всех слушаешь. Ты этих мексиканцев, Франца слушаешь. Только меня совсем не слушаешь. С тобой, Мурат, все время бегаешь. Не хочу больше бегать. Коней объезжать хочу, деньги заработать хочу. Ты тогда на мукомольне тоже сделал как не надо было. С генералом полез драться. Теперь вот мексиканцам помочь хотел. А они лежат на земле мертвые. Не пойду я. — Таймураз тихо сказал: — Уходи, Мурат, уходи.

— Как это? — возразил Мурат и вспомнил: — Ты тогда будешь, как Франц и Николай сказали, штрейкбрехер...

Лучше бы он не произносил это слово, потому что Таймураз мгновенно покраснел от негодования, не дал ему досказать, гневно прошептал:

— Ты опять их слова говоришь. Не со мной ты, а с ними! Мы осетины, друзья, мы должны друг друга понимать. А ты со мной, как с чужим. Уходи! Вот лучший конь стоит там, в углу. Белый. Бери его. И скачи. Не хочу видеть твою смерть, Мурат. Но и с тобой не хочу, — и пошел к конторе.

— Таймураз! Таймураз! — закричал Мурат вслед ему, но друг даже не оглянулся.

Говорят, не бывает, чтоб в дружбе оба были на равных. Кто-то должен главенствовать, а кто-то быть терпеливым. В Хохкау заводилой был Таймураз, а когда они отправились на заработки, с Муратом люди больше считались, и на долю Тотикоева выпало быть терпеливым... А нести этот груз тяжело...

— Таймураз! Таймураз! — вновь закричал ему вслед Мурат.

Слезы навернулись на глаза Мурата. Он осознавал, что Таймуразу было с ним нелегко. Но почему друг не понимает его? Кто виноват, я не знаю. Но я не виноват. И зачем перед тобой оправдываться? Хочешь остаться? Твое дело. Какого ты советовал мне коня взять?! Белого? Неплохой! Я не стану уходить отсюда как вор, не стану дожидаться ночи. Я покину ферму сейчас. На виду у всех. Верхом! И если получу пулю, значит, так тому и быть.

Вскочив на неоседланного коня, он гикнул, лошадь вынесла его из сарая и помчала через всю ферму к воротам. Первым увидел его управляющий, замахал руками, закричал шерифу:

— Это он, разбойник! Хватайте его, стреляйте в него!

Мурат, пригнувшись к гриве коня, скакал мимо охранников и шерифа, который рвал из кобуры пистолет и кричал:

— Не упустите его! Стреляйте!

Мурат скакал той же дорогой, какой они убегали днем: к маису, а потом через лес. И на сей раз всадники, достигнув опушки, выстроились на ней и стали стрелять в горца, который теперь был у них как на ладони. И горец понимал, что ему несдобровать.

— Попали! — радостно вскричал шериф, увидев, как Мурат опрокинулся, свалился набок.

Охранники сразу бросились вслед за конем, тащившим горца. Но когда они настигли коня, то оказалось, что Мурата нигде поблизости нет. Горец схитрил, притворился раненым, а сам соскочил с коня и, пробравшись в лесок, смотрел, как охранники ловили лошадь и разбрелись по плантации в поисках трупа.

С Хуаном друзья попрощались на опушке леса, а за рекой начиналась другая страна — Соединенные Штаты Америки. Друзья стояли в кругу, обняв друг друга за плечи. Мужчины на то и мужчины, чтобы скрывать свои чувства, но за внешней суровостью легко было распознать взволнованность.

— Держи, — Николай протянул Хуану винчестер. — Крепко держи!

— Прощай, друг! Прощай, амиго! — махали друзья руками, и Хуан не сводил с них глаз до тех пор, пока фигуры не растворились в туманной дымке...

... Стучали колеса, то и дело разносился протяжный свисток паровозика, упрямо тащившего на север товарняк, в который беглецам удалось вскарабкаться, когда он замедлил бег на подъеме. На вздрагивающем мелкой дрожью, отдающем гнилью от застрявших в щели картофелин дощатом полу не спалось, и на Мурата опять нахлынули тягостные мысли.

Нелепым казалось то, что рядом не было Таймураза. Почему он остался? Почему Мурату ближе и понятнее русский Николай, немец Франц, мексиканец Хуан, чем земляк? Они не оставили меня одного. А тебя нет сейчас рядом, Таймураз. В чем я виноват перед тобой?

... Шесть дней тащил товарняк беглецов на север. Мурат спорил во сне с Таймуразом, спорил, проснувшись, спорил, мучаясь от духоты в вагоне, от жажды и голода, сводивших желудок.

— Глоток воды! Глоток воды! — стонал рядом Франц.

— Ой жарища! — рвал ворот рубахи Николай...

Поезд все дальше уносил Мурата от Таймураза...

Мурат всматривался во встречные лица, прислушивался к долгим рассказам Франца, обдумывал реплики Николая, — и получалось, что зла, безразличия на земле гораздо больше, чем добра и сочувствия. И бросалось это в глаза везде. Друзья, с сожалением покинув приютивший их товарняк, который свернул на Восточное побережье, стали добираться до Аляски: где пешком, где повозкой, на подвернувшемся поезде; и на всем пути люди смотрели на них, но не видели, потому что всем было безразлично, кто они, куда, как и зачем направляются. Никто не накормит тебя, если ты сначала не почистишь коровник, не наколешь дров, не выроешь яму, да еще при этом заранее не обговоришь объем работы, а то обманут...

... Каменистое, лишенное травы, кустов, деревьев немое плато встретило их недобро. И не будь они полны надежд, которыми их заразил возликовавший от близкого счастья Франц, — им бы в самый раз пуститься в обратный путь, подальше от этой богом проклятой земли...

Отчаяние приходило неотвратимо. И ничего нельзя было с этим поделать. Когда с раннего утра до поздней ночи качаешь в руках лоток, промывая породу, и ждешь ежесекундно, что на дне его заблестит золотинка, весь в напряжении, потому что нельзя упустить ее, а часы и дни мелькают, а золота все нет, то тут у кого угодно сдадут нервы. И человек уже начинает поглядывать на друзей, ждет от них радостного вскрика, — но и им не везет, а впереди, насколько видит глаз, лежит суровая, неприветливая, безжизненная земля, и ее надо обойти, выискивая свое счастье, которое где-то здесь спрятано, притаено; сил становится все меньше и меньше, а с ними уходит и вера, и постепенно охватывает тоска. Руки двигают лотком все неувереннее, а порода перед глазами все бежит и бежит, и нет ей конца, и человек, уже не осмысливая, что делает, машинально ковыряет лопатой землю, наполняет ею лоток, зачерпывая им холодную воду, и она смывает под рывками вправо-влево всю породу, оголяя морщинистое дно лотка, на котором уже столько раз мысленно видел золотинку. Но ее все нет! И человек чувствует, как раздражение охватывает его...

Громкий крик оторвал Мурата от раздумий. Николай отбросил лоток в сторону, зло чертыхнулся. Молча смотрели на него Франц и Мурат.

— Я вот металлист! — кричал Николай. — Токарь. Я вот этими руками на станке все что хочешь сделаю! Потом сослали — лес пилил. Дорогу в Маньчжурии строили — дело! Маис рубили, коней объезжали — опять же дело. Человек, он для людей жить должен. Чтобы от его труда людям польза была! А мы тут... Из пустого в порожнее! Добычу ищем для одних себя, ровно волки! — он умолк, посмотрел на свои руки, на друзей, на речку... Покорно поднял лоток с земли, пошел к шурфу...

Мурат удивился, как это точно Николай высказал то, что не раз приходило ему самому в голову, — о ненужности людям того поиска, который ведут они и тысячи других золотоискателей.

Единственное спасение, что твое отчаяние все понимают. Когда нахлынет на одного, он забрасывает лоток в реку, откидывает от себя лопату, проклинает Бога и свою судьбу, рвет на себе ворот, а друзья не противоречат ему, не успокаивают, они молча ждут, когда он выговорится, выбросит из себя злобу и неверие... А когда, накричавшись, человек в изнеможении опустится на землю, кто-то поднимется, вытащит со дна речки лоток, медленно под напором воды удаляющийся по течению, другой притащит лопату, и положат их у его ног. Потом понимающе, по-мужски сурово прикоснутся рукой к его плечу, и опять над речкой разносится мурлыканье Франца, который, посапывая трубкой, в такт движениям лотка поет бесконечную песенку без слов. И вновь все трое двигают лотками, и вновь вода уносит серую породу, а с ней и смутные надежды друзей. А потом они молча собирают свои вещи, забрасывают за спину вещевые мешки, берут в руки лопаты и кирки, вытаскивают из земли колышки с дощечками, которыми они обозначают свои участки, и отправляются дальше, вверх по течению речки, и идут до тех пор, пока кому-нибудь не понравится новый участок, и тогда они вновь располагаются и сразу приступают к промывке породы, моля Бога и Аллаха подсунуть им жилу, уговаривая их не отворачиваться от них. Ну чем они хуже тех, к кому пришло счастье? Друзья то и дело натыкались на оставленные шурфы. Черневшие провалы заставляли вздрагивать золотоискателей, напоминая о том, что и до них в этих местах побывали искатели, и они тоже были полны надежд.

Лоток взвился ввысь и ударился о землю. Рука Мурата рвала из ножен кинжал, из груди вырывались хриплые ругательства...

Он полежал часик в чуме, скрежеща зубами в бессильной злобе. Спускаясь к реке, застенчиво улыбнулся Николаю и Францу, копнул лопатой землю... И опять порода перекатывалась в лотках друзей, и опять звучала песня Франца без слов. И опять Мурат ушел в свои думы до тех пор, пока Франц не заявил:

— Все! Надо идти дальше.

Они привычно собрали пожитки. Мурат взялся вытаскивать из земли кол с дощечкой, на которой Николай под его диктовку крупными буквами вывел: «Эта земля принадлежит горцу Мурату Гага... » — для полного написания фамилии места не хватило, но Николай успокоил друга: «И так понятно: на всей Аляске кроме тебя Муратов нет!» Вытащив кол, Мурат вдруг стал заново вколачивать его в землю.

— Мурат, ты чего? Уходим же! — удивился Николай.

Но горец, тяжело дыша, упорно вбивал кол. Николай переглянулся с Францем. Мурат ударил в последний раз камнем по колу, тяжело вздохнул и промолвил:

— Пусть стоит. Может, кто-нибудь узнает, что у Мурата на краю света своя земля была, — и молча оглядел «свою» землю.

— Богатый ты человек! — улыбнулся Николай. — Сколько у тебя камней — и ни грамма золота!

Они пошли дальше. Нельзя было терять ни одного дня. На Аляске уже становилось холодно. Приближалась зима, а они еще не нашли свою жилу. Найти надо было до снега.

Мурат вслушивался в песню Франца, а сам думал о том, почему он оказался так далеко от дома.

Франц прервал песню, стал рассуждать вслух.

— Дед мой папа иметь ахт киндер — все есть мужчин, — рассказывал Франц.— Мой папа иметь фюнф детей — тоже все мальчики. Я имею шесть киндер, — растопырил он пальцы рук и огорченно заявил: — Все девочки. Ева, Марта, Анна, Мария, Луиза, Катран! Чтобы иметь хороший муж им, я должен дать каждой дочь деньги, вещи... Приданое.

Мурат в который раз удивился:

— Почему ты, Франц, должен? Каждый жених должен дать калым тебе!

— Нет, нет, — огорченно покачал головой Франц. — У нас калым нет, все иначе. Мы европейцы! — и размечтался: — О! Когда я найти золото и выдать свои Ева, Марта...

Мурат задумался. Вот у всех народов свои законы. У нас так, у немцев совсем иначе, но и у них и у нас все законы против бедняков оказываются. Почему так? Почему цари другие законы не дадут, чтобы и бедные могли дома быть? Все неразумно на этом свете. Думаешь: хорошо будет так, а тебя за это ругают, в тебя стреляют...

— Почему так? — перебил Франца Мурат. — В Мексике хотел как лучше, а всем плохо. В Маньчжурии тоже так было.

Франц назидательно поднял вверх палец, пояснил:

— Есть старый поговорилка: делать добро — ждать зло.

— А-а, — махнул на него рукой горец. — Что ты говоришь?!

— Да что там Мексика? — отмахивался Николай от воспоминаний. — Жара! То ли дело тут!

— Да, да! — не хотел жалеть о прошлом и Франц. — Мы найдем золото! Я видеть, как это будет. Ты будешь так рад, Мурат! Он тоже рад. Мы ехать Гамбург, Кавказ и твой город тоже, Николай. — Франц выхватил из внутреннего кармана пиджака потрепавшуюся вырезку из газеты и напомнил друзьям: — Здесь есть золото! Англичанин Хармшельд говорит, он писать: здесь, на Аляска, можно каждый день заработать четыре тысячи долларов! Надо верить! Здесь есть золото!

Но утром, когда они вылезли из чума, плато сверкало снежной белизной. Белым безмолвием смотрели на друзей горы, ложбина меж ними, покрытая коркой льда речка. Ударом лома Франц взломал тонкий лед. Он не смотрел по сторонам, он не желал замечать снега. Он отгонял мысль о приходе зимы. Холодно блеснула вода. Франц лотком зачерпнул ее, начал промывать породу. Только и разница: песни не было слышно. Николай и Мурат переглянулись и тоже направились к шурфу, очищенному упрямым Францем от снега и бесстыдно чернеющему на белом плато. Вдали показалась группа людей, волокущих за собой сани.

— Франц, гляди: уходят люди, — показал на них Николай.

Но Франц упорно двигал лотком...

На следующий день ударил мороз.

— Надо уходить, — заявил теперь и Франц и стал собирать свои пожитки.

Слез не было. Была суровая правда: им не повезло. И ничего с этим не поделаешь. Теперь важно было выбраться отсюда, унести ноги, пока живы. И друзья неторопливо, но не теряя больше ни минуты, собрались в путь.

Это была дорога через ад, устланная трупами людей. Сперва их еще кое-как заваливали камнями. Но после двухдневной пурги умерших оставляли там, где они падали, истощенные дорогой и голодом. Мурат видел, как люди стреляли друг в друга из-за куска застывшего хлеба. Видел итальянца, брошенного земляками, из-за сломанной ноги ставшего им обузой. Он сидел в снегу, выставив перед собой ногу, и играл на скрипке. Он не глядел по сторонам, не обижался на земляков за то, что его оставили на этом проклятом ледяном плато, ибо еще направляясь на Аляску, знал, на что шел. Мурат видел, как обезумевший выстрелил в брата: ему показалось, что тот хочет отнять у него ком снега, который в глазах безумца блеснул золотом. И бородатый отец их похоронил сразу: одного — наяву, другого — в душе. Мурат всматривался в то, что осталось от двигающихся и уже застывших людей, и гнев рос в нем... И однажды на привале он обратился к другу:

— Скажи, Николай, почему мы все не дома? Франц не дома... Ты не у себя дома в Туле, а тут, на краю земли? Швед не дома? Итальянец не дома? Я не в горах?.. Почему?!

Глава 16

Почему у племяннику ты решил, что возвращался я домой с УБИТЫМ настроением?.. Радости, конечно, не было — не достиг я богатства.

Но я не корил себя: не желал быть похожим на того горца, что, не совладав с лошадью, свое зло срывает на седле. Я честно трудился, не отказывался ни от какого дела,, не щадил себя. И если мир оказался сварливее самого непокорного мустанга, то в чем же мне себя упрекать? У каждого человека есть предел сил.

И пусть горько мне было возвращаться домой без удачи, ловить на себе укоризненные, а то и насмешливые взгляды, зато в душе у меня было покойно: я свое лицо сохранил... И я горжусь, племянник, что сумел в невзгодах, выпавших на мою долю, не изменить заветам предков, тому, чему меня учил мой отец...

Мурат возвращался по той самой узенькой горной тропинке, которой отправлялся в дальний путь. Ему хотелось предстать перед земляками в лучшем свете, и он, завидев аул, остановился, натянул на себя приобретенную во Владикавказе новенькую черкеску, вытащил из хурджина галоши и надел их поверх сапог. И не беда, что не было дождя и нещадно грело солнце. Пожалуй, это даже к лучшему: галоши под солнечными лучами так блестели! Он провел по ним ладонью и заспешил к аулу.

Вот и аул... В нем совсем ничего не изменилось... Обернувшись на топот копыт, Мурат увидел скачущих по улице всадников; за спинами у них подрагивали стволы винтовок. Проходя мимо хадзара Кетоевых — ворота были открыты настежь, — он невольно заглянул вовнутрь. Заур — в черкеске, бешмете и тоже с винтовкой — усаживался на коня, через седло которого был перекинут хур джин: он явно готовился в дальний путь. Рядом стояла женщина, за подол которой держался малыш двух-трех лет...

— Ну, Михаил, — обратился Заур к сыну: — остаешься хозяином дома!..

Жена подала малыша, отец прижал его к груди и вернул. Опустил плеть на круп лошади, и она вынесла его на дорогу. Женщина подняла голову, и Мурат узнал Таиру. Она уставилась на него, но, вспомнив, что она замужняя горянка, которая не имеет права смотреть на чужих мужчин, встрепенулась, подхватила сына на руки и унесла в дом...

Мурат медленно продвигался по единственной улице аула. На фоне гор он увидел еще трех вооруженных всадников, удалявшихся от Хохкау...

Вот и хадзар Гагаевых. С трепетом, как сквозь пелену, Мурат рассматривал родной дом. Постоял в проеме ворот, смутно отметил, что одна петля сорвана... И тут он увидел посреди двора расстеленный коврик и стоящего на нем на коленях... Тембола!.. Он усердно молился, как истый мусульманин: то вытягивал ладони к небу, то резко кланялся вперед так, что лбом касался земли...

— Тембол! — позвал Мурат тихо, все еще не веря своим глазам...

Но брат, не оглядываясь, продолжал делать намаз, лишь по напрягшейся его спине можно было догадаться, что он услышал зов.

— Тембол, это я, твой брат... — произнес Мурат и поставил на землю чемоданы...

Из хадзара, на ходу вытирая запорошенные в муке руки, выбежала мать — постаревшая, морщины щедро покрыли ее лицо — и рухнула на грудь сыну:

— Муратик, ты?! — заплакала, обливая его новую черкеску слезами.

У Мурата запершило в горле, чтоб скрыть слезы, он ткнулся лицом в покрытую темным истрепавшимся платком голову матери. Тяжелая ладонь легла ему на плечи, и он услышал глухой голос отца:

— Наконец-то, сын!..

Вышла Сима — с грудным ребенком на руках, а второй, Руслан, держался за полу ее платья, — стыдливо улыбнулась...

— Сима, ты?! — ахнул Мурат.

— Спустя год после гибели Шамиля, — пояснил Дзамболат, — выдержав срок, требуемый адатом, сыграли свадьбу Умара и дочери Иналыка. И я не жалею, что она невесткой вошла в наш дом... Подарила нам Руслана и Езетту...

Тембол сделал еще несколько поклонов, поднялся с колен и солидно, не спеша приблизился к Мурату, и тут чувство в нем взяло вверх, и он порывисто обнял брата.

— Что видят мои глаза, Тембол?! Ты отказался от веры отцов — от христианства? И теперь ты мусульманин?!

— Обращайся ко мне по имени хаджи Тембол, — сворачивая коврик, попросил Тембол. — Тот, кто посетил Мекку, имеет право добавить к своему имени это почитаемое самим Магометом «хаджи».

— А что тебе еще дало посещение Мекки? — осведомился Мурат.

— Силу духа, — косо посмотрел на брата Тембол.

— Невелико приобретение, — усмехнулся Мурат. — Стоило ли из-за этого пешком столько верст вышагивать, Тембол?

— Хаджи Тембол, — поморщившись, поправил его брат.

Отец, слушая ленивую перебранку сыновей, произнес:

— Собираются опять под одной крышей Гагаевы... — и усмехнулся: — Не все ли равно, какое имя у человека, если он как ушел бедняком, так бедным и возвратился?..

— А где же остальные? — заглянул в окно хадзара Мурат: — Отец, где мои братья?

— Умар ночь провел в ауле, утром вновь отправился в горы. Они с Урузмагом два месяца подряд бегают за отарой, а потом их заменят Кетоевы...

— Бедный Урузмаг, мы его так редко видим, — запричитала мать.

— Кому-то надо овец пасти... — осадил ее отец.

— Вы так и продолжаете водить тотикоевскую отару? — спросил Мурат.

— А что делать? — покорно пожал плечами отец.

— А Касполат, Пигу, Газак?

— Касполат вернулся из Сибири один, хотя отправился туда вместе с Пигу, и не может объяснить, куда девался брат. Ушел Пигу в тайгу и не возвратился. Целый месяц искал его Касполат, но тайга глотает человека целиком, не оставляя никаких следов... Газак в абреки ушел... В общем, разлетелись сыновья из гнезда в разные стороны... В поисках счастья...

— Счастья!.. — усмехнулся Мурат. — Что-то его и на краю земли не видно...

Отец согласно кивнул головой:

— А не поверил мне, когда я сказал, что и на стороне счастье не дается... Жаль только, что эту истину пришлось тебе познать ценой тяжких испытаний, — пронзительно посмотрел он в глаза сына.

Когда отец, Тембол и Мурат сидели за скромно накрытым фынгом и вели неторопливый разговор, возвратился из леса Касполат, крепко обхватил младшего брата мускулистыми руками и сам, не позволив ему покинуть фынг, опорожнил от дров арбу...

— Для Умара тоже не самые лучшие дни наступили, — сетовал отец, — послезавтра идти ему на войну...

Мурат повернул голову к двери, прислушался к плачу, спросил:

— Как пойдет? У него двое детей.

Отец покорно вздохнул:

— Придется идти — таков долг мужчины.

Мурат смотрел на отца и думал о том, что у всех Гагаевых жизнь складывается не так, как нужно. Послезавтра Умар пойдет на войну, а возвратится ли? Не останутся ли сиротами эти, не подозревавшие как близко к ним горе, плаксивые малыши. А кто виноват? Виноват, виноват... Почему так устроен мир?! Одного милует, а другого наказывает.

О чем только отец ни поведал Мурату: каждое, даже малозначащее происшествие, что случилось в ауле и в ущелье за время его отсутствия, упомянул, причем в его устах оно принимало особый, ему только ведомый смысл. Мурат терпеливо слушал его в надежде, что наконец он расскажет и о той, чья судьба волновала его и о которой он ни слова не слышал за все годы скитаний по миру... Отец, отец, ну почему ты не догадываешься, о ком я хочу узнать? — гневался Мурат. — Скажи хотя бы, жива Зарема или... Нет, нет, этого не должно быть... Ему бы напрямик спросить о похищенной, но задавать вопросы о той, чье имя навеки покрыто клеймом, было не в обычаях осетин... Мурат уповал на то, что останется на минуту-другую наедине с Темболом, но соскучившийся отец бульдогом вцепился в него, не отпуская ни на миг...

Разговор о Зареме возник сам собой. После десятого тоста отец пожелал пройтись с Муратом по Хохкау, чтоб все аульчане видели: возвратился его любимец...

Во дворе Мурат вдохнул напоенный солнцем и запахом цветов, пестрящих на альпийских лугах, воздух, и глаза потянулись к горным вершинам. И вдруг его взгляд замер: на клочке земли, которую Гагаевы натаскали на крутой склон горы, зеленела кукуруза, а посреди — слегка колыхала тонкими ветками молоденькая сосенка...

— Отец! — закричал Мурат торжествующе. — Все-таки ты сумел оживить каменный участок?!

Отец поднял глаза, полюбовался сосенкой, признался:

— Я с того дня, как погиб Шамиль, сам ни разу не поднимался туда, ни сыновьям не позволял... А заслуга в том, что зазеленел участок, похищенной...

— Заремы?! — вырвалось у Мурата. — Жива она?

— Живы и она, и ее маленький сын Тамурик...

— И как себя повел Батырбек? Не каялся?..

— Плохо ты знаешь Батырбека. Все аульчане рассчитывали на то, что, узнав о рождении у Заремы сына, он предложит пересмотреть раздел земли... Ничуть не бывало. Батырбек сделал вид, будто ничего не произошло, будто рождение у Заремы сына его ни с какой стороны не касается...

— А что аульчане? Смолчали?..

— На стороне Батырбека закон и сила, сын, — грустно произнес отец. — Кое-кто думал, что Зарема спустится с сыном, потребует его долю земли... Но и у нее есть гордость. Она поступила мудрее — заставила горцев, и в том числе Тотикоевых, постоянно видеть перед собой ее сына, укоряя их, напоминая, как несправедливо поступили с ней люди... Я помню тот день, когда она дерзнула показаться на этом участке. Было это ранней весной. Горцы с нетерпением ждали дня, когда можно приступить к севу кукурузы и посадке картофеля. Каждое утро вставали с этой надеждой. И заря как будто обещала хорошую погоду. Но туча вдруг разом опускалась ниже вершин, и старики едва успели доковылять до хадзаров, как начинался ленивый, надоедливый дождь. На нихасе уже начали говорить о том, что следует принести в жертву молодого бычка. Но наутро солнце опять дразнило наши глаза. И вот однажды... «Посмотрите! — воскликнул Хамат. — Неужто старое зрение подводит меня?» Нет, несмотря на возраст, глаза у Хамата до сих пор острые. В самом деле, на участке горного плато, с которым мы связывали свои надежды и который принес нам непоправимое горе, копошилась сиротливая фигурка женщины в темном платье. Стоя на коленях, она руками водила по земле. «Разравнивает оставшуюся после того страшного ливня землю, — догадался Хамат и воскликнул:

— Но кто это? Неужто в ее доме нет мужчины?» Иналык узнал женщину и горестно сказал: «Есть мужчина в ее доме, да совсем еще маленький».

И осеклись мы, смущенно покосились друг на друга. Кто из горянок осмелился бы показаться на склоне горы, кроме этой пропащей, этой похищенной горемычной дочери разнесчастного Дахцыко? Весь аул в тот день ходил, задрав головы, глядя на сгорбленную, копошащуюся фигурку женщины, осмелившуюся продолжить затею Гагаевых, заранее обреченную на провал. Если мужчинам не покорилась гора, то куда этой одиночке, слабой и безумной, справиться с неугодным Богу делом?

Аульчане негодовали по поводу выходки Заремы, посылали в ее адрес проклятия. И лишь небо сжалилось над ней, смилостивилось... На сей раз зловещее облачко повиснуть повисло, но так и замерло, выглядывая из-за вершины гряды, не осмеливаясь выползти, прикрыть солнце, обрушиться дождем... То ли оно ждало, когда Зарема обработает землю, посадит картофель, чтобы потом разом уничтожить все, наказав ее за дерзость, то ли и в самом деле снизошло до ее молитв. Так или иначе, но резать бычка в жертву Всевышнему не пришлось. Погода установилась, и горцы — стар и млад — ринулись на склоны гор, к своим крохотушкам-участкам... Еще и еще раз поражались мы дерзости похищенной. И тогда, когда она стала сажать кусты по нижним краям участка, и тогда, когда утыкала тонкими саженцами тесный участок. «Она знает свое дело, — весело усмехнулся Иналык. — Лучше корней что может укрепить почву?!» «Набежит ветер и вместе с корнями всю землю унесет», — пригрозил Хамат. «А-а! И до этого не дойдет, — убежденно твердил Дзабо, — не приживутся ни кусты, ни деревья».

Но кусты прижились. И одно деревцо зацвело. Не унесло их, потому что ни весной, ни летом не было больше свирепого ветра. Зарема пропадала на своем участке. Она не пользовалась ни лопатой, ни тяпкой — они валялись рядом, — а землю разравнивала, а потом разрыхляла руками. И картофель, что доставил ей кто-то из сердобольных, сажала, стоя на коленях, пальцами выковыривала ямочку и, посадив в нее картофелину зрачком вверх, осторожно засыпала землей. А когда долго не было дождя, она спустилась к речке, набрала в кувшин воду, дотащила ее до участка, полила трепетавшие кустики и саженцы и снова стала спускаться к берегу... Вот какой силы оказалась дочь несчастного Дахцыко... — Отец покосился на сына, помедлив, прикидывая, говорить то, что беспокоит его, или нет... Наконец мягко произнес: — Боюсь, что ты помогал Таймуразу похитить Зарему... — и испугавшись, не вонзил ли ненароком лезвие кинжала в грудь Мурата, поспешно сказал: — Не выпытываю у тебя, сын, тайны, делюсь тем, что беспокоит мою совесть.

Ничего не ответил Мурат отцу, но сердце болезненно сжалось. Захотелось скорее туда, в пещеру, чтобы упасть на колени перед Заремой, покаяться, протянуть ей кинжал, как когда-то Асланбек Дахцыко, попросить похищенную собственными руками покарать его и покорно подставить ей свою голову... Рядом отец, не замечая страданий сына, продолжал рассказы, теперь о Батырбеке и его братьях:

— Странными делами стали заниматься Тотикоевы. Асланбек, наблюдая все это, наверняка уже несколько раз в могиле перевернулся. Еще бы! Больно видеть, каким постыдным занятием увлеклись его внуки: торгуют сахаром, конфетами, тканями, лопатами, гвоздями, керосином, даже туфли и белье завезли! Желтое белье! Для женщин! И в город отправляют мед, мясо, шерсть, черемшу... Тьфу! И надо же, небо спокойно, будто не видит, что творят эти забывшие честь предков Тотикоевы. Не только не наслало на них беду, а даже позволяет им процветать! Богаче они стали. У каждого из братьев свои обязанности. Мамсыр — тот вообще перебрался в Нижний аул. Васо в неделю один раз отправляется в город. Арбу его наполняют мешками с шерстью, бурками, бадьей с медом, баранами, ляжками бычка, а возвращается с городскими товарами. В последний раз привез стальной плуг. Тотикоевы постоянно разъезжают с незнакомыми людьми — толстыми, в шляпах и пальто. Привозят их к вечеру, угостят, а утром вместе отправляются в город. Батырбек и на нихас редко стал наведываться, много ездит по аулам, спускается в долину... Лишь Агуз занимается настоящим мужским делом — охотой. Но мы заприметили, что и его трофеи — тура и даже медведя — тоже укладывают в арбу, чтобы отправить в город! Продавать охотничьи трофеи! Тьфу! Ворчим, когда Тотикоевых нет рядом. Но в лицо упрекать их не смеем. Вдруг как-то незаметно все аульчане оказались у них в должниках. То сахар возьмут взаймы, то муку, то конфеты, когда дети начинают клянчить... Батырбек не возражал — давал без денег, но долг аккуратно записывал в тетрадочку. Кажется, мелочи, совсем немного денег задолжал, а все равно — должник!..

Пройдясь по аулу, наговорившись вдоволь, разомлевший от араки Дзамболат наконец отправился отдыхать в хадзар; Тембол вновь расстелил во дворе коврик... У Мурата терпения не хватило дождаться темноты, и, напустив на себя беспечный вид, он устремился к лесочку, откуда в детские годы они с Урузмагом и Шамилем в день по два-три раза волокли хворост для обжоры-печи.

Обходя двор Дахцыко, Мурат увидел женщину с закрытым платком лицом, в руках которой находился узелок с пирогами и гармонь... Мадина,— скорее догадался, чем признал он ее. Она тенью мелькнула вдоль глухой стены сарая и, оскальзываясь, полезла в гору, стараясь поскорее выбраться из аула. Из дверей их хадзара выглянула Дунетхан и, горестно прижав ладонь ко рту, смотрела вслед дочери, а когда Мадина исчезла за горной складкой, зарыдала во весь голос, не боясь, что кто-то услышит или зайдет в их хадзар. Впрочем, с того жуткого дня вряд ли гость бывал в их доме. Кому приятно присутствовать на похоронах, где нет покойника, но где все его ждут?

Мурат, таясь, добрался до чащи, нырнул в нее и едва заметной тропой устремился к пещере... У пропасти он услышал шорох и испуганно присел за расколотый молнией камень. По крутизне ската спускалась похудевшая и подурневшая до неузнаваемости Зарема. Что в ней осталось от девичьих лет — это легкость серны. Ноги ее не скользили, хотя редкий горец осмелился бы спуститься по такому крутому обрыву. Казалось, что каждый выступ, каждая выбоина сами находили подошву чувяка Заремы, остерегая ее от неверного движения.

Мурат растерянно застыл, боясь подать голос. И вдруг... Что это? Река напевает ей мелодию?! Нежную, позабытую! Вздрогнула Зарема, потянулась к реке. Мелодия настигла ее измученное сердце. Не всколыхнула ли она далекие воспоминания, не вызвала ли девичьи грезы и трепет, которым так полна была она в те счастливые дни?.. Не показалось ли ей, что это Таймураз рвется к ней, что его душа стремится соединиться с ее сердцем? Мелодия набрала силу, заглушила шум реки, обрушилась на Зарему. Откуда же она взялась?! Сверху?!

— Кто здесь? — закричала испуганно и гневно Зарема.

Мурат присел за камень, огляделся. Мадина, сидя на скале, во всю ширь раздувала меха гармони, и мелодия рвалась изнутри, ликовала и плакала, торжествовала и печалилась, зарождала тревогу и несла надежду... Крик потряс реку, обрыв, осколок неба, заглядывавший в пропасть...

— Не надо, нет! — закричала Зарема сестре. — Перестань! — и она ладонями закрыла уши, чтобы эти дьявольские звуки не проникали в нее, не будоражили тело и душу.

— Надо, надо! — шептали побелевшие Мадинины губы, и пальцы ее еще энергичнее запрыгали по клавишам гармони. И мелодия взвилась еще выше.

— Это твоя гармонь, сестренка, твоя. С того дня, как это случилось, она ни разу не подавала свой голос... Слушай же ее, слушай!

Зарема, чуть не плача, попятилась, отступила к реке. Ах, вот какой выход она нашла! Чтоб отогнать наваждение, скрыться от него, она собирается броситься в холодный поток!.. Вода спасет ее, унесет отсюда прочь!

— Стой! Стой, Зарема! — Мадина заплакала, лихорадочно сорвала ремни с плеча и с размаху бросила гармонь вниз.

Взвизгнула она, кувыркнулась в воздухе, со вздохом плюхнулась в бурный поток, обрушив на сестру холодные брызги. Зарема подалась назад. Гармошка противилась тянувшему ее вниз потоку, но, убедившись в тщетности усилий, уступила и погрузилась в воду, издав смешок...

... Сестры сидели на краю обрыва. Зарема все отстранялась от Мадины, рвалась в сторону, сердито вопрошая:

— Зачем пришла? Чего тебе здесь надо?! Поглядеть на опозоренную и изгнанную?

— Ну что ты, Зарема! — чуть не плакала Мадина. — Разве я тебя не люблю?

— Никого у меня нет, кроме Тамурика! — оборвала сестру Зарема. — Никого! И никого мне не надо. Так и передай тем, кто тебя подослал.

— А кто знает, что я пошла к тебе? Я хотела отдать гармонь. Нас там много, а тебе и поговорить не с кем. Думала, когда скучно, поиграешь сыну. Но вот как получилось, — она с сожалением посмотрела на реку. — Унесла, вредная!

— Что гармонь?! Она унесла мое счастье. Унесла мою жизнь. — Зарема дернулась из рук сестры. — Пусти. Зря старалась. Все равно не взяла бы. Не до гармони мне. Мне сына воспитывать надо. Скажи там всем: пусть забудут меня. Не хочу, чтобы ко мне кто-нибудь приходил. И сама не спущусь туда. Никогда!

— Как можно так, Зарема? Забыть дом, где родилась, где детство провела? Как?!

— А вот так! Одна была, когда Тамурика родила. Зимой. В лютый мороз. Ветер завывал за дверью...

Она рассказывала отрывисто, точно в лихорадке. Мурат ясно представлял себе, как это было...

— Никто не откликнулся на зов, — продолжала Зарема изливать свою горечь Мадине. — Никто! Никто не пришел, никто не подал мне глотка воды... Кричала, кровью исходила, а где были ты, мать, отец? Как могли забыть?.. Жизнь не такая, Мадина. Человека не радость, а горе каждый день подстерегает. И как ни увертывайся — схватит и утащит в свою темную пещеру. Глаза твои будут смотреть на небо, а видеть паутину и тучи, уши перестанут слышать пение птиц, лицо чувствовать теплоту солнечных лучей. Все это есть вокруг. Для тебя, Мадина, есть, для других. А для меня нет!

— Ты — не Зарема! — испугалась Мадина. — И слова не твои!

— Ты родилась раньше меня, сестра, а я старше тебя, — возразила с горечью Зарема.

Мадина схватила в ладони лицо сестры, страстно заговорила:

— Я упаду в ноги отцу, я буду каждый день, каждый час, каждую минуту твердить ему о тебе, я уговорю его, и он простит тебя! Ты должна возвратиться домой, Зарема! Должна! Здесь ты погибнешь!

— Не бросай напрасно слов, Мадина. Уходи. И больше никогда не приходи! — Зарема решительно вскочила с камня. — Пусть и Урузмаг забудет дорогу сюда. Как мне ни тяжко будет без его охотничьих трофеев — обойдусь!.. Никому не хочу быть обязанной!..

— Ты не сможешь одна, не сможешь! — зло закричала ей вслед Мадина. — Это невозможно! — Эхо принесло назад ее слова, бросило их в лицо.

Зарема не успела убежать от злых слов сестры.

— Не смогу одна? Без вас? Я докажу, что смогу!.. Я ни за что ни к кому из вас не пойду на поклон. Когда в муках давала жизнь сыну, тоже думала, что не выживу одна, что наступили последние мгновенья жизни. Раз это вынесла, то теперь ничего не страшно!..

Неизвестно, что чудилось Зареме, но, не услышав зов Мурата, когда его ладонь прикоснулась к ее плечу, она, не открывая глаз, страстно схватила ее, прижалась щекой... Все перепуталось в ее сознании: реальность, мечты, страсть... «Ты?! Наконец-то!» — услышал Мурат ее шепот, и он тоже забылся, тоже потерял контроль над собой... Огромная птица заслонила своим крылом весь мир... И Мурат мял, ласкал не раз целованное в снах-грезах тело, жадно упивался долгожданным счастьем... И даже когда в минуту забвения ее задыхающийся шепот: «Таймураз! Ой Таймураз!.. Ты опять мой, Таймураз!..» — обжег его, и тогда он не в силах был оторваться от нее. Ее ласки доставляли ему и радость, и нестерпимую боль, которую ничем не унять и сейчас, спустя многие годы... Она ласкала не его, Мурата, она отдавалась не ему... Таймураз, ее чудом оживший Таймураз дал ей мгновенье блаженства...

Потом она, уткнувшись лицом в его грудь, тихо плакала, а Мурат грустно водил ладонью по ее спине и теперь твердо знал, что Таймураз навеки украл у него любовь, что она никогда не возвратится к нему... Глядя на склоненную голову Заремы, он гадал, знает ли она, чье имя срывалось с ее уст... И чтоб еще больше не вгонять ее в отчаяние, Мурат не сказал ей о шепоте...

— Только не проси, чтоб вышла за тебя замуж, — умоляла она сквозь слезы. — Я несчастье несу людям... Тебе не желаю горя...

Они пошли к пещере. Она впереди, не оглядываясь, Мурат позади, понурив голову... Оба они избегали смотреть друг на друга...

Уже в пещере, склонившись над спящим малышом и пытаясь при тусклом свете лучины рассмотреть его лицо, Мурат тайком бросил на Зарему несмелый взгляд и понял: тому, что случилось у реки, больше не бывать! Она принадлежала не ему... Конечно, тело мучает ее... Оно требует ласки... Она по ночам просыпается, чувствуя точно наяву, как обнимает ее мужская рука... Но это может быть только одна рука — Таймураза...

Глава 17

Возвратился в хадзар Мурат с тяжелым чувством вины и безнадежности. Отец и Тембол не дождались его — спали, мать бесшумно впорхнула из кухни, накрыла фынг, но Мурат отказался от араки; покрошил чурек в молоко и лениво похлебал давно не пробованное блюдо. Вспомнилось, с каким наслаждением и жадностью в детстве, бывало, опорожнял тарелку... Все ушло, куда-то ушло: и радость от того, что жив, и вера в будущее, и силы... Остались усталость, скука и волчий вой на душе...

Мать, стоя у открытого окна, молча наблюдала за сыном. Ей передалась его тоска, но, не смея высказать материнскую нежность, не решившись обнять сына, прижать его голову к груди, она лишь шагнула поближе, наклонилась над фынгом и пододвинула поближе к сыну любимый им сыр из овечьего молока.

... Ночь — первая после блуждания по миру, проведенная под крышей родного дома — оказалась беспокойной. Снились Маньчжурия, Мексика, Аляска.

— Вставай, сын, вставай, — голос отца срывался от волнения. — Беда, Мурат, беда!.. Надо догнать абреков, отнять отару!..

Умар скупым жестом жестко обнял брата — Мурат почувствовал заледеневшие в напряжении скулы брата, услышал скрежет зубов — так огрызается вконец загнанный, обложенный, прижатый к скале волк...

Мурат склонился к лежащему навзничь на нарах стонущему Урузмагу; того тошнило — верный признак сотрясения мозга...

Потом целой кавалькадой они поскакали в ночь. В преследовании приняли участие все оставшиеся в ауле мужчины, кроме Дахцыко, которому никто не сообщил о беде. Жалели, что нет отправившихся первыми на войну с германцами молодых горцев и особенно Батырбека, который мог бы поднять и Нижний аул...

Кони Умара и Мурата шли вровень, и старший брат подробно поведал о случившемся.

— Я спустился в аул проведать своих да хлебом запастись. Урузмаг остался один с отарой. На ночлег загнал овец за изгородь, сооруженную еще Тотикоевыми. Как ни ненадежна она, а все же лучше, чем оставлять отару на покатом склоне горы. Да и о чабанах Тотикоевы позаботились: к скале пристроили навес, а под ним что-то в виде нар, накрытых соломой. Урузмаг, дрожа от холода — в горах ночь нагоняет стужу, — с головой накрылся буркой.

Когда к полудню Умар возвратился в горы, овец он не увидел. Урузмаг так и лежал, с головой укутанный буркой. Лежал в беспамятстве. На голове выросла большая шишка. Ударили чем-то тупым. Били не насмерть, но так, чтобы человек не мешал. Судя по следам угнанной отары, напали до полуночи и тут же погнали овец. Овчарку Умар нашел в полукилометре от кошары. Ее заарканили и петлей же задушили. По всему видно, что выслеживали их не один день, давно присматривались... Будь Умар эту ночь с отарой — и он лежал бы сейчас рядышком с братом. Урузмаг пришел в себя, но что он мог рассказать? Виновато поглядывал на Умара, стыдясь, что не уберег отару.

Овец гнали в сторону перевала. Будь лошадь, можно было бы попытаться настигнуть похитителей. А так без толку. Надо быстрее спуститься в аул и поднять тревогу... Умар, поддерживая ослабевшего брата, спешил в Хохкау, мучаясь предстоящим объяснением с отцом. Урузмаг еще не осознавал до конца, в какой они оказались беде, — овцы-то принадлежат Тотикоевым... Чем с ними рассчитываться будут? Батрачеством? Но сколько на это лет уйдет!.. Нет, необходимо догнать похитителей. Ох и разделается он с ними! Ни одного не оставит в живых. И совесть его будет чиста. Грабить бедняков — где это видано?!

Мурат по едва заметным приметам вел погоню. Следы просматривались до седловины горы, но дальше отара будто провалилась сквозь землю. Достигнув перевала, они остановились — не было ясно, куда скакать... Мурат привстал в седле, огляделся, повернул направо. Проскакав с полкилометра, наткнулись на потухший костер. Рядом валялись кости барана, обугленные шампуры, наспех сделанные из ветвей...

— Шашлык ели, гяуры! — разозлился Агуз.

— Одного барана уж точно не досчитаетесь, Тотикоевы! — усмехнулся Иналык.

— Станешь ли ты когда-нибудь серьезным? — поморщился Дзабо. — Людям горе, а ты...

— Одним бараном больше или меньше — от этого Тотикоевы не обеднеют, — сказал Хамат; погоня возбудила его, напомнила прежние времена, когда он был молод, ловок и быстр.

— Как много желающих подсчитывать наши богатства, — заявил Махарбек, тщетно пытаясь оставаться спокойным и уверенным в себе, как и подобает старшему из присутствующих здесь братьев Тотикоевых.

— Кое-кто напрашивается на то, чтобы ему укоротили язык, — грозно повел глазом горячий Агуз; он готов был пустить оружие в ход, оставалось найти, против кого...

— Для чего мы сюда скакали? — вспылил Тотырбек Кетоев. — Выслушивать обиды? Может быть, ищем свою отару? Так у нас ее никогда не было!.. А те, кому она принадлежит, не ценят наших усилий! — он с вызовом посмотрел на братьев Тотикоевых.

— Так и поверил, что ты скакал сюда ради нас! — оскалил зубы Агуз. — Ради Гагаевых, таких же голодранцев, как и Кетоевы! Это их беда — не наша! Тотикоевым подавай их отару, и все!

— Кого ты обозвал голодранцами? — вскинулся Хамат. — Нас?

— Вот вы когда зубы показали, Тотикоевы! — покачал головой Дзамболат. — Вас беда не коснулась — это верно ты сказал. Все, что вам причитается, из горла у нас вырвете. Но оскорблять Гагаевых я даже вам не позволю.

— А мы вас и спрашивать не будем, что и как нам говорить! — схватился за кинжал Агуз.

— Люди! Горцы! Как вам не совестно? — спохватился Дзабо, видя, как неотвратимо приближается крупный скандал. — Мы должны помогать друг другу, а не ссориться. Не надо забывать, что для вас сделал Хохкау, Гагаевы! Мы вас приняли как братьев.

— Мы это ценим, Дзабо, — сказал Умар. — Но зачем нас называть голодранцами? Разве бедность — не в тягость? И ее не выбирают по желанию.

— Смотри, как заговорил этот пришелец! — опять загорячился Агуз. — Чем ты станешь рассчитываться с нами? Проморгал целую отару! Вот отчего вы, Гагаевы, бедны — не умеете сохранить даже то, что вам доверяют. Разве вы можете разбогатеть?!

— Несчастье может и на вас свалиться, — тихо промолвил Дзамболат. — Что ты тогда запоешь?

— Прекратите ссориться! — закричал Дзабо. — Я запрещаю!

— Не знаю, как теперь быть, — сказал Махарбек. — Что с вас возьмешь взамен отары? Хадзар? Но он и пятой части отары не стоит...

— Почему о хадзаре заговорил? — возмутился Хамат. — Хочешь Гагаевых без крыши оставить?

— Они же нас оставили без отары? — подал голос Дабе.

— Не горячитесь, — опять вмешался Дзабо. — Надо спокойно обсудить.

— Напишу Батырбеку, — заявил Махарбек. — Он затеял сдать отару — пусть сам и разбирается...

— Вот это верно, — похвалил его Дзабо. — Был бы здесь Батырбек — он и отару бы отыскал. Всю Осетию бы на ноги поднял, а своего не упустил, — он оглядел столпившихся возле него всадников. — Ни один из вас не может сделать того, что ему по плечу.

— Их было четверо, — кивнув на костер, задумчиво сказал Мурат.

— Почему ты решил, что четверо? — уставился на него Агуз.

— Один сидел там, на корточках, второй там, — Мурат стал водить пальцем вокруг костра, — третий — в сапогах — сидел на бурке, четвертый жарил шашлык.

— А сколько лет было каждому? — усмехнулся Агуз.

Мурат тяжело посмотрел на него, но ответил коротко:

— Этого я не знаю...

***

Затем хохкауцы разделились. Тотикоевы и Кайтазовы отправились в аул, а Гагаевы и Кетоевы продолжили погоню. Напрасно Дзабо думал, что уладил ссору. Таких оскорблений горцы не прощают. И хотя внешне и Кетоевы, и Гагаевы старались выглядеть спокойными, внутри у них все клокотало.

— Зазнался этот мальчишка Агуз, — пробормотал Хамат. — Мне, который не раз со смертью в обнимку ходил, нанести оскорбление!

— Извини, Хамат, из-за нас пострадал, — стал успокаивать его Дзамболат. — Негодуют Тотикоевы. И их понять можно: была отара — и не стало ее...

— Но оскорбив две фамилии, он что, возвратил овец целыми? — спросил Иналык... — Нет, лично я не могу его простить.

— И Дзабо меня удивил, — сказал Хамат. — Старший должен был свою палку о его спину сломать, чтобы другим неповадно стало!

Раздавшийся смешок заставил их оглянуться. Мурат смущенно отвел глаза от стариков.

— Ты чего? — строго спросил его Дзамболат. — Что смешного усмотрел в нашем разговоре?

— Младшие при старших должны молчать, — назидательно промолвил Хамат. — Вот как Касполат, — показал он на смутившегося от такой похвалы брата.

— Ему нечего сказать, — возразил Мурат.

Дзамболат с удивлением посмотрел на него — до этого момента он никогда не слышал таких ноток в голосе сыновей.

— А ты что поведаешь нам? — уставился на Мурата Хамат. — Открой рот, посмеши стариков.

— Извините, — серьезно, без обиды на резкость Хамата сказал Мурат, — я только хотел спросить: как же Тотикоевым и Кайтазовым не быть заодно?

— А разве они братья? — удивился Иналык.

— Богатые все равно что братья, — кивнул головой Мурат.

— Да они из-за одной овцы подерутся, — усмехнулся Иналык.

Двое суток Гагаевы и Кетоевы ездили по ущельям, весь перевал обшарили: отары как будто бы и не существовало...

Спустя годы замысловатыми путями, из уст в уста, из аула в аул, из ущелья в ущелье добралась-таки до них весть о ссоре, что произошла в тот черный день похищения отары...

Мурат был прав — абреков было четверо. Пятый — Газак — находился высоко в горах, в заброшенном ауле, затерянном в лесу. Его трепала лихорадка, и он отлеживался под медвежьей шкурой. Услышав блеяние баранов и веселые крики друзей, Газак выполз из своего логова.

— Погляди, какие шашлыки навестили тебя, Газак, — смеялся абрек со шрамом во всю щеку. — Выбирай, какого подать тебе на стол!

— На весь год хватит мяса! — ликовал седой. — Если даже каждый день резать по барану...

— Не выйдет, — посуровел вожак, — отару оставлять у себя не будем. Абреки не могут стать чабанами. Успокоится аул — погоним через перевал и продадим.

— Опасно, — поежился худой и длинный абрек. — Спросят, откуда отара, что скажем?

— Не все покупатели любят задавать вопросы, — усмехнулся вожак. — Некоторым важна цена, а не чья овца, — засмеялся он.

— В лесу отару не прокормишь, — согласился абрек со шрамом. — А выгонишь в горы — каждый прохожий может спросить, чья отара... Лучше продать.

— Оденемся, обуемся, — закивал головой седой. — Я себе приобрету новую черкеску. Из городского сукна!

— Эй, Газак, так какого тебе зажарить?! — спросил абрек со шрамом.

— Давайте того, со сломанным рогом, — показал рукой худой абрек. — Он все норовил меня поддеть.

Газак посмотрел на сломанный рог барана и вздрогнул. Нет, он не мог ошибиться. Этот баран был в отаре Тотикоевых, которую Гагаевы взяли в аренду.

— Откуда отара? — хрипло спросил он.

— Вот вам покупатель с вопросом! — засмеялся абрек со шрамом.

— У кого угнали? — сердито переспросил Газак.

— Имени чабана забыли спросить, — пошутил худой абрек.

— Кто-нибудь из вас может ответить, где столкнулись с чабанами? — и схватил за грудь седого абрека. — Тебя спрашиваю!

— Пусти! — отпихнул тот Газака.

— Тебе это важно? — серьезно произнес вожак. — Знакомого увидел?

— Да, — кивнул головой Газак. — Того, со сломанным рогом.

Абреки посмотрели на барана.

— Лови его, джигиты, — приказал вожак. — Приметных пускаем на еду в первую очередь...

— Но скажите, чья отара, — простонал Газак.

— Скажу. Обманывать не стану, — пообещал вожак и махнул рукой. — Ловите, ловите барана...

Услышав рассказ вожака банды, Газак бросился к абрекам, которые уже повалили на землю приметного барана:

— Стойте! Отпустите!..

— Ты чего? — уставились на него абреки.

— Отару придется возвратить, — тихо сказал Газак.

Вожак раздвинул рукой товарищей, подошел вплотную к Газаку:

— Почему?

— Этих баранов взял в аренду мой отец.

Кто-то из абреков цокнул языком.

— Вот невезенье!..

Вожак гневным взглядом оборвал его восклицание и вновь уставился на Газака:

— Ну и что?

— Как что? Отец арендовал эту отару, — пояснил Газак, — а вы ее угнали... Отцу нечем возвратить долг Тотикоевым.

— Это не наши заботы, — обрезал холодно вожак. — Твой отец брал в аренду — он пусть и ломает голову, чем платить. Мы-то здесь при чем?!

— Но вы угнали у моего отца! — покраснел Газак. — Как же я могу не думать об этом?!

— Ты — абрек! — напомнил вожак. — Ты давал клятву. Для нас мать-отец не существуют. Мы изгои. Вроде волков. Что досталось в руки, тем и пользуемся.

Газак сделал шаг назад, глаза его блеснули гневом.

— Нет, джигиты, так не пойдет. Мы не волки — мы люди. И эту отару мы должны возвратить!

Вожак вдруг успокоился, показал рукой на абреков, покорно произнес:

— Не будем спорить. Как они скажут — так и сделаем.

Газак метнулся к абрекам, горячо заговорил:

— Я найду вам отару! Еще богаче! Мы ее угоним и продадим за перевалом. Я вам это обещаю! А эту надо возвратить. Отцу и братьям нечем оплатить ее, у них только и надежда, что на этих баранов! Отец всю жизнь провел в бедности и вот теперь опять станет нищим... Джигиты, братья! Я прошу вас! Я обещаю вам не одну отару!.. Ой!.. — сильный удар в бок содрогнул его тело; Газак оглянулся, но сказать ничего не успел...

Оттолкнув его от себя, вожак выдернул кинжал из его бока и, нагнувшись, брезгливо стал вытирать его о черкеску Газака:

— Слизняк! — сказал он. — С такими нам нельзя. До добра не доведут, — и прикрикнул на оторопевших абреков: — Режьте барана. Видите же, поминальный стол надо накрывать...

... Обычай абреки соблюли: доставили тело Газака в Хохкау. Сперва в аул вошел ворованный конь, круп которого был покрыт черной буркой. Конь шел, настороженно поводя ушами, посреди улицы, и каждая сакля отвечала ему плачем. В чей дом пришла беда?.. Конь остановился на лужайке и стал пощипывать траву. Мужчины поспешили к нему, окружили. Умар узнал бурку брата, молча взял уздечку и повел коня к своей сакле...

Через несколько минут показалась бричка. Ее никто не сопровождал. В ней лежал Газак. Потемневший лицом, заросший, незнакомый... Грязные прохудившиеся сапоги упирались в сиденье...

***

Мурат тупо смотрел на потрескивающий в печи огонь... Только что закончился поминальный стол. Аульчане разошлись... Враз постаревший отец, все еще укоряющий себя Умар, печальный Касполат, молчаливый и это горе воспринявший, как божью кару, Тембол, держащийся за голову Урузмаг понуро сидели вокруг печи, подавленные новым свалившимся на них горем... За стеной слышались заглушаемые подушками и прижатыми ко рту кулачками причитания матери, Симы, соседок...

Мурат думал о том, как все неладно складывается у Гагаевых. Смерть Шамиля погнала его из дома. И встретила его возвращение опять же смерть — на сей раз Газака... Погиб где-то и Пигу... Что-то ждет их семью впереди? Как рассчитываться будут с Тотикоевыми за пропавшую отару?..

— Отец, какую бурку мне брать на фронт? — услышал Мурат голос Умара, советовавшегося с отцом.

Странно, Умару надо остаться в ауле, а судьба гонит его из дома. Мурату не следовало возвращаться в аул, пусть бы он погиб тогда на ферме или замерз на Аляске! А он здесь. Все наоборот. И никто не пытается навести порядок в этом хаосе. Мурат встрепенулся, перевел взгляд с отца на Умара, просто сказал:

— На войну я за тебя пойду, Умар, — и, видя, как остекленели в удивлении глаза брата, обратился к отцу: — Позволь, отец, мне: я один, жены нет у меня, — и резко заявил: — Это моя дорога, отец, не Умара...

Дзамболат отвернулся, чтобы сын не заметил предательскую слезинку, сбежавшую у него по щеке, дрогнувшим голосом беспомощно произнес:

— Горец должен быть суров с сыновьями, чтобы они не выросли неженками. Я ни разу не обнимал тебя, Мурат. Сейчас хочу... Подойти ко мне, сын... — И, прижав его к себе, прошептал: — Береги себя, Мурат. Для матери, братьев, невесты... Для меня!.. Постарайся возвратиться домой живым и здоровым... — И вдруг резко оттолкнул сына от себя, гневно заключил: — Но не ценой чести!!!

Глава 18

Ты, племяннику просишь подробнее рассказать о войне? А у меня нет желания вспоминать ее — заикой становлюсь: язык точно наперченной водой напоен. И горько, конечно, и трудно передать, что такое ВОЙНА... Не найти слов! Можно долго говорить, разные случаи приводить, а все равно главного не скажешь. Только тот, кто сам ходил с шашкой наголо, стенка на стенку, знает, как это страшно и... противоестественно: убивать... А приходится, потому что выбор один: ты не убьешь врага — он тебя убьет... Вот и машешь шашкой, ловча самому не подставиться и сразить этого ничего тебе плохого не сделавшего незнакомца, испуганно выпятившего шальные глазища, лихорадочно тыкающего в тебя штыком и хрипло выплевывающего какие-то гневные слова...

... Шел третий год войны. Остатки сильно потрепанного в ожесточенных боях полка затемно поспешно погрузили в эшелон, разбросав по всему поезду. Состав двигался, не останавливаясь, всю ночь. Утром продолжительный гудок паровоза разбудил Мурата. Дробный перестук колес упрямо взывал: «Скорее! Скорее! Скорее!» Из двери, в створе которой толпились горцы, тянуло холодом. Мурат приподнялся на нарах, поверх голов солдат выглянул наружу. Эшелон, огибая бугор, выгнулся дугой. Повсюду в проемах дверей теплушек, растворенных, несмотря на зимний день, мелькали то горцы в черкесках, то казаки в штанах с яркими лампасами. Из полумрака вагонов тянулись наружу морды коней. Дивизия перебрасывалась на другой участок фронта.

В тот же день их бросили в кавалерийскую атаку. Всадники притаились в лесу, в овраге, на пологом склоне которого лежал клочковатый снег. Мурат не любил последние минуты перед тем, как эскадроны устремятся вперед одной сплошной лавиной. Эта тишина леса, нарушаемая лишь негромким похрапыванием коней да далеким карканьем ворон, обостренное восприятие каждой детали — все настраивало на то, чтобы думать о жизни, о прелестях природы, о радостях бытия: глаза жадно засекали далекую глубину неба, красоту леса, кочки, пни, слух улавливал треск хворостинки под ногами, шорох падающего с деревьев снега, легкие нервно втягивали густой, пахнущий лесным ароматом воздух. Человек чувствует себя беспомощным и беззащитным в этом томительном ожидании, когда все мысли о пуле, могущей тебя, ясно различимого в открытом снежном поле, несущегося прямиком на пулемет, так легко поразить, когда упорно не веришь в близость смерти и в то же время знаешь, что никто из тысячи всадников, которые находятся в этом лесочке и через несколько минут по одному только слову «Вперед!» покинут это последнее убежище за стволами деревьев и станут живыми мишенями для немецких пулеметчиков и артиллеристов, — никто из них тоже не верит в свою гибель. Никто! Ни один человек!

Перемахнув через немецкие окопы и стремительно преследуя пехоту немцев, всадники «дикой» дивизии стихийно разбились на группки. Когда из-за бугра выползла огромная железная махина и, ревя мотором, пошла с фланга на всадников, щедро поливая их очередями из пулемета на башне, горцы, увлеченные тем, чтобы не упустить врага, настичь и уничтожить его, не сразу учуяли опасность. Под Муратом его гордость Абрек вздрогнул всем телом. Горец еще не успел сообразить, что бы это значило, а инстинкт уже сработал, ноги вырвались из стремени. И когда конь тяжело, с размаха упал на землю, всадник перелетел через его голову и, кувыркнувшись, растянулся на снегу. Поднимаясь на ноги, Мурат оглянулся на Абрека и с жалостью увидел, как его тонкие красивые ноги мелко-мелко дрожали в предсмертной агонии...

— Мурат! — осадил возле него своего коня ингуш Джамбот и жестом поторопил горца: — Убегать надо! Хватайся за седло!

Мурат не успел протянуть руку, как Джамбот ахнул и повалился на него. В ярости оглянувшись, Мурат увидел броневик, который, легко разрывая проволочные заграждения, катился мимо горца. Новая очередь пулемета скосила несколько всадников. Когда идешь в атаку, не слышишь стоны людей и предсмертное ржанье животных. А сейчас сердце сдавила тоска. Говорили, что у немцев есть какие-то грозные бронированные машины, но увидел ее впервые. Как остановить ее? Что сделать, чтобы она перестала сеять смерть? Горцы в упор стреляли по броневику из винтовок. Идрис в ярости тыкал пикой в стальной бок. Но что броневику пики и пули?! Он упорно двигался вперед по полю, поливая пулеметными очередями всадников...

Мурат оглянулся, поискал глазами винтовку, выскользнувшую из рук в момент падения. Колесо броневика, легко переломив приклад и покорежив ствол, втоптало в землю все, что осталось от винтовки, и полезло на проволочное заграждение. К ногам Мурата упал вывернутый из земли кол. Горец в бессильной ярости схватил его и бросился вперед к броневику. Нагнав его, он наотмашь ударил колом по броне. Раз, второй... Промахнувшись, он по инерции чуть не угодил под колесо, в последний миг оттолкнувшись от него руками... И тут же резким движением Мурат с размаху всадил кол между спиц переднего колеса — так горцы останавливают арбу, катящуюся в пропасть. Колесо продолжало вертеться, изгибая кол. Казалось, что он вот-вот треснет... Но чудо! Колесо застопорило. Кол выдержал! Стальная махина остановилась. Мотор натужно взревел, умолк на секунду и опять взвыл.

Броневик со скрежетом развернулся вокруг своей оси. Но и на сей раз кол выдержал! Махина замерла. Но пулемет жил, продолжая сеять смерть среди горцев.

Пиши Комаев подскакал к стальной громадине и, не осаживая коня, с седла прыгнул на борт, быстро перебрался к башне и ударил шашкой по стволу пулемета с такой силой, что от нее отлетела половина лезвия. А пулемет продолжал строчить.

— Бурку, бурку сверху кинь! — закричал ему Мурат.

Немцы на мгновение прекратили стрельбу.

Когда же Комаев набросил бурку на башню и пулемет начал пускать пули наобум, а затем вовсе умолк, тут немцы спохватились и открыли огонь по горцам. Комаев спрыгнул с борта, улегся на землю рядом с Муратом. Вновь взревел мотор, броневик, точно разъяренный бык, закружил на месте. Внутри его что-то заскрежетало, и мотор заглох! Сквозь щели брони повалил густой дым...

— Ага! У них пожар! — возликовал Комаев.

Железная дверца сбоку броневика, скрипнув, чуть приоткрылась. Комаев бросился вперед и ловко вставил кинжал в щель. Мурат резко рванул дверцу на себя, и из броневика вывалился немец, весь в кожаном: в крагах, гольфах, куртке, очках, перчатках до локтей... Яростно вцепившись друг в друга, Мурат и немец клубком покатились по земле и свалились в воронку, вырытую тяжелым снарядом. А Пиши юркнул внутрь броневика, держа наготове кинжал...

Показалась цепь немецких солдат... Весь остаток дня прошел в бесплодных попытках и русских, и немцев утащить стальную махину к себе в тыл. Немцам однажды даже удалось прицепить к броневику канат, но шквальный огонь русской артиллерии разметал по земле солдат, вцепившихся в канат. И та и другая стороны пристрелялись к стальному ориентиру, и любая новая попытка была обречена на провал.

Когда на следующее утро в часть прибыли английские офицеры, которым было любопытно взглянуть на чудо немецкой техники, им показали искореженный броневик, вокруг которого громоздились замерзшие трупы немецких и русских солдат. Англичан сопровождал командир полка Чубов. Выстроенные вдоль стенки траншеи горцы с интересом поглядывали на поблескивающих золотом погон, шашками, расшитыми высокополыми фуражками офицеров. Командир эскадрона Хоменко зычно прокричал команду: «Смирно! Равнение направо!», бросился навстречу офицерам, чтобы отдать рапорт. Чубов жестом остановил его, и Хоменко к великой радости горцев оторопело замер в нелепой позе с лихо подброшенной к фуражке ладонью. То, что полковник не стал демонстрировать, как это бывало, союзникам боевой дух армии лихостью рапортов и бодрыми взглядами солдат и офицеров, пришлось по душе горцам. У них уже давно не было должной выправки — шел третий год войны, и им все осточертело: окопы, офицеры, команды... Обросшие, угрюмые, в грязных черкесках и рваных сапогах, горцы мало походили на тех бравых, ловких воинов, что всегда вызывали восторг на парадах и смотрах. Хоменко привычно отметил про себя, что строй неровен и не все горцы повернули головы направо.

— Бог с ними, — осадил его Чубов. — Ведь они, эти люди, не растерялись, впервые столкнувшись с немецким броневиком, они отстояли захваченную траншею и обезвредили стальную машину. И какой ценой! — Чубов нахмурился. — Это все, что осталось от эскадрона? — спросил он.

— Так точно! — рявкнул на всю траншею Хоменко.

Чубов удивленно взглянул на него и, помолчав, устало спросил:

— Кто герои?

— Из нового пополнения. Рядовые Комаев и Гагаев.

— Два шага вперед! — скомандовал Чубов.

Мурат и изрядно растерявшийся Комаев вышли из строя. Во взгляде командира полка, брошенном на перевязанную голову Комаева, Мурат уловил сочувствие — это тоже понравилось. Он услышал, как Чубов, повернувшись к англичанам, медленно подбирая слова, сказал:

— Полковник Кейз, взгляните — вот они отличились при уничтожении немецкого броневика.

Кейз весело закивал. Чубов с ожиданием посмотрел на свиту. Один из офицеров поспешно раскрыл портфель и вытащил шкатулку, наполненную Георгиевскими крестами. Над головами пролетели и где-то вдали гулко разорвались снаряды. Не обращая на них внимания, Чубов громко провозгласил, глядя на Комаева:

— За геройство и находчивость Его Императорское Величество награждает тебя Георгиевским крестом!

Комаев испуганно скосил глаза на Хоменко и оглушительно рявкнул с трудом заученную фразу:

— Служу царю и Отечеству!

Чубов невольно улыбнулся, увидев, как вздрогнул англичанин, а Хоменко, измученный двухчасовой репетицией с этим плохо усваивающим устав горцем, облегченно вздохнул. Приколов к груди Комаева награду, Чубов повернулся к Мурату:

— Его Императорское Величество награждает и тебя Георгиевским крестом! — и умолк в ожидании привычной уставной благодарности.

Горец посмотрел ему в глаза и твердо сказал:

— Служу... Отечеству!

От неожиданности Хоменко весь подался вперед, побагровел, зловеще зашептал:

— Служу царю и Отечеству! «Царю» говорить надо!

Мурат повел взглядом в его сторону и повторил еще:

— Служу... Отечеству!

Свита замерла. Англичанин, ничего не поняв, все-таки уловил замешательство и недоуменно посмотрел на Чубова. Тот терпеливо ждал. Хоменко шагнул к Гагаеву и жарким шепотом приказал:

— Повторить: «Служу царю и Отечеству!»

Чубов, вновь услышав твердое: «Служу Отечеству», — с интересом поглядел на дерзкого солдата, покосился на англичанина, кисло улыбнулся и приколол крест рядом с тремя другими на груди Мурата.

— Ну вот, теперь ты настоящий орел, — и пояснил англичанину инцидент: — Туземцы! Никак не научить их премудростям устава.

— О-о, это мне хорошо известно по службе в Индии, — охотно закивал головой англичанин. — Что индусы, что ваши туземцы...

Мурат шагнул к полковникам, притронулся к рукаву англичанина, и когда тот обернулся к нему, сказал по-английски:

— Я знаю устав. Но я служу только Отечеству! Не царю! — и с вызовом посмотрел на Чубова.

Свита, взбодрившаяся было от замятого скандала, вновь насторожилась. Многие не поняли, что сказал горец, но уже обращение рядового к английскому старшему офицеру — неслыханная наглость. У Чубова от гнева сузились глаза. Тогда англичанин решил, что ему следует вмешаться и замять скандал.

— Откуда ты знаешь английский? — изумился он и, не дожидаясь ответа, обратился к Чубову: — У него американский жаргон. Если я в Лондоне расскажу, что встретил в России, в «дикой» дивизии, туземца, который обратился ко мне по-английски, меня сочтут за барона Мюнхаузена! — он засмеялся.

— Мало у тебя сил, — на ходу сказал Чубов Хоменко. — Передай ротному, чтобы перевел сюда казаков. Смотри у меня: позволишь немцам утащить броневик, голову сниму!..

Часа через два на их участок обороны прибыли двадцать пять казаков; они появились, когда горцы-мусульмане, перегородив проход в траншее, совершали намаз на ковриках, уложенных на снегу. Дойдя до стоящих на коленях горцев, передний кряжистый детина-казак остановился.

— Чего там, Петро? — нетерпеливо приподнял свою широкую бороду рябой мрачный казак Науменко.

— Так молятся вроде бы, — сконфузился Петро.

— А ты шагай. Чего стоишь? — подтолкнул его в спину Науменко.

Петро осторожно перенес ногу через горца и бочком прошел дальше. Науменко не стал перешагавать через Пиши Комаева, а сердито пнул его коленом:

— Прочь с дороги, басурман!

Пиши от толчка свалился на землю и тут же, точно ванька-встанька, принял прежнее положение и, даже не взглянув на обидчика, продолжил молитву. Науменко осклабился и подмигнул казакам:

— Ишь, расселся, а мы за них воюй! — и вновь толкнул горца.

И опять Комаев молча и терпеливо принял прежнюю позу и продолжил молитву. Науменко в третий раз двинул его коленом. И тут время намаза вышло. Пиши резко вскочил с земли и рысью прыгнул на обидчика, так что тот не успел отпрянуть в сторону, и удар кулака пришелся ему в переносицу. Науменко ахнул и стал отталкивать от себя отчаянно наседавшего на него горца.

Мурат, накинув на себя бурку, прикорнул в углу траншеи. Проснувшись от криков, он увидел две лавины спешивших на помощь «своим» разъяренных горцев и казаков. Столкнувшись, они смяли друг друга, рассыпались в рукопашной схватке на отдельные кучки. Дрались зло, вокруг разносились лишь стоны да смачные удары кулаками.

— Стой! Погоди! — закричал Мурат, подбегая к копошащейся свалке человеческих тел. — Зачем драка?

Окровавленный Петро, не вдаваясь в подробности, наотмашь ударил Мурата, сбил шапку. От спокойствия Гагаева не осталось и следа. Взбешенный, он ловко подсек подножкой казака, и Петро, сверкнув лампасами, полетел через голову и плашмя упал на спину. Тут же откуда-то вынырнул вертлявый Абдул и, оседлав детину, стал яростно бить его головой о землю. А на Мурата сразу навалились двое казаков.

Взрыв снаряда осыпал дерущихся комьями земли и снега. Тут же рядом ударил второй снаряд, за ним третий...

— На позицию! — раздался свирепый голос командира эскадрона Хоменко. Он бежал по траншее, размахивая пистолетом, грозил: — Застрелю! Нашли время! На позицию! Немцы в атаку пошли! — он стрелял в воздух, угрожающе совал пистолет под нос драчунам.

Горцы и казаки оторвались друг от друга, потянулись к валявшимся на земле винтовкам. Абдул напоследок двинул кулаком по подбородку Петро, юркнул между ногами горцев и казаков и побежал к своей ячейке. Петро, подымаясь с земли, погрозил ему кулаком:

— Погоди, я тя отыщу!

— Кто такие? — грозно набросился на казаков Хоменко.

Взорвавшийся вблизи снаряд обдал их волной.

— До вас прислали, — сказал, отряхиваясь, Науменко.

— Черт знает что! — ругнулся офицер и махнул рукой налево. — Занять позиции вон там. Подальше от горцев. Огонь! Открыть огонь!

Немцы опять пытались пробиться к броневику. Но через секунду-другую, не дойдя метров тридцати до стальной махины, повернули назад, оставляя убитых и раненых...

Петро отшвырнул винтовку и понесся к ячейке Абдула.

— Убью его, нехриста!

— Станичники, айда туземцев бить! — закричал Науменко и побежал следом за Петро, который, яростно сжимая кулачища, нетерпеливо выискивал своего обидчика.

Вот и ячейка ингуша. Маленький Абдул, сжавшись в комок, притаился в углу. Петро подбежал к нему и с размаху опустил на него кулак:

— Припрятался! Получай свое!

На помощь Абдулу бросились горцы. И опять две лавины стремительно сближались.

— Стой! — встал Мурат между горцами и казаками.

Но кто его станет слушать? Еще секунда — и сшибутся два потока людей. И вдруг бросающий в дрожь крик разнесся над траншеей. Петро, ударив горца, приподнял его за шиворот с земли, повернул лицом к себе, замахнулся и... отшатнулся: из маленькой дырки на лбу ингуша лилась тонкая струйка крови. Вот когда из Петро вырвался этот крик...

Потом горцы и казаки стояли тесной толпой вокруг лежавшего на земле мертвого Абдула и слушали, как Петро истерически выкрикивал бессвязные слова:

— Я его кулачищем! А он был уже неживой! Душа вышла из него, а я его стукнул! Мертвеца! Бил мертвеца!

И не было больше ни злобы, ни сил... Халит присел на корточки, закрыл глаза мертвецу, исподлобья снизу вверх посмотрел на горцев и казаков долгим, испытующим взглядом, неожиданно закричал:

— Чего стоите?! Бейте друг друга! Убивайте! Кого те не попотрошат, сами прикончите!

В душе Мурата стало пусто. Он не мог заставить себя посмотреть людям в глаза. Нетерпеливо раздвинув столпившихся солдат, он пошел от них прочь...

... И еще была атака немцев, И опять они отбили ее.

Снова поражаясь умению немцев строить блиндажи с множеством удобств, радуясь, что над головой толстый слой земли, с накатанными бревнами, который выдержит и взрыв мощного снаряда, казаки и горцы отдыхали: кто курил, кто дремал, а Халит чинил шинель, порванную в драке. Находились в одном блиндаже, а сидели врозь: справа — казаки, слева — горцы> и невольно прислушивались к разговору, несущемуся с другой половины блиндажа. Высокий белобрысый казак Василий, чтобы успокоить Петро, который никак не мог прийти в себя после трагического происшествия, взялся вновь прочитать ему полученное еще вчера письмо из станицы. Оно было незамысловатым — это послание главе семьи от жены, сестры и детей, которые исправно следуют его наказам в ведении хозяйства и с нетерпением ждут возвращения Петро домой.

— «Нижайший поклон вам, Петр Данилыч, да сбережет вас Бог!» — свернув лист, Василий подал его другу. — Усе.

— Неужто бабам и нынче самим пахать? — сокрушенно поглядел на бумагу Петро. — Уж которую весну в окопах тремся. Эх, жисть! — он отчаянно махнул рукой, точно отгонял прочь надоевшую кашицу дней, состоявшую из команд, взрывов, крови и невзгод.

— Уж нехай пашут землю. Хужей, коли бабы силу в другой фланг употребят, — нервно засмеялся Науменко.

Петро косо и неодобрительно глянул на оживившихся казаков:

— Пустобрех ты, Науменко, кобель бессемейный. Вот и с ними из-за тебя драка произошла. Кабы не ты, я бы и с тем не схватился.

— А-а, будя! — примирительно заявил Василий. — Не ты его убил — чего ж маяться? О своих думай. Вон они у тебя как тянут жилу...

— Коровенку, пишут, запрягут и пахать будут, — ткнул пальцем в письмо Петро, будто казаки только что сами не слышали этих строк. — На себе да на скотине! Ее да себя до смерти умучают! — он в сердцах сплюнул. — Эх, нет ей, окаянной, конца!

— Коровенке, что ль? — дурашливо спросил Науменко.

— Типун тебе! — испугался Петро. — О войне я!

А у горцев был свой разговор.

— Ты, Мурат, и вправду по-ихнему научился? — спросил Идрис.

— Ага! — загордился другом Пиши. — Сколько на земле людей есть, с любым Мурат поговорить может!

— По-германски Франц научил, — вспомнил Мурат. — Немец, друг мой...

— Ишь, немец у него друг! — встрепенулся Науменко.

— Мурат, а вы с Пиши не Франца твоего приволокли? — спросил невинным тоном Халит. — Того, с броневика?

— Не-ет, это не Франц, — вскинул глаза на татарина Мурат.

— А когда они в атаку шли, ты не в своего дружка-немца стрелял? — опять спросил Халит.

Точно кто подбросил Мурата, сверкнув глазами, он выдернул кинжал из ножен, подскочил к татарину. Встрепенулись казаки и горцы. Науменко злорадно и жадно уставился на Мурата и Халита:

— Эге, пошла потеха!

Халит продолжал чинить шинель. Не встревожился он и тогда, когда к его подбородку прикоснулось острие кинжала, которым горец повернул его лицо в свою сторону, чтобы посмотреть в упор в глаза.

— Ты откуда знаешь, о чем я думаю? — хмуро спросил Мурат.

— Ты про шутку, Мурат? — скосил глаза на притихших в ожидании дальнейших событий солдат Халит.

— Тебе — шутка, а мне не шутка, — с укоризной промолвил Мурат и доверительно сказал: — Вот я третий год воюю и все время боюсь Франца убить. Я с ним столько лет вместе был. Он мне брат!

— А если брат, зачем в него стреляешь? — усмехнулся татарин. — Может, ты у Франца отнять что хочешь?

— Чего отнять? — недоуменно развел руками Мурат.

— Ну, землю, — пояснил Халит.

— Откуда у Франца земля? — невесело засмеялся Мурат. — Ничего нет у него. Одна смерть была у нас на всех. И радость одна. А теперь Франц — там, Николай — не знаю где, я — тут... Стреляем! Друг в друга!.. А ты шутишь... Плохая шутка, — и задвинул кинжал в ножны.

Петро облегченно вздохнул, радостно протянул кисет казакам:

— Эй, закуривай все, братцы!

Науменко развернул бумажку, собираясь оторвать от нее клочок на цигарку, зашевелил губами, читая текст:

— «Граждане и солдаты! Война есть зло, выгодная эксплуататорам... » — он с прищуром посмотрел на Петро. — Ишь ты... Где взял?

— Ты, Науменко, мимо пройдешь, а я подниму, — довольный, ответил Петро. — Я хозяйственный. Вот и накопил...

Мурат уселся рядом с Сафаром, вытащил трубку. Сафар показал ему на Науменко.

— Этот гяур хотел, чтобы ты кинжал вонзил в Халита. Казаки всегда рады, когда мы друг друга убиваем. Нам надо крепко за кинжал держаться, — убежденно говорил он.

Потянувшийся было к его цигарке Мурат отнял руку. Знакомые мысли у этого Сафара. Раньше и он, Мурат, так думал. Как объяснить ему, что он не прав? Рассказать про Николая, Франца, Хуана, Педро?.. Поймет ли? Слова бессильны, и зрение тоже... Мурат порывисто встал и, держа в вытянутой руке трубку, направился к казакам. Шел он медленно и спокойно, хотя видел, как настороженно уставились на него казаки, а рука Науменко легла на эфес шашки. В блиндаже воцарилась тяжелая тишина, грозящая опасным взрывом недобрых страстей. Никто — ни горцы, ни казаки — не мог понять, чего хочет Мурат. Пиши привстал с разложенной на полу бурки, схватился за кинжал и замер, готовый в любую минуту сделать резкий бросок на помощь другу-земляку. Но зачем он идет к гяурам?

Мурат будто не замечал ни недоуменных взглядов, ни напряжения. И направился он не к кому-нибудь, а напрямик к Петро, к тому, кто сегодня ударил его. И пусть казак смотрит на него исподлобья, все равно он подойдет именно к нему. Не поймет? Значит, опять драка? Мурат приблизился к Петро, остановился и жестом показал, что желает прикурить трубку от его самокрутки.

Горцы были ошарашены, оскорблены. Они курят, а он за огнем направился к недругам? Почему? Поразились и казаки. Науменко смотрел на горца как-то сбоку. Петро от потрясения онемел, оглянулся на своих, ожидая от них подсказки, как поступить ему: уважить или отказать. А Мурат не стал ждать, что решит казак. Он уверенно взял его руку, в которой была зажата самокрутка, подтянул к себе, прикурил и в знак благодарности дружески хлопнул Петро по плечу.

Сафар от негодования побледнел. Он вскочил на ноги, выхватил из одного кармана спички, из другого кремень, бросил их к ногам возвращающегося Мурата, резко закричал:

— Огонь был нужен, осетин? На! Курить хочешь? Вот! — на пол полетел и его кисет.

Мурат обвел глазами горцев, среди которых только один Халит улыбнулся ему подбадривающе, а остальные смотрели враждебно и вопросительно. Даже Пиши не одобрял его поступка. Но это не смутило Мурата. Он нагнулся, подобрал с пола спички, кремень и кисет...

— Я много народов видел, — начал он тихо. — У каждого и хороший человек, и плохой есть. И жадный, и добрый, и злой — всякий есть! И среди них есть, — махнул он рукой в сторону казаков. И среди нас есть... — в ответ на негодующее фырканье Сафара он и бровью не повел. — Кто говорит, что это не так, тот всем врет. Себе врет!..

Тут в блиндаж ввалился солдатик с судком. Науменко выхватил из-за голенища сапога ложку, провозгласил:

— Братцы, каша прибыла!

Солдатика окружили, нетерпеливо накладывали в котелки кашу, усаживались кто где, жадно ели.

Солдат растерянно поглядывал на них, дивясь, как они могут глотать пищу, когда в мире творится умом непостижимое! Судок освободился, и солдату пора было отправляться в тыл, и тут он промолвил:

— Братцы, вот дела-то! Царя спихнули...

Казаки и горцы продолжали жевать, не сразу уловив смысл неожиданной, невероятной вести, так нелепо прозвучавшей из уст недоноска-солдатика. Но Халит шагнул к нему, нетерпеливо спросил:

— Откуда знаешь?

Солдат посмотрел на всех круглыми глазами, перекрестился:

— Писарь сказывал, вот те крест, братцы. Спихнули!..

Глава 19

Домашнее задание говоришь, племянник, дала вам учительница? Тема «На кого хочешь быть похожим»? И ты выбрал меня?.. — Мурат довольно провел ладонью по усам, выпрямляя их, так что они стали еще более залихватскими...

— Ну, ублажил дядю ты, ублажил... Значит, рассказать тебе, как я революцию встретил, как сражался с врагами новой власти? О чем мечтал?.. И ты все запишешь?.. Хочешь показать, что сила человека в благородстве цели, которую он поставил перед собой?.. Н-да... Это, конечно, мудро и правильно... Но важна не только вершина, на которую карабкаешься... Что у человека за душой имеется, от этого тоже зависит успех... С чего же начать?

Значит, племянник, хочешь услышать, как я воевал... Вот думал: дай-ка поведаю все без утайки, и тебе полезно, и сам заново всмотрюсь в свое прошлое. Глядишь, и откроется истина, разберусь, отчего у меня эта боль да сомнения...

... Пиши, племянник, пиши, правильно расставляй слова, чтобы никто не догадался, что твой прославленный дядя никогда не ходил в школу...

***

Поначалу Чубову казалось, что его опасения напрасны и летнее наступление пройдет успешно. Он жаждал победы. Он молил о ней судьбу с той самой минуты, как гнетущую тишину фронта взорвал гул артиллерийской подготовки и над немецкими траншеями стали взмывать вверх фонтаны земли. Недолго длилась артподготовка, и Чубов знал почему — из-за отсутствия снарядов. И когда из траншей стали выскакивать русские солдаты и с грозным «Ура!» побежали по полю к немецким позициям, полковник не выдержал, устремился следом за ними, пытаясь перегнать солдат, чтобы они видели: командир полка вместе с ними, впереди них. Ему удалось оказаться в первых рядах наступающих, и он тоже кричал до боли в горле: «Ура!» В нужный момент, как он и приказывал, на поле появилась кавалерия. Он узнавал казаков и горцев в лицо, он кричал им что-то подбадривающее, но они не слышали и не видели его. Чубов пожалел, что сам не на коне, не рядом с ними. Он видел, как кавалерия обрушилась на немцев, как сверкали шашки, опрокидывая бегущие фигуры наземь... И тут же немецких траншей достигла пехота и стала орудовать штыками, выкорчевывая из щелей затаившихся германцев.

Они почти добрались до второй траншеи, когда их накрыла немецкая артиллерия. Взрывы снарядов раскидали наступающие цепи, втаптывали в землю лошадей и всадников. Заметались по полю казаки, горцы, солдаты. Мимо полковника испуганный конь волочил казака, не успевшего выдернуть ногу из стремени. Поле превратилось в ад, где смерть на выбор жадно секла молодых здоровых парней. На глазах Чубова происходило то, что он предвидел.

— Ложись! — закричал он. — Занять оборону! Коней — в укрытие.

Никто не слушал его. Всадники мчались назад во весь опор. Солдаты наперегонки пытались поскорее возвратиться в свою траншею. Они едва успели занять оборону, когда показалась цепь идущих в контратаку немцев. Сейчас бы ударить нашей артиллерии. Но она молчит, и опять ясно почему: нет снарядов.

— К отражению атаки готовсь! — кричал полковник. — Огонь!

Нет, таким жидким огнем не остановить германца. Чубов заметался по траншее, приказывая интенсивнее вести огонь, а потом и сам пристроился к брустверу и стал стрелять из пистолета в приближающиеся фигурки в касках...

... Пришлось-таки оставить траншею — уже нечем и некому было ее отстаивать. Невзгоды отступления обострили у Чубова чувство негодования и злости к тем, кто бросил войска на верную гибель. Он замечал, что недовольство из года в год разрастается, безмерно множится, и вот уже ненавидишь не только врагов, но и тех, кто мешает достижению успеха, а потом и тех, кто неудачлив, не сумел добиться победы. А затем раздражение, вызванное неурядицами, провалами, превращается в ненависть ко всем и вся, к соратникам, друзьям, близким; захватывает в свою орбиту все больший круг людей, пока не начинаешь ненавидеть и самого себя хотя бы за то, что появился на свет в этакое время.

... Грузились в эшелоны поспешно. Состав подали прямо в открытое поле. Лошади упирались, настороженно храпели, не желали идти по шатким деревянным настилам в теплушки.

Мурат сдул крошки с куска сахара, поднес к коню, который ему достался в наследство от погибшего Джамбота.

— Застоялся, мой красавец, — конь потерся шеей о плечо горца. — Ну вот, теперь наша очередь, пойдем, — он успокаивающе похлопал ладонью по его шее.

Животное не упиралось, доверчиво ступило следом за новым хозяином на дощатый настил...

От горцев и казаков не ускользнуло то, что за Петро явился офицер в сопровождении солдат. Василий нахмурился, чиркнул креслом, раздул фитилек:

— Чего-то, братцы, нечисто дело: в штаб с конвоем повели...

— Кого не надо — не поведут, — деловито заявил Науменко. — У него бумажки нашли, эти, листовки... Такую пачку... Тридцать штук... Смуту они сеяли: «Домой, домой»...

— Да Петро читать не умеет! — изумился Василий. — Петро эти бумажки на курево давал людям. И мне, и каждому!..

— А тебе что? — рявкнул на него Хоменко. — Как стоишь, сволочь? Смирно!..

Заиграл горн, и послышалась команда:

— Дивизион, стройсь! Быстрей, шельмы!

Когда горцы и казаки выстроились, Хоменко предупредил их:

— В дороге с посторонними не разговаривать, на вопросы не отвечать... Понятно?

— Так точно! — охотно рявкнул Науменко.

— Нет, не понятно! — неожиданно перекрыл его голос Халит. — Зачем мы все-таки едем в Петроград?

— Отставить разговорчики! — оборвал его Хоменко и, спохватившись, доверительно добавил: — Сам не понимаешь? Шпионы кругом! Повторяю: в столицу направляемся, чтобы сменить дивизию и... для безопасности Отечества...

... У взорванного моста замер длинный состав эшелона. За поворотом виднелся и второй. Ткнулась в реку железная ферма моста. По ней бродили саперы, пытаясь уяснить, как быстро сложить из шпал опоры и переправить на тот берег эшелоны. А пока шел ремонт моста, казаки и горцы высыпали на насыпь, облепили крыши вагонов, буфера, толкались в проемах дверей...

Чуть в стороне от дороги, на поляне, находился Чубов с группой офицеров. Со стороны эшелона донеслись громкие крики, аплодисменты, гул многоголосой толпы. Чубов прислушался, кивком головы приказал офицерам следовать за собой и поспешно направился к насыпи.

— Что-то, братцы, случилось, — насторожился Халит и предложил: — Ай да и мы!..

Добежав до эшелона, казаки и горцы увидели сбившихся в многотысячную толпу солдат, окруживших плотным кольцом трех штатских. Один из них, рабочий в кепке и кожаной тужурке, стоял на стуле и, обращаясь к толпе, гневно кричал:

— Вас, товарищи солдаты, обманули. Вас ведут на братоубийственную войну!..

Чубов, энергично расталкивая казаков и горцев, настойчиво продвигался к оратору. Халит поискал глазами Мурата и предложил:

— Пойдем и мы туда...

Над головами людей разнесся надрывный голос, обращенный к оратору:

— Да кто ты такой, чтоб вещать?!

— Скажу и это, — охотно откликнулся выступающий, и Мурат уловил знакомые нотки в его голосе. — Мы — трое делегатов, направленных к вам Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. Сейчас не одни мы такие разговоры ведем. Думаете, только «дикая» дивизия нацелена на Петроград? Нет. Генералы двинули на нас многие части...

— Во-он оно что!.. — ахнул кто-то.

— Но и мы не дремлем, — продолжал оратор. — Ощетинился Петроград. На сотни километров растянулись позиции, занятые рабочими дружинами. Партия направила во все части посланцев, чтобы втолковать солдатам, что к чему, объяснить, какую бойню задумал Корнилов. Вам не следует идти в Петроград!..

Мурат, привлеченный голосом оратора, вытягивал шею, стремясь рассмотреть его, а потом, обогнав Халита, спешно стал пробиваться вперед.

— Так вы, выходит, Керенского защищаете?! — раздался вновь надрывный голос.

Волной прокатился ропот по многотысячной толпе. Прокатился — и снова наступила тишина. Оратор весело усмехнулся и задорно бросил шутку:

— Да кто ж он мне такой, Керенский-то, чтоб я его защищал? Свояк, что ли?

И тут откуда-то издалека донесся одинокий выкрик:

— Долой Керенского!

Солдатская масса разом грозно выдохнула:

— Долой!!!

Чубов просиял, обрадованно кивнул офицерам на толпу, двинулся к оратору. Но его опередил Мурат.

— Николай! Ты?! — закричал он и бросился обнимать выступавшего, обхватил его за талию, стащил под веселый гомон людей на землю.

— Мурат... Мурат... — растроганно шептал Николай.

Горец, не отрываясь от друга, взволнованно, не веря своим глазам, восклицал:

— Ой, Николай! Ай, Николай! Николай-а?!

Чубов, воспользовавшись паузой, поднялся на стул:

— Солдаты! Когда я вел вас в атаку, я не оглядывался. Я знал: вы идете следом за мной. Я верил вам — вы верили мне. Мы с вами честно служим России...

— Господин полковник! — прервал его Халит. — Зачем мы идем в Петроград? Сменить кавалерийскую дивизию?

— Это чепуха! Ложь! — укоризненно покачал головой полковник и доверительно признался: — От вас скрывали правду. — Он достал из кармана мундира телеграмму и зачитал ее в напряженной тишине: — «Предписываю войскам занять Петроград. Временное правительство, продавшее Россию Германии, свергнуть. Власть возьму в свои руки. На нас смотрит вся Россия. Генерал Корнилов».

— Станичники, Керенский-то изменник! — воскликнул Василий.

— Да, Керенский изменник, — согласился Чубов. — Кто виноват, что наступление было не подготовлено всерьез, провалилось и мы похоронили тысячи солдат? Керенский! Кто довел народ до нищеты и голода? Керенский! А кто покарает Керенского? Мы! И только мы! Вот для чего мы идем в Петроград! Спасти свободу! Круто повернулся к офицерам: — Господа! Готовьте полк к отправке!..

— Погодите, господин полковник, — закричал Халит.

— Чего годить? — разозлился Науменко. — Россию спасать надо. Вишь, Керенский продать ее наметил.

— На нас одних надежда! — выкрикнул рябой солдат и в ожидании похвалы посмотрел на полковника.

— Да, верно! — подхватил Чубов. — Мы служим не царям! Мы служим отчизне! И мы не потерпим нового царька Керенского! Долой Керенского!

— Долой!!! — дружно и яростно ответили солдаты.

Чубов обратился к Николаю:

— А вас, делегатов, мы попросим поскорее возвратиться в Петроград и передать всем: мы идем в столицу только для того, чтобы вышвырнуть вон предателя Керенского! Мы несем в Петроград счастье и свободу! — и без всякого перехода вдруг неожиданно скомандовал: — Солдаты! Слушай мою команду! Поротно... становись!!!

Загудела толпа, зашевелилась. Казаки и горцы бросились строиться. Николай отпустил плечи Мурата, встрепенулся, выхватил пистолет, выстрелил в воздух раз, второй, третий... Солдаты остановились, оглянулись...

— Товарищи солдаты! — закричал Николай. — Почему вы не спрашиваете: пустим мы вас в Петроград или не пустим? Так вот знайте: НЕ ПУСТИМ! Ненавидят вас в городе. Детей вами пугают. Люди в городе голодные, за хлебом день стоят, ночь стоят, а вас в город не пустят. И старики, и женщины, и подростки — все взяли в руки оружие, чтобы не пустить вас в город! Толпа негодующе зашумела:

— Шпион он, братцы! Он за Керенского!..

— Нет! — перекричал всех Николай. — Керенский и нам не нужен. А ну его к... Богу! — Он обернулся к полковнику: — Но нам не нужен и военный диктатор Корнилов! Он метит в цари! Поэтому мы и станем стрелять в вас первыми!

— Да шпион он! Не видите, что ль?! — закричал есаул.

— Николай — не шпион! — закричал Мурат. — Он — друг мой. Он как правда. Я всем его словам верю. Он много лет назад сказал, что сбросит своего тезку царя Николашку... И сбросил!

Солдаты придвинулись к Мурату, затаили дыхание, вслушиваясь в каждое его слово.

— Николай неправду не скажет. А он говорит: беду, горе мы несем людям. Старики, женщины, дети — все винтовки против нас берут! Вот пойми ПОЧЕМУ!

Задумался Мурат, и вместе с ним задумалась многотысячная толпа. Минута прошла в полной тишине. Каждый думал. Думал и полковник. Николай обвел глазами толпу и решительно откашлялся. Но секундой раньше заговорил Чубов:

— Мы не будем стрелять в женщин, стариков и детей. Это обещает и генерал Корнилов. Прогоним Керенского и возвратимся на фронт...

— Опять на фронт? — ахнули в толпе.

— В опасности наша земля, Отечество, — резко ответил Чубов.

— Лишние слова говорите, господин полковник, — покачал головой Николай. — Ответьте только на вопросы солдат: когда конец войне? Когда отпустите домой солдат? Когда бедняки получат землю?.. Говорите же, мы ждем!..

Солдаты притихли, напряженно ожидая, что скажет Чубов.

— Вы не солдат, и вам не понять нас, — сказал полковник. — Здесь армия, здесь присяга. Я тоже солдат, и я не уполномочен...

— А я уполномочен! — прервал его Николай. — Товарищи солдаты, слушайте приказ: именем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, именем революции приказываю: седлайте коней и — по домам!

Солдаты растерялись: и хочется им выполнить этот долгожданный приказ, да кто знает, имеет он силу или нет...

— Мурат! — закричал Василий. — Он твой друг, ты нам и скажи: слушаться нам твоего Николая аль нет?

— Как скажешь — так и сделаем, — подал свой голос и Сафар.

— Солдаты! — закричал Чубов. — Сперва надо Керенского сбросить!

— Погоди, — тихо прервал его Мурат, — мой голос хотят слышать... — помолчав, он поднял голову и сказал: — Я с Николаем полмира прошел. Никогда он меня не подводил. Но сейчас я его слушать не буду. Он говорит — по домам! А я не пойду домой — я в Петроград пойду. Но не с тобой, господин полковник, а с Николаем! Кто хочет со мной — пожалуйста! Кто хочет домой — скачи домой!

— Домой! Домой! Домой! — пронеслось по насыпи, и толпа разорвалась, рассыпалась...

— Солдаты! — пытался остановить их Чубов. — Есть дисциплина! Есть воинский долг!

— Хватит! — оттолкнул его Сафар. — Домой! Эй, горцы, выводи коней! В горы поедем!

И вот горцы уже выводят коней из вагонов, спешно седлают, отмахиваются от уговаривающих их офицеров... Домой! Домой!

***

... Сквозь толпу рабочих, запрудивших огромный цех петроградского завода, пробивалась невысокая задиристая девчушка. Мурат видел мелькающую в гуще людей белокурую головку, с интересом следил, как она протискивалась меж тесно стоявшими рабочими и упрямо пробиралась к столу, на который взобрался Николай. Голос его гремел под сводами цеха, и совсем не обязательно было приближаться к столу, чтобы услышать гневную речь.

— Германский империализм замыслил удушить нашу республику. Немецкие дивизии двигаются на Петроград. Они мечтают потопить нашу революцию в крови! — взмахнул рукой Николай, и толпа беспокойно загудела.

По узенькому проходу, пробитому девчушкой в море людей, медленно продвигался чубатый детина, свистящим шепотом просил:

— Погоди, Глаша.

Но девчушка, энергично работая локтями, обернулась к нему, потянула за руку... Мурат усмехнулся: ни дать ни взять — огромная баржа, которую тянет маленький катер; такую картину он часто наблюдал на Миссисипи.

— Над республикой нависла угроза! Социалистическое отечество — в опасности! — сурово бросил в толпу Николай и сделал паузу...

Уцепившись за рукав парня, Глаша приподнялась на носках, но ей все равно было плохо видно. И тогда детина, ухватив ее обеими руками за талию, легко поднял вверх. Глаша громко на весь цех удивилась:

— Андрюха, глянь, усищи какие! А на носу очки!

Парень послушно повернул голову и увидел кавказца, что, выставив ногу, картинно стоял перед толпой. Левая рука его лежала на кинжале, правая упиралась в бок. Поверх черкески была наброшена черная бурка со светлым башлыком. Глаза сверкали сквозь очки.

— Ленин призывает к защите революции! — объявил оратор.

Рабочий в широкой кепке вдруг задвигал локтями, пробиваясь к столу, закричал глухим голосом:

— Товарищ, хватит агитировать — записывай меня!

Вся толпа мгновенно ожила и двинулась со всех сторон вперед. Громкий голос Николая перекрыл шум:

— Желающие в пехоту — сюда ко мне. А кто в кавалерию — к горцу!

Мурат с достоинством встретил взгляды людей. Николай соскочил со стола. Рабочие качнулись вперед, окружили его, Николай деловито стал записывать добровольцев.

— Котов Василий?.. По батюшке как? Никитич... Следующий...

Мурат с горечью прислушивался к тому, что делается у соседнего стола. Ни один человек не направился в его сторону. Безусый паренек с карандашом во рту повертел в руках тетрадочку, вопросительно посмотрел на горца, вздохнул:

— Дело добровольное... Не хотят в кавалерию.

Сверля недобрым взглядом толпу, Мурат возмутился:

— Не хотят?! Птицей быть не хотят?! Лучше этим, как его, что носом землю роет?!

— Кротом, — подсказал паренек.

— Коня! — приказал ему Мурат — Федька, слышь, коня! Сюда веди! — а сам побежал к Николаю; черной птицей мелькнула бурка в воздухе. Горец ловко вспрыгнул на стол, взмахнул рукой. Громкий выстрел плетью по воздуху громыхнул по цеху, заставив вздрогнуть рабочих. Мурат зло бросил в толпу яростное: — Эй вы! — Многое хотел он крикнуть им, но разве найдешь в горячке такие слова, чтобы проняло всех? Мурат соскочил на пол, встал перед Андреем, заглянул в лицо детине, спросил, прищурив в хитринке глаза: — Ты большой, а я маленький, да?

— На родню не смахиваем, — с легкой усмешкой ответил тот.

— Не такой большой, как ты, — охотно согласился Мурат и бросился к коню, которого ввел в цех недоумевающий Федька.

Абрек встал на дыбы. Горец упруго выпрямился в седле, шашка сверкнула над его головой. Толпа ахнула, расступилась. Мурат осадил коня перед Андреем, задорно крикнул:

— Эге! На коне каждый орел! — и внезапно нагнулся к Андрею, деловито спросил: — Немцы на кого похожи?

Детина недоуменно повел плечом и, не найдя ответа, пошутил:

— Выходит, что на... немцев.

— Э-э! — отмахнулся от него Мурат и доверительно сообщил столпившимся возле него рабочим: — Пушка по ним стреляет — не боятся, пулемет — не боятся... Аэроплана тоже не боятся! — и внушительно прошептал: — Шашки боятся! Кавалерии! Летишь, бурка развевается, шашка блестит! Немцу страшно. Он пушку бросит, пулемет бросит, бежать начнет, — и неожиданно с обидой закончил тираду: — А вы все — к Мухину! Друг он мне, Николай, а обидно! — и он, показав Андрею пальцем на Глашу, заявил: — Ей нужен не крот — ОРЕЛ!

В толпе рабочих засмеялись, зашумели. Андрей обиделся:

— Так я же эту животину только и видел, что под жандармами. С какой стороны к ней подойти — не знаю!

— Научу, — снисходительно пообещал горец.

Федька подчеркнуто чинно, с чувством собственного достоинства раскрыл тетрадь, расправил ее ладонью, испытывая терпение людей, послюнявил карандаш во рту, долго прилаживал кончик его к бумаге...

— Записывай, — торопил его Андрей. — Зыков...

— Сразу писать? — искоса, с лукавой улыбочкой посмотрел на него Федька. — Зыкова? За какие заслуги? — и снисходительно сообщил: — К нам так просто не запишешься — у нас не пехтура, — и скомандовал, показав на стоявшего поодаль в ожидании Мурата: — Айда туда, ребятки! Сам испытывать будет.

Когда рабочие выстроились неровной шеренгой, горец неторопливо прошелся перед ними, всматриваясь в лица, ткнул пальцем в молодого паренька в косоворотке, показал ему растопыренными двумя пальцами на свои глаза, приказал:

— Смотри сюда. Не отводи!

Николай озадаченно спросил, глядя на вцепившихся напряженным взором в зрачки друг друга горца и рабочего:

— Что делаешь, Мурат?

— Мне с ним в атаку идти, — сурово ответил горец.

Николай подмигнул рабочим и отошел. Спустя минуту Мурат удовлетворенно хмыкнул и спросил паренька:

— Звать как?

— Виктором кличут, — вытер заслезившиеся глаза паренек.

— Федька, это наш, запиши! — скомандовал горец и подступил к рабочему в спецовке.

Андрей нетерпеливо ждал своей очереди. Глаша, не посмевшая встать в строй, широко раскрытыми глазами следила за горцем. Когда рабочий, не выдержав взгляда, сконфузился, Мурат рассердился, махнул рукой в сторону Мухина:

— Николай, этот — твой!

Протиснувшись между рабочими, Глаша направилась к горцу. Мурат вздрогнул, увидев перед собой женщину.

— И меня испытай, — сказала она, насупив брови.

— Женщин не берем.

— Почему женщин не берете? — метнулась Глаша к Николаю.

— Берем, — успокоил ее тот.

— Смотри, — помявшись, нехотя сказал Глаше Мурат.

— Не подкачай, Глаша, — подбодрили девушку из строя.

Глаша оказалась с характером. Пот выступил на лбу горца. Отведя взгляд, он сказал смущенно:

— Не могу женщинам в глаза смотреть...

Первое испытание оказалось не самым трудным. Здорово, конечно, когда конь под тобой птицей расстилается, шашка блестит, бурка за плечами полощется. Но конь может оказаться с норовом. Не каждому даст оседлать себя, а сядешь в седло — старается сбросить, затоптать. Вьюном под тобой вертится, брыкается, на дыбы встает — попробуй догадайся, что он еще выкинет в следующее мгновение. И чем ты неопытнее, тем труднее тебе справиться с горячим конем, словно чует он — слабоват наездник. А как блестит обнаженная шашка! Да только вытащить ее из ножен мало, надо еще научиться рубить ею. И тут свои хитрости имеются. Дай шашке не тот уклон, не вложи вовремя силу в удар да не поддерни на себя — так и ляжет плашмя. И бурка сковывает, тянет назад... Чтобы всеми премудростями верховой езды овладеть, чтобы стать грозой для врагов, тебе вновь и вновь приходится скакать, взмахивать шашкой, рубить лозу, не ломая ее, а отсекая, да еще следить за тем, чтобы конь не понес, не ускакал в сторону от длинного ряда подставок с торчащей лозой...

Мурат сам показывал, как надо сидеть в седле, как готовиться к удару, концентрируя силу в руке, как размахнуться и опустить шашку, как при этом управлять конем. Все у него получалось ловко! Рабочие не верили Мурату, который уверял их, что за месяц обучит всем премудростям будущих конников. Больше времени не было. Их ждали на фронте.

Но пока их посадка в седле была неуклюжа; кто съезжал на бок, кто то и дело взмахивал руками, пытаясь сохранить равновесие. А Глаша, та вообще хваталась рукой за гриву коня, только так и могла усидеть.

... У Андрея свалилась кепка, но он весь в порыве, энергично размахнувшись, с силой опустил шашку на тонкую лозу. Лоза согнулась под ударом, но не отвалилась. Почему? — недоумевал Андрей. Мурат приподнял его руку с шашкой, показывая всем, что Андрей бил тупой ее стороной. Горец не стал его стыдить, а поскакал к старту, на полном ходу ловко достал с земли кепку...

... И это было не самое трудное — научиться скакать и рубить лозу. Вот когда ты попадаешь впервые в ад, который называется артиллерийским обстрелом, и над тобой каждую минуту, жутко свистя, пролетают снаряды и рвутся в нескольких метрах, взметая ввысь землю со снегом и камнями, обрушивая их на тебя, и земля, родненькая землица, к которой ты прижимаешься изо всех сил, будто это твоя страстная полюбовница, вся дрожит, шарахается под тобой, — все становится вдруг зыбким, вселяющим страх, который не можешь никак унять, и видишь, что даже кони, стоящие в низине, жмутся один к другому, сбились в кучу, их бьет мелкая дрожь, у них раздуваются ноздри, — вот тогда охватывает тебя такая жуть, что еще миг — и сам станешь молить о скорой смерти...

— Шпарит проклятый немец! — чертыхнулся матрос. — И снарядов не жалеет! — Он кивнул на окопы: — Совсем твои ошалели, — и презрительно сплюнул сквозь зубы: — Салаги!

Мурат перевел бинокль с германских позиций на свои окопы, всмотрелся в распластанные фигурки, над которыми взмывали грибки взрывов, тяжко вздохнул. Прав матрос: растерялись ребятки. Плохо, когда в первый бой попадаешь под такой сплошной огонь вражеской артиллерии, а пойдет немец в атаку, что станут делать? Сейчас уже побросали винтовки. Мурат вытащил трубку, набил ее табаком, прикурил и, поднявшись во весь рост, направился к окопам.

— Эй, кавказец, куда ты? — закричал ему вслед матрос.

— Сейчас испугаются — всегда дрожать будут, — ответил горец.

— Чумной! — вновь чертыхнулся матрос. — Чем ты им поможешь?! — он по собственному опыту знал, что с этим страхом каждый должен справиться сам.

Снаряды подрезали ветви, крошили стволы, накрывали окопы. Шарахались из стороны в сторону кони, еще сильнее жались к земле-матушке люди. Андрею казалось, что он один остался живым в этом аду. Разве уцелеет кто-нибудь, когда такое творится вокруг? Всех немцы угробили, а теперь вдруг огонь только по нему. Все снаряды в него летят! И каждый взрыв отзывается в нем дрожью и проклятием. И вдруг он услышал над собой знакомый голос:

— Правильно, сынок, пока пушки стреляют, лежать надо.

Андрей с боязнью оторвал голову от земли. Мурат, пыхтя трубкой, поглядывал на него с ободряющей улыбкой. Рядом взорвался снаряд, осыпал землей и снегом горца, но он не стал стряхивать с себя комья.

— Лежи, лежи. Дурак, кто голову зря подставляет под осколки, — запросто кивнул он Андрею и пошел вдоль окопов.

Андрей приподнялся на локтях. Горец останавливался возле бойцов, говорил им что-то, и ему словно не было дела до снарядов, рвущих землю. Один из них ударил совсем рядом с ним. Волной воздуха чуть не сбило с ног Мурата, но он устоял. И неведомо было Андрею, что из груди Мурата едва не вырвался стон. Он проглотил его и пошел дальше, нагнулся к брустверу, поднял опрокинутую взрывом винтовку, стряхнул ее, подул, сбивая с затвора снег, подал молодому бойцу, сказав с упреком:

— Поставь в окоп рядом с собой, а то испачкается...

Как мало надо человеку в самый трагический момент жизни для того, чтобы поверить в себя. Только что бойцам казалось, что все кончено, что наступил последний час в их жизни. И вот все так же дрожит тело, все так же в ушах звенит гром, а в душе потеплело, потому что появилась надежда, и уже кажется — не все потеряно, не так страшен черт, как шум разносит. Ходит же перед окопами Мурат, и ничего с ним не случилось. Бодрый и спокойный... Люди ожили, заулыбались, стали переговариваться.

— Завороженный, что ль? — кивнул на командира молодой боец.

А «завороженный» Мурат, обойдя окопы, медленно направился к опушке леса и, только поравнявшись с матросом, позволил себе глухо застонать. Неожиданно он тяжело повалился на землю.

— Помоги мне снять сапог, — попросил он озадаченного матроса.

Сапог был полон крови. Матрос покачал головой, представив себе, как горец ходил под обстрелом с засевшим в ноге осколком и каждый шаг пронизывал его болью, страшной, нестерпимой.

— Или не больно было? — поведя плечом, спросил он.

— Зачем кричать? — поморщился Мурат и показал на грудь: — У них тут больнее было.

Глаша обматывала ему рану, когда раздался сигнал атаки.

— Коня! — закричал горец и в ответ на протестующий жест девушки успокоил ее: — На коне и хромой — всадник! Коня! — Гарцуя на Абреке перед окопами, он скомандовал: — По коням! За мной, ребятки! — И никому в голову не пришло, что командир ранен...

Глава 20

Лес, густой, манящий прохладой и высокой пахучей травой, утопал в тиши. Стройные стволы деревьев уносили в голубизну неба свои дрожащие под легким мановением ветерка верхушки. И птицы, пораженные красотой леса, умолкли. В его объятьях и ты забыл обо всем. И слух твой улавливает едва слышимое журчание речки, с трудом пробивающейся сквозь лес. В водах ее отражаются небо и деревья, и эта нарисованная самой природой картина красочнее и величественнее, чем сама действительность.

Там, где высокие деревья свешивают до самой земли густые ветви, на бугорке у самой воды пристроился Мурат. Он ушел подальше от места стоянки отряда, чтобы здесь, в лесу, обдумать обстановку, которая стала проясняться после двухдневной разведки.

Наедине с природой куда девался его грозный и воинственный вид! Пышные, заставляющие трепетать врага усы смешно топорщились в стороны. Он был в нижней рубашке; подвернутые штанины брюк оголили босые, белые, давно не видавшие солнца ноги. Горец опустил ноги в речку и шевелил пальцами, наслаждаясь прохладой воды. Глаза его сквозь стекла, окантованные примитивной железной оправой, задумчиво изучали дно речки, усыпанное галькой. Мурат не знал, сколько времени он здесь, ибо в лесу, да еще когда тебе покойно и хорошо, человек теряет чувство вечной спешки. Он бы еще долго так сидел, если бы покой его не нарушил крепыш-мужик в лаптях, вышагивавший по лесу. Он, собственно, и не собирался никому мешать: шел по лесу, занятый своими думами. И наверное, так бы и прошел мимо — и горец не услышал бы шагов, потому что тот был в лаптях, — не попадись ему на глаза черная черкеска, распластанная на кустах, как на кресте. Точно живая, с разбросанными в стороны рукавами, она заставила мужика вздрогнуть и на месте замереть; он никогда не видывал такого одеяния. Мужик скользнул взглядом по черкеске, осторожно осмотрелся по сторонам. Вокруг покой, никого не видать. А черкеска на кустах! Мужик не сразу решился... А решившись, деловито сорвал черкеску. От неосторожного движения в речку упала веточка. Мурат оглянулся и увидел мужичка, пробовавшего сукно на ощупь. Оставшись довольным добротностью ткани, он по-хозяйски, как уже свою вещь, свернул черкеску.

Первым желанием горца было грозно окликнуть мужика, но в этот миг тот вдруг присел на корточки и вперился в землю, вернее, в траву. Что он там нашел?! Мурат приподнялся с места, озадаченно почесал пальцами волосатую грудь. Горец, подняв сапог, стал штопать дыру...

Как горец и предполагал, мужик появился с другой стороны леса. Вышел напрямик к нему. Вот он раздвинул кусты на берегу реки и... увидел Мурата, чинившего сапог. Убедившись, что горец и не собирается оглядываться, мужик облегченно вздохнул и начал тихо, по-гусиному переваливаясь с боку на бок, удаляться. Он успел сделать два шага, когда его настиг голос Мурата:

— Повесь, где висело.

Мужик вздрогнул, посмотрел на горца, который и не думал поворачиваться в его сторону, подумал: не померещилось ли?

— Ну? — грозно сказал тот.

Мужик нехотя подошел к кустам и, развернув черкеску, разложил на прежнем месте. И только отбросив рукава в сторону, заметил на черкеске орден с красным подкладышем под ним. Он ошарашенно притронулся к нему пальцем и настороженно оглянулся на спину горца.

— Я еще там тебя приметил, — не оглядываясь, ткнул пальцем на кусты Мурат.

Мужик недоверчиво хмыкнул, переступил с ноги на ногу, возразил:

— Приметил бы — остановил.

— По моему следу шел — сам ко мне и пришел, — пояснил горец.

— А кабы я свернул со следов и с твоим сарафаном убег?

— Не убег же, — усмехнулся Мурат.

Мужик улыбнулся добродушно, искренне, но сразу же подумал, что от такого странного человека всякое можно ожидать, и стал пятиться назад.

— Стой! — приказал горец, опять же не оглядываясь.

— У тебя и на затылке есть глаза?! — в сердцах спросил мужик.

— Река — мои глаза, — показал кинжалом в сторону воды Мурат, на поверхности которой четко виднелось отражение берега и мужика. — С Сельца ты?

— Оттель, — согласился мужик и поспешно добавил: — Дмитрий я, пастух. Вертаться мне пора.

— Вместе пойдем, — оборвал его Мурат и спросил: — Шел куда?

— До Змойки, — нехотя признался мужик.

— Врешь, — укоризненно покачал головой горец: — Дорога на Змойку вон там идет. Сам по карте смотрел.

— Оно верно, — согласился мужик, — дорога бочком идет, мимо бугра, обходя энтот лес, считай, верст на сорок. А я напрямик.

— Почему прямо дорогу не сделали? — рассердился горец.

— Лес графский, — усмехнулся мужик. — Не позволяет.

Мурат с огорчением вытащил ногу из воды, ступил на берег.

— Ворочаться пора мне, — опять заговорил мужик.

— Сказал — вместе, — повторил горец.

— С этой штучкой? — кивнул мужик на орден. — Коли надумал тудыть идти, то зря сапог лечил. Англичане и офицеры тебя и с дырявым сапогом крепко приголубят, — и засмеялся остроте.

— Много их там? — не поддержал его шутливого тона горец; срывая траву, он укладывал ее внутри сапога.

— Да тыщи полторы с гаком будет, — убежденно заявил мужик и заторопился: — Ну, я пошел...

— Не могу отпустить тебя, — сочувственно покачал головой Мурат и пояснил: — О нас знаешь, там сболтнешь. А нам надо неожиданно туда нагрянуть.

— Как ты меня удержишь? — усмехнулся мужик. — Драться будешь?

Мурат молча кивнул на куст, возле которого лежал целый арсенал: револьвер, браунинг в деревянной кобуре, шашка, кинжал, винтовка, портупея, плеть... Лежали не на траве, а были аккуратно сложены на расстеленной рубашке. Это произвело на мужика впечатление. Мурат довольно покачал головой:

— Так что ты вроде пленника моего...

... Широко раскинулось в поле село. Отсюда, из леса, где притаился отряд Мурата, оно как на ладони. Видно, как меж домами бродят люди в иностранной военной форме. По главной улице промаршировал отряд в юбках.

— Глядь, в юбках! — ахнул Федька.

— Энто шотландцы, — весомо заявил мужик.

Они лежали в высокой пахучей траве и всматривались в даль.

— Как оттуда их вышибешь? — засомневался Виктор. — Не получится. Их полторы тысячи, у них пушки, пулеметы... А нас капля, девяносто пять человек, считая и Глашу!

— Ты Глашу не тронь! — рассердилась девушка.

Мурат оторвался от бинокля, повернулся к Виктору:

— Сколько нас — ты знаешь, Мурат знает. А они, — махнул он в сторону села, — не знают! Если шум большой поднять — подумают, тысячи нас!

— Оно для шума тоже глотки нужны, — покачал головой Андрей.

— Помню, как Уборевич сказал: «В Сельце у них собран кулак. Отсюда наступать начнут». А нам помешать надо, — весомо сказал Мурат. — Когда лошадь бешеный, ой как страшно! Смотри, Андрей, сколько у них в загоне лошадей... Слушайте, хитрость есть, — наклонился он к бойцам...

... Погрузилось село в темноту. Тишина. Лишь где-то на окраине слышался захлебывающийся лай собаки, но и он вскоре закончился визгом, и опять наступила тишина... И вдруг взрыв. Зазвенели стекла. Из дома, где разместился штаб интервентов, вылетел огонь, вспыхнула ярким пламенем соломенная крыша. И тотчас же на село обрушились гром и грохот: отовсюду неслись взрывы ручных бомб, пулеметные очереди, крики... Улицы наполнились истошными воплями, командами, возгласами. Замелькали фигуры выскакивающих из окон в нижнем белье интервентов. Отовсюду послышалась лихорадочная стрельба. По улицам носилась, сталкиваясь толпами, создавая сумятицу, огромная масса людей... И тут раздался истошный крик на английском языке:

— Спасайся, кони взбесились! Снесут! Затопчут!

По улице катилась лавина взбешенных коней, снося на пути все живое. Шарахнулись в стороны люди, да поздно: лошади врезались в толчею, опрокидывая людей, топча их. Следом за табуном скакали, стреляя на ходу, Мурат и его бойцы. С крыши каменного дома по метавшимся англичанам бил пулемет.

— Молодец, Андрей! — обрадовался командир и истошно закричал по-английски: — Спасайся!!!

Толпы интервентов, путающихся в одежде, стремительно уносились из села прочь. Лавина коней, преследуемых бойцами отряда Мурата, устремилась на огневые позиции врага, опрокидывая пулеметы, топча артиллеристов.

Опять воцарилась тишина в селе. Лишь распахнутые настежь двери, сорванные с петель окна и ставни да валяющиеся повсюду винтовки, пулеметы и трупы — полуприкрытые, в ботинках на босу ногу — напоминали о ночном бое. Окружив командира шумной, возбужденной толпой, красноармейцы шли по улице, весело переговариваясь:

— Я как бомбу в окно — шарах! — захлебывался в восторге Федька. — А они нагишом из дверей, из окон тоже — шарах!.. Умора...

Из переулка выскочил Виктор; в одной руке у него были новенькие ботинки, в другой — огромный кусок колбасы. Жадно жуя, он возбужденно сообщил:

— Братцы! Мурат! Гляди, какой обоз англичане «забыли».

В переулке длинной лентой растянулись подводы, доверху набитые тюками, мешками, новенькими винтовками, пулеметами, шинелями.

— Ботинки. Одежда. Оружие. Мука. Масло. Колбаса! — возбужденно перечислял Виктор. — На целый полк хватит!

— То-то Уборевич обрадуется! — воскликнул Федька.

Женский вскрик заставил всех оглянуться. У крайней подводы толпились дамочки. В модных длинных платьях, высоких шляпках, они здесь казались не от мира сего. Сбившись в кучу, они при каждой попытке бойца приблизиться к ним поднимали отчаянный визг.

— Ты чего? — прикрикнул на бойца Мурат.

— Обыскать приказано, — растерянно ответил боец.

— Не надо, — махнул рукой горец. — Отправить в штаб. Мурат с женщинами не воюет... — глянув на бойцов, копошившихся возле подвод, приказал Федьке: — Обоз отправить Уборевичу. Напиши в записке: «Подарочек от королевы английской».

Хохот бойцов услышала Глаша, ехавшая верхом по улице, свернула в переулок. Мурат невольно залюбовался ее хрупкой фигуркой, улыбнулся, повел рукой вдоль обоза. Но Глаша не ответила на его улыбку, хмуро сказала:

— Опять, командир, вперед рвешься, под пули лезешь.

У горца глаза засверкали хитринкой:

— У Мурата лучший конь в отряде. Он несет вперед.

— А когда пеший, что несет вперед? — горько усмехнулась она.

Мурат смутился, но секунду спустя пригрозил ей пальцем:

— Уу-у! А сама что не отстаешь?

Девушка отвернулась от него, тоскливо произнесла сама себе:

— Заметил... — и тихо добавила: — Боюсь я за тебя, Мурат.

Горькие и одновременно заботливые нотки, прозвучавшие в голосе девушки, насторожили его. Глаша смело повернулась к нему, выдав отчаянную дерзость вдруг разом решившейся на рискованное признание. Горец смущенно отвел взгляд, поискал глазами Андрея. Мурат рассердился и на девушку, и на себя, и на то положение, в котором оказался, и, резко отвернувшись от нее, грубо бросил:

— За чубатого бойся — меня пуля не берет!

Глаша хлестнула коня, да так, что он с места рванул в карьер, поскакала вдоль обоза, спрятав голову за гривой коня, чтоб никто не заметил слез.

— Попрятались все, — усмехнулся Федька.

Андрей внезапно остановился, поднял руку:

— Тихо!

Все услышали глухие удары и всхлипывания. Они доносились из дома, притаившегося за высоким забором в тени деревьев, из-за окон, прикрытых ставнями. Мурат нахмурил брови, кивнул на дом, и сам же первый бросился к калитке.

... От сильного толчка крючок соскочил, дверь широко распахнулась. На кровати, натянув до подбородка одеяло, лежали две девочки-подростка, а посреди комнаты стоял поп с длинным хлыстом в руке. Забившись в угол, девушка лет восемнадцати, прикрывая руками лицо, всхлипывала от боли, но больше от стыда. Они на миг замерли, глядя со страхом на горца и бойцов, застывших в дверях, но поп быстро оправился и вновь замахнулся хлыстом. Мурат перехватил его руку:

— За что бьешь?

— Окаянный бес в нее вселился, — попытался освободить руку поп.

— Слова говоришь, а непонятно, — стал терять терпение горец. — За что бьешь?

— Пусти, — вырывал руку поп. — Творю я богоугодное наказание над чадом своим!

Сквозь толпу бойцов в комнату протиснулся мужик в лаптях — Дмитрий. Одна из девочек торопливо подала голос из-под одеяла:

— За Мишку папаня бьет Евлампию.

— Он женится на мне, — сквозь слезы заявила Евлампия.

— Женится?! — вскипел поп. — Голодранец! Была одна коровенка в их дворе, и та подохла! Не к тебе — к моему богатству прицеливается!

— Мишка — бедняк, но хозяйственный, — рассудительно возразил мужик.

— А ты, Дмитрий, молчи, — обрезал его поп и оборотился к дочери. — Ты у меня к нужде непривыкшая. Как жить станешь с голодранцем?

— Я люблю его, — всхлипнула Евлампия.

— Боже! — воздел руки поп к потолку. — Прости ее и наведи на праведную стезю! — и поперхнулся в злобе.

Мурату невольно вспомнилось, как спрашивал его отец Заремы: «Ты видишь вон то дерево? Оно будет расти на этих камнях? Так и девушка, живущая в достатке. Она никогда не привыкнет к нужде». Отогнав воспоминания, горец вырвал хлыст у попа.

— Свою дочь счастья лишаешь.

— Счастья? — встрепенулся поп. — Раньше о счастье только мы, слуги Господни, поминали. А теперь, милый человек, кто ни заглянет в село — первое слово его о счастье. В Божьи владения в рваных сапогах претесь! А где оно, это ваше земное счастье? Мы не лебезим перед народом, не обещаем рая на грешной земле. Здесь он невозможен. Он там! — показал поп пальцем вверх. — Ваше счастье такое же далекое, как и наше!

Настроение Мурата резко изменилось. От радостного возбуждения не осталось и следа.

— Врешь ты все! — исподлобья посмотрел он на попа.

— Вру? — совсем уж по-мирски возмутился тот. — Приходят сюда и с запада, и с севера, и с юга. Приходят — и уходят. А народ как был оборвышем, так и остался. Ты, батенька, — подступил он к горцу, — думаешь, тебе здесь рады? Спроси у него, — показал он на Дмитрия. — Что ты такое сделаешь ему? Или другим? Ничего! Богатство дашь? Да откуда оно у тебя? Сам вон в нищенском одеянии, а других добром одарить хочешь? Рваные сапоги сымешь с себя?!

Мурат невольно глянул на свои сапоги: кое-как залатанные, они вновь расползлись; гордо поджал пальцы, чтобы не выглядывали, лихорадочно поискал веских опровержений словам попа, но ничего путного не пришло в голову, и он сказал:

— Я людям справедливость несу.

Поп невесело захохотал, назидательно вымолвил:

— Людям еда нужна, одежда. С голоду дети мрут.

— Все дадим им, все! — загорячился Мурат.

— Ты, Дмитрий, веришь его побасенкам? — обратился к мужику поп.

Эта минута, что последовала за вопросом попа, и стала роковой для горца. Бойцы напряженно ждали, что скажет Дмитрий. Тягостное томление с силой давило на мужика, но он молча переступал с ноги на ногу и хотел было что-то высказать, да встретился взглядом с Муратом, замялся, но, тут же рассердившись на себя, неожиданно с вызовом посмотрел на горца. И понял Мурат, что сильно сомневается Дмитрий и не хочет этого скрывать. Его неверие больно задело горца. Ему надо было немедленно доказать и мужику, и попу, и всему миру, что советская власть несет с собой людям счастье! Доказать сию минуту! Доказать не словами, а делом! Весомо! Пусть убедится этот недовер-поп, что счастье может быть и на земле! Мурат покраснел от гнева, закричал:

— Федор! Раздать обоз! Все раздать: муку, ботинки, масло! Всем раздать!

— Не положено вроде, — замялся Федька и напомнил не раз слышанное: — трофеи сдавать. Армия сама босая и голодная!

— Не положено? — вскипел командир. — А с голоду умирать положено?! Мурат захватил обоз — Мурат его и раздал! — и неожиданно тихо попросил: — Гони, сынок, гони обоз по селу... — повернувшись к попу, сказал: — А с тобой, белый поп, другой разговор будет. — Приказал Виктору: — В подвал его посади!..

***

И закипело! Бойцы по приказу командира, несмотря на рань, собрали к дому попа крестьян. Каждый из них, как было наказано, прихватил с собой топор или пилу. После того, как Мурат высказался перед ними, толпа заволновалась, несмело зароптала. Крестьяне стали подталкивать друг друга локтями, предлагая вымолвить слово от имени общества. Наконец от толпы отделился старик, приблизился к горцу и, мня шапку в руках, сказал:

— Прыткий ты, Мурат... А граф придет, с кого спрос будет? — и махнул шапкой в сторону толпы. — С мужика!

Толпа зашумела. Не этого ожидал горец от крестьян, поэтому он остро посмотрел на старика и твердо заявил:

— Не придет граф.

В толпе засмеялись, скептически заулыбались. Андрей за спиной командира показал крестьянам кулак. Смолкли мужики. Старик поклонился Мурату, почтительно спросил:

— Нешто не поймем мы: силком ты нас гонишь дорогу прорубать али по доброй воле?

Мурат окинул взором крестьян, убежденно сказал:

— Добровольно.

— Ага! — радостно пронеслось по толпе.

И тут горец строго добавил:

— Но чтобы все были!

Крестьяне ахнули, послышался чей-то истерический смех — и опять все смолкло.

— Мурат не к себе домой приглашает, — сказал горец. — Не так: кто хочет идет, кто не хочет — не идет. Чтобы через час все были в лесу! Все! — и приказал Андрею: — И отряд тоже!

Старик демонстративно почесал бороду, напрямик спросил его:

— А демократия отменена? Свободы более нет?

Видя, как напряженно толпа ждет его ответа, Мурат вобрал в себя воздух и прокричал на всю улицу:

— Кто захочет отнять у народа свободу, того я вот этим кинжалом! — на клинке холодно блеснул луч утреннего солнца.

Старик пытливо посмотрел на горца, удовлетворенно кивнул:

— Ага, значит, есть свобода, — и простецки добавил: — Тогда я к себе пошел! — и, повернувшись, молча и уверенно пробился сквозь толпу и медленно двинулся по улице.

Крестьяне проследили за ним, перевели разом взгляд на командира и опять же разом зашевелились и пошли, рассыпались по улице, разбредаясь в разные стороны.

— Не гневись, Мурат, — сказал Дмитрий. — Страх, он и у медведя кровавым поносом исходит... — и тоже пошел в сторону...

... Графский лес заполнили бойцы отряда. Крестьян нет, и сколько ни всматривались бойцы в сторону села, так ни один и не показался. Мурат постоял еще минуту-другую, глянул на верхушки деревьев, нервным движением сбросил с плеч на землю бурку, засучил рукава черкески, взял у Андрея топор, взвесил в руке, подошел к дереву... Бойцы с интересом следили за командиром. А он расставил ноги пошире, размахнулся и вонзил в ствол топор. Мелкой дрожью отдалась верхушка дерева. Это была команда. Федька, деловито поплевав на ладони, широко, от самого плеча размахнулся топором... И тотчас же лес огласился ударами топоров и визгом пил. Бойцы рубили графский лес. Рубили легко, споро, задиристо...

Утром лес опять замер. Через графские владения пролегла новая дорога. Но следов колес еще на ней нет. Укрывшись в чаще, Мурат, Андрей, Федька, Глаша нетерпеливо ждали. Когда из деревни выползли две подводы с крестьянами и направились в сторону леса, Глаша приподнялась. Вот они приблизились к развилке двух дорог: старой и новой, ведущей напрямик в соседнее село. Мурат дрожащими от волнения пальцами стал набивать табаком трубку, но глаза его так и не оторвались от подвод. Первый крестьянин не свернул на новую дорогу, даже не посмотрел на нее, будто ее и не было в помине. Лошадь привычно пошла по старой — в обход леса.

— И-эх! — разочарованно вздохнул Андрей.

И в этот момент к развилке приблизилась вторая подвода. Крестьянин нерешительно потянул на себя вожжи, неуверенно предложил:

— Махнем по энтой, муратовской?

— А увидит кто? — с сомнением покачал головой первый крестьянин.

Второй повертел шеей в одну сторону, в другую, и, убедившись в безопасности, хлестнул лошадь, сворачивая на новую дорогу.

— Ах ты, милый человек! — блеснула глазами Глаша.

Мурат жадно затянулся трубкой, несмело улыбнулся.

Глаше показалось, что он с трудом удержал слезу... Подводы проскрипели мимо несмазанными колесами, прокладывая первую колею...

— Пошло дело! — чуть не плача от пережитого волнения и радости, прошептал Андрей...

... В обед из дома попа по всему селу разнеслись задорные звуки лезгинки. Мурат легко носился по кругу, ловко вскакивая на носки, азартно подбадривал самого себя:

— Асса! Асса!

Столпившиеся вокруг бойцы, любопытства ради собравшиеся на музыку крестьяне восхищенно поводили глазами, следя, как ловко кружат по комнате горец и счастливая и радостная Глаша. Столы были накрыты добротно, но наспех тремя бабами, которых удалось затащить в дом, сплошь уставлены разными бутылками с замысловатыми надписями на пыльных боках. Мясо и картофель свалили прямо на стол. Федька вскрывал консервные банки с заграничными яствами.

Ногой распахнув дверь, в комнату ввалился Андрей; в каждой руке у него по две бутылки вина явно нероссийского происхождения. Он хотел крикнуть что-то задорное, но, заметив Глашу, танцующую с горцем, грустно застрял на пороге. Умолкла музыка. Проводив взглядом Мурата и Глашу, усаживавшихся рядом за стол, Андрей пересилил себя, задорно крикнул:

— Подарочек от аглецкой королевы. Аэропланом прислала. Назидала, чтобы передали молодоженам Мишке и Евлампии!

Засмеялись шутке бойцы. Счастливо прыснули и возбужденные Евлампия и ее жених Мишка. Сидя рядом с горцем, Мишка в который уж раз рассказывал свою нехитрую историю:

— Я ему: «Не деньги ваши мне нужны. Руки есть — работать от зари до зари буду, лишь бы Евлампии счастье добыть!»

Евлампия нежно жалась к нему, жадно вслушивалась в его слова. Приоткрылась дверь, ведущая в спальню, оттуда донесся голос попа:

— Нет им моего благословения! Нет!

— Зато есть наше! — крикнул на весь дом Мурат.

— Ой какой... — покосившись на дверь, Мишка грустно сказал: — Не любит он меня...

Мурату было видно в окно, как во двор въехали три всадника. Они не были из его отряда. Всадника в кожанке он узнал. Это волевое, суровое лицо, какое бывает у человека, привыкшего командовать, он приметил еще в штабе дивизии. Человек в кожанке недоуменно глянул в сторону дома, откуда доносились веселые голоса, тяжело спрыгнул на землю и привязал коня к столбу, подпиравшему забор. Его не смутило, что возле забора свалены доски. Упиравшегося коня пришлось тянуть к забору. Бедное животное, расставив скользящие ноги, неловко держалось на шатающихся досках. Штабной решительно направился к дому. Остановившись на пороге двери, командир в кожанке неприязненно поглядел на стол, на бойцов и уперся взглядом в Мурата. Оттолкнув стоящего у него на пути бойца, штабной направился к горцу и громко и требовательно сказал:

— Я твой новый комиссар! Вчера мы направили с посыльным приказ об отходе. Почему он не выполнен? Почему отряд здесь, а не отошел?

В комнате все стихли, лишь где-то в углу кто-то пьяно хихикал. Андрей цыкнул в ту сторону, и стало слышно, как тяжело дышит комиссар. Мурат с нарочитым добродушием ответил ему:

— Уборевич просил удерживать село сутки. А мы уже два дня здесь! — и доверительно сообщил: — И еще будем! Садись. Пей, кушай...

Но комиссар отмахнулся от его гостеприимства:

— Операция по переброске артиллерии завершена. Ситуация изменилась. Ваш отряд должен был еще вчера отступить и присоединиться к полку. Почему не отошли?

Мурат искоса посмотрел на комиссара, провел рукой по лицу, успокаивая себя, порывисто вскочил, пошел к двери, зычно крикнув:

— За мной! Все за мной!

Комиссар, решив, что горец поднял эскадрон по команде, чтобы тотчас же отправиться в распоряжение полка, победно улыбнулся. Но Мурат пошел не к воротам, а к забору, встал перед его конем, спросил окруживших его бойцов:

— Это кто? — и еще раз: — Кто это?

— Кобыла, — насмешливо произнес Андрей.

— Живой лошадь, — не обратив внимания на раздавшиеся смешки, возразил Мурат: — Живой! — он отвязал уздечку, осторожно свел коня с досок, сказал, старательно не замечая сердитого взгляда человека в кожанке: — Слез с коня — надо подпруги отпустить, вот так, — продемонстрировал он. — Чтобы лошадь тоже отдыхала. Похлопав по шее, назови по имени, поласкай, тогда другом тебе будет хорошим. А хороший лошадь — это жизнь твоя, — укоризненно сообщил он штабному. — Любит тебя лошадь, понимает, — в бою не пропадешь, не понимает — погибнешь! — он похлопал коня по шее, оттянул ему хвост; лошадь шутливо потянулась мордой к его руке, хапнула губами...

— Ишь ты! — восхитился Мишка.

— Да! — по-своему воспринял его возглас горец. — Вот мой конь хитрее меня. Снаряд рвется впереди — назад пятится, меня бережет... А этот человек, — гневно посмотрел он на штабного, — коня не любит! Слез, ушел, о нем не подумал! — и подвел итог: — Нехороший человек.

Комиссар, сев в седло, тихо промолвил:

— Ладно... Посмотрим... — и, жестом приказав двум бойцам, прибывшим с ним вместе, следовать за ним, вылетел из ворот.

... Свадьба была в разгаре, когда кто-то дернул снаружи окно. Оно подалось, и показалась голова бойца.

— Мурат! — тревожно позвал он и закричал испуганно: — Белые!

Точно шторм смыл бойцов из-за столов. Они устремились к двери, на ходу хватая винтовки.

— Куда? — крикнул Мурат. — Я еще не сказал тост за баркад. Это значит за счастье, за изобилие! — он поднял огромный рог и обратился к молодым: — Этот рог многие годы вожу с собой, никогда не вытаскивал. Думаю, сегодня из него надо выпить. За ваше счастье, Мишка и Евлампия! Будьте хорошей семьей! Будьте счастливы! Семерых сыновей вам и одну дочку! Пусть рядом с вами все будут счастливы, потому как если вы только будете жить хорошо, а рядом будут мучиться, то и вам счастья не видать! За изобилие хороших событий и чувств в каждом доме! Уа царанбон бира! — закончил он по-осетински и медленно выпил из рога.

Где-то совсем близко ухнул снаряд. Зазвенели стекла окон.

— Ну, вот теперь вперед! — вышел из-за стола горец. — По коням!

Его команда утонула в грохоте участившихся взрывов...

... Третий день наседали на эскадрон белогвардейцы, третий день отряд пытался оторваться от них, и никак это не удавалось. Отступали через молодой лес. Лошадей нагрузили пулеметами, сами шли пешими. Несколько коней были под ранеными бойцами. Рассчитывали, что этим леском можно выбраться к своим, но отряд попал в капкан: впереди оказались болота. Дальше отступать было некуда. Пришлось занять оборону по оврагу. Они уже отбили несколько отчаянных атак. Теперь их стала методично обстреливать артиллерия.

— Гляди, батя, — кивнул за спину Федька.

Оглянувшись, Мурат увидел Дмитрия, который, сняв шапку, привычно перекрестился:

— Успел, слава Богу!

— Откуда ты появился? — удивился Андрей.

— Оттель и пришел, — махнул Дмитрий в сторону болота.

— Да ну?! — поразился Федька. — Врешь! Полдня ищем — нет там пути.

— Склизкое место, — согласился мужик, — не каждому откроется, — и обратился к горцу: — Меня к тебе деревня послала...

... Под ногами отвратительно чавкало, ноги вязли в тине. То и дело кто-либо из бойцов оступался и попадал в яму, и тогда ему подавали спасительное древко — и он жадно за него хватался... Но лошадь, провалившуюся в яму, как ни тащили за поводья, спасти не удалось. С каждым движением она все глубже уходила в липкую жижицу и, издав последнее жалобное ржанье, исчезла в тине... Позади гулко раздавались взрывы — это вражеская артиллерия утюжила овраг... Добравшись до твердой земли, бойцы валились с ног. Мурат прижался щекой к земле и в блаженстве прикрыл глаза... Рядом Абрек вскарабкался на холм и замер, дрожа всем телом...

***

... Мурата вызвали на заседание Военного трибунала. Внутренне он был готов ко всему. Он знал, что виноват, знал, что должен понести наказание за то, что вовремя не выполнил приказ и этим чуть не угробил весь отряд. В просторной комнате обыкновенной крестьянской избы был установлен стол, покрытый красной скатертью, а напротив поставлен стул, на который часовой усадил горца. Слева у стены бочком на самом краешке скамьи примостился Дмитрий, чье присутствие здесь весьма удивило горца. Мурат намеревался честно признаться в своих ошибках и попросить самого строгого для себя наказания. И, поглядывая на толпящихся в дверях бойцов эскадрона, на заглядывающую в окно Глашу, он готовил суровые слова в свой адрес. Но когда открылась дверь и за столом оказались Николай, потом этот неприятный штабист — человек в кожанке — и еще один незнакомый Мурату командир, когда Николай посмотрел на горца таким взглядом, будто впервые видит его, и, в довершение всего, председателем оказался именно комиссар в кожанке, Мурата передернуло от гнева. Он-то думал, судить будет сам Уборевич, которого уважал настолько, что готов был сию минуту отдать за него жизнь, — а прославленный комкор, точно посторонний, уселся рядом с Дмитрием. А судить будет этот тип! Горец плохо слушал, что говорил председатель трибунала...

— ... Мы не партизаны, мы служим в регулярной Красной армии и обязаны подчиняться ее святым законам! А как себя повел гражданин Гагаев? Не выполнил приказа об отходе. Запретил обыскивать женщин, и одна из них в штабе выхватила револьвер и выстрелила в командира. Вот как оборачивается твоя недисциплинированность, командир эскадрона!

— Кого ты мне в председатели дал, товарищ Уборевич? Он о коне, что его возит, не думает, — о людях разве будет думать?! Не нужен мне такой судья! Сам суди, товарищ Уборевич! Сам! Скажешь: расстрелять меня — слово в ответ не скажу! Только сам суди!

— Это с каких же пор подсудимые сами судей себе выбирают? — рассердился Уборевич. — Ты как ведешь себя на трибунале?!

— Людей силком посылал дорогу строить! — возмутился председатель. — А на кой черт она тебе понадобилась?!

— Не понимаешь? — не выдержал опять Мурат.

— Не понимаю! — повысил голос председатель. — Как и то, для чего ты свадьбу затеял наперекор родителю! Белогвардейцы очухались, в атаку пошли, а он за столом с этим... как его... рогом в руках! Не останови тебя — и за крестины возьмешься! Красноармейцы — босые, воюем впроголодь, люди отдают последний кусок хлеба тем, кто отстаивает нашу свободу, — бойцам, а Гагаев обоз раздает! Щедрость свою проявляет!

— Товарищ Уборевич! — опять закричал горец. — Да он не понимает ничего! Зачем, говорит, свадьбу устроил? Не понимает, как трудно это — жениться! Когда она его любит, он ее любит, а все против них! Не знает, как плохо человеку, когда любимая далеко! Не знает, как страшно, когда ребенок голодный смотрит тебе в глаза!

— И мне жаль голодных! — закричал председатель. — Но где взять хлеб? Где?! Как накормить всех? А чем кончилось твое благодеяние? Ну-ка скажи, отчего такой невеселый, — кивнул он мужику, который бочком сполз со скамьи, поежился и поклонился горцу:

— Спасибо тебе, Мурат, за щедрость твою, — он горько усмехнулся, — да только подарочек твой тяжко нам обошелся. Как энти вошли в село — сперва-наперво англицкое барахлишко искать. У кого находили — пороть! И вопросиков не задавали. Бона как, — он поднял рубашку, и бойцы ахнули, увидев, что вся его спина исполосована нагайками. — У меня еще что, — горделиво заявил мужик, — мне не впервой с нагайкой чокаться. У других — послаще, — он вдруг весело улыбнулся. — Вся деревня на пузе спит! И еще им достанется: теперча лошадей шукают...

Вот отчего стоял так странно Дмитрий в овраге. Мурат думал: голову он опустил, потому что снарядов боится, а мужик-то от боли жался.

— Вот так, Мурат, — подвел итог председатель трибунала, — добренькие твои дела на поверку оборачиваются к людям горем!

— Нет!!! — отчаянно закричал горец. — Нет! Нет... — и внезапно тихо признался: — Мне еще один человек говорил это. Давно. Вот Николай знает, — и вновь закричал: — Но это не так! Нельзя, чтобы человек поступал не по совести! Нельзя! Люди ждут нас, думают, поможем, а мы приходим — дать им ничего не можем! Надо от себя отнять — но ДАТЬ!!!

— Жаль, что ты не осознаешь, что виноват, — сказал председатель. — Нет у тебя революционной дисциплины и сознательности.

Мурат схватился за эфес шашки, гневно отверг обвинение:

— Вот этой шашкой рубить врага — не революционная дисциплина?! Скажи: революция просит — и я свою жизнь отдам! На! Бери! Круши! Руби! Молчать буду, если революции так надо! Это не революционная сознательность? Почему молчишь ты, Николай? Скажи что-нибудь, Уборевич! Одно слово! Ты же меня знаешь! Ты меня в бой посылал!..

И Уборевич поднялся и подошел к столу, тихо начал свою речь:

— Я знаю Мурата. Мурат знает меня. У Мурата большие заслуги перед революцией. Вы помните, как сражался его отряд под Шенкурском и Усть-Вагой. Это его бойцы пленили генерала Петренко. Революции Мурат отдал свою беззаветную храбрость.

Никогда Мурат не плакал и даже не подозревал, что может пустить слезу. Но тут от слов комкора почувствовал, как повлажнели его глаза, и не смахни он вовремя с лица предательницу слезу, люди увидели бы его слабость! Горец гордо посмотрел на председателя трибунала. Вот как отзывается о Мурате сам Уборевич! Но тут Мурат насторожился, потому что голос прославленного комдива стал грозным и резким:

— Но сейчас Гагаев забыл дисциплину и порядок. Он осмелился не выполнить приказ командира. Победы вскружили голову Мурату, — Уборевич сурово посмотрел в растерянные глаза горца и приказал: — Никаких возражений старшим! Исполнять все, что приказано! Не то люди забудут, что был Мурат Гагаев! — Он умолк и, сделав шаг к горцу, сказал: — Ты хотел слышать мое слово. Вот тебе мой суд, Мурат! На фронте очень тяжело. О моем-твоем сейчас нельзя думать. Все мысли у нас должны быть об одном — о победе!..

... Стемнело. Мурат, сидя на ступеньках избы, ждал Уборевича и Николая. И не только он. Из-за угла за ним наблюдала опечаленная Глаша, вздыхала, глядя как часто-часто вспыхивает в темноте трубка горца... Отворилась дверь, и горца обдало вырвавшимся наружу дымом накуренной избы. Уборевич и Николай остановились возле Мурата.

— Обиделся? — спросил Уборевич и сам же ответил: — Обиделся. Но вот на кого? На себя или на нас?

Промолчал горец. Мимо крыльца проходили Андрей, Федька, еще несколько бойцов. Они подтрунивали над Дмитрием.

— А когда нагайкой тебя полосовали, ты в подштаниках был, что ль? — смеялся Андрей.

— И подштаники скидываешь, мил человек, — рассудительно пояснил мужик и обиделся на всеобщий смех. — Чего это вы?

— А как там дорога? — спросил Федька.

— Муратовка? — переспросил Дмитрий и радостно сообщил. — Пользуем!

— А вдруг граф и за нее заставит подштаники скидывать? — пошутил Андрей.

— Может и так быть, — серьезно ответил мужик.

Толпа скрылась за углом избы. Мурат торжествующе поглядел на Уборевича и Николая:

— Слыхали?

— Слыхали, — улыбнулся Уборевич и присел рядом с горцем. — Что ж, давай поговорим по душам, Мурат.

Но горец резко поднялся, шлепнул трубкой по колену, выбивая пепел, свирепо сказал:

— Не надо слов. Возьмем Архангельск — тогда поговорим! — и пошел от них, решительный и непреклонный...

— Согласен! — крикнул ему вслед Уборевич и задумчиво добавил: — Лишь бы взяли, а там клади нас на лопатки, Мурат. Так?

— Так, — улыбнулся Николай и серьезно сказал: — Нельзя было не судить. Но как я его понимаю! И не осуждаю, так и знайте, товарищ Уборевич!..

Глава 21

Cдержал ли я слово, племянник? Мой отряд первым ворвался в Архангельск... И я отправился в Осетию?.. Не сразу, племянник, не сразу... Но победишь одного — тут же другой появляется... После Архангельска бросили нас на белополяков — в самое пекло: мой отряд был среди тех, кто прорывал их оборону. Сутками находились на конях. В седле и спали... Как только лошади выдержали?! Нет животного благороднее коня: только он с человеком идет на смертный бой...

Наступали на Варшаву, а оказались в Германии... Да двигались так стремительно, что тылы не поспевали за кавалерией, далеко отстали. Осталась армия без патронов, снарядов, питания, без кормов для лошадей... Белополяки воспользовались этим: контратаковали нас, отсеяли от тыла, стали теснить к германской границе. А нам и огрызаться было нечем: винтовки в руках точно палки — не стреляют. Один выход остался: перейти границу и сдаться немцам... Да, по-научному это называется интернироваться. И оказался я в плену, в лагере за колючей проволокой, рядом с теми, кого германцы захватили во время войны...

Бывало, сижу на корточках у стены барака, да поглядываю сквозь решетку ворот на длинную, до невероятности прямую, стрелой уносящуюся вдаль дорогу с удивительно ровными рядами деревьев по обе стороны — как увидишь такую, племянник, знай: немцы строили — только они могут так аккуратно... Однажды углядел я скачущих по ней трех всадников: одного в германской и двух в российской формах...

... Вперед вырвался немецкий офицер в стальной каске с угрожающими рогами. На окаменевшем лице застыли бесцветные глаза, ощетинившиеся бравые усы. Он не оглядывался назад, упорно игнорировал извечных врагов Дойчланда. Он, конечно, исполнит это оскорбительное для него поручение, потому что приказ есть приказ, но пусть эти двое россиян знают, что он им не простил тяжкой судьбы Германии.

А следовавшие следом за немцем высокий стройный блондин в новенькой форме русской армии с золотыми полковничьими погонами и почтительно отстававший от него на метр-два щеголеватый поручик в белой черкеске, стягивавшей его тонкую талию, не напрашивались ни на его любовь, ни на элементарную учтивость. И их раздирали противоречивые чувства. Оба они молчаливо, с особой, бросавшейся в глаза суровостью и озабоченностью предстоящим тягостным делом, скакали по этой картинной чужой местности, приближаясь к лагерю со скучными бараками-близнецами, окруженными высокими заборами с набитой сверху колючей проволокой. Когда всадники подскакали к массивным железным воротам, часовые поспешно распахнули их, и немецкий офицер, не сбавляя бега своего коня, влетел внутрь. Полковник и поручик хотели последовать за ним, но часовые, оскорбительно не замечая их, захлопнули ворота. И тут Мурат узнал полковника. Чубов! Он осадил коня. Не скрывая от глазевших на них немцев вспыхнувшую злость, Чубов окинул взглядом пустынный плац за воротами казармы с редкими окнами и коротко, сквозь зубы высказал ординарцу давно мучавшую его мысль:

— Поручик, если бы три года назад кто-нибудь сказал, что мне придется набирать полк в Германии из числа русских военнопленных, я бы застрелил подлеца!

Лагерь заметно оживился. Немецкие солдаты стали выводить из казарм русских военнопленных и гнали их к плацу. Чубов смотрел на старенькие выцветшие кителя и рубашки со следами давно сорванных погон, на изможденные голодом и неволей лица, на тяжелую шаркающую поступь, и боль отразилась в его глазах.

— Иные с четырнадцатого года здесь, — глухо сказал он.

Наконец немцы соизволили вспомнить о них. Ефрейтор приблизился к воротам, часовые распахнули их, и он с трудом пояснил россиянам:

— Конь найн... Конь здесь... Ви туда...

Полковник гневно сверкнул глазами, помедлил, но сдержался, слез с коня. Направляясь к комендатуре лагеря, он видел, как жадно, с надеждой и мольбой оглядывались на него военнопленные. Простреливаемый со всех сторон этими немыми просьбами, Чубов впервые за последнюю неделю облегченно вздохнул, явственно ощутив, что в этом постыдном вояже к немцам за русским полком есть и своя благородная миссия. По мраморным ступенькам им навстречу сбежал усатый офицер. Встав у них на пути и глядя в сторону, он с заметным акцентом заявил:

— Господин комендант сам будет видеть, как ви отбирать солдат.

Чубов и поручик почтительно отдали честь вышедшему из комендатуры немецкому полковнику и худому офицеру с моноклем. Комендант невидящими глазами посмотрел со ступенек сверху вниз на Чубова, зло процедил несколько слов. Усатый офицер, торжествуя, перевел:

— Господин полковник говорит: «Парадокс истории — победители просят побежденный сторона отдать русских военнопленных, чтобы сделать из них новый российский армий, который возвратит престол».

Чубов дернулся, но опять сдержал свою ярость, ответил:

— Меня успокаивает мысль, что человек, познавший прелести вашего плена, предпочтет смерть в бою, нежели новое пленение, — и с вызовом глянул на немца.

Комендант внимательно выслушал переводчика, уловил насмешку и что-то грубо спросил переводчика:

— Косподин полковник спрашивает, сколько вы будете отбирать солдат? — обратился к Чубову переводчик.

— Для начала тысяча пятьсот, — ответил тот.

Глаза у коменданта насмешливо блеснули, произнесенная им фраза вызвала улыбку у офицера с моноклем.

— Косподин полковник разрешает отбирать тысяча четыреста девяносто девять человек, — охотно перевел усатый офицер.

Комендант остался доволен эффектом, произведенным его словами на Чубова, и, упиваясь своей властью, величественно прошествовал в сопровождении офицера с моноклем мимо побледневшего русского.

Военнопленных выстроили на плацу в четыре ряда. Чубов медленно двигался вдоль строя, пристально всматриваясь в лица и с каждой секундой все более ужасаясь. Какие они измученные и изможденные! Им впору в госпитали, а он должен из них создать полк. Боеспособный. Не имеет он права возвратиться без полка! Надо выбрать более крепких. Но кого из них?! Они едва стоят на ногах, от щелчка упадут. А им предстоит сражаться за Россию. Ох и полк же приведет он на родину! Но надо! Надо! И он то и дело указывал пальцем на стоявших в строю солдат, и счастливчик поспешно делал три шага вперед.

Чубов дошел до угла плаца и оказался перед строем красных бойцов. Они заметно отличались от остальных своим более крепким видом. Немецкие офицеры оживились и стали с интересом ждать, что произойдет. Одолеваемый тяжкими мыслями, Чубов не обратил внимания, что на рубашках стоявших перед ним солдат не видно следов погон. Более того, кое на ком были буденовки и глаза у бойцов, несмотря на голод и усталость, не потускнели. Полковник с прежней ритмичностью упирал пальцем в грудь одному, второму, третьему... Но ни один из них не покинул своего места в шеренге. Чубов недоуменно оглянулся на них, коротко приказал:

— Три шага вперед!

Твердый голос покрыл его слова:

— Мы не будем служить у Врангеля!

Чубов поискал глазами кричавшего, спросил:

— Вы не хотите на родину? Предпочитаете голодать здесь?

— Зря стараетесь, господин, — махнул рукой высокий боец. — Мы красные бойцы!

— А-а... Слышал, — спокойно сказал полковник. — Это вас поляки под Варшавой отсекли от армии? Теперь вы здесь... Интернированы...

Чубов с интересом посмотрел на стоящих перед ним людей и увидел знакомое лицо горца. Приблизившись к Мурату, он окинул его взглядом сверху донизу, заметив, что горец в рваной одежде и лаптях нахмурился, и тут же неожиданно не только для них, но и для себя открыто, широко, от души улыбнулся.

— Жив, — он положил руку на плечо горца и искренне сказал: — Я рад тебя видеть, Мурат. Рад, — и сочувственно качнул головой. — Постарел ты.

— И ты тоже, — спокойно ответил горец.

— Жизнь, — развел руками Чубов, участливо спросил: — Сколько раз ранен?

— Шесть, — ответил Мурат и уточнил: — Восемь ран.

— У меня не меньше, — вздохнул полковник и протянул горцу портсигар: — Бери.

Мурат с достоинством взял папиросу, попотрошил ее, достал из кармана брюк трубку и набил ее табаком. Чубов поднес ему спичку. Горец с наслаждением затянулся, признался:

— Давно не курил.

— Где воевал? — закурил и Чубов.

— Ой, много говорить, — сознался Мурат и стал перечислять: — Корнилова арестовывал. Юденича бил. Англичан бил. Американцев бил. Миллера бил. Шенкурск освобождал. Холмогоры освобождал. Архангельск освобождал. Белоруссию освобождал...

— И я Архангельск освобождал, — прервал его Чубов, — от вас.

— А я от тебя, — улыбнулся горец.

— Выходит, до польского фронта ты на севере воевал, — уточнил полковник и вдруг вспомнил: — Не ты ли набег на Сельцо совершил? И там командира Муратом звали.

— Я, — серьезно кивнул головой горец.

— Так это я тебя в болото загнал? — довольно спросил Чубов.

— И в болоте сидел, — согласился Мурат.

— Как же ты оттуда выполз? — всерьез заинтересовался Чубов.

— Мужики помогли, — ответил горец и пояснил: — Народ за нас.

Полковник бросил папиросу, нервно повел плечом:

— Посулами мужика заманиваете. А что дали ему? Голод да холод, — он еще раз окинул взглядом Мурата, насмешливо спросил: — В лаптях ходишь?.. Со мной иди, Мурат, и их веди, — кивнул Чубов на бойцов.

— Нет, — покачал головой горец. — Нам с тобой к одному полю идти, но разными дорожками.

— Ты, Мурат, еще тогда ошибся, когда полк взбунтовал.

— Помню, — кивнул головой горец.

— Не послушался меня, — упрекнул полковник. — И сейчас ошибку делаешь...

К Чубову подошел усатый немецкий офицер, тихо предупредил:

— Этот нет. Две попытки к бегству. Он весь красный...

— Упрямый ты, Мурат, — вздохнул полковник. — А жаль. Помнишь, как я тебе крест вручал?

Отодвинув Чубова с пути, Мурат шагнул к коменданту и, путая русские, английские и немецкие слова, горячо заговорил:

— В твоей тюрьме сидишь — телу тесно, а голове просторно: думаешь много. Спрашиваешь себя: почему, если к Врангелю, то пожалуйста! А если мы хотим к своим — то кукиш! Почему эти два немца, твои солдаты, — кивнул он на конвойных, — вчера, когда я бежал, поймали меня и били? А Чубову помогают набирать солдат! Почему? Почему? Сколько законов на свете, а все против нас, бедняков! — развел в недоумении руками Мурат.

... Ночью проснулся Мурат от свистящего шепота. На кровати Николая сидели двое и беседовали в темноте.

— Начальник лагеря не должен был отдать зольдат генерал Врангель, — доносился до горца голос с резким акцентом, и он узнал его владельца — рыжего немца-караульного. — Это есть нарушений. Это есть вмешательство во внутренний дело вашей страны! Наш фракций «Спартак» давать протест начальник лагеря. Говорить ему, чтобы вас тоже отпустить. Он грозить нам. Теперь мы организовать ваш побег. Вам надо бить готов!

— Теперь убедились, что ваше начальство братается с Врангелем? А мне не верили, — упрекнул немца Николай.

— Яволь, яволь, — горцу показалось, что он видит, как немец закивал головой. — Только четыре человека. Четыре человека! Больше — нет, — предупредил немец. — Потом, может, еще. Сейчас — четыре! Больше нет...

Караульный выскользнул из камеры. Николай склонился над Муратом, слегка потормошил его за плечо...

... Мгла поглотила дальний берег реки. Над водяной гладью изредка взмывали ракеты и, пробивая туман, освещали реку и берег. Сопровождавший беглецов рыжий немец, нещадно коверкая слова, сказал, всунув голову в кусты, где притаились они:

— Ви пробираться на тот берег, вон к тот дерево... Там вас встречать железнодорожник. Он вас отправлять... Нет, еще не Россия. Ми не найти краткий путь. Ми находить дальний путь. Но верный! Железнодорожник вас переправить Швеция. Шведы вас передать финнам...

— А те уже к русским? — попытался догадаться Андрей.

— Найн, — извиняющимся тоном произнес немец. — Там граница не пройти. Строго там. Финны вас опять морем передать литовцам. Потом Латвия, Эстония — фот ви дома! — обрадовался немец и поднял палец. — Если фее будет хорошо!.. Слушать сигнал!

Над рекой взмыла, ослепив беглецов, очередная ракета. Осколки ее упали в воду. Немец скомандовал:

— Бистро! Ф лодка! — пока они усаживались в лодку, он торопливо произнес: — Они убить Розу Люксембург и Карла Либкнехта. Но им не убить наша любовь, — и когда лодка скользнула от берега, прошептал. — Ауфвидерзейн!

— Прощай, брат! — шепнул ему в ответ Мурат.

— Я есть товарищ! — не понял его немец. — Товарищ! — гордо неслось им вслед...

Глава 22

Горы точно припасли свою красоту к приезду Мурата. Сотканные из небесной синевы, сверкая белоснежными вершинами, они выстроились в шеренгу, приветствуя возвращающегося на родину блудного сына... Да, да, Мурат чувствовал себя блудным сыном. Он годы ждал этого часа, и как тут было не разволноваться?! Мурат редко шлепает коня, но тут нетерпеливо огрел его плетью, и тот, возмущенный, поскакал по дороге, ведущей к поднебесью...

Конечно же, Мурат принарядился, правда, черная бурка продырявлена в нескольких местах пулями да ухо белого коня отхвачено наполовину шашкой длинночубого махновца, но черкеска и рубашка пошиты полковым евреем-портным, сапоги новенькие, выменены на золотой портсигар... Скорее! Скорее!.. Мурат знал, что перво-наперво сделает: направится к пещере и — пусть аульчане говорят, что им взбредет в голову! — посадит на коня Зарему и Тамурика и отвезет в хадзар Гагаевых... Так он сделает, так! На радость кликушам и болтунам. В конце концов, он любит ее и верит, что даст ей счастье, которого — видит Бог! — она достойна...

Конь нес вперед. Мурат узнавал камни, деревья, повороты... Сердце радостно сжималось в предчувствии минут, когда он обнимет мать, отца, братьев, когда увидит Зарему!..

Мурат объезжал верхней дорогой Хохкау, когда до него донесся глухой гул, который шел снизу, от реки. Всадник осадил коня, приблизился к краю обрыва.

Возле валуна копошилась толпа. Мурат разглядел отца, Умара, Касполата, Урузмага... Но почему братья вместе с Хаматом, Иналыком, Тотырбеком Кетоевым и Дахцыко Дзуговым стоят на камне? Рядом с ними и белобрысый мужчина — как ни много прошло лет, но Мурат признал в нем каменщика, что возводил стены кирпичного дома Тотикоевых. Кстати, вон и Батырбек с братьями — у каждого в руках винтовка. Они и Кайтазовы стоят напротив валуна, направив оружие на Гагаевых, Кетоевых и Дзугова?! Много времени Мурату не понадобилось, чтоб понять, что к чему...

До него отчетливо донесся голос Батырбека, перекрывшего плач и проклятья толпы, грозно вопрошавшего:

— Кто, кто первым заговорил о дележе нашей земли?..

— Он, он! — ткнул Васо пальцем на избитого, с кровавыми пятнами на разорванной полотняной рубашке каменщика: — Кирилл ратовал за это!..

— Неправду говоришь, — возразил Дзабо. — Я помню, отчего произошел первый разлад на нихасе. В тот Богом проклятый день, когда все мужчины Гагаевых отрабатывали долг за пропавшую отару на поле Тотикоевых, у ворот их хадзара остановилась арба. В ней, опустив голову, сидел на плетенном из прутьев днище твой, Дзамболат, младший сын Урузмаг и чего-то ждал. Возница слез с облучка и помог Урузмагу спуститься на землю — и в этот момент резко распахнулась дверь и на пороге дома показались детишки и Сима. Радостно метнувшись навстречу деверю, жена Умара вдруг остановилась посреди двора, как будто наткнулась на невидимую стену, и прижала ладонь ко рту. Урузмаг стоял, опираясь о плечо возницы, — стоял на одной ноге. «Быстро я возвратился, да? — растерянно произнес он, жалко глядя на Симу. — В первом же бою, вот... » — и тронул рукой болтающуюся штанину.

После полудня, когда ты, Дзамболат, появился на нихасе, я спросил тебя, какие новости привез твой младший. Ты же уклонился от ответа, печально махнув рукой и сказав: «Лучше, если вы эти вести услышите из его уст... » И тогда мы послали за Урузмагом; двое молодых парней помогли ему добраться до нихаса, на наши расспросы он стеснительно заявил, что люди совсем с ума посходили; забыв о враге, русские теперь оружие друг на друга повернули: царя сбросили, и те, кто за царя, стреляют в тех, кто против царя, и наоборот...

Мы, конечно, всполошились: как можно сбросить царя и кто такой наглый нашелся... Начали гадать мы, кто, мол, знает, каким будет новый царь. А Урузмаг еще нам новость преподнес: будто больше не будет царя?! Ну где это видано, чтобы человек жил без головы, а государство без царя?

— Покороче нельзя, Дзабо? — прервал старца Батырбек.

— Мой рассказ к концу подходит, — обиделся Дзабо. — В тот же час Урузмаг, точно испытывая наше терпение, еще одну небылицу преподнес: люди, мол, радуются, говорят, народу будут раздавать землю! Тому, у кого нет... Я за твоим младшим, Дзамболат, до того дня глупостей не замечал. Что с ним случилось в армии? Еще подумал: не был ли ранен в голову? Откуда столько земли взять, чтоб всех оделить? А он и говорит: у царя и всех богатых отнимут и поровну между всеми поделят. Я, конечно, возмутился: чушь это, вранье!.. И ты, Батырбек, должен знать: первым эти крамольные мысли доставил в Хохкау младший сын Дзамболата...

— Первый он и получит пулю, — жестко произнес Батырбек.

— Подумать только, у нас на нихасе скандалы случались! — ужаснулся Дзабо. — И Кетоевы, и Гагаевы свои алчные глаза не сводили с наших полей...

— Потому я и прибыл, что услышал: на Кавказе тоже развелись коммунисты, — заявил Батырбек. — Змея мяты боялась, а она у ее норы выросла... Думали, больше не увидите меня? Здесь я родился, здесь и умру. Пусть молодежь на чужбине славу и счастье ищет. А мне домой захотелось, домой!..

— Вовремя приехал ты, Батырбек, — заметил Дзабо. — Такие люди, как ты, сейчас очень нужны Осетии!..

— Это я сразу понял. И не стал выжидать, сразу за дело взялся. Как услышал, какую здесь агитацию проводишь ты, Кирилл, — решил: отыщу тебя, отомщу за то, что настраиваешь горцев против нас!.. И вот ты передо мной: безоружный и жалкий... — Батырбек ошпарил его гневным взглядом: — И ты, и отступники, предатели Осетии, получите то, что заслужили...

Мурат смотрел на Батырбека и убеждался: он многое познал на войне. Арестовав Гагаевых, Кетоевых и Дахцыко Дзугова, повел их не куда-нибудь в горы, подальше от людских глаз, а на самое видное место — на речку, к валуну — свидетелю всех событий в ауле. Заставил их взобраться на камень и встать спиной к воде. А напротив выстроились Тотикоевы и Кайтазовы. И рядом с ними... Тембол?!

Поодаль, встревоженно галдя, причитала толпа женщин и детей. Седой Хамат в папахе из серого каракуля, в легких сапогах без каблуков, в домотканой черкеске — рукава аккуратно закатаны, чтоб обтрепанные обшлага не выдавали ее солидный возраст, — стоял в центре арестованных, своим спокойствием показывая, что он готов достойно, как подобает настоящему горцу, принять смерть. Глаза подбадривающе и вместе с тем жалостливо поглядывали на одноногого Урузмага, которому богатеи не дали времени нацепить протез, — и теперь он стоял, опираясь на костыль.

Умар, высокий, красивый, сильный, дерзко глядел на врагов. Его нательная рубашка из грубого холста была разорвана, руки и плечи в кровоподтеках, ноги босы. Иналык узловатым пальцем грозил гарцующему на коне Батырбеку: мол, такое бесчинство даром не пройдет. Женщины и дети с недоумением вслушивались в команды Батырбека, и никто не хотел сознавать, что он всерьез затевает казнь. Лишь когда Батырбек, соскочив с седла на землю, приказал заряжать винтовки, арестованные и их родные поняли, что он не шутит. Дзамболат попытался напомнить о совести и адате, но его оттеснили к толпе. Женщины подняли гвалт, зарыдали, забились в истерике... Трудно было поверить, но старший из Тотикоевых, не обращая внимания на плач и стоны, позабыв о родстве, вел дело к казни. Убедился в этом и Тембол и потупил голову, чтобы не видеть взглядов братьев.

— Эй, Дзабо, — раздался голос Иналыка. — Как же так, ведь ты же нам дочь отдал, породнились мы?..

— И очень жалею! — мгновенно ответил Кайтазов.

— Дахцыко, сегодня и наш узел разрубим, — Батырбек бросил насмешливый взгляд на Дзугова и скомандовал: — Стой, равняйсь!.. Заряжай!..

Решение пришло, как бывало в бою, мгновенно. Мурат укрыл коня за бугром, быстро оценив местность, выбрал наименее уязвимое место, с которого обзор был прекрасным, сбросил бурку, удобно улегся на нее, сорвал со спины винтовку, взвел курок и, прицелившись, выстрелил. Пуля, как и метил, вздыбила пыль у ног Батырбека...

На мгновение гул прекратился, Батырбек поднял голову, ища, откуда раздался выстрел.

— Эй, Батырбек, прикажи, чтоб все бросили оружие! — сурово закричал Мурат. — И сам бросай!..

Батырбек схватился было за пистолет, но вторая пуля чуть не задела носок сапога...

— У меня вы все как на ладони! — предупредил Мурат. — Перестреляю, как Дахцыко ваших псов!..

Агуз всем телом круто повернулся, вскинул винтовку, выстрелил раз, второй, третий...

— Не смей, Агуз! — рассердился Мурат.

Но Агуз, бросившись на землю, перекатываясь с места на место, продолжал стрелять поверх толпы по бугру. Батырбек, воспользовавшись суматохой, вскинул пистолет и тоже раз за разом нажимал спуск...

Мурат выстрелил, и Агуз, пригвожденный к земле, замер... Следующая пуля предназначалась Батырбеку, но попала в Дзабо, который нервно и озабоченно крутился вокруг Тотикоева.

Батырбек лихорадочно бросил пистолет на землю...

— Эй, и все остальные, бросай оружие! — крикнул Мурат.

Братья Батырбека Ирбек и Дохе поспешно опустили винтовки на землю.

— Тембол, развяжи руки отцу, братьям и Кетоевым, — жестко приказал Мурат.

Тембол послушно направился к стоящим на камне. Нежданный спаситель горцев поднялся, держа винтовку наготове, и в толпе раздались возгласы:

— Мурат! Да это же Мурат Гагаев!

— Возратился твой сын, Дзамболат!..

Мурат спустился к валуну. Отец, братья, аульчане бросились обнимать его...

— Спасибо, — поблагодарил сына Дзамболата Хамат. — Промедли ты минуту, Батырбек сделал бы свое черное дело...

Батырбек насмешливо посмотрел на Хамата:

— Ты, Хамат, не раз обращался ко мне с просьбами. Я говорил: «На» — и твоя рука не оказывалась пустой. Не так ли, Хамат? — Он обратился к Кириллу: — А что положишь в руку людей ты? Ну установишь в ауле новую власть, а что дашь народу? Что у тебя есть-то?

— Протянет руку горец — почувствует в ней мою, — спокойно ответил Кирилл. — Положить сейчас в руку горцев ничего не могу, в этом ты прав, Батырбек. А посоветовать могу! Стройте новую жизнь сообща! Школы стройте, больницы!

— Все обещаешь, — рассердился Махарбек. — Школы, больницы, счастье! А когда у горцев от скарлатины за одну ночь пятеро детей умирало, почему никто не пришел на помощь? Где были врачи, которых много там, в долине? Где?!

— Да какой врач приедет? — развел руками Дзамболат. — Бабка Назират — вот наш врач. У нее половина больных сами выздоравливают, а половину она в гроб насильно вгоняет!

— Будет у вас врач! Будет! Свой! — воскликнул Кирилл. — Правы они, Дзамболат, правы. Нельзя терять время. Пора новую жизнь строить. Чего ждать? — он вытащил из кармана бумагу и стал писать.

— Что он делает? — недоумевал Касполат.

— Будет, будет врач, — заявил Кирилл и, подняв бумагу, пояснил: — Письмо в Петроград пишу. Оно поможет. Будет у вас свой врач, из Хохкау.

— О ком говоришь, Кирилл? — поинтересовался Иналык.

— Есть на примете. Лечит травами...

Кирилл показал на тропинку, ведущую от самого леса к речке: — Мать вот этого малыша!

Ошарашенный выстрелами, с горы вниз несмело спускался мальчуган. Когда же толпа разом глянула в его сторону, он растерянно остановился. Ноги в горских чувяках из сыромятной кожи замерли. Взгляд из-под сползшей на лоб не по размеру большой шапки был любопытным и в то же время тревожным. Сколько людей — и все смотрят на него. В толпе стали переговариваться:

— Чей это?

— Из нижнего аула, что ли?

— Не помню такого...

Малыш поежился. Было в нем столько отчаяния, что его хватило бы на десятерых взрослых. Щемящая тоска охватила Дахцыко, смутная догадка пронзила его болью... Он торопливо спросил малыша:

— Чей ты, лаппу?

И тогда из-за выступа шагнула — решительно, гордо и с вызовом — Зарема и пошла вниз по тропинке. На ее плечи был накинут платок, прикрывая руку, в которой она осторожно несла что-то... Так врывается молния в предгрозовую ночную темноту — внезапно, страхом отозвавшись в душе.

— Да это же моя доченька! — запричитала Дунетхан, узнавая и не узнавая Зарему. — На кого же ты похожа?! Ты всегда была отчаянная, и жизнь повернулась к тебе отчаянием!

— Замужем не побывала, а уже вдова! — закричала Мадина.

Зарема положила ладонь на голову Тамурика, жестко сказала:

— Отец, это твой внук, Тамурик!

Дунетхан рванулась было вперед, но женщины удержали ее.

— Внук?! — невольно глянул на малыша Дахцыко и пошатнулся. Кто знает, как бы повел он себя, если бы возле него не стояли горцы. Не будь свидетелей, может быть, он поддался бы мгновенному чувству близости крови, бросился бы к малышу, подхватил его на руки. Разве он мог отогнать от себя это чувство любопытства и теплоты к маленькому человеку, который растет вдали от него и постоянно заставляет думать о себе? Но... Все должны видеть Дахцыко суровым, настоящим горцем, который не прощает никому, порочащему его честь. Смутно, как сквозь сон, услышал он голос Батырбека, который саркастически воскликнул:

— Внук?!

— Сын твоего родного брата! — жестко ответила Зарема.

— Зарему мы отправим в Петроград, — заявил Кирилл. — И она возвратится в аул врачом!

— Женщина?! Врачом?! — возмущению Батырбека не было предела. — Похищенная?! И вы, горцы, покажете этому врачу свое тело?! Твоя дочь, Дахцыко, еще больше позорит не только тебя, но и всех нас, Осетию!

— Ты имеешь в виду ту, которую твой брат похитил? — с вызовом спросил Дахцыко и отрезал: — У меня одна дочь, вот она! — он показал на Мадину.

— Сколько ни закрывай глаза, сколько ни тверди себе: горы Казбек нет, она от этого меньше не становится, — возразил Батырбек.

Зарема направилась к Кириллу, вытащила руку из-под платка и протянула ему... пистолет...

— Прости, — сказала она, — он должен был тебя защитить...

Кирилл благодарно улыбнулся ей и взял пистолет... Батырбек вдруг стукнул ладонью себя по лбу:

— В какой бы тайне не строили башню — верхушка выдаст! Извини, Дахцыко, что от меня услышишь позорную новость о похищенной.

— С черной горы белый камень не скатится, — покорно, точно положив голову на плаху, кивнул Дахцыко.

— Сколько часов гадал, где скрывается Кирилл, — сказал Батырбек, — только сейчас понял. Его приютила... похищенная! Вот у кого он жил! В пещере!

— Нет! — отчаянно закричала Дунетхан. — О-о Аллах, неужели и это?!

Дахцыко глянул на жену, и она заглушила в себе рыданье.

— Ты, Батырбек, оскорбляешь мой слух грязной выдумкой, — сказал он. — В тебе говорит ненависть.

— Почему выдумкой? — невинно спросил Кирилл. — Это верно: я жил у нее.

— Ты не уснул, Дахцыко? — взмахнул рукой Батырбек. — Уши твои слышали? Теперь у тебя еще есть сомнение?! Этот гяур втоптал в грязь твою честь!..

— Неправда! — воскликнул Умар.

— Скажи же дочь, что это неправда! — в отчаянии закричала Дунетхан.

***

Зарема поежилась. Ох и много хочу сказать вам, аульчане. Но разве вы поймете меня? Никогда не принимали всерьез то, что творилось у меня в душе. Все по-своему воспринимали. И сейчас переиначите причины, почему я нарушила адат и дала приют Кириллу... Я возвращалась с хворостом к пещере, когда увидела мелькнувшее за скалой бледное лицо. Испуганно дрогнуло сердце. Ой плохо, когда в горах встречаешь человека.

Незнакомец выглянул из-за камня. Светлые волосы, низко падавшие на лоб, скорбные от боли голубые глаза, кровь на щеке, слабые, скользящие по шершавому камню грязные пальцы кричали о беде. Он с трудом приподнялся на локтях, окликнул меня. Услышав непонятные русские слова и увидев в его руке пистолет, я попятилась назад.

Незнакомец встал на колени, потом, превозмогая боль, — на ноги, но, не удержавшись, рухнул всем телом на землю и потерял сознание. Пистолет выпал из его руки и оказался возле меня. Я торопливо поддела его ногой, и было слышно, как он, сшибая по пути камни, прошуршал по склону и упал в пропасть. Теперь не выстрелит... Я отбежала от незнакомца и торопливо полезла в гору...

Я была метрах в ста от пещеры, когда услышала крик. С вершины горы, нависшей над обрывом, махали руками горцы. В руках у них были винтовки. Я узнала Дзабо Кайтазова: стал он еще старее и толще. Рядом с ним были его младшие сыновья Ирбек и Татаркан, а также тот из Гагаевых, что в Мекку ходил, — Тембол. Дзабо тоже узнал меня, разом перестал махать рукой.

— Я спрашиваю тебя, не видела ли ты русского, — кричал старший из Кайтазовых. — Почему ты ничего не отвечаешь?

Я хотела указать, где он. Но неожиданная мысль заставила меня умолкнуть. Я ведь знаю, кто такой Дзабо. Почему я должна помогать ему? Нет, пусть сам ищет. Мне до вас дела нет. Я сама по себе, вы сами по себе. У меня свои дела, у вас — свои... Подумала: если плохие люди ловят человека, то вряд ли он на них похож. И пожалела его. Подвела я этого незнакомца. Пистолет его в обрыв сбросила. Теперь он безоружен против них. От таких, как Дзабо, пощады не жди. Что же делать? Предупредить бы, что ищут его, что ему скрыться надо.

Накормив Тамурика, я направилась к обрыву. С кручи кричала русскому, что его ищут. От моего крика мертвый бы поднялся, но русский не шевелился и лежал без сознания. Да не умер ли он?! Осмелев, я приблизилась к нему, толкнула рукой. Незнакомец продолжал неподвижно лежать. Тогда я склонилась над ним, торопливо перевернула на спину, притронулась к лицу — теплый...

Я презирала себя за то, что отказалась от клятвы, что так упорно повторяла все эти годы одиночества. Я твердила, что никто и ничто не заставит меня встретиться с людьми, что я буду жить только для своего ребенка. И вот первое же испытание — и я не выдержала. Сперва успокаивала себя тем, что поступила так из сострадания. И волокла незнакомца, напрягая все силы, не для того, чтобы отомстить Дзабо, а потому, что не могла допустить смерти этого беспомощного, потерявшего сознание от боли в сломанной ноге и от голода незнакомца.

Я снимала повязку с его ноги, обложенной травами, и прощупывала, как учила мать, сломанные кости, проверяя, правильно ли они срастаются, неторопливо и осторожно пробегая пальцами вдоль уложенных справа и слева оструганных веток. Убеждаясь, что все идет хорошо, что травы скоро вылечат незнакомца, я теплела душой, взгляд скользил по заросшему лицу русского без обычной неприязни.

Шли дни. Русский повеселел. Теперь он возился с малышом, играл с ним, старательно учил малыша произносить свое, непривычное для горского слуха, имя. Потом, когда Кирилл стал подниматься с нар, у него появились обязанности. За огнем в печи раньше наблюдал Тамурик, и ему сильно доставалось от меня, если огонь гас из-за того, что он забывал вовремя подкладывать дрова. Но их было мало, приходилось топить хворостом, огонь быстро съедал его, печь гасла, в жилище становилось холодно.

Тамурик вздохнул с облегчением, когда увидел, что дядя взял эту заботу на себя. Малыш, притащив в пещеру хворост, мог теперь заниматься чем хотел. Рана затянулась. Кирилл медленно побрел в сторону родника. Потом вылазки участились. Иногда он брал с собой Тамурика. По возвращении изумленный, ошарашенный малыш на мои расспросы отвечал, что видел много дядей. Очень много, и все они слушали дядю Кирилла. А он говорил, смеялся, сердился, убеждал, спорил... Мне не нравились эти походы, но разве можно вмешиваться в дела мужчин? Я гадала: что Кирилл рассказывает горцам? И однажды не выдержала, пошла следом за ним, да так, чтобы не заметил.

Хамат, Иналык и Дзамболат ждали Кирилла на берегу речки. Я по-над отлогим обрывом пробралась к ним, притаилась. Они находились как раз над моей головой, и все было хорошо слышно. Каждое слово. Хамат переводил то, что говорил Кирилл. Он упрекал горцев за неверие в свои силы, убеждал, что надо поскорее отнять земли у Тотикоевых и Кайтазовых и раздать бедным. А аульчане мялись нерешительно, твердя, что под Батырбеком все ущелье ходит и он землю без кровопролития не отдаст. Кирилл горячился, предлагал всем объединиться, уверял, что скоро всех богачей изведем под корень... Иналык, посмеиваясь, сказал ему: «Одному не под силу было ягненка тащить, а он взвалил себе на плечи тушу быка. О тебе говорю, Кирилл. На палку опираешься, а ищешь подпорку всей вселенной!» Кирилл вежливо подождал, пока у старца прекратится приступ смеха, серьезно и очень твердо заявил: «И найду, вместе с вами найду!»

Вчера в полдень я отправилась за водой к роднику. Торопливо сбежала по дорожке к большому камню, возле которого осенью нашла Кирилла, и вдруг издали заметила группу всадников, направлявшихся в аул. Я едва успела укрыться за камнем, как мимо проехали, подгоняя связанных веревками Умара и Кирилла — черкеска на старшем из братьев Гагаевых была порвана, у русского из разбитого носа текла кровь, — Батырбек с братьями, Дзабо с сыновьями. «Безрогий баран вздумал драться с рогатым и ушей лишился, — хохотал Батырбек, по-турецки сидя в седле. — Тебе говорю, Умар. Зачем ты с красными связался? Что у тебя с ними общего?» «Мечта у нас одна. И вот еще,— Умар поднял руки, — веревка общая... »

Я устремилась к пещере. Скорее, скорее!.. Но что это? Почему ноги не несли больше домой? Почему стало тяжело бежать? Почему я повернула к обрыву? К тому самому, где лежал пистолет, который я столкнула в пропасть. Сейчас бы этот пистолет Кириллу и Умару — и они спасутся... Что со мной? Не могу примириться с мыслью, что они будут лежать мертвые на земле?! Не могу, потому что они добрые! Да, они добрые! А добрый не должен умирать! Добрый должен жить...

***

— ... Так это ты приютила да приласкала каменщика? — презрительно усмехнулся Батырбек. — Стыдно признаться?

— Зря стараешься, Батырбек, — гордо повернула голову Зарема. — Не было между мной и Кириллом того, на что намекаешь.

— Разве твой друг носит не брюки? — воскликнул Батырбек. — Дахцыко, она достойна смерти! Никто тебя не упрекнет. Я с удовольствием бы сделал это сам. Но право за тобой, Дахцыко!

Дзутов посмотрел долгим, тяжелым взглядом на Кирилла и яростно выдохнул из себя:

— Я убью ее!

— Отец! — закричала Мадина и заплакала.

— Кто здесь подал голос?! — свирепо повернулся к женщинам Дахцыко. — Молчите, люди. Молчите! И смотрите, как горец чтит свою честь... Где мое ружье? — он вырвал из рук стоявшего рядом горца ружье, нетерпеливо взвел курок, шепотом произнес: — Ты родилась от меня — от моей руки и умрешь!

Дунетхан запрокинулась на спину и упала бы, не подхвати ее горянки под руки. С каждой минутой отчаяние все больше овладевало ошарашенным криками маленьким Тамуриком. Почему все против его матери? Почему грозят ей? Отчего старик поднял ружье и хочет стрелять в нее? Он же убьет ее! И плач захлестнул мальчика. Таира подбежала к Тамурику, подхватила его на руки, унесла к толпе... Мадина бросилась к отцу, вцепилась руками в него.

Он оттолкнул ее резко, и она упала, забилась в плаче на земле... Дахцыко поднял ружье, прицелился... Мурат бросился вперед, прикрыл Зарему собой.

— Стой, Дахцыко!

Кирилл пробежал по живому коридору, схватился за ружье.

— Ты что делаешь? Закон покарает тебя! Разве быть несчастной — значит позорить отца?! — взывал он к разуму Дахцыко. — За что ты, Дахцыко, хочешь ее убить? — Кирилл требовал, чтобы объяснили ему: — За что?

Дахцыко гневно вырвал ружье, с ненавистью посмотрел на Кирилла:

— Не мешай, гяур! Я ее отец. С тобой потом разговор будет! Уведите его! — потребовал он, и несколько горцев, подхватив Кирилла под руки, отвели его в сторону...

— Уходи, Мурат! — поднял ружье Дахцыко. — Уходи.

— Прежде чем нажмешь на курок, Дахцыко, узнай, — тихо сказал Мурат. — Ты целишься в своего зятя. Да! Я беру ее в жены!

Найтись ли еще какой-нибудь страшной вести, что может потрясти горцев так, как эта?

— Что творится в этом мире? — возвел руки к небу Хамат.

— В жены?! — схватился за голову Батырбек. — Побывавшую с другим? Имеющую ребенка?!

— Такой ценой спасать ее не следует, — укоризненно покачал головой Дахцыко. — Против тебя, Мурат, у меня злости нет. Я другую дочь могу за тебя отдать. Но сейчас — уйди! — и опять поднял ружье.

— Не в себе он! — рванулся к нему Кирилл. — Он же выстрелит! Слушай, ты знаешь, какая дочь у тебя?

— Это не твое дело, — нравоучительно произнес Хамат. — Здесь у нас свой разговор. Советской власти не касается.

— Нет ничего такого, что не касалось бы советской власти! — возразил Кирилл.

— Прав ты, Дахцыко, — подбодрил горца Батырбек, — перед тобой выбор: честь или... зять!

И тут Зарема, до этого молча стоявшая за спиной Мурата, решительно вышла вперед, встала прямо против отца, спокойно заявила:

— Не надо выбирать, отец. Стреляй в меня!

— Женщина! — сердито стукнул о землю палкой Хамат. — Не смей открывать рот при мужчинах!

— Бедные мои односельчане! — подскочил в гневе Батырбек. — Неужели я вижу, как погибает мужской род? Почему молчишь, Хамат? Я не узнаю тебя!

— Я многое не узнаю в этой жизни, — задумчиво заговорил Хамат. — Кто скажет мне, что происходит? Почему дочь Дахцыко отказалась от родственников: и своих, и Таймураза! Где она смелость взяла? Почему сама на смерть идет? Э-э, Батырбек, и со мной что-то не то происходит: я хочу услышать, что она скажет! Вот как! — сам себе поразился старец.

— Спасибо тебе, Мурат, и тебе, Кирилл. Хорошие вы люди. От сердца ваш поступок — спасибо вам. Да не вещь я — человек! Это ты говорил, Кирилл. Теперь твои мысли и моими стали. Хочу, чтобы со мной считались. Цыпленка, увидевшего свет, назад в скорлупу не загонишь. Не знаю я твоего языка, Кирилл, но мысли твои поняла. Не только я — и другие поймут. И вы, мужчины, напрасно надеетесь: жены ваши не будут жить по-прежнему. Потому что и женщина станет человеком! Стреляй в меня, отец! Не стану кривить душой даже ради жизни! Человек я и умру человеком!

Дахцыко смотрел на свою дочь и не узнавал ее. Она и не она, Мурат тоже не узнавал Зарему. Куда девались ее отчаяние и тоска? Откуда у нее вдруг появилась эта уверенность в себе? Кто дал ей силы?

— Я помогу тебе, Дахцыко! — крикнул Батырбек, неожиданно выхватил из-за отворота черкески пистолет, в упор выстрелил в Кирилла и, подскочив к Мурату, уперся ему в грудь дулом. — Если кто-нибудь направит на меня оружие — выстрелю, — пригрозил он и, убедившись, что горцы растерянно замялись, зло закричал: — Будь мужчиной, Дахцыко! Покажи, как осетин карает дочь за позор. Ты взвел курок?!

— Я его и спущу, — медленно сказал Дахцыко и вдруг резко перевел ружье на Батырбека.

Раздался выстрел. Батырбек на какое-то мгновение замер, не сводя изумленных глаз с Дахцыко, и упал...

Кирилл открыл глаза, увидел склонившихся над ним Зарему, Умара, Хамата и других горцев...

— Не успел, — сказал он явственно. — Ничего не успел.

— Успел ты, успел, многое успел, — сказал Хамат. — Батырбек и за мельницу плату требовал. А мы жить будем по другим законам. Так что многое ты успел, многое, наш брат Кирилл...

Зарема выпрямилась...

— Кирилл, — сказала она, — ты вложил в душу горянки веру... — И поклялась: — Я выполню твой наказ — поеду учиться и стану врачом, стану!..

Умар и Касполат подняли Кирилла, отнесли его в хадзар, положили на кровать. Дунетхан бросилась за своими травами. Но они уже не понадобились. Кирилл умер, не приходя в себя. И тогда Умар заплакал. И никому не было стыдно, что он не сдержал себя... И все удивленно смотрели на Зарему, которая молча и сурово стояла возле кровати и не спускала глаз с лица Кирилла, с каждым мгновением становившегося все более и более незнакомым...

***

... Шестеро братьев Тотикоевых столпились тесной кучкой возле валуна. Пятидесятичетырехлетний Махарбек, после гибели Батырбека оказавшийся за старшего, подавленно смотрел в землю. Васо, недавно справивший свое пятидесятилетие, гневно сверкал глазами, готовый безоружным броситься на любого, кто осмелится хоть словом обидеть Тотикоевых. Дабе выжидающе поглядывал на старших братьев: мол, от вас зависит, как нам повести себя. Мамсыр, Салам и Тузар, как и положено младшим, стояли позади, ошарашенно озираясь по сторонам, с болью в сердце прислушиваясь к голосившим старухе-матери Кябахан, сестрам Венере и Афасе, снохам...

Людям вспомнились обиды, нанесенные Тотикоевыми, унижения, которые приходилось переносить из-за их ненасытной утробы. Один случай тянул из глубин памяти второй, третий, они выстраивались нескончаемой чередой, требуя отмщения. Душу заполняла ненависть к Тотикоевым и к их подпевалам Кайтазовым. Пользуясь их услугами, Тотикоевы держали их на расстоянии, не позволяя переступить последнюю грань. Вот и в тот день хотя пятеро братьев Кайтазовых и находились возле валуна, но Тотикоевы все-таки умудрились отделиться от них невидимой стеной и стояли сами по себе. Ну а Кайтазовы, в свою очередь, не обращали никакого внимания на одиноко застывшего на берегу реки Тембола Гагаева, примкнувшего к Тотикоевым и оказавшегося врагом своей родни. Дзамболат, глядя на сына, тяжело вздохнул:

— Вот как обернулась к тебе, сын, жизнь: ушел за счастьем, а оказался в стане заклятого нам, Гагаевым, врага.

Тотикоевы... С этой фамилией у жителей Хохкау связано немало невзгод и огорчений. И когда Мурат поднял руку и сказал: «Теперь все вы, земляки, убедились, что Тотикоевы — враги, контрреволюционеры», — аульчане поняли: наконец-то наступил день расплаты.

— Жестокие люди! — поддакнул Хамат.

— Мы сегодня же отправим их в долину, где суд решит, как быть с ними, — объявил Мурат.

— Веди их в тюрьму, Мурат, веди, они заслужили наказание, — закивал головой старейший аула и поднял палку. — Но младшего из братьев Тотикоевых — Тузара — оставь...

Все невольно глянули в сторону Тотикоевых. Тузар, как младший из них, не привык к вниманию аульчан и, зардевшись, заморгал, услышав свое имя.

— Как оставить? — не поверил слуху Мурат. — Позволить ему избежать суда?!

— Оставь его, Мурат, оставь, — повторил Хамат. — Молод он еще, несмышленыш. Не от своего ума его поступки.

— И в руках Тузара была винтовка, и он целился в нас!

— Почему Тотикоевы об этом не думали, когда брали в руки оружие? Не тебя ли, Хамат, не твоего ли брата и племянника, не моих ли отца и братьев Умара, Касполата и Урузмага полчаса назад Тотикоевы и Кайтазовы собирались расстрелять?

— И убили бы, не подоспей ты вовремя, — кивнул бородой Хамат.

— Как же ты смеешь просить за них, Хамат? — закричал Умар. — Тотикоевы хотели нас самосудом, а мы не убийцы — отвезем их на равнину.

— Правильно! Всех их надо судить! — поддержал его Касполат.

— Неправильно! — гневно вмешался в спор Дзамболат. — Чем же мы отличаемся от Тотикоевых, если на жестокость ответим жестокостью? Не бессердечию учил я тебя, Умар. Огорчаешь ты меня сейчас, очень огорчаешь, Касполат...

Тузар поежился — столько шума из-за него. Два его брата, Батырбек и Агуз, лежат на земле мертвые, через какой-то час Махарбека, Васо, Дабе, Мамсыра, Салама увезут в долину, чтобы судить, а его, Тузара, прощают?! Даруют ему свободу?

— Агубе! Где ты, Агубе, сын Махарбека Тотикоева? — раздался голос Дзамболата. — Где же? Покажись...

Вперед вышел двенадцатилетний подросток, растерявшийся от пережитого в этот злосчастный день, видевший своими глазами гибель четырех человек, среди которых были два его дяди. Любимец отца, худой, длинношеий, с темным пушком на верхней губе, он с детства рос неженкой, ему редко давались поручения по хозяйству. И если его сверстники, с малых лет познавшие физический труд, росли крепкими подростками, то Агубе рядом с ними выглядел болезненным, слабым.

— Разве он сможет вести хозяйство? — спросил Дзамболат. — Не сможет. А значит, быть тому, что предложил Хамат!

Махарбек вытолкнул вперед Тузара, сказал презрительно:

— Один наказ тебе, счастливчик: чтоб все живы были.

Никто из братьев и не взглянул на Агубе и Тузара...

Дзамболат подошел к сыну, просто сказал:

— Не гневись, что встреча получилась такой грустной...

— Я рано решил повесить на стену винтовку и саблю, — глухо произнес Мурат. — Надо еще деникинцев громить... Вот и надумал я завтра, сразу после похорон Кирилла, отправиться в долину...

Умар провел ладонями по лицу, глухо бросил:

— Прав был Кирилл: земля так легко не дается. Ее надо завоевывать с оружием в руках. И я поеду с тобой, брат...

— А дележ земли? — всполошился Урузмаг. — Нам вас дожидаться?

— Не надо, — успокоил его Умар. — Надеюсь, не обделите меня и Мурата...

В ответ раздался хор голосов:

— Ну что вы? Как это вас забыть?..

— Вот она, наша порода гагаевская, — пристукнул Дзамболат палкой о землю, — только что под прицелом стояли мои сыновья и тут же вновь идут под пули!..

— Я, отец, тоже с ними ухожу... — несмело произнес Касполат...

А утром к ним присоединился и сын Иналыка Кетоева Тотырбек...

ЧАСТЬ II. ИСПЫТАНИЕ

Глава 23

Люди рождаются, живут, умирают. Рождаются с криком, живут кто шумно, а кто и тихо, покорно, умирают со стоном. И так поколение за поколением. Лишь громадина валун, намертво вцепившийся своими каменными зубами в бок негодующей бурной горной реки, несущей чистые, отдающие холодом ледников воды вдоль аула Хохкау, живет вечно. И даже когда Ардон, взбесившийся от чудовищной, ненасытной боли, неистово зарычит, вскинется, набросится на валун, опрокидывая на него весь накопившийся гнев, всю ненависть — и тогда он не шелохнется. И горе аульчан, и невзгоды, и радость — ничто не в силах оставить на нем отметину. Любую боль воспринимает валун с пренебрежительным безразличием. И гадают обступившие аул горы, что лучше: короткая, полная опасностей жизнь человека или вечная, немая и равнодушная — камня...

Мурат стоял на берегу реки, опираясь о шершавый, согретый солнцем бок валуна, и тот с каждой неистово захлестывающей его волной шептал ему о днях минувших. Его каменная душа ожила, и он жалобно признался, что вдруг перестал понимать людей. Не может уразуметь, почему в Хохкау все так изменилось: воздух наполнен напряжением, а аульчане ожесточены и грубы. И Мурат согласно кивнул головой, потому что и сам вот уж который месяц недоумевал: каждый день звучат слова о единении, дружбе, любви к людям, а присмотришься к односельчанам: душа у них очерствела... Мурат тоже, подобно валуну, хотел бы раскусить, отчего и когда пошла полоса недоумений и загадок. Не со дня ли смерти Асланбека и хитроумных новшеств Батырбека, расколовших аул? А может, с того момента, когда Тотикоевы и Кайтазовы пригнали под конвоем к этому самому валуну Кетоевых, Гагаевых и Дахцыко Дзугова и учинили бы над ними расправу, если бы Уастырджи вовремя не привел Мурата в Хохкау?..

Появление Умара запомнилось шумом, выстрелами, цокотом копыт коня, задорными криками. Весь аул высыпал ему навстречу. Он улыбался, то и дело поднимая вверх руку с пистолетом, и эхо выстрела долго разносилось меж каменных громад. Под Умаром нервно переставлял ноги красавец конь, к седлу была привязана еще одна лошадь. Он шлепнул плетью валун: «Тебя не унесла вода, старина!», тут же взобрался на него и обратился к аульчанам с речью, рассказав о том, как Красная армия громила Деникина. Кто-то спросил о Тотырбеке Кетоеве, Мурате и Касполате.

— В пути, — ответил Умар. — Отстали от меня. Завтра прибудут.

Во двор Умар въехал весь увешанный оружием. Соскочив с коня на землю, подхватил Руслана на руки, забыв на миг, что это горцам не положено, подбросил вверх, счастливо засмеялся:

— Растешь, помощник! — заметив суровый взгляд отца, неловко опустил сына на землю, легонько подтолкнул его, чтобы шел к Езетте, которая тоже с нетерпением ждала, когда отец возьмет ее на руки. С солидностью, спокойной уверенностью и приличной случаю почтительностью Умар направился к Дзамболату и развел руками: — Вот прибыл я, отец... Готов сеять!

— Не устал? — усмехнулся Дзамболат. — Неужто война тебе прогулкой обернулась?

— Война страшна, — просто ответил Умар. — Скорее забыть хочу все. — И встрепенулся: — Не пойми мои слова так, будто запятнал нашу фамилию трусостью или подлостью.

— Добрые вести крылья имеют, — успокоил его Дзамболат. — Иди в дом, отдыхай...

Умар едва выдержал до утра. Спозаранку направился на поле, еще недавно принадлежавшее Тотикоевым, широко развел руками вокруг, закричал:

— Теперь это земля бедняков! Наша земля!

Много удивительного и необычного, такого, чего раньше и представить себе было нельзя, видел валун за последние годы. Он стал свидетелем того, как похищенную и опозоренную, с которой раньше и заговорить бы никто не посмел, провожали в дальний и опасный путь, поражавший воображение Петроград, всем аулом! Старшие, верные адату, не спустились с нихаса, но горянки обступили арбу и дали волю слезам, заранее оплакивая Зарему и Тамурика, будучи твердо убеждены, что не избежать им гибели в долине, где голодно, холодно и бродит безжалостный тиф.

А как поразился валун, увидя, что в арбу впрягли белую лошадь Мурата и управлял ею он сам! Так сказать, сам помогал своей единственной и неповторимой любви удалиться от него и, может быть, навсегда. Если для аульчан это оставалось тайной, то валун-то был очевидцем утренних бдений Мурата в засаде в ожидании, когда к речке спустится стайка девчат, и среди них младшая дочь Дахцыко, с кувшинами на плечах. Уж кто-кто, а каменный громадина хорошо знал, как Мурат прикипел сердцем к этому удивительному созданию... И сам же помогал Зареме отправиться в дальние края... Ну не чудак ли Мурат?! Мог бы напугать ее страстями дорог двадцатых годов, когда путника на каждом километре подстерегали абреки, бандиты, налетчики, грабители, насильники, а то и просто любители поиздеваться и покуражиться над невинными и беззащитными людьми... Мог бы рассказать ей о том, как из-за отсутствия топлива поезда неделями простаивают на полустанках, а то и в открытом поле; как невозможно в пути приобрести продукты и нечем утолить жажду. А болезни свирепствуют повсюду, беспощадно кося людей. Наконец, во Владикавказе, когда Зарема своими глазами увидела, как сплошняком усеяв своими телами весь пол вокзала и перрон, обжив их долгими ночами и днями, люди неделями ждут не дождутся, когда удастся приобрести билетик да посчастливится протолкнуться сквозь озлобленную толпу, яростно атаковавшую вагоны, — Мурат мог развести руками и возвратить свою любимую и Тамурика в Хохкау. А он носился от поезда к кассам и обратно, ломился в кабинеты, в которых укрылись от негодующих пассажиров начальники, диспетчер, кассиры, ругался, шумел, грозился, хватался за кинжал и сумел-таки добыть два билета, а потом с таким же неистовым напором, работая локтями, пробился сквозь толпу и втащил в вагон Зарему с Тамуриком, а внутри было так тесно, что пришлось вылезать через окно, иначе и его самого перегруженный поезд унес бы в столицу...

Так, самолично, невероятным усилием отправил он свою любовь учиться на врача. Мысль, что Зарема возвратится в аул врачом, была малым подспорьем, когда он прикидывал, сколько же лет понадобится, чтобы это случилось. И хватит ли сил и терпения выдержать их?..

Мурат крутился с утра до ночи и рад был, что у него не оставалось времени на раздумья и тоску. Как ни старался он отогнать от себя мысли о Зареме, ему это не удавалось! Она была всегда рядом с ним, вернее, в нем, то подбадривая его, то упрекая, то снисходительно усмехаясь, видя его беспомощные попытки убежать от нее, скрыться от ее пытливых, преследующих его днем и ночью глаз...

Мурат замечал за собой, что, выходя из хадзара, он поднимает голову и взгляд его рыщет по проклятому Богом террасному участку с одинокой сосной в надежде увидеть знакомую женскую фигурку.

И в том, что Мурат решил сделать пристройку к хадзару, виновата не теснота, в которой ютились мать, отец, жена и дети Умара, Урузмаг, не тяжкий кашель Касполата, всю ночь разносившийся по дому, а опять же Зарема, вернее, смутное желание до ее приезда иметь свою комнату, пусть и не очень большую, с тусклым светом из-за того, что второй ярус хадзара загораживал лучи солнца, но зато имевшую отдельный вход. И, завершив пристройку, Мурат с облегчением вздохнул: теперь у Заремы будет свой укромный уголок, где ее не станут стеснять взгляды домочадцев.

Перетащив свой топчан и ковер с кинжалом, саблей, винтовкой и револьвером в пристройку, он не стал вести самостоятельное хозяйство — все так же свозил урожай в общий амбар, питался тем, что готовили мать и Сима, отдавал им стирать свою одежду...

Мурат часто ловил на себе задумчивый взгляд отца, безмолвно спрашивавшего, когда же он подумает о том, чтоб устроить свою судьбу... Но Мурат делал вид, что не понимает намеков, и терпеливо ждал возвращения любимой...

Вот только когда это произойдет?.. Когда?.. О-о Уастырджи, подскажи, сколько требуется времени, чтоб выучиться на врача?!

... Мурат стряхнул с себя воспоминания, провел ладонью по шершавому боку валуна и, тяжело ступая, стал подниматься в гору, туда, где одиноко маячила фигура брата Касполата...

Апрель оказался на редкость капризным. После необычайно жарких дней, когда снежные покровы в горах стали исходить шумными ручьями, от обилия которых речка набухла и бурные воды ее захлестывали бревна, переброшенные с берега на берег, и все возвещало о торжестве солнца, вдруг поутру на ущелье опустилось невесть откуда взявшееся белесое покрывало, пошел мелкий дождь, к вечеру превратившийся в снег. Жесткая крупа больно хлестала по лицу Касполата, наводя на него тоску и отчаяние. Жара обманула нетерпеливого горца: он, не дожидаясь общего решения земляков и традиционного праздника сева, бросился на поле и успел посадить кукурузу на доброй трети площади и теперь с трепетом всматривался в небо, боясь гибели семян.

Мурат посмотрел на спину Касполата, на его опущенные руки, и ему стало очень жаль брата. Но он не успокаивал его, понимая, что словами тут не поможешь. Единственная надежда, что ветер переменится и унесет грозную тучу.

... Снизу, из аула, донесся тонкий голос. Мурат всмотрелся в маленькую фигурку. По тому, как неистово махал подросток шапкой, зажатой в кулаке, как от усердия в такт взмахам двигалась его голова, Мурат догадался: это Руслан, десятилетний сын Умара.

Руслан стоял на берегу реки и отчаянно махал шапкой, прося спуститься. Касполат и Мурат переглянулись. Что могло случиться? Мурат перевел взгляд на свой дом и увидел во дворе спешившихся всадников. На головах двух из них поблескивали козырьками милицейские фуражки...

— Пошли, — коротко прокричал Касполат и стал спускаться по узкой горной тропинке, с незапамятных времен проложенной горцами меж каменных громад горы.

— Что бы это значило? — думал Мурат, следуя за Касполатом. Давно уже никто не приезжал к нему в гости. Он жил, наслаждаясь тишиной гор, отдавая всего себя занятиям, так необходимым в ущелье: обработке земли, сенокосу, пас овец...

Кто же мог прибыть? И что их занесло сюда, в поднебесный аул?

Руслан встретил их возле мостика, сложенного из двух перекинутых через реку обструганных бревен, возбужденно заговорил:

— Я первым заметил, как к аулу три всадника приближались. Все вооруженные. Вас спрашивают, дядя Мурат. Что-то о вашем оружии говорят... Я к деду, а его дома нет...

Одного из пришельцев Мурат узнал — это был Тимур из Нижнего аула, вот уже год работавший милиционером и изредка наведывавшийся в Хохкау. Двух других Мурат видел впервые. Тимур среди них явно был не самый главный — и держался он позади, и поглядывал на сослуживцев заискивающе. Старшим был крепыш-здоровяк со шрамом, пересекавшим лоб и щеку. Саблей задело, решил Мурат: шашка выбила бы глаз напрочь. Тимур доложил ему, кивнув на Мурата:

— Товарищ председатель райисполкома, это он.

— Коков, — представился тот и, определив, что старший из братьев Касполат, почтительно, но со знанием своего достойного положения поздоровался сперва с ним, а потом повернулся и к Мурату. — Мы к тебе. По делу.

— Войдемте в дом, — предложил Мурат и крикнул Руслану: — Почему поводья не берешь?

— Некогда нам, — покачал головой Коков. — Задание получили — преследовать бандитов. К вам попутно заглянули.

— Говорили, что с бандой полковника Гоева уже покончили, — удивился Касполат.

— С ним-то покончено, да остатки банды пробрались в ваше ущелье, — огорчился старший. — И кулачье голову подымает — убийства, диверсии, вредительство...

«Вспомнили обо мне, — обрадовался Мурат. — Ну что же, опять сниму со стены винтовку и шашку». Он уже готов был сказать, что через пять минут выступит вместе с ними в погоню...

— Несознательный ты человек, Мурат, — неожиданно заявил Коков. — Можно сказать, сам напрашиваешься на арест.

— А что он такое натворил? — услышал он слова брата.

— Указ об изъятии у населения оружия зачитывали и у вас на сходе. А вот брат твой не сдал ни винтовку, ни пистолет, ни шашку. Так что неси, Мурат, все, что у тебя есть. Солтан, — кивнул он милиционеру, — помоги ему.

Мурат знал, что соседи из-за своих заборов и окон внимательно следят за тем, что происходит в его дворе, ведь по нынешним временам приезд милиции что-то да значит. Обида ли, гнев ли заставили его ответить жестко и непримиримо:

— А вы мне давали мое оружие?! — он недвусмысленно обошел милиционеров, встал между ними и входом в хадзар, положил руку на кинжал. — Хотите быть гостями — вот дверь в мой дом. Не желаете — уходите. Все равно оружие не отдам!..

Руслан, блеснув глазенками, присоединился к дяде, готовый по первому его слову броситься на пришельцев. Коков покосился на подростка, устало вздохнул. Шрам на лице побагровел. Стремясь избежать насилия, Коков произнес мягко:

— Мурат, мы не подозреваем тебя в том, что ты можешь направить оружие против власти. Нам известно со слов Тимура, что ты живешь жизнью народа. Ну и занимайся хозяйством дальше. Зачем тебе оружие? Не первый раз мне приходится отбирать оружие, и я знаю, как горцы привязаны к нему. Но ты должен понять, что не уйдут милиционеры, не изъяв оружия. Неровен час, нагрянут бандиты, и оно окажется у них. Так что лучше вручить его нам. Согласно указу. Добровольно.

— И там, в указе, сказано, что следует отнимать оружие, преподнесенное как награда?

— Кх! — недоверчиво хмыкнул Коков. — Дарить может любой.

— А дяде Мурату — командиры! — звонко прокричал Руслан.

— Ты-то откуда знаешь про командиров? — оборвал его Коков; он пощелкал кнутом по голенищу сапога, предупредил: — Не испытывай наше терпение, Мурат...

— Не ссорься с ними, брат, — поспешил встать между Муратом и приезжими Касполат. — Покажи надписи. Увидят, от кого подарок, — может, успокоятся...

— Да-да, покажи оружие, — попросил и Тимур, не ожидавший от тишайшего из братьев Гагаевых такого упрямства.

Мурат нехотя согласился:

— Показать покажу, — и предупредил: — Но не отдам! Руслан, сними со стены шашку, ту, что справа висит, — и неожиданно расщедрился: — А-а, можешь принести и пистолет, и винтовку.

Коков, милиционеры и Мурат, гневно перестреливаясь взглядами, терпеливо ждали возвращения Руслана. Тот вышел, торжественно и бережно держа в одной руке винтовку, в другой — шашку и пистолет. Мурат ловко выхватил шашку, сунул ее под нос старшему:

— Здесь вот чья фамилия? Читай!

— «Северному Чапаю. От командарма Уборевича», — брови Кокова недоверчиво взметнулись вверх; когда же он прочел на пистолете фамилию Буденного, то по-иному взглянул на стоящего перед ним горца. — Да кто ты такой?!

— У них спроси, — показал рукой на надписи Мурат. — Можешь и у Ворошилова. Мы вместе чай пили после боя.

— Чай?! — поразились милиционеры.

— Дядя Мурат, — радуясь, что все улаживается, прокричал Руслан. — Можно я им орден покажу? Боевого Красного Знамени!..

Мурат вытащил лезвие из ножен, восхищенно цокнул языком:

— Хороша, а? Клинок до сих пор острый. И винтовка метко бьет... — и сказал Кокову: — Готов ехать с вами. Возьмете?

— Конечно! — широко заулыбался довольный таким исходом стычки Тимур.

— Отставить! — оборвал его Коков.

Тимур недоуменно переглянулся с Солтаном: никогда не было, чтоб они отказались от добровольных помощников, наоборот, сами обращались к населению с просьбой оказывать содействие в поимке бандитов. И Мурат обидчиво прищурил глаз. Коков положил ему на плечо ладонь, мягко сказал:

— Не имею права подставлять тебя под пули бандитов. Тебя уже и так один раз похоронили. Дай народу узнать и увидеть тебя.

— Меня не стыдишься, пощади уши моего племянника, — кивнув на Руслана, поморщился Мурат. — Что он скажет, если дома останусь? Кому нужны мои винтовка и шашка с дарственными надписями, если Мурат у домашнего очага отсиживается, когда другие гоняются за бандитами?! Нет, не таким родила меня мать...

Глава 24

Пожилой, недоверчиво косившийся на их винтовки горец заявил, что не встречал ни трех вооруженных людей, ни отряда милиционеров.

— Ты или слепой, или живешь не в этом ауле, — кивнув на раскинувшиеся вдоль крутого берега сакли, нахмурился Коков.

— Здесь я родился — и умру, — возразил горец. — И на глаза никогда не жаловался.

Коков неожиданно зло и длинно выругался. У крестьянина то ли от страха, то ли от обиды задрожали руки. Чтоб не выдать свое смятение, он торопливо сунул руку за пояс, жалобно произнес:

— Разве вина человека, если он не видит того, чего не было? Зачем ругаться? Или думаешь, вру?

— Верю, верю тебе, — успокоил его Коков, — а ругань моя не в твой адрес. Предназначена тому, кто по десять раз в день меняет свои намерения.

Солтан прыснул в рукав.

— Видишь, и он смеется над тем же человеком, — усмехнулся Коков. — Ну и командиром наградило нас начальство! Из себя он видный, да дела нет. Договорились же ясно и четко, что всем отрядом окружаем лесок на северном склоне горы, а встречу назначили у твоего аула, земляк. А где отряд?

— Может, еще придет, — высказал надежду Тимур.

— Жди! — чертыхался Коков. — Произошло то, что всегда случается с нашим «драгуном»: кто-то по пути сюда что-то ему нашептал, показал другой ориентир — он и свернул в сторону, — глянув на молчаливо слушавшего его Мурата, Коков резко повернулся к нему в седле. — Однажды ночью заставил нас окружить Унал, а утром стал обшаривать двор за двором, уверяя, что у него точные сведения: преступники на ночь остановились в ауле. И смех и грех, бандитов не оказалось, а обыском обидели аульчан. Кое-кому из милиционеров понаставили синяков за то, что заглядывали не на ту половину хадзара. Вот так! Поежившись, он приподнял воротник шинели, еще глубже втянул шею в плечи: — Апрель, а холод февральский. С неба сыплет не переставая дождь не дождь, снег не снег...

— Что же делать будем? — тоскливо спросил Солтан с напускной сонливостью в голосе, намекая на то, что следует дать отбой и спрятаться где-нибудь под крышей.

Словно не уловив намека, Коков раздраженно дернул плечом.

— А что станешь делать? Придется искать отряд.

— Мы ищем отряд или бандитов? — серьезно спросил Мурат.

В его вопросе слышался явный подвох. Не думает ли он, что им вчетвером под силу поиски троих вооруженных до зубов бандитов?

— Лес вон какой, — показал на гору Коков, — его и полком не охватишь. В стоге сена легче иголку найти...

— А зачем углубляться в лес? — пожал плечами Мурат. — Они же не век собрались сидеть в лесу? Когда-то выползут. Вот и нужно устроить засаду там, откуда выйдут...

— А кто нам укажет такое место? — невольно присвистнул Солтан.

— Верно, кто? — поддержал его Коков. — Они ведь дороги обходят, свои тропинки ткут.

— Они точно в этом лесу? — спросил Мурат.

Коков подробно рассказал, на чем основано такое предположение. В трех высокогорных аулах в течение последнего месяца исчезло несколько баранов. Брали их по одному, поочередно из каждого аула, в том порядке, в котором они расположены с запада на восток. Если провести через них полукруг, то он примыкает к этому лесу. Где же могут укрываться бандиты, если не в нем?

— Наш аул ближе всего к лесу, — вмешался в их разговор крестьянин, — а ни у кого ни одна овца не пропала!..

— Но и хитрый волк никогда не трогает скотину вблизи своего логова, чтоб не вызвать гнев людей, — возразил Коков.

— Тоже верно, — согласился Тимур.

— Они на конях? — поинтересовался Мурат.

— Скорее даже у каждого по два коня, иначе бы им от нас не уйти, — пояснил Коков.

— Это лучше, — сам себе сказал Мурат.

— Что — лучше? — не понял Коков.

— Что у них есть кони...

Милиционеры и крестьянин молча уставились на Мурата, Коков нахмурил брови; кажется, он догадался, на что намекает Северный Чапай. Но он не успел и слова молвить, как Мурат приступил к расспросам горца:

— Значит, ты отсюда родом?

— Да, — кивнул головой крестьянин.

— И в лесу бывал?

— Бывал.

— А звать тебя как?

— Керим я...

— Скажи, дорогой Керим, в этом лесу много родников?

— В лесу? — он задумался. — Сам ни одного не видал и не помню, чтоб кто-то из земляков когда наткнулся... Но наверняка сказать не могу...

— Сами уточним, — сказал Мурат и задал очередной вопрос: — А по ту сторону горы река имеется?

— Это уж точно знаю: нет там реки! Только после ливня поток сбегает, и опять кругом сушь.

— Спасибо, уважаемый Керим, ты нам здорово помог, — пожал крестьянину руку Мурат.

— Всегда рад помочь добрым людям, — гордо кивнул головой горец и, прижав ладонь к груди, неторопливо, с чувством собственного достоинства повернулся и пошел в сторону аула.

— И чем он тебе помог? — недоумевая, Коков пожал плечами. — Бестолковый человек.

— Он обременен другими заботами, — возразил Мурат. — Твои дела для него так же странны, как его заботы — для тебя. Вот идет сейчас и думает, как бестолковы мы...

... Уточнить, есть ли в лесу родник, Мурату удалось легко. Милиционерам он запретил показываться близ леса. Сам безоружный сел на коня, не взял ни винтовки, ни шашки. Только кинжал прихватил. Лес тянулся по берегу версты четыре. Мурат двигался по дороге вдоль реки параллельно лесу. Глядя на него, можно было подумать, что горец едет по своим нехитрым будничным делам или к другу-кунаку. Конь шел медленно, Мурат ни разу его не пришпорил. Всадник то и дело позевывал: ни дать ни взять горец, который вчера допоздна сидел на кувде, изрядно попивая араку и вдоволь закусывая мясом и сыром. И невдомек было, что он внимательно всматривался в тот берег, боясь прозевать любой ручеек, стекающий с лесистого склона горы... Добравшись до места, напротив которого лес внезапно убегал вверх, всадник вдруг о чем-то вспомнил, стал торопливо шарить по карманам. Он явно что-то забыл, без чего дальнейший путь становился бессмысленным. Огорченный, он повернул коня в обратном направлении и в сердцах огрел его плетью так, что тот стремглав поскакал к аулу...

Взбешенное от столь непривычного с ним обращения животное в несколько минут вынесло всадника к обрыву, в низине которого жались к лошадям посиневшие от холода милиционеры. Лошади, фыркая, тянулись к редкой прошлогодней травке, притаившейся меж камней... Мурат, довольный проведенным осмотром, спрыгнул на землю, поискал в кармане трубку, набил табаком, раскурил и только после этого произнес:

— В этом лесу бандиты или нет, покажет сегодняшняя ночь.

— Вы уже назначили им место встречи? — усмехнулся Солтан.

— Да, — серьезно подтвердил Мурат, — теперь я знаю два места, куда они спустятся ночью. Нельзя им не спуститься: коней поить нужно. Да и самим без воды как обойтись? Для спуска удобны только две ложбины, но одна из них совсем без следов. Наша беда в том, что подобраться к водопою трудно. Днем дорога ими наверняка просматривается. Ночью же из-под ног камни побегут. Да и пересечь в такой холод бурные воды Ардона сложно...

— Какой же выход? — спросил Коков.

— От леса до воды метров сорок. И если учитывать, что им придется карабкаться вверх, то ясно: времени у нас достаточно, чтоб перестрелять их, если не сдадутся и попробуют бежать...

— Но как мы увидим их в темноте? — поинтересовался Тимур.

— Есть старинный способ, — кивнув милиционеру, мол, дельный вопрос задал, Мурат продолжил: — но придется идти в аул и просить там арбу с сеном...

— Возьмем. Под расписку, — успокоил Коков и улыбнулся. — На слово арбу не доверят...

... Им понадобилось четыре часа на то, чтобы приготовиться к ночной засаде. В первых трех хадзарах, во дворах которых стояли арбы, хозяева наотрез отказались дать их. Первый заявил, что сам сегодня отправляется в долину, второй сослался на неисправность, третий — конопатый горец — возмутился:

— Расписка? Зачем она мне? По судам ходить с ней? Еще чего не хватало? Довольно с меня и других забот. Нужна арба с сеном — платите и за арбу, и за сено! Сполна!

— Враг ты! — обиженный его недоверием, рассвирепел Коков. — Тебя же спасаем от бандитов! Нагрянут — так за помощью к нам побежишь, уж тогда тебе кое-что напомню...

— Ко мне бандиты?! — изумился конопатый. — Да в своем ли ты уме? Что они у меня в доме найдут? Раньше — могли, а сейчас? Ничего не осталось, благодаря таким вот, как ты, начальникам. Так что бандиты теперь мне не страшны. Приедут — сам распахну ворота: пусть поищут богатства.

— Коня угонят, — предостерег Тимур.

— Коня? — задохнулся от смеха конопатый. — Три года как продал его... Чтоб вам не достался!

— Так зачем же тебе арба? — еще сильнее разгневался Коков.

— А пусть стоит, — наслаждался его бешенством хозяин дома. — Моя арба: хочу — даю, хочу — нет... Теперь тебе и продавать не стану...

— Ах ты подлец! — рука Кокова привычно рванула из ножен шашку. — Издеваться над народной властью?!

Солтан и Тимур успели перехватить руку, повисли на плечах командира...

Когда они тесной группкой, успокаивая на ходу Кокова, направились вдоль выстроившихся хадзаров аула, Мурат решительно произнес:

— В следующем доме говорить буду я...

Приметив арбу за забором, Мурат энергично постучал по калитке. Хозяином хадзара оказался Керим. Увидев его, вынырнувшего из низеньких дверей. Коков огорченно чертыхнулся, а Мурат, наоборот, широко улыбнулся и, сделав вид, будто они именно его и искали, обрадованно сказал:

— Уважаемый Керим, боялся, что не окажешься дома...

— Я же домой шел, — польщенный таким вниманием горец бросился открывать калитку.

— Спасибо за данные о лесе — верными оказались.

— Я тот лес еще в детстве облазил, — довольно улыбнулся Керим. — И зверей не боялся...

Жил он бедно. Арба была, пожалуй, его единственным богатством. Но без нее было не обойтись, и Мурат сказал:

— Опять твоя помощь понадобилась. Ты уж извини, Керим, больше в вашем ауле нет у нас знакомых.

— Чего уж там, — добродушно махнул рукой крестьянин. — Все, что смогу, сделаю для тебя, дорогой...

— Арба твоя нужна.

— Вот эта? — Керим сделал щедрый жест рукой. — Пожалуйста!

— Она может пострадать, — предупредил Мурат.

— А-а! О чем разговор?! Новую сделаю. На что руки нам, если арбу не сделают?

— Нам и сено нужно. Не позволишь ли заполнить арбу?

— Вон сено, — показал крестьянин на полуразвалившийся сарай и направился туда, подхватив на ходу вилы, прислоненные к стене, с силой воткнул их в скирду. — Сейчас накидаю.

Мурату и милиционерам было неловко стоять в стороне и смотреть, как Керим расторопно укладывает в арбу сено.

— А других вил у тебя нет? — нетерпеливо спросил Мурат.

— Э-э, отстань, — шутливо замахнулся на них вилами крестьянин. — Гостю в доме осетина не положено работать... Через три минуты арба будет полна сена...

Коков обернулся к милиционерам:

— Чего стоите? Сходите за лошадьми и одну запрягите в арбу... Твою, Тимур...

— Погодите, — вмешался Мурат. — Наших лошадей нельзя. Вдруг они все здесь уже изучили и знают, у кого какая лошадь. Никого из нас не должны видеть на арбе. Попросим нашего друга Керима доставить арбу на место. Естественно, у тебя, дорогой, должна быть запряжена твоя собственная лошадь. Оставишь арбу напротив того места, где удобный спуск из леса к водопою. Не волнуйся, Керим, ничего с тобой не случится. Мы с Тимуром будем рядом — спрячемся в сене. Вы, товарищ Коков и Солтан, с приближением темноты проберетесь к нам и заляжете слева, там достаточно камней, они вас прикроют. Никаких действий никому не предпринимать, пока я не скомандую. Ясно?

Тимур и Солтан переглянулись. Вроде у них есть свой командир. Как он посмотрит на то, что приказы стал отдавать Мурат? Коков хмуро глядел куда-то вдаль. И ему было не по себе оттого, что он вроде бы передавал своих подчиненных в руки нестроевого человека и сам оказывался в роли рядового милиционера. Но он пересилил себя и твердо произнес:

— Мне нравится твой план, Северный Чапай, — он подчеркнул его боевую кличку, как бы говоря этим, что только прежние подвиги Мурата заставляют его смирить свое честолюбие... — Ты его придумал, ты и командуй. Но и ответственность за исход операции полностью на тебе — он обернулся к крестьянину. — Ты доставишь арбу на нужное место?

Хозяин охотно согласился. Через полчаса колеса арбы застучали по дороге. Керим оказался человеком смекалистым, с выдумкой. Услышав за спиной шепот Мурата: «Через десятой метров остановись», — он дернул лошадь вправо, чтоб со стороны леса впечатление было такое, будто правое колесо затрещало и отскочил обод.

— О-о Аллах! — громко застонал, зажаловался на свою судьбу Керим. — Тпру, черт! Опять то же самое колесо! — спрыгнув на землю, он забегал возле него, попытался приподнять арбу, так что она заходила из стороны в сторону. Потом постоял, задумчиво и огорченно поглядывая на колесо, и, вздохнув, отпряг лошадь, сел на нее и поскакал назад, к аулу...

— Молодец, Керим! — восхитился Мурат, прикинув, что теперь, при нынешнем положении арбы, не придется тратить драгоценные секунды на то, чтобы повернуть ее задом к обрыву, — и спросил Тимура: — Не мерзнешь?

— Сбоку поддувает, — признался тот.

— Можешь подтянуть к себе бурку. Но осторожно: из лесу могут следить... Приподними сено рукой...

Погода была мерзкой. Сырость, окутавшая ущелье, проникала и сквозь толщу сена. Капли, похожие на мокрые снежинки, тяжко опускались на землю. Бурка Мурата не могла укрыть разом двоих. Мешковина, которой Керим заботливо устлал дно арбы, отдавала холодом.

— Нам еще ничего, — прошептал Тимур, — Кокову и Солтану под открытым небом тяжелее придется.

— И в лесу не укрыться от сырости, — напомнил Мурат и тихо засмеялся. — Пусть это утешает тебя.

Когда стало смеркаться, послышался топот. Он с каждой секундой становился все громче и громче.

— Знакомый конь, — забеспокоился Мурат и осторожно раздвинул перед глазами сено.

Конь поравнялся с арбой и промчался мимо. Мурат успел разглядеть и лошадь, и всадника.

— Вот бесенок! — рассердился он. — И кто его пустил сюда?!

— Кто это? — поинтересовался Тимур.

— Племянник мой, Руслан. Со второй моей винтовкой прискакал. Помогать нам... — он сердился, но в голосе его поневоле звучала горделивая нотка, вот, мол, какой у меня племянник. — Почему Коков не перехватил его у аула? Почему разрешил сюда скакать!

— Может, не успел остановить?

— Должен был успеть, — отрезал Мурат. — Такие нелепости могут только насторожить бандитов и провалить засаду.

Минут через десять опять послышался топот коня. Руслан возвращался. Мурат посильнее раздвинул сено и увидел племянника, который, свесившись с седла, всматривался в следы на дороге. Дядя, поняв, что Руслан скакал по следам его коня, невольно улыбнулся. Он наверняка доехал до того места, где утром Мурат остановился и сделал вид, будто забыл что-то дома... Увидев, что следы пошли назад, племянник повернул лошадь. Молодец! Хорошо научился читать следы... Теперь конь шел не так быстро... Ну, скачи, Руслан, скачи в аул. Следы доведут тебя до Кокова, и он перехватит тебя, задаст тебе жару, чтоб не лез в мужские дела. Скачи же, скачи... Мурат с облегчением вздохнул, когда вдали стих цокот копыт... Хороший, смелый командир растет, — с гордостью подумал Мурат. — Но за этот случай я его хорошенько отругаю...

Заметил ли Руслан арбу с сеном? Конечно. Еще удивился, чего она стоит поперек дороги. Но раздумывать об этом ему было некогда, ведь он догонял дядю. Он доскакал до аула. След привел его к одному, потом ко второму, третьему хадзару, и, наконец, в четвертом дворе он увидел Орла и коней милиционеров. Руслан не стал стучать в калитку. Протянув руку через каменный забор, он откинул щеколду и, убедившись, что во дворе нет собаки, направился в дом.

Увидев Руслана, Коков ничуть не удивился, погладил усы, сощурил веки и холодно спросил:

— Ты чего здесь?

Руслан поискал глазами дядю, взгляд его попеременно упирался в Кокова, в хозяина дома, в Солтана...

— Я к дяде Мурату. Где он?

— К нему сейчас нельзя, — оборвал его Коков и насмешливо спросил: — А винтовку зачем прихватил? Не вздумал ли в одиночку бандитов перебить?

— Я — к дяде, — упрямо повторил Руслан./

— Я вот сейчас реквизирую винтовку, хоть на ней и дарственная надпись, а самого отправлю домой, — пригрозил председатель райисполкома.

Солтан, увидев, как покраснел от досады подросток, пожалел его и обратился к Кокову:

— А может, он с лошадьми в лощине побудет, пока мы в засаде? — и кивнул на Керима. — Зачем в такую погоду вытаскивать из дому старика?

Руслан с надеждой посмотрел на Кокова. Тот испытующе уставился на подростка:

— Тебе коней можно доверить?

— Конечно! — мгновенно закричал Руслан. — Я к коням такой заботливый... Они со мной не пропадут! — Он бросил благодарный взгляд на Солтана. — Спросите у дяди Мурата.

— Я разрешу тебе остаться, если ты обещаешь мне обойтись без баловства, — произнес Коков. — Здесь может произойти настоящий бой, со стрельбой и смертью.

«Настоящий бой! — эхом отозвалось в груди Руслана. — Со стрельбой!» Он чуть не задохнулся от волнения.

— Коней нежелательно оставлять в ауле, — продолжал Коков. — Они могут понадобиться там. Кто знает, как развернутся события? Их нужно держать наготове и поблизости. Мы присмотрели одну лощину, ты будешь там с лошадьми. Будешь до тех пор, пока я не позову. Только по моему приказу пригонишь к нам лошадей. Ясно? Чтоб не высовывался из лощины... Не то ненароком и пуля задеть может...

***

... Небо, кажется, смилостивилось над людьми и перестало сыпать мерзкую крупу. Но на смену ей пришел пропитанный холодом ледников туман, такой густой, что вытяни руку — и пальцев не видно. Коков решил не ждать ночи, справедливо рассудив, что туманом могут воспользоваться и бандиты. Выехав из аула, Коков, Солтан и Руслан медленно, стараясь не сбиться с дороги, строго соблюдая приказ не переговариваться, направились к лощине. Через час они добрались до нее и, спустившись вниз, проехали еще с версту. Наконец Коков прошептал:

— Кажется, здесь...

Снизив голос до шепота, он опять подробно объяснил Руслану, что следует делать. Лошадей он должен вывести и доставить к ним только по сигналу Кокова, причем не задерживаться. Когда начнется перестрелка, ни в коем случае не появляться наверху. Что бы ни случилось, сидеть в лощине и ждать сигнала... /

— И не трусь, — прошептал он напоследок. — Мы будем метрах в ста отсюда. Дай-ка сюда винтовку! Ни к чему она тебе. — Коков и Солтан тенью скользнули наверх и растаяли в тумане...

Наступила ночь. Руслан зябко кутался в черкеску, обхватив руками плечи, прижимался к теплому боку лошади, но спастись от холода было невозможно. Он нетерпеливо ждал, вслушиваясь в темноту; кроме шума реки, которая отсюда под холодными объятиями тумана казалась кроткой, других звуков до лощины не доносилось. Ему мерещилось, что там уже произошли главные события. Разве обязательно должна быть стрельба? Может, в ход пошли кинжалы? Обидно было, что ему дали такое мелкое поручение — стеречь лошадей. «И почему я должен торчать в лощине? Что случится, если я тоже буду наверху? Отсюда можно и не услышать сигнала... » Так Руслан убеждал самого себя в необходимости подняться из лощины на дорогу. И, как и в Хохкау, убедить себя было нетрудно.

Руслан вскарабкался на дорогу: и отсюда тоже ничего не было ни видно, ни слышно. И тогда медленно, шаг за шагом, он стал продвигаться туда, где лежали в засаде его дядя и милиционеры. Он понимал, что поступает нехорошо, ослушавшись приказа, что нельзя ему удаляться от лощины, но ноги сами вели вперед. Не было сил удержаться. И когда начались главные события, он видел все отчетливо и ясно...

Сперва где-то раздался шум скатывающихся камней. Спустя еще минуту метрах в двадцати от Руслана вспыхнул огонек. Маленький, от спички, тут же от него вверх побежали огненные струйки. Послышался осторожный скрип колес арбы, шепот Мурата:

— Помоги, Тимур. Толкай же!..

Скрежет перешел в перестук колес. Огонь быстро разгорался, и стало видно, что это горит сено на арбе. Держась за оглобли, Мурат и Тимур толкали арбу к обрыву. Колеса достигли края дороги, на миг замерли над пропастью и легко двинулись в темноту. Мурат и Тимур отпустили оглобли, бросились в разные стороны, упали на землю, защелкали затворами винтовок. На все ущелье разнесся грохот. Горящая арба катилась по крутому склону к речке. Сено с каждой секундой разгоралось все сильнее. В отсветах огня Руслан увидел на том берегу Ардона застывшие от неожиданности фигуры людей. Кони стояли по брюхо в воде, когда на них обрушилось это огненное чудовище; оторвавшись от воды, испуганно дрожа, они вытянули шеи и заржали, завидев приближающийся ком пламени.

Людей было трое. Один из них с кастрюлей в руках сидел на корточках возле самой воды. Другой, огромного роста, расстегнув ворот рубашки, собирался ее скинуть и умыться, несмотря на холод. Третий, с винтовкой на коленях, сидел на камне...

Раздался выстрел. Пуля выбила из рук первого кастрюлю. Она бултыхнулась в воду, зазвенела по камням. Бандит от неожиданности отшатнулся и, не удержавшись на ногах, уселся на зад.

— Сдавайтесь! — раздался по ущелью громкий крик Кокова. — Вы окружены!..

Выстрел словно снял оцепенение и с людей, и с животных. Вдруг все метнулись кто куда. Лошади, высоко вскидывая ноги, брыкаясь, повернули к берегу и стали карабкаться вверх. Самая резвая из них по кромке воды понеслась мимо бандита, собиравшегося умываться, и он, спрятавшись за круп, побежал вдоль берега. Того, что сидел, точно смыло с камня, и уже через секунду он открыл огонь... «Бывалый, — подумал Мурат, — юнкер или офицер».

Бандит, упустивший кастрюлю, упал набок и потянулся к винтовке, лежавшей у самой воды. Потянулся, но не добрался. Пуля пригвоздила его к земле. Бежавший под прикрытием лошади метнулся за скалу. И оттуда раздались выстрелы...

— Успел винтовку схватить, гад! — выругался Коков и опять закричал: — Сдавайтесь! Вам не уйти!

Над головой Руслана прожужжала пуля. Подросток плюхнулся на землю, но вытянул шею, стараясь не упустить малейшей подробности из разворачивающегося перед ним боя.

— Сдавайтесь! — закричали Тимур и Солтан.

В ответ раздались выстрелы. Четыре лошади вскарабкались наверх и исчезли в густой чаще леса. Пятая же — спасительница здоровяка-бандита — все дальше уносилась по берегу реки...

— Надо было сразу всех перебить, — ругался Коков и накинулся на Солтана, находившегося от него метрах в пяти: — Тот, что за скалой, твой был. Почему не стрелял?

— Так вы же велели стрелять, только если сдаваться не будут, — оправдывался Солтан.

— Они не собираются сдаваться, — произнес Мурат и напомнил: — Еще минуты три — и сгорит сено. В темноте они могут удрать в лес...

— Жаль! — вырвалось у Кокова. — Так удачно вышли на них — и упустить?! Не-ет!.. Не позволю!..

— Выход один: перебежками пробраться к реке и бить в упор, — предложил Мурат.

— Идет! — согласился Коков и приказал: — Приготовиться к перебежкам. Очередность...

— Первым я, — произнес Мурат.

— Вторым — Тимур, третьим — Солтан, я — четвертым, — продолжил Коков. — И дальше в том же порядке. Прикрыть огнем. Вперед, Мурат!

Мурат приподнялся и прыгнул в обрыв. Руслан видел, как он сперва пополз по склону, потом несколько раз перевернулся, пока не достиг низины. Милиционеры стреляли по камням и скале, чтобы не позволить бандитам вести прицельный огонь по Гагаеву. Теперь открыл огонь и Мурат, а перебежку совершил Тимур. Так, поддерживая друг друга, они приблизились к самому берегу. Мурат бежал не напрямик, а сдвигаясь вправо. И Руслану стало ясно, для чего: чтоб можно было достать пулей укрывшегося за камнем бандита.

Арба горела как факел. Мурат сделал еще один бросок, лег у самой реки, вскинул винтовку и выстрелил. Послышался стон...

— Ты у меня на прицеле, — закричал Мурат. — Бросай винтовку.

Из-за камня показалась рука и выбросила винтовку к самой реке.

— Выходи, — приказал Мурат.

— Не могу, — простонал бандит, — ты мне ногу прострелил...

Вытащить из-за скалы третьего бандита было трудно. Он упрямо отстреливался. А сено на арбе уже догорало.

— Сдавайся! — опять закричал Коков.

— Попробуй взять! — огрызнулся по-осетински бандит.

— Узнал я тебя, сволочь! — взревел Коков. — На твоей совести, штабс-капитан, не один человек. Но и твой час пробил. Прикройте меня! — приказал он и, сбрасывая на ходу шинель, побежал вперед, в самую реку.

— Сумасшедший! — ахнул Мурат. — Назад!

— Берите его на мушку, — одной рукой держа над головой винтовку, а другой гребя, кричал Коков. — Я иду к тебе, сволочь!..

Но разве Солтан мог позволить старшему лезть под пули, опередив его? И он с разбега врубился в холодные воды и вскоре поравнялся с Коковым и вырвался вперед. Он почти достиг противоположного берега и уже поднялся на ноги, когда из-за скалы прямо на освещенное место выпрыгнул бандит. Высокий, заросший, с распахнутым воротом рубашки, под красным отсветом затухающего огня он казался безжалостным палачом. Вскинув руку с пистолетом, бандит несколько раз выстрелил в Солтана и тут же осел сам, получив сразу три пули...

Солтан, точно не удерживаясь на скользких, отшлифованных веками речным потоком камнях, сделал несколько неуверенных шагов назад, потом в сторону и, пошатнувшись, рухнул на спину... И тут же огонь на арбе погас...

— Вот так и бывает, Руслан, — сказал Мурат, когда отыскали в лесу и пригнали лошадей. — Подвиг и смерть — брат и сестра, всегда рядом ходят...

Глава 25

Не успели они въехать в Хохкау, как язык Руслана точно сорвался с цепи, вышел из повиновения, и племянник подробно, несмотря на толчки дяди, вещал каждому встречному, как была обезврежена опасная банда и какую роль в жарком бою сыграли дядя Мурат и он, Руслан. Аул был взбудоражен его рассказами...

Вечером к Мурату нагрянули гонцы от Хамата с приглашением посетить его дом. Оказалось, что старый солдат посчитал себя обязанным дать кувд в честь земляка, совершившего подвиг... И пришлось Мурату нарядиться в свою лучшую черкеску, не побоялся он нацепить рядом с орденом Красного Знамени и Георгиевские кресты... Кувд превратился в вечер воспоминаний о ратных делах и самого Хамата, и его знакомых, а также Умара, который то и дело настырно встревал в разговор. В отличие от старшего брата, Мурат был молчалив и становился все грустнее и, в завершение, совсем замкнулся в себе. Только и слышали от него, что «Уа царанбон бира!» и «Бузныг!» Умар недовольно косился на брата, пытался его растормошить, поначалу то и дело обращался к нему с просьбой поведать, за какие подвиги ему вручили именное оружие Уборевич, Ворошилов, Буденный, но, убедившись, что Мурат едва сдерживает гнев, неизвестно по какой причине захлестнувший его, оставил в покое.

— Ты чего такой смурной? — по дороге домой спросил Умар. — Плохо чувствуешь себя?

И тут Мурат взорвался:

— Как ты можешь так? Раздухарился, расхвастался: «Шашку рванул из ножен, конь мчится, бурка развевается, офицеры разбегаются»?.. Чем языком молоть, лучше присмотрелся бы, как живут люди...

— А что? Неплохо живут, — отпарировал Умар. — На стол ставят мясо и сыр, рог с аракой преподносят. А если тебе не понравилось, что я рассказывал о боях с белогвардейцами, то ни одного лживого слова я не произнес. Говорил то, что было.

— Да не об этом я, — поморщился Мурат.

Они стояли посреди дороги, прорезавшей весь аул из конца в конец; разбросанные по склону горы хадзары утопали в темноте. В окне дома Кетоевых, из которого они только что вышли, погас тусклый огонек. Лишь луна, лениво застывшая между скалами, с любопытством заглядывала в узкое и глубокое ущелье...

— Но? — поднял брови Умар в ожидании пояснения.

— Оглянись вокруг, воин, — развел руками Мурат. — И скажи, разве здесь что-нибудь изменилось?

— А что должно было измениться? — удивился Умар.

— А за что ты сражался? За что кровь проливал? — спросил Мурат и сам же ответил: — За новую жизнь. За новую!..

— Вот ты о чем...

— Об этом самом! А где она, эта долгожданная пора? Что же получается? Революция произошла, белогвардейцев изгнали, а горцы так же целыми днями копошатся в земле, рыщут по лесу, добывая дрова на топливо, карабкаются по горам, охотясь на туров... И в хадзарах все по-прежнему: бедно, дымно, темно... Горцы как жили, так и живут. И разговоры те же, что и раньше: о том, кто заболел, у кого свадьба предвидится, чья корова отелилась... Разве об этом мы мечтали, Умар? Разве за это кровь проливали? Там, на фронте,— под пулями, я иначе представлял новую жизнь в Хохкау... А вижу: ничего не меняется?!

— Вот что тебя беспокоит... Новой жизни захотелось, иных разговоров... Но разве того, что теперь у всех есть земля, мало? Разве это не новое? Что теперь не надо бежать к Тотикоевым просить лошадь съездить по дрова, мало? И мельница стала общей, пожалуйста, хочешь — пользуйся...

— Все это так, так, — прервал его Мурат. — Но жизнь-то по-прежнему тяжела и просвета в ней нет...

— Наслушался ты нашего полкового лектора, все его слова взял на веру, — укоризненно покачал головой Умар. — А у того язык — что горная речка: бежит и журчит, бежит и журчит, бежит и журчит, и остановить нет мочи... Много он сулил, много. Все беседы его начинались и заканчивались одной фразой: «Вот побьем Деникина... » Будто только и осталось дел, что побить белогвардейцев. А я так думаю: побить Деникина — это только полдела. Вот теперь начинается главное... Я, дружище, не обманывал себя. Знал, что новая жизнь сама по себе не придет. Ее строить надо. И надежда тут не на кого-то — на самого себя!.. Вот обработаю землю, получу добрый урожай, заложу подвалы зерном, — и перестанут дети клянчить лишний кусок чурека — прекрасно! А там, глядишь, и дзыкка на столе появится — побаловать малышей. Отвезешь в город на базар мясо, а взамен доставишь домой отрез на платье жене или обновку детям — опять же радость в семье... Что качаешь головой? Что тебе в моих словах не нравится?

— Мечты у тебя какие-то... — Мурат поискал слово, которое не так хлестко бы ударило по брату... — обыденные...

— А я не фантазер, не летаю как нарт на облаках, — ступаю по грешной земле... И тебе советую.

... Продолжение этого разговора неожиданно произошло через неделю, когда в Хохкау въехала линейка и с нее соскочили на землю двое горожан. Тимур, с утра прибывший в Хохкау сообщить о предстоящем визите гостей из Владикавказа, шепнул Мурату:

— В кожанке сам секретарь обкома Скиф Кайтиев, а усатого крепыша-здоровяка, председателя райисполкома Кокова вы знаете, — и шагнул навстречу худому и высокому, в очках, начальнику, намереваясь представить Мурата, но гость опередил его:

— Не надо, и так вижу, что это наш Мурат Гагаев! Мне из Архангельска прислали твою фотографию. На обороте написано: «Северный Чапай».

— Шутили так, — улыбнулся Мурат. — Федька прозвал...

— Ты жив?! — воскликнул Кайтиев. — Почему же не дал знать о себе?! Почему пропал?!

— Не пропал я, здесь живу, — развел руками Мурат.

— Да знаешь ли ты, что тебе в Архангельской области памятник поставили?! — Кайтиев во все глаза смотрел на горца, небритого, в промокшей черкеске с порванным, неумело заштопанным воротом. Вот он, герой гражданской войны, которого лично знают Ворошилов, Буденный, Уборевич, которому при жизни поставили памятник, потому что в Архангельск на запрос по ошибке пошел ответ, что Гагаев не возвратился в Осетию, и там решили, что он, как многие в ту пору, в дороге стал жертвой холеры, вольно гулявшей по измученной земле. А этот человек возвращается в родной аул и, будто не было у него легендарных подвигов, усердно обрабатывает клочок земли, никому не обмолвившись и словом, кем он был и как прославился. Не верится! Вот ты какой! Это ты участвовал в захвате Царского села? Арестовывал генерала Краснова?

— Было, — кивнул головой Мурат.

— Я же о тебе все знаю! — закричал Кайтиев. — Большое письмо пришло из Архангельска. Сам читал его, сам запросы в районы давал... Мне бы сейчас найти этого работничка из райцентра, что ответ дал, будто Мурат Гагаев на их территории не проживает! Ты был среди тех, кто усмирял контрреволюционное Быховское восстание, — стал вспоминать Кайтиев, — кто обезоруживал польский легион Домбро-Мусницкого, сражался с белофиннами... Что еще я не назвал?

— Всего не упомнишь, — сказал Мурат.

— Надо, надо все помнить! — возразил Скиф. В письме рассказывалось о твоих подвигах в тылу белых. Не забыл отчаянные рейды?

— Нет, не забыл, — усмехнулся Мурат. — Когда англичане и Колчак пошли на соединение друг с другом, я сам попросил, чтоб мой отряд был маленькой собачкой.

— Собачкой? — удивился Кайтиев.

— На медведя никогда не охотился? Одному на него нельзя — разорвет, с собачкой надо идти. С умной. Ты идешь на медведя — он на тебя идет. Держи кинжал и жди. Медведь к тебе подошел, лапы поднял... И тут собачка — маленькая такая, едва видна — цап его за мягкое место! Медведь о тебе забыл, назад оглядывается. А ты шагай вперед и коли его!..

— Верно! — со знанием дела процедил Коков.

— А за что тебя трибунал судил? — вспомнил Кайтиев.

Мурат поежился, кисло улыбнулся:

— Своевольничал я, хотел сразу всех людей счастьем одарить... — и умолк, ушел в себя; ему от одного упоминания о давнем происшествии стало не по себе...

Гости вошли в хадзар. Скиф огляделся.

— Неужто ты, герой гражданской войны, живешь здесь, в этой комнатушке с тусклыми, едва пропускающими свет окошками?! — возмутился он и кому-то погрозил кулаком: — Ах, черствые люди! Почему о тебе не позаботились?..

Мурат махнул рукой, попытался превратить все в шутку:

— Да что мне, бобылю, надо? — и, прихватив нож, направился к двери.

— Куда ты, Мурат? — попытался остановить его Скиф. — И зачем это нож с собой прихватил?.. Спешим мы.

— Дело гостей прийти в дом, дело хозяина — когда они из него выйдут, — напомнил Мурат осетинский обычай...

Ему бы насторожиться, поразмыслить о том, ради чего большой начальник двое суток добирался до Богом забытого поднебесного аула... Только ли для того, чтоб увидеться с ним? Велика важность. Задумайся Мурат об этом — глядишь, и догадался бы, что не без умысла Скиф Кайтиев прибыл в Хохкау...

И тогда, когда утром Скиф приказал Тимуру обойти хадзары аула и пригласить всех жителей на нихас, Мурат, который всегда на фронте кожей чувствовал приближающуюся угрозу, не разглядел опасности... Насторожись он тогда — сколько бы разочарований избежал в жизни!..

Мурат хотел привести гостей на нихас тогда, когда все аульчане будут налицо. Но Скиф настоял пойти заблаговременно, объяснив это желанием поговорить с людьми... Хамат встретил гостей, как и положено старшему, с чувством собственного достоинства, ничуть не заискивая перед высоким начальством.

— Твоя просьба провести сход, дорогой Скиф Кайтиев, застала дома не всех аульчан. Пришлось послать гонцов в горы, — сказал он. — Подождем, когда все соберутся.

Как и положено, Хамат поинтересовался здоровьем гостей. Потом поговорили о погоде...

Хотя было воскресенье, когда по законам адата не полагалось работать, тем более на глазах старцев, собравшихся на нихасе, Умар, конечно же, опять затемно отправился на свой участок земли. Нетрудно представить, как роптала его душа, когда добравшийся до участка Руслан сообщил отцу, что его ждут на нихасе. Но и спустившись к нихасу, он нет-нет да поглядывал на зеленевший пятачок земли на склоне горы. Перехватив его взгляд, Иналык погладил бороду и спросил:

— Скажи, сын Дзамболата, если бы тебе вдвое увеличили надел, силенок хватило бы обработать?

У Умара от такой перспективы дыхание сперло в груди, и, точно боясь, что радужное видение может улетучиться, он поспешно выдохнул:

— Хватило бы!

— А втрое? — продолжил сладкую пытку Иналык.

— Ночью работал бы, — но хватило бы!.. — голос Умара был так тверд, что никто не усомнился в его вере.

— А вот отдайте ему свои участки, — и вы убедитесь, — усмехнулся Хамат и пояснил гостям: — Умар настоящий хозяин. И воля есть, и терпение, и руки у него золотые... Земля таких хозяев любит — расцвел его участок. Мог бы быть под стать брату и Касполат, да здоровье на войне оставил...

— Последнее ранение Касполата было тяжелое, — пояснил Кайтиеву Умар. — Рана маленькая, но много крови потерял. Мы в атаку шли, я видел, как он упал с седла, но останавливаться не велено было. Уже после боя мы с Муратом отыскали его...

— Значит, брат падает, а ты должен скакать вперед? — укоризненно произнес Дахцыко.

Умар вздохнул, пробормотал, оправдываясь:

— Военная дисциплина...

— И в прежнюю войну так было, — кивнул головой Хамат. — Иначе — суд чести, — с трудом произнес он по-русски.

— Теперь это называется трибуналом, — промолвил Умар.

Касполат приблизился к нихасу, почтительно поздоровался и встал рядом с Умаром.

— Садись, Касполат, — мягко сказал Скиф. — Не возражай, Дзамболат, ему трудно стоять...

Но старший Гагаев, нахмурив брови, строго посмотрел на сына, давая понять, что этого делать никак нельзя.

— Годы у меня не те, чтоб сесть рядом с вами, — тихо произнес Касполат.

— Годы? — встрепенулся Хамат и без видимой причины горячо, будто споря с кем-то, возразил: — Годы могут оправдать стариков, ибо несут немощь. А о молодых судят не по годам, а по мыслям и делам.

Это было нечто новое. Такое на нихасе, где культ возраста незыблем и идет из глубины веков, не звучало.

— Ну, кажется, теперь все мужчины Хохкау собрались, — глаза старца пытливо прошлись по лицам горцев и остановились на Кайтиеве: — Прежде чем ты начнешь разговор, я произнесу свое слово. Не возражаешь, уважаемый Скиф?..

— Ну что вы!.. — торопливо произнес Кайтиев. — Гость говорит тогда, когда ему позволят хозяева...

Хамат удовлетворенно кивнул головой и глухо произнес:

— Старый я стал. Многое не понимаю, Приезжает ко мне гонец из райцентра, говорит: сделай то-то и то-то. А я в толк не возьму, зачем это надо делать, душа противится... Последний раз приказывает: запрети калым, это вредный пережиток, и кто будет его требовать и давать, — арестовывай...

На нихасе зашумели, заволновались...

— Калым — пережиток?! Не-ет, — возразил Иналык. — Когда жених платит за невесту, заполучив ее, оберегает как драгоценность.

Старики закивали головами, соглашаясь с ним.

— Вот и я думаю: что-то этот гонец пошутил... Или это твои приказы, уважаемый Скиф?

— Партия так решила, — не стал скрывать Кайтиев. — Заплатив калым, муж смотрит на жену как на купленную вещь и заставляет работать с утра до ночи, постоянно напоминая, во что она ему обошлась, и подсчитывая, сколько ей надо трудиться, чтобы окупить затраты. В долине комсомольцы конфискуют быков, кур и овец, отправленных женихом родителям невесты, — такой указ вышел.

— Хороший закон, — неожиданно заявил Дзамболат. — Мне нравится.

— Еще бы не понравился, — съехидничал Иналык. — Он тебе, отцу сыновей, сколько богатства сохраняет. А как тому, кто растит дочерей, тратится на их одежду, а затем отдает в чужую семью? Задаром! Разве это справедливо?

Скиф с интересом всматривался в лица разговаривавших. Коков недобро поглядывал на всех, едва сдерживаясь, чтоб не вмешаться. Разгорелся спор. Мнения разделились: одни были за калым, другие — против... Наконец умолкли, ожидая, чью сторону примет Хамат.

— Старый я стал, — глухо повторил Хамат. — Скажи, уважаемый Скиф, закон отменил и араку?.. Выходит, пить на свадьбе придется это... — как она называется? — водку?..

— Нет, и водку нельзя... — резко произнес Коков. — Свадьба должна быть вообще без выпивки...

— О-о Уастырджи! Да не допусти ты, чтобы я когда-нибудь на такую свадьбу попал! — взмолился Хамат.

Нихас отозвался одобрительным смехом.

— Народ наш всегда презирал пьяных, — напомнил Хамат. — Самое большое проклятие у осетин: «Да появится в вашей фамилии пьяница!» Но как можно свадьбу проводить без тостов?! Держать в руках рог, — а чем он будет наполнен? Чем?!

— Молоком, — пошутил кто-то.

Хамат всем телом повернулся к Кайтиеву, жестко заключил:

— Неумный человек придумывает эти законы. Крайности всегда опасны, и власть добра, бывает, приносит людям зло... — и неожиданно обратился к Мурату, посоветовал: — Ты поменьше прислушивайся к таким. У тебя на плечах голова, сын Дзамболата. Пусть она сама решает, что хорошо и что плохо. Это очень важно, чтоб ты, Мурат, был и в мыслях, и в делах своих самостоятельный. Не только для тебя важно. Для всех нас!.. Для всего Хохкау!.. Почему так говорю? А вот почему...

Он поднялся, скособочился, засовывая руку в глубокий карман галифе, и, порыскав, выловил нечто, раскрыл ладонь: на ней лежала печать.

— Это мне дал тот человек, что приезжал из Алагира, — пояснил Хамат. — Сказал: «Стукнешь ею по бумаге — и любое твое решение станет законом для каждого жителя Хохкау». Потому что аульчане, уговорив стать председателем сельсовета, дали мне власть. Согласился я, подумав: буду председателем до тех пор, пока более достойный не появится. И вот дождался этого дня. И при всем народе хочу передать печать Мурату... Давайте голосуйте за это...

Мурат встрепенулся, стал резко возражать, мол, не хватит у него знаний, и возраст не тот, обратился за поддержкой к Кайтиеву... Но Скиф молча смотрел на горцев, а вперед неожиданно шагнул Коков. Сказав несколько приятных для слуха Мурата фраз, он неожиданно заявил:

— Не стыдно ли тебе, Мурат, герою гражданской войны, днями копошиться на клочке земли, беспокоиться только о своем хозяйстве, когда в стране идет ожесточенная борьба за новую жизнь? Не кажется ли тебе это предательством по отношению к тем, кто рядом с тобой сражался и не дожил до сегодняшнего дня? — и, обращаясь к нихасу, предложил: — Надо, надо его сделать председателем сельского совета. Пусть наведет порядок в ауле... Авторитет красного бойца, «Северного Чапая», должен сказаться!..

Мурат вновь зароптал. Но теперь его никто не слушал. Горцы уже знали, как положено голосовать, — дружно подняли руки... Хамат облегченно вздохнул и протянул Мурату печать:

— Бери, — и когда новый председатель взял ее, усмехнулся: — Но учти: она не сказочная свирель нартов, по звуку которой сбываются задуманные желания. Мне не удалось, потому и нечего мне было отвечать на вопросы: как утверждается в ауле новая жизнь? Почему не открыта школа?.. Замучили меня ими, сам я стал себя упрекать... Ну а теперь ты дуй в эту свирель. А мы всем миром посмотрим, что ты из нее выдуешь... И еще одно учти: через год я тебе возвращу вопросы, которыми ты всех нас замучил: почему в Хохкау все по-прежнему? И худо тебе придется, если нечего будет ответить... — Хамат хитро посмотрел на Кайтиева: — Я свое дело закончил. Теперь твоя очередь.

Скиф откровенно и задиристо захохотал:

— Скажи, уважаемый Хамат, как ты догадался о моих намерениях? Я ведь тоже кое-что хотел предложить Мурату, да ты опередил меня... Да уж ладно, пусть будет по-вашему...

Спустя три дня, чуть рассвело, он вывел со двора оседланного коня. В воротах столкнулся с Умаром, направлявшимся на участок.

— И тебе не терпится взяться за прополку? — весело оскалил зубы брат.

— В Алагир я, — устало прошипел Мурат. — Коков приглашал...

Подъехав вплотную, Умар посмотрел в лицо брату.

— Щеки впали, глаза горят лихорадочным огнем, а сам бледный... Да не болен ли ты? — уточнил Умар.

— Ночь не спал, — признался тот. — Обдумывал, с чего начать...

— Нелегкую ношу ты взял на себя, — не то укоризненно, не то жалеючи сказал брат. — Надо сажать, а ты — в долину...

Мурат пропустил мимо ушей его замечание. Тяжело взобравшись в седло, спросил:

— На тебя мне рассчитывать?

— Разве ты не брат мне? — усмехнулся Умар.

— Спасибо, — поблагодарил Мурат и хлестнул коня плеткой.

***

Председатель райисполкома Коков не сводил настороженно нетерпеливых глаз с Мурата, пока тот делился с ним своими грустными мыслями...

— В общем, ведем разговор о новой жизни, а ее как не было, так и нет, — заключил Мурат и упрекнул председателя райисполкома: — Как раньше никто не интересовался Хохкау, так и нынешняя народная власть позабыла о нем.

— Нам бы выжить! Выжить! — ударил ладонью по столу Коков. — Об этом пока речь. В стране голод, люди мрут тысячами, некому даже хоронить. А ты мне здесь фантазии разводишь. Подавай ему новую жизнь! — он гневно блеснул глазами: — Партячейка у вас есть?

— В ауле члены партии — я да мой брат Касполат.

— На кого же ты будешь опираться, товарищ председатель сельсовета?

— Для этого и хочу сделать что-то такое, чтоб народ увидел прелесть новой жизни и помогал ее строить, — сказал Мурат.

— Значит, нужен пряник? — зло усмехнулся Коков. — А где взять этот пряник? Скажи, где?! — закричал он на Мурата, будто тот был виноват во всех невзгодах. — А может, вместо пряника надо твоим землякам показать кулак? А?..

— У нас в ауле нет врагов советской власти.

— Это тебе так кажется, — оборвал его председатель райисполкома. — Враги есть везде.

— У нас нет, — непреклонно повторил Мурат.

— Нет явных — есть скрытые, — остановившись напротив, Коков навис над ним. — Ты их не знаешь, и это твоя беда. Первое, что тебе как председателю сельсовета придется сделать, это выявить врагов. И взять их в оборот! — он потряс перед Муратом огромным кулачищем. — Чтоб ни один из них не пикнул. Тогда и дела у тебя лучше пойдут.

— Нам открыть бы школу, — вздохнул Мурат. — Детишек в ауле много, а грамоте их учить некому...

— Я тебе про одно, а ты меня все на свою стезю тянешь, — недовольно буркнул Коков и посмотрел в окно.

— Направь к нам учителя, — попросил Мурат: — Буду кормить его тем, что сам ем, поить молоком, хоть его нам самим не хватает. Жить будет у нас в доме...

— А заниматься с детьми где будет? — резко повернулся Коков. — Ты что, построил школу? Где детишек будешь собирать?

— Н-да, — озадаченно протянул Мурат.

— То-то... В Нижнем ауле пошли по другому пути. Выявили врагов, конфисковали у них дом и открыли в нем школу. Вот им я направил молоденькую учительницу...

У Мурата мелькнула соблазнительная, коварная мысль...

— И нам так можно? — шепотом спросил он.

— Нужно так, только так, — внушал председатель райисполкома. — Другого пути у нас пока нет.

— А если мы... конфискуем... Учительница будет?

Коков вздохнул:

— Не скоро, друг, не скоро... Их в год на всю Осетию направляют всего по пять-шесть... — Он порывисто нагнулся к Мурату: — От Хохкау до Нижнего аула мы, по-моему, ехали час-полтора... Так?

— Да.

— Вот и выход нашли, — обрадовался председатель райисполкома. — Та молоденькая учительница, которую я направил в Нижний аул, будет день там учить детишек, день — у вас. Доставка ее туда-сюда — за тобой. Идет?

— Идет, — кивнул головой Мурат.

— Хорошо... Сейчас скажу, чтоб тебе бумажку дали. Это и будет приказ для учительницы, — Коков, толкнув ногой дверь, громко закричал: — Дауд! Иди сюда, Дауд!.. — и обернулся к Мурату: — Это мой секретарь. Ученый. Он делопроизводство ведет, — и доверительно сообщил: — Не люблю я заниматься бумажками...

Вошел худенький паренек в черной шляпе с порванными полями.

— Опять ты в этой шапке, — недовольно поморщился Коков и строго спросил: — Чем занят?

— Подсчитываю, сколько изъято излишков хлеба.

— И как?

— Мало, — развел руками Дауд. — Уверяют, что у людей нет зерна.

— Но разнарядку мы выполним?! — разволновался председатель райисполкома.

— Отстаем на полторы тысячи пудов, — ответил Дауд.

— Полторы тысячи?! — ахнул Коков. — Как я объясню во Владикавказе?! Опять не избежать нагоняя... — он резко рубанул рукой по воздуху: — Надо потребовать, чтоб у всех отнимали зерно. Подряд!

— Это незаконно, — покачал головой Дауд. — Согласно инструкции, излишки изымаются у кулаков и зажиточных середняков.

— А ты определишь, кто зажиточный середняк, а кто просто середняк?

— И об этом ясно сказано в инструкции, — рассудительно ответил Дауд. — У кого есть лошадь или сельхозинвентарь, тот зажиточный.

— Где же достать зерно? — нахмурился Коков, и тут взгляд его уперся в Мурата: — А ты сколько изъял?

Тот неопределенно пожал плечами.

— Сколько в Хохкау собрали? — спросил у Дауда председатель райисполкома.

— Нисколько. Этот аул вообще у нас не обложен продразверсткой.

— Это почему? — рассердился Коков. — А ну-ка выпиши им триста пудов.

— Триста пудов?! — ахнул Мурат. — Да откуда в Хохкау излишки зерна? У нас земли нет.

— Земли нет, а хлеб есть! — потряс кулаком Коков. — Есть! В каждом ауле есть. Куда ни приедешь — на стол ставят пироги. А сами плачут, мол, плохо живут, голодают.

— Закон гостеприимства требует, чтобы перед гостем последнее ставили, — напомнил Мурат.

— Ты мне брось эти разговоры! — вышел из себя председатель райисполкома. — От них пахнет вражьим духом. В стране каждую минуту гибнут тысячи голодающих. Ждут от нас помощи. А мы ведем разговоры о том, что у горцев нет зерна. Есть! Надо только проявить решительность и жесткость. Перестать жалеть тех, кто добровольно сам не сдает излишки... Чтоб через два дня триста пудов зерна сюда доставил! Ясно?

Мурат отрицательно покачал головой:

— Я не смогу.

— А мы тебе поможем! — зарычал Коков — Дауд! Направь с ним милиционера и двух шахтеров из Садона. — Он направился к двери, на пороге обернулся: — Дауд! Напиши ему бумажку, — кивнул он на Мурата. — Он скажет какую. А я отправлюсь в Бирагзанг, посмотрю, все ли там в порядке, — и вышел из кабинета...

— Суровый у тебя начальник, — сказал секретарю Мурат.

— Угу, — буркнул, выводя буквы красивым почерком, Дауд и, любуясь текстом, поведал: — Пока он воевал, его семью тиф точно снежным комом слизнул. Теперь один на свете. Живет только мировой революцией.

Дауд еще корпел над распоряжением, когда в окно постучали. На дворе на горячем коне гарцевал Коков. Сидел он в седле ладно, в руках — плеть из тонко нарезанной кожи. Когда Дауд распахнул окно, председатель райисполкома прокричал Мурату:

— Я придумал, с чем тебе возвратиться в Хохкау. Дауд, выдели ему пятнадцать керосиновых ламп. Из тех, что получили позавчера. И о керосине не забудь, — и весело улыбнулся: — Горцы, каждый вечер зажигая лампы, будут, хотят они того или нет, невольно благодарить тех, кому они обязаны таким удобством. И твой авторитет, новый председатель сельсовета, окрепнет... Вот тебе и «пряник»! — и, хлестнув коня, ускакал, ровно и уверенно держась в седле...

— Ночь проведешь здесь, — кивнул на диван Дауд. — А утром вместе с милиционером отправишься в Хохкау. Шахтеров возьмете в Мизуре...

Мурат покорно кивнул. Но ночью, перекинув через круп коня мешки с керосиновыми лампами, сел в седло и, ничего не ответив сторожу, который укоризненно покачал головой:

— Куда ты на ночь глядя?.. Не по-осетински... — окунулся в ночную тьму...

***

Горцы бурно, не скрывая чувств, радовались керосиновым лампам.

— А Кайтазовым? — раздалось в толпе аульчан.

— А им за что? — резко возразил Мурат.

— Да у них и была керосиновая лампа, — вспомнил кто-то. — У них и у Тотикоевых.

— У Тотикоевых даже три! — воскликнул Дахцыко. — А что они не пользуются ими, так это потому, что керосина нет.

— Керосин будет, — успокоил Мурат. — В пятницу направим в Алагир арбу, на которой и доставим сюда керосин. Целую бочку! И потом райисполком нам будет выделять по бочке каждые три месяца.

— И об этом договорился Мурат, — уважительно произнес Иналык. — Вот это настоящий председатель сельсовета!

— А кто поедет за керосином? Это же потеря целых двух дней в такую горячку, когда земля требует все силы и время!

— Я знаю кто, — сказал Мурат. — Захотят Тотикоевы керосин — пусть доставляют его из Алагира. Откажутся — ни капли не получат. Об этом я позабочусь.

— Что-то ты чересчур суров к ним, сын, — попытался смягчить слова сына Дзамболат.

— Время сейчас такое, — покачал головой Мурат. — Кто кого — так стоит вопрос. Будем жалеть врагов — сами головы лишимся.

— Ничего с Тотикоевыми не случится, если такую повинность возложить на них, — сказал Дахцыко. — Вспомните, сколько их поручений наши фамилии выполняли.

— Верно, — раздалось в толпе горцев.

— Поддерживаем твое решение, Мурат.

— И спасибо тебе говорим всем миром!..

Дзамболат, поглаживая ладонью бороду, с трудом прятал довольную улыбку.

— Какие еще новости привез, сын? — спросил он.

— Школу будем открывать, — объявил Мурат.

— Школу?!

— Где?!

— Когда?!

Мурат поднял руку, требуя тишины, и, дождавшись ее, провозгласил:

— Где и когда — на днях услышите...

Оживленные горцы расходились с нихаса, бережно неся в руках керосиновые лампы и обсуждая важную новость об открытии школы... Мурат придержал за локоть Умара:

— Давай еще одно дело сегодня завершим... Урузмаг дома?..

***

На стук вышел из дома Тузар и, увидев Мурата, Умара, Урузмага и Тотырбека Кетоева, гоня от себя недобрые предчувствия, торопливо, точно стремясь показать им, что не ждет ничего плохого от их посещения, откинул щеколду и широко распахнул калитку, радушно пригласив:

— Входите, уважаемые соседи, будьте желанными гостями...

Пришельцы не ответили ему, хотя входящему в чужой дом положено пожелать счастья его обитателям; пряча глаза, прошли мимо, поднялись по ступенькам... Тревога вошла в душу Тузара, но он, пересилив себя, кивнул им на топчан:

— Усаживайтесь. Сейчас хозяйка накроет фынг...

Гости молча оглядывали комнату. Умар резко толкнул дверь, ведущую во внутренние покои, присвистнул:

— Смотри, и эта просторная...

Мурат почувствовал, как у Тузара защемило в груди. Оно и понятно: гости так себя не ведут, они походили скорее на купцов, приглядевших добычу. Мурат не стал осматривать внутреннюю комнату, хмуро промолвил:

— Здесь все помещения хорошие. Асланбек знал, что и как строить...

Урузмаг, постукивая самодельным деревянным протезом, двинулся к третьей двери. Тузар встал у него на пути.

— Там — женщины. Нельзя...

Взгляды их столкнулись. Урузмаг откровенно усмехнулся в лицо Тузару, обвел руками вокруг:

— Теперь здесь будут дети...

— Есть у нас и детская, — показал на четвертую дверь Тузар.

Мурат искоса глянул на него, сурово обронил:

— Не понял ты, Тотикоев. Тебе вместе со всеми женщинами и детьми придется перебираться в старый дом. А в этом будет... школа!

Тузар побледнел, пробормотал:

— Я слышал, что на равнине у богачей отнимают дома. Но здесь, в горах? Ведь все знают, что этот дом строили мы, Тотикоевы. На свои средства. Мой дед Асланбек вон там, посреди двора, сидел и смотрел, как кладут стены. Разве можно дом, который семья строила для себя, отнять, хотя бы и ради школы?!

— К утру все, что есть в этом здании, перетащите в старое, — сказал Мурат так, как будто получил от Тузара согласие.

Тузара охватило бессилие. Он устало опустился на топчан, обратился к председателю сельсовета:

— Мурат, не ты ли, бывало, заходил в наш дом без стука, весело приветствуя всех, ловким толчком ладони шутливо нахлобучивал мне на глаза шапку? Все в доме были рады тебе. Только Таймураз оставался невозмутим, и когда ему надоедал веселый гомон домочадцев, он кивал тебе: «Пошли». И вы уходили: впереди — брат, позади — ты, его друг...

— Эй, Тузар! — раздался из глубины женской половины дома голос старой, давно не покидавшей кровати Кябахан, матери посаженных в тюрьму братьев. — Всмотрись в этого изверга. Неужели это тот самый подросток, что вечно голодный то и дело приходил с Таймуразом в наш хадзар, и я его щедро кормила? Неужели это он пристраивался за столом напротив Асланбека и, морщась от наслаждения, уплетал за обе щеки дзыкка, приготовленный моими руками?..

Мурат застыл посреди комнаты, и только желваки, игравшие на щеках, выдавали его состояние.

— Оборотнем вывернулся тот мальчуган, — продолжала клеймить его Кябахан. — Какое счастье, что Асланбек не дожил до этого дня!..

Дружное рыдание женщин поддержали причитания старухи:

— Будь проклят ты, черт-дьявол, будь проклят!

— На нашу доброту ТАК ответить?!

— Куда смотрели глаза мудрого Асланбека?..

— Крови жаждет Мурат, нашей крови!..

Мурат сжал кулаки, выбросил правую руку вверх:

— Умолкните, женщины! Ишь раскудахтались. Чего ж вы молчали, когда Тотикоевы целились в моих отца и братьев, вот в него, Тотырбека Кетоева, в его отца и дядю? Почему тогда не вспомнили про заветы Асланбека?.. Не потому ли, что ваша верх брала и не стоило щадить голодранцев, как вы нас называете? Вспомнили о совести теперь, когда в беду попали...

Тузар нашел в себе силы проводить их до калитки. Мурат с Умаром и Тотырбеком вышли, даже не оглянувшись. Урузмаг, пожав плечами, извинился:

— Больше негде школу разместить. Негде! — и торопливо заковылял на самодельном протезе.

В спину им ударил дружный плач женщин. Дверь, ведущая в их половину, резко распахнулась, и Кябахан, едва стоя на дрожащих ногах, плюнула вслед Мурату:

— Будь проклят ты, змеей прокравшийся в нашу семью!

Плач женщин окутал Мурата липкой пеленой отчаяния, пальцы рук сами собой сжались в кулаки...

Убедившись, что Тотикоевы перебрались в старый хадзар, Мурат запряг арбу.

— Я в Нижний, за учительницей, — сказал он отцу и, не глядя ему в глаза, добавил: — Если в мое отсутствие кто-нибудь прибудет, устрой их...

— А кто должен прибыть? — уточнил Дзамболат.

— Мало ли кто... — поежился Мурат.

Отец внимательно посмотрел ему в лицо, но сын больше ничего не сказал...

... Учительница оказалась еще моложе, чем предполагал Мурат. Востроглазая, юркая, она радостно порхала из комнаты в комнату хадзара Тотикоевых и восхищенно встряхивала пышными светлыми волосами:

— Лучше, чем в Нижнем ауле... Здесь будет класс для малышей... Там — для тех, кто постарше... В этой же комнате поставим пианино, — и озабоченно спросила Мурата, молча следившего за ее быстрыми перемещениями: — Вы сможете приобрести пианино? — и стала мягко убеждать его, настаивать: — Понимаете, это очень важно, когда с детства приобщают к искусству... Разностороннее развитие личности получается... Нет, я буду просить вас, настаивать купить пианино.

— Сколько надо денег?

Она замялась:

— Не так мало. Но и не так много. Особенно если учесть, какую важную роль оно сыграет в жизни маленьких горцев аула...

Уяснив, что и как требуется для оборудования школы, Мурат вместе с учительницей обошел аул, и все пригодные столы и табуретки перекочевали в здание будущей школы. Вечером, собравшись на нихасе, мужчины договорились провести зиу: сделать скамейки и сбить длинные, во всю длину комнат, столы...

— Нужна еще доска, — спохватилась учительница. — Чтоб писать мелом. Возьмем в Нижнем: там — две. Пусть поделятся и карандашами и бумагой... — и опять тряхнула головой, отчего белокурые волосы веером легли на плечи:

— В общем, с понедельника можно начинать уроки. Вы уж к этому времени составьте мне полный список всех — до одного! — детей школьного возраста, проживающих в Хохкау...

... Умар, дождавшись Мурата, направлявшегося в сельсовет, шутливо произнес:

— На прием хочу к тебе напроситься, — и, встретив его недоуменный взгляд, пояснил: — Я сейчас к тебе обращаюсь не как к брату. Нужен мне совет председателя.

— Как-то слишком торжественно, — тоскливо поглядел Мурат вдаль, где по его расчетам вот-вот должны были показаться милиционер и шахтеры. Сердце сжималось от недоброго предчувствия.

— Слишком много для меня значит то, о чем тебе скажу, — вздохнул Умар, и голос его задрожал.

— О чем ты? — перевел на него взгляд Мурат.

— Кайтазовы как узнали, что ты конфисковал хадзар Тотикоевых, тут же всполошились. Вчера приходила ко мне невестка Дзабо и напрямик заявила: «Житья Кайтазовым от Мурата не будет. Да и тяжко видеть землю, отданную чужим. Нам один путь — перебраться в долину»...

— Верно сказала, — кивнул головой Мурат. — Пусть перебираются.

— Они предложили мне купить их дом, — сообщил Умар. — Знают, шайтаны, как тесно у нас. А тут еще и дети подрастают.

— Ну, так купи...

— В том-то и дело, что потребовали за дом коня, шесть коров и двадцать овец. Где мне их взять? Мы с тобой, Мурат, на фронте не деньги зарабатывали, а свободу завоевывали. Я им говорю: «Давайте в рассрочку на пять лет». А Кайтазовы ни в какую! — и с затаенной надеждой спросил: — Может, ты их пристыдишь, чтоб не сразу все требовали?

— Не соглашаются получить оплату по частям? — гнев стал захлестывать Мурата. — Так никакой оплаты им не будет! Слышишь, Умар? Никакой оплаты!..

— Как это? — растерялся тот.

— Пойдем! — резво зашагал к хадзару Кайтазовых Мурат.

Умар едва поспевал за ним. Брат резко распахнул калитку и, не обращая внимания на яростный лай рвущихся с цепи собак, пересек двор и взбежал на крыльцо... На нетерпеливый стук в дверях показались женщины. Мурат рукой отодвинул их и, громко стуча сапогами, шагнул в комнату. Не прислушиваясь к испуганным вскрикам и нервному шепоту женщин, объявил:

— Ваш дом именем советской власти конфискуется!..

— Что он сказал? — зашептались женщины. — Какие слова произнес?

— Конфискуется дом — значит отнимается у вас как у врагов новой жизни.

В ответ раздались плач, проклятия...

— Тихо! — Мурату пришлось повысить голос. — Дается вам три дня, чтоб освободить хадзар. Три дня! Ясно? — и с удивлением услышал в своем голосе нотки, что заметил у Кокова. — Через три дня чтоб вашего духу в Хохкау не было!..

На улице Умар сказал:

— Я не об этом просил тебя...

— Этот дом будет тебе наградой за доблесть в боях, — успокоил Мурат Умара. — И Кайтазовы пусть будут довольны, что народ и наша власть простили им вражескую деятельность...

Глава 26

В эти дни, трудился ли Мурат на участке, находился ли на нихасе, собирал ли хворост в лесу, — настороженно поглядывал на дорогу, ведущую в долину. Шли дни, а никто не приезжал. И когда ему уже стало казаться, что зря он волновался, что Коков передумал направлять в Хохкау шахтеров за излишками зерна, они нагрянули. В день, когда Кайтазовы, навалив свой скарб на три арбы, покидали аул. Все жители высыпали на улицу: кто для того, чтобы попрощаться с отъезжающими, кто — чтоб не зевнуть подробностей этого необычного для Хохкау события... Вот уже Кайтазовы уселись на арбы поверх вещей: сперва подсадили старух, потом детей; вскарабкались женщины и, наконец, подростки, которые, взяв в руки вожжи, замахнулись плетью, и скорбная процессия медленно двинулась в путь. Там, где дорога виляет, обходя обрыв, передняя арба неожиданно затормозила.

— Что-то забыли, — высказал догадку Дахцыко.

Но тут на пригорке показалась встречная арба. За нею — вторая, потом — третья. Следом шли еще две подводы.

— Кто эти незнакомцы? — заволновались аульчане.

На передней арбе рядом с милиционером сидел худой мужчина в черной шляпе. Приподнявшись, он спросил что-то у Кайтазовых, кивнув на аул. Услышав ответ, милиционер дернул вожжи, и арба покатила к Хохкау... «Дауд!» — узнал мужчину в черной шляпе Мурат.

Теперь уже весь аул следил за незнакомцами, которые деловито, не здороваясь с аульчанами, продвигались по единственной улице Хохкау. Дауд увидел Мурата и радостно указал милиционеру. Тот круто повернул лошадь в его сторону. Арба остановилась в полушаге от председателя сельсовета.

— Ты чего же один ускакал? — не здороваясь, строго спросил Дауд. — Осерчал товарищ Коков. Хотел сам ехать сюда, чтоб проучить тебя. Да во Владикавказ вызвали. Вот меня и направил...

К арбе приблизился Хамат, приветливо обратился к прибывшим:

— Агас цаут, уважаемые гости! По всему видно, путь проделали вы немалый. Пожалуйте в дом, посмотрите, как живем, попробуйте наше угощение...

— Нам некогда! — грубо обрезал Дауд. — На ночь мы недалеко отсюда останавливались, передохнули...

— Что вы за гости такие? — в негодовании развел руками Хамат. — И почему так себя ведете? Ночь недалеко провели — значит, не захотели, чтоб мы крышей поделились. Наши предки такой поступок считали за оскорбление.

— Не с добрыми намерениями они прибыли сюда, — догадался Иналык.

— Это с точки зрения кого посмотреть, добро мы делаем или зло, — повысил голос Дауд. — Если с вашей, то зло. А вот для тех, кто умирает с голоду, излишки зерна, которые мы у вас конфискуем, будут спасением. Ясно?!

— Вот зачем они прибыли! — ахнул Дахцыко. — А вы его выращивали, это зерно, чтоб отнимать у нас?

Вокруг зашумели. Милиционер нервно открыл кобуру. Шахтеры, пошуровав по дну арбы, вытащили из-под сена винтовки и столпились возле Дауда.

— Вам кажется, что это излишки, — кричали горцы в лицо пришельцам. — Для нас они совсем не излишки...

— С трудом дотянем до нового урожая!

— Да это же грабеж!..

— Мурат, тебе надо ехать в Алагир, жалобу подавать!..

Дауд отвел глаза от старцев, укоризненно покачал головой:

— Да, вижу ты, председатель сельсовета, не провел соответствующую воспитательную работу. Похоже на саботаж. А за это тебя по головке не погладят... — и приказал: — Говори, с какого хадзара начинать! Называй кулаков и зажиточных середняков!

Мурат медлил. И тогда Дауд махнул рукой в сторону крайнего хадзара:

— Начнем с этого и подряд всех потрясем!.. Раз добровольно не желают...

Горцы сразу определили: и милиционер, и шахтеры не впервые принимали участие в подобных делах. Оказавшись во дворе хадзара Дахцыко, они тут же без слов распределились: один шахтер нырнул под навес и стал шуровать вилами в копне сена, надеясь наткнуться на мешок с зерном; другой направился на кухню и, проклинаемый горянками за такое преступление — ворвался туда, где положено быть только женщинам, — стал обшаривать закутки; третий полез на крышу, высматривая там зерно; четвертый горняк и милиционер направились в хлев, где стали усиленно обстукивать стены и пол, ища тайники.

Дахцыко, внезапно успокоившись, медленно бродил по двору.

— Где они ищут зерно? — пожал он плечами, обращаясь не то к Мурату, не то к Дауду. — Испокон веков горцы хранят его в погребе...

— Дойдет дело и до погреба, — пообещал секретарь райисполкома, очень сомневаясь увидеть что-нибудь там, где место зерну, — народ теперь ушлый, предпочитает тайники...

Полмешка кукурузного зерна — таков был улов группы в доме Дахцыко.

— Говори, где спрятал, — насупив брови, уставился на хозяина дома Дауд.— Неужто я поверю, что у тебя на троих членов семьи всего-то осталось полмешка зерна? Хитришь, уважаемый. Но мы-то все равно найдем, и тогда уж пеняй на себя — тебе ничего не оставим...

— Знаешь, что сказал жене нарт Сырдон, когда воры прокрались в его хадзар? — спросил Дахцыко, и в глазах его запрыгали смешинки. — «Тихо, женщина. Пусть порыщут, вдруг найдут что-нибудь ценное в нашем доме, вот тогда и бросимся на воров». И мне хотелось бы увидеть своими глазами, что найдут в моем бедном хадзаре твои абреки...

— Ты кого это абреками назвал? — взъелся Дауд. — Рабочий класс?! А если я тебя с собой прихвачу, чтоб тройка разобралась, кто ты есть такой?..

— Бедняк он, пролетарий, — бросился Мурат на выручку к Дахцыко.

— А бедняк, так пусть языком не мелет... — отрезал Дауд и отвернулся.

Потом шахтеры вторглись в крошечный огород, примыкавший к сараю, и, приседая, разгребали солому, прикидывая, нет ли под ней тайника с укрытым зерном. Аульчане столпились у хадзара, поверх забора глядели на пришельцев. — И не было на сей раз ни реплик, ни острот, ни криков возмущения... Не глядя на Дахцыко, Дауд пощелкал нагайкой по голенищу сапог и приказал шахтерам:

— Отправляйтесь в следующий хадзар!..

Проходя мимо Дахцыко, пожилой шахтер вдруг обратился к нему по-осетински:

— Прости, уважаемый. Не от хорошей жизни мы здесь. Третий день в моем доме нет даже краюхи хлеба... — развел он тяжелыми, с въевшейся черной пылью руками и пошел вслед за своими товарищами, понурив голову, боясь встретиться взглядом с аульчанами.

Уже в соседнем дворе его нагнала Дунетхан, жена Дахцыко, и сунула в руку ему сверток. Он приоткрыл его, и тотчас густая краска покрыла его лицо — там был чурек, еще горячий, с жесткой, приятно пахнущей коркой...

В старом хадзаре Тотикоевых шахтеры разжились мешком кукурузы и полумешком овса.

— И все? — побледнел от гнева Дауд.

— Эту семью и так обидели, — сказал Хамат. — На днях отняли хадзар, теперь вот зерно...

До этой минуты Тузар держался стойко, но тут, услышав добрые слова старца, пустил-таки слезу. Стыдясь своей слабости, пробормотал:

— Как жить нам?..

Когда и в третьем хадзаре не удалось отыскать тайник, Дауд набросился на Мурата:

— Теперь я знаю, почему ты ускакал той ночью. Ты спешил предупредить аул о нашем приезде. И они все попрятали.

— Не было этого, — жестко ответил Мурат. — Я никому не сказал.

— Не сказал? Тогда объясни, где зерно?

— Какое зерно? Посмотри на эти клочки земли, — повел Мурат рукой по склону горы: — Что на них получишь?

— Значит, нет зерна? — переспросил Дауд.

— Нет.

— Сами в долину за зерном спускаемся.

— Нет у нас.

— В таком случае я принимаю другое решение, — заявил Дауд. — Вместо зерна изымем излишки мяса, — и посмотрел Мурату в лицо. — И пусть никто не скажет, что эти склоны горы не могут прокормить тучные отары овец.

— Мясо? Не имеете права, — заявил Иналык.

— Имеем. Все, что на пользу советской власти, имеем право совершать. И возьмем из расчета: одну овцу вместо... трех пудов хлеба!.. — и, не обращая внимания на ропот горцев, потребовал от Мурата: — Показывай дорогу к ближайшей отаре!..

Тягостно, всей кожей ощущая упрекающие взгляды односельчан, Мурат молча и тяжело стал подыматься в гору.

— Он повел их! — разнесся над аулом женский истеричный вскрик.

Да, он повел их к склону горы, скрывавшемуся за нависшей над рекой скалой, где в это время года обычно паслась общая отара овец жителей Хохкау. Мужчины в ожидании посмотрели на Хамата. Старец провел ладонью по бороде и устало вымолвил:

— Пусть идет. Мы их здесь подождем... И чтоб никто ни одного грубого слова не произнес, — предупредил он...

Весь аул стоял и смотрел вслед пришельцам, следовавшим за Муратом. Они обошли скалу... Каково было удивление Мурата, когда на склоне горы не оказалось отары!..

— Она должна быть здесь! — вырвалось у него...

Дауд снял черную шляпу, провел ладонью по лбу, стряхивая выступивший пот, вновь нахлобучил свой необычный в этих местах головной убор и многозначительно протянул:

— Знакомый трюк. Не тобой выдуман, товарищ председатель сельсовета. Сомневаюсь, что ты знаешь, как за подобные проделки поступают с наглецами. Знал бы — не рискнул повторить контрреволюционные штучки... В общем, поедешь с нами. Отчет о своем предательстве будешь давать самому товарищу Кокову... — И посочувствовал: — Будет нелегко. Мой начальник и не таких обламывал. Ясно?!

Пришельцы возвратились в аул; забросили в арбу конфискованные мешки с зерном...

— Сядешь рядом со мной, — показал Мурату на переднюю арбу Дауд. — Садись.

— Куда ты, сын Дзамболата? — спросил Хамат.

— В Алагир, — глухо ответил Мурат.

— Как же возвращаться будешь? Возьми коня. Эй, Умар, — закричал отец, — запряги коня.

— Поехали, — скомандовал милиционеру Дауд и, когда арба сдвинулась с места, нахмурил брови. — Не надо коня! — и тихо добавил, обращаясь к Мурату: — Он тебе больше не понадобится...

***

... Коков заметался по кабинету, хватаясь за кобуру, махая кулаками перед лицом Мурата, взывая к небу...

— Ты забыл о классовой борьбе!.. — рычал он. — Мы боремся за мировую революцию, а нам кинжал в спину вонзает свой же большевик?! Да-да, ты предал партию, народ, ты предал дело революции!.. На фронте я таких стрелял на месте. Из этого револьвера! И сейчас готов его вытащить. Думаешь, дрогнет рука? Нет! Нет! Нет!!! Будь у меня брат, за подобный поступок я бы расправился и с ним!.. Как ты посмел предупредить этих кулаков, этих извергов?!

— Да никому я ни слова не сказал! — рассердился Мурат.

— А кто предупредил? Об акции знали лишь ты, он, — ткнул Коков пальцем в грудь Дауда, да с такой силой, что тот сел на скамейку, — и я! — ударил он себя в грудь. — Я не мог! Дауд — не мог! Остаешься ты! Ты — человек безвольный, жалостливый! Но кого щадишь? Тех, кто пил кровь народную!..

— Я не предал партию, — гневно повторил Мурат.

— Предал. И если желаешь знать, ты стал убийцей. Молчи! Не возражай! Здесь говорю только я!.. Ты убийца, потому что те излишки, которые мы должны были изъять, спасли бы сотни голодающих. Но мы их не изъяли. И эти люди... погибли! Они мертвы, а ты еще жив! Какая несправедливость!.. — он на минуту умолк, тяжело дыша и ненавидяще сверкая глазищами.

— Он понял, как чудовищно поступил, — подал голос кто-то из задних рядов.

Коков в отчаянии вскинул обе руки над головой:

— И здесь жалостливые! — теперь он кричал на членов исполкома: — Вы что, хотите отпустить этого... подкулачника?

— Он же красный боец, — произнес женский голос. — Чапай!

— Был! — рявкнул Коков. — А теперь он пе-ре-рож-де-нец! И я не хочу на это закрывать глаза!..

— Нужно дать ему шанс, — предложил пожилой осетин.

— Какой еще шанс? — отшатнулся председатель исполкома.

— Установим ему срок — две недели, и пусть сам изымет излишки у кулаков и зажиточных середняков.

— Да не осталось у нас в Хохкау кулаков, — вздохнул Мурат.

— Кулаки есть везде! — убежденно заявил Коков. — Только не надо жмуриться, чтоб их не видеть.

— Были и у нас, да теперь сидят в тюрьме, — пояснил Мурат.

— Да, вот еще что! — вспомнил Коков. — Это правда, что во время последнего собрания на нихасе не было женщин? Они сами не пришли или их не пригласили?

Мурат вздрогнул: и в самом деле женщин в тот день на нихасе не было. А он и не подумал о них.

— Так это правда или нет?

— Их забыли пригласить, — сокрушенно покачал головой Мурат.

Коков вытянул ладонь в его сторону:

— Вот из-за таких и называют нас, кавказцев, феодалами. Партия настойчиво ищет пути раскрепощения женщин Востока, а этот пе-ре-рож-де-нец не пригласил их на голосование!.. Предлагаю: строгий выговор ему, неделю срока — и чтоб все излишки хлеба были доставлены сюда! Кто за это?.. Женщин прошу не стесняться — выше поднять руки, продемонстрировать этому пе-ре-рож-ден-цу, что вы равноправны мужчинам!..

***

До Мизура Мурата довез старик-осетин, который более тридцати лет доставлял руду с садонских рудников во Владикавказ.

— И до революции, и после революции занимаюсь одним и тем же, — рассказывал он: — Погоняю лошадей. Они у меня уже третьего поколения, а я вот держусь, еще крепкий, — заразительно засмеялся он. — Помню, будто вчера произошло, как приехал наниматься. Тогда приказчиком был бельгиец. Высокий мужчина, в полосатых брюках ходил. Ты думаешь, он на меня смотрел? Нет, он не поленился выйти из конторы и обошел со всех сторон подводу. Потом заглянул лошади в зубы и только после этого дал согласие... Э-э, у них ценилась не внешность человека — дело. Дело!.. Сейчас не так. В два раза меньше рейсов совершаю за неделю, а начальник — не приказчик, а хицау всех рудников — со мной за руку здоровается...

Мурат слушал старика-возчика вполуха. Одолевали мысли — тягостные, липкие... Что же произошло? Он хотел как лучше, а виноват оказался. Перед Коковым не провинился, а получил наказание. Еще хорошо, что отпустили, вполне могли в тюрьму засадить. Может быть, в одной камере с Тотикоевыми сидел бы — вот кто веселился бы, злорадствовал... Слава богу, пронесло...

С другой стороны, почувствовал, как враждебно смотрели на Мурата аульчане, когда он повел шахтеров на пастбище. Точно предал их. И никто знать не желает того, что революция в опасности, все на ниточке висит. Правильно говорил Коков: сегодня не о моем-твоем надо думать — общую беду предотвратить бы...

Очень хотелось узнать, кто предупредил аульчан, откуда им стало известно о приезде шахтеров. Он этого наглеца проучит. Надо же, как все быстро провернули. А он, Мурат, тоже хорош: ничего не заметил... И тут он вспомнил, как часто в тот день отец проводил ладонью по бороде — к этому жесту он прибегал, когда хотел скрыть выражение своего лица. Отец! — догадался Мурат. — Это он, точно: он пронюхал... И даже мне ничего не сказал. Ну хитрец!..

Из Мизура пришлось полдня идти пешком. Когда показался Хохкау, Мурат валился с ног от усталости и голода... Мать постелила на нарах. Но он нашел в себе силы, прежде чем улечься спать, пройти в комнату отца.

— Скажи, отец, откуда ты узнал о приезде Дауда и шахтеров? — спросил Мурат его напрямик.

— Я узнал, когда глаза мои увидали их, — ответил Дзамболат.

— Неправда. Это ты все подстроил.

— Что подстроил? — невинно спросил Дзамболат.

— Ну, что зерно спрятали...

— Но если у людей и в самом деле нет зерна?

— А овец почему подальше угнали?

— Так ты винишь меня? — нарочито удивленным тоном воскликнул Дзамболат. — Неужто ты думаешь, что народ не ведает, что творится в долине? Мы еще с осени ждали незваных гостей. А горцы знают, чем грозит отсутствие хлеба в оторванном снегом от мира ауле. И люди у нас смышленые. Так что не пытайся найти виновного.

— Меня наказали, — сказал Мурат.

— Так мы и думали, — отец в знак согласия кивнул бородой.

— Могли и расстрелять.

— Неужели? — отец встревожился. — За что расстрелять?

— За пособничество кулакам, — сказал Мурат.

— Кто у нас в ауле кулак?

— Это неважно. Раз не сдали излишки зерна — значит, идем на поводу у кулаков.

— А ты считаешь справедливым отнимать хлеб у людей, у которых он не лишний и которые его вырастили? И ты знаешь, каким тяжким трудом он достается в горах!..

— Не надо, отец, — попросил Мурат. — У меня и так голова кругом идет...

***

... Густая темень опустилась в ущелье. Окна хадзаров засветились. Направляясь в намеченное укромное место — к камню, что застыл неподалеку от дома Дахцыко, Мурат, поглядывая в окна хадзаров, удовлетворенно отметил — у всех горят не лучины, как прежде, а керосиновые лампы, те самые, что доставил в аул он. Слава Богу, кажется, никто Мурата не заметил. Пробравшись к камню, он расстелил на земле бурку, прилег. Вчера он допустил оплошность, рассчитывая, что майская ночь не так прохладна, не взял с собой бурку и к полуночи продрог до костей. А сегодня — благодать.

Не отводя глаз от окна, от сидящих за столом Дахцыко и жены его Дунетхан, бодро водившей деревянными спицами — наверняка вязала носки, — Мурат стал гадать, удастся ли сегодня вывести на чистую воду Дзуговых. Вчера днем он заглянул к Дахцыко, чтоб предупредить его о предстоящем зиу по случаю ремонта моста через Ардон, и застал его за завтраком. Как ни противился он, Дунетхан усадила за стол, поставила перед ним фасолевую похлебку с куриным крылышком, сунула в руку горячую, приятно отдающую дымом лепешку: только что из печи. Молчаливый Дахцыко неторопливо орудовал самодельной ложкой. Мурат же спешил. Надо было обойти еще три хадзара, хозяева которых могли спозаранку отправиться по делам в горы. Поев, он извинился перед Дахцыко, поблагодарил Дунетхан и покинул их хадзар. И тут Мурата пронзила мысль: откуда лепешка, ведь он видел своими глазами, как изымали у Дахцыко последний мешок зерна? Где же Дзугов взял муку? Занял? С его-то гордостью обратиться к соседям с просьбой одолжить муку? Нет, Дахцыко на это не пойдет... Значит, у него есть тайник. Но чем дальше Мурат гадал, где он может быть, тем сильнее чувствовал свое бессилие: хадзар Дахцыко на виду, внутри шахтеры все перерыли... Значит, укрывает он зерно где-то за пределами двора. Где?.. Неужто в горах?.. И пришло решение: подкараулить, когда направится Дахцыко к своему тайнику. Произойдет это, конечно же, не днем, когда каждый шаг хохкауца становится известным всему аулу, а в темноте...

И вот вторую ночь Мурат в засаде. Неужели и сегодня ничего не прояснится? До конца недели, выделенной Коковым, осталось три дня. Как бы опять не попасть под разнос председателя райисполкома...

Дунетхан что-то сказала мужу. Тот поднялся, выглянул в окно. Жена его, держа в руке лампу, прошла на кухню, заглянула в чулан и вытащила пустой мешок; выставив его в окно, встряхнула несколько раз. Дахцыко, взяв его, пошел к выходу... Мурат напрягся, прислушался. Хлопнула дверь, и тень из хадзара выскользнула во двор, затем мелькнула возле ворот. Скрипнула калитка, и тень медленно двинулась посреди дороги. Мурат вжался в землю, сдерживая дыхание, выжидал, когда Дахцыко пройдет мимо камня. Не в горы ли путь предстоит? Не в лесочке ли, покрывшем склон, тайник?..

Но что за черт?! Куда девался Дахцыко?! Мурат приподнялся и смутно увидел склонившуюся к земле фигуру. Что он ищет посреди дороги? Или что-то уронил? Показалось, что Дахцыко на миг замер. Не выдал ли Мурат себя? Он вновь нырнул за камень... Прошла минута, другая, но Дахцыко не подавал никаких признаков своего присутствия...

Осмелев, Мурат приподнялся. Чудеса да и только! Никакой тени не видно. Исчез Дахцыко. Точно испарился... Мурат вскочил из-за укрытия и мягко, на носках пробежал несколько метров вперед. Опять никого!.. Он двинулся дальше, пробрался к самому хадзару, всмотрелся в окно. В комнате Дахцыко не было. Лишь Дунетхан, застыв в прежнем положении, ловко орудовала спицами...

Куда же он девался? Неужели шмыгнул незамеченным мимо камня? Но в какой момент? Мурат же был само внимание. И все-таки Дахцыко удалось улизнуть... Догнать! Догнать, пока Дзугов не исчез в лесочке... Все так же мягко касаясь носками сапог земли, Мурат устремился по дороге в сторону леса...

Вдруг Мурат услышал сзади стук. Такой, будто кто-то споткнулся о камень. Он присел и оглянулся. На свету, излучаемом из окна, явственно увидел мужчину, несущего на плечах мешок. Не пустой — набухший, и нелегкий: Дахцыко слегка согнулся под его тяжестью...

Откуда он взял ношу? Где тайник? — лихорадочно размышлял Мурат. Был уверен: Дахцыко никуда с дороги не сворачивал. Но не могло же зерно дожидаться хозяина посреди дороги?!

Дахцыко протиснулся в калитку, открыл дверь в комнату, тяжело опустил мешок на пол. Дунетхан тут же отложила вязку и, приподняв мешок, потащила его на кухню...

Так и есть! Это зерно! Но откуда Дахцыко его взял? Где его тайник? Где?! И тут Мурат, точно мальчишка, тихо повалился на землю и, хлопнув себя по колену, радостно засмеялся:

— Ну Дахцыко... Ну старый лис! До чего додумался!.. Но и я каков, а? Отгадал, отгадал...

... Утром он зашел к Умару. Тот приделывал полочки в новом своем жилище — бывшем хадзаре Кайтазовых. Детвора навалилась на дядю, ластясь и вскрикивая от удовольствия.

— Ну как вы здесь устроились? — бодро спросил Мурат с порога.

— Ой, как здесь хорошо, — глядя на него блестящими от счастья глазами, прошептала Сима. — Никогда не забыть нам твой подарок, Мурат!..

— Главное, чтоб дом посещала только радость, — смутившись от похвалы, произнес Мурат.

— Я прошу судьбу дать мне возможность ответить тебе добром на добро, — серьезно сказал Умар.

— Дядя Мурат, пойдем, я покажу тебе свою комнату, — тянул за руку Руслан.

Езетта схватила дядю за другую руку.

— Потом, — отбивался Мурат от детишек. — Потом. Сейчас мне некогда, — и обратился к Умару: — Ты мне поможешь?

— О чем разговор? — отложил в сторону инструмент Умар. — Скажи только, куда надо идти и что делать...

... Вчетвером Мурат, Умар, Урузмаг и Тотырбек Кетоев направились к Дахцыко. Шли деловито и степенно. Деревянный протез Урузмага гулко постукивал по земле. Тотырбек перебросил через руку несколько пустых мешков. Естественно, что на них обратили внимание аульчане. Люди заинтересованно смотрели им вслед и на лицах светился вопрос: куда и зачем братья Гагаевы да Тотырбек идут такой необычной группой?

— И с чем мы идем к Дзуговым? — уточнил Умар.

— Будем изымать излишки зерна, — ответил Мурат.

Умар остановился:

— У Дахцыко нет излишков. У него вообще нет зерна.

— Сейчас увидишь...

Мурат вдруг повел себя очень странно. Нагнувшись над дорогой, подхватил с земли булыжник и стал постукивать им по камням, щедро разбросанным вокруг, прислушиваясь и медленно продвигаясь вперед.

— Ты что? — стыдясь поведения брата, оглянулся по сторонам Умар. — Люди смотрят. Опозорить себя хочешь?

Но Мурат продолжал свое нелепое занятие, чутко прислушиваясь к гулу.

Скрипнула калитка, и на улицу вышел Дахцыко. Был он бледен и пристально следил за действиями Мурата. Аульчане, усмехаясь, укоризненно качали головами. Лишь один Урузмаг невозмутимо ковылял рядом с Муратом.

Вдруг председатель сельсовета повторно стукнул булыжником о плоский камень, вслушался в стук, еще раз ударил. Гулкий отзвук подтвердил догадку, и Мурат поднял на Тотырбека сияющее лицо...

— Помоги-ка, — сказал он, отбросил в сторону булыжник, которым стучал, потер ладонью о ладонь и, уцепившись за край плоского камня, с силой двинул его в сторону...

Взору сбежавшихся аульчан открылась глубокая яма, откуда пахнуло кукурузным зерном...

— Ух ты! — восхищенно вырвалось у Урузмага. — Тайник! Под ногами прохожих! Ни за что бы не догадался!..

Мурат опустил ногу в яму, спрыгнул и попросил:

— Подайте мне мешок.

— В этих ямах наши предки много веков назад прятали зерно от полчищ хромого и свирепого Тамерлана, — сказал Хамат.

— А еще раньше и от монголов, — добавил Иналык.

— Расчет был прост: кому придет в голову, что тайники находятся под ногами? Эти ямы многих горцев спасли от голодной смерти...

— Позавчера захожу к ним, а они меня лепешкой угощают, — выглянув из ямы, оживленно рассказывал Мурат. — Ну я и понял, что есть у них зерно, есть!..

Через полчаса рядом с тайником стояли семь мешков, набитых кукурузой. Восьмой был полон наполовину... Выбравшись из ямы, Мурат приказал Тотырбеку:

— Иди, запрягай арбу.

— Ты все мешки отвезешь в Алагир? — спросил Хамат и упрекнул: — Дахцыко и его хозяйку оставляешь без муки.

— У него наверняка еще где-то тайник имеется, — возразил Мурат.

— А если нет? — повысил голос Хамат и потребовал: — Один мешок оставь!..

— Не спорь с ним, уважаемый Хамат, — бессильно махнул рукой Дахцыко. — Он до власти дорвался. Теперь ему до нужд людей дела нет. Он даже наш хороший обычай гостеприимства против нас же повернул.

— Как ты смеешь? — рассердился Мурат. — О совести говоришь? А сам от народа зерно прячешь в тайниках, в которых наши предки утаивали хлеб от врагов. Слышишь, от врагов!..

Дахцыко нахмурился, с горечью сказал:

— А почему ты не подумал о том, какие чувства бурлили у меня в груди, когда я пошел на такое? Да, голодный желудок песен не любит. И если я использовал то, что горцев от монголов да турок спасало, значит, дальше уж нам некуда податься...

... Когда на загруженной зерном подводе Мурат отправлялся в Алагир, Урузмаг попросил:

— Купи мне, пожалуйста, замок. Ну, которым закрывают двери...

***

Мурат толкнул дверь в кабинет Кокова и встретил взгляд сидевшего за столом Дауда.

— Где начальник?

— А тебе что? — вновь углубился в бумаги секретарь.

— Я там излишки зерна привез, — и не удержался, похвалился. — Досрочно. На целый день раньше...

— Хорошо, иди. Сейчас выйду.

— А скоро придет товарищ Коков? — спросил Мурат. — Я хотел бы, чтоб он сам принял зерно.

— Его не будет, — коротко ответил Дауд.

— А завтра?

— И завтра не будет, — повысил голос секретарь. — И вообще — не будет.

— Его сняли с работы?

— Он сам ушел, — стал терять терпение Дауд.

— На другую работу?

— Ушел туда, откуда нет возврата.

— Умер?! — ахнул Мурат.

— Застрелился.

— Из-за кого? — недоумевал Мурат.

— Из-за нэпа.

— Кто этот нэп?

Дауд поднялся и, прищурившись, процедил сквозь зубы:

— Новая экономическая политика. Как уяснил, что это возврат к прошлому, товарищ Коков пал духом и... застрелился... Паникер слабохарактерный, — выругался он...

***

Я рассказываю тебе, Алан так, как было, ничего не придумывая. Не желаю ни приукрасить свои дела, ни очернить Тотикоевых и Кайтазовых, хотя я и вижу в твоих глазах, племянник, недоумение: как, мол, ты, дядя, прославленный герой гражданской войны, мог так поступать... Тебе и твоим сверстникам, сидящим в теплой комнате, сытым и довольным жизнью, начитанным, легко рассуждать о совести, справедливости, человечности и смотреть на нас с укоризной, будто мы не имели сердца и были извергами... Нет, и у нас душа болела, и каждая пролитая из-за наших поступков слезинка оставляла внутри рубцы...

***

... Тимур вновь приехал в Хохкау. Мурат собрался выслушать очередные указания Дауда, но милиционер, несмело улыбнувшись, сказал:

— Из Владикавказа звонил Скиф Кайтиев. Он сообщил в Петроград и Архангельск, что ты жив-здоров. Оттуда пришло приглашение тебе, уважаемый Мурат, просят принять участие в праздновании юбилея Октября...

— Поездка во время уборки урожая?! — Мурат гневно взмахнул головой. — Как можно?

— Кайтиев считает, что тебе не следует отказываться. Твоя поездка — это СОБЫТИЕ! — поднял указательный палец вверх Тимур. — ПОЛИТИЧЕСКОЕ!.. Так говорит Скиф. А урожай и без тебя уберут. Кайтиев пошлет и сопровождающего...

Мурат хотел дать жесткий отказ, но тут почувствовал, как в груди защемило. Это происходило всякий раз, когда он вспоминал Зарему... Его же приглашают в Петроград!.. Значит, он сможет повидаться с Заремой?! Как она там? А вдруг нуждается в его помощи?

— Когда? — с трудом выдавил из себя.

— В дорогу? — догадался Тимур. — В конце октября...

... Пройдя в заставленный табуретками с шипящими примусами коридор, Мурат постучал в ближайшую к выходу дверь. Она распахнулась. На пороге стояла уже немолодая русская женщина в вязаной кофте и шерстяном платке, накинутом на плечи, а из-за ее спины выглядывали любопытные глазища... Тамурика!..

— Мария, это же Мурат! — услышал он восклицание, и Зарема, выскочив в коридор, ткнулась лицом в грудь нежданному гостю...

Комната была большой и холодной.

— Вот, привез вам гостинцы, — произнес Мурат растерянно...

Не успел он опустить на пол мешок, как Тамурик накинулся на него. Да и Зарема, и Мария, выловив из мешка пирог, тут же разломали его на части и, смеясь, стали жадно жевать все еще вкусно пахнущий, несмотря на долгий путь, цахараджин.

— Прости, — пробормотала Зарема, — но очень уж мы проголодались.

— Не дотянули наши гроши до дня зарплаты и стипендии, — пояснила Мария. — Деньги у нас быстро улетучиваются.

Жуя и проглатывая еду, Зарема, Мария и Тамурик при появлении из мешка, казавшегося бездонным, сыра, говядины, курицы, лука — и чего там еще уложили заботливые руки матери Мурата — радостно вскрикивали...

— Вы как волшебник, нежданно-негаданно появившийся как раз в тот момент, когда нам очень нелегко, — сказала Мария.

Потом они сидели втроем, а Тамурик носился по комнате. На столе величаво отсвечивал медными боками гордость и единственная ценность Марии — пятилитровый самовар, вперемешку лежали пироги, мясо, лук, кинза, доставленные из Хохкау, петроградские бублики. Мурат не сводил глаз с Заремы. То ему казалось, что она ничуть не изменилась, а то вдруг отдельный жест, мельком брошенный взгляд делал ее незнакомо-отчужденной.

Мурат признался Марии, что поразился смелости Заремы, которая, не зная языка, с ребенком на руках отправилась в далекий и чужой, холодный и голодный край, где не было ни одного знакомого человека, к которому можно было бы в тяжелую минуту обратиться за помощью. Зарема, посмотрев ему в глаза, сказала, что сама была поражена тому, с какой теплотой и заботой относились к ней, горянке, знавшей по-русски лишь два слова — «здравствуй» и «спасибо», к ее сынишке, настороженно поводившему глазами из стороны в сторону, случайные пассажиры поезда, не на одни сутки застревавшего безо всякой видимой причины в чистом поле. Уже в те месяцы каждое новое знакомство убеждало ее, что она неверно судила о людях, — они отзывчивы и доброжелательны...

Мария поведала Мурату, как Зарема и Тамурик оказались в ее большой, холодной и пустой комнате.

... Ее начальник, секретарь Петроградского горкома партии Николай Петрович Гринин стремительно вышел из кабинета, бросив ей на ходу:

— Мария, я на митинг...

Направляясь к двери, он мельком посмотрел в сторону дивана и, увидев горянку в темном до пят платье из грубого домотканого материала, чьи жгучие глаза испуганно выглядывали из-под платка, а руки теребили отощавший за дорогу узелок, и сонного малыша в тяжелой шапке и чувяках, враз остановился.

— Кто такие? — удивленно спросил он.

— Привели сюда, — объяснила Мария, — говорят, вроде с Кавказа.

Гринин присвистнул. Зарема провела рукой по платку, освободила пухлый подбородок и неуверенно произнесла:

— Здравствуй.

— Здравствуй, — охотно поприветствовал ее Гринин и потрепал рукой мальчонку за щеку. — Я слушаю тебя, женщина Востока.

Зарема опять тихо произнесла заученное:

— Здравствуй.

— Бог ты мой! — всплеснула руками Мария. — Мы уж с тобой целый час только и делаем, что здороваемся!

— Опять ты бога вспомнила, Мария! — сурово отчитал Гринин. — Женщина освобожденного Востока подумает, что ты веришь в бога и чертовщину.

— Не подумает, — обиделась секретарша. — Не понимает она по-русски!

— Это правда? — уставился на горянку Гринин. — Ну, отвечай же, — улыбнулся он ей, подбадривая голосом и руками. — Говори.

И Зарема осмелела, старательно выговорила:

— Товарищ, здравствуй!

— Ну и ну, — повел плечами Гринин. — А чего же ее привели сюда?

— А куда ее вести? — спросила огорченно Мария. — Приучили: чуть что, давай в горком! Попутчик по поезду привел ее, оставил и ушел. Разбирайтесь, мол, сами...

— Как же мы с тобой потолкуем? — озадаченно спросил Гринин и вдруг закричал, показывая на горянку: — Вот тебе наследие старого мира, Мария! Уйма языков, а переводчика — нет! Надо создавать свой единый, революционный язык!

— Не кричите, мальчонку напугали, — замахала Мария на него руками.

Малыш уже не дремал. Прижавшись к матери, он сердито поглядывал на кричавшего мужчину. Гринин, стараясь ободрить мальчишку, улыбнулся. Зазвонил телефон. Мальчик тотчас перевел взгляд на стол, ища, кто это там издает эти странные звуки.

— Иду, иду, — выслушав по телефону упреки, вымолвил Гринин. — Разговариваю с женщиной Востока, да она по-русски не говорит... Вот так и разговариваю! — спохватившись, закричал в трубку: — Погоди, Петров! У тебя же работает армянин... Да-да, он, — он повернулся к Зареме. — По-армянски понимаешь?

— Вроде на грузинку смахивает, — неуверенно предположила Мария.

— А грузин нет у тебя? — спросил в трубку Гринин. — Задача... Ну хорошо, не злись, сейчас прибуду! — он положил трубку и спросил у секретарши: — И никакого документа?

— Сейчас спрошу, — спохватилась Мария и подошла вплотную к горянке: — Документы есть у тебя? Ну, паспорт? Справка? Тоже нет? Удостоверение личности? Пропуск? Письмо, в конце концов?

— Письмо! — обрадовалась Зарема знакомому слову. — Письмо! — Она заторопилась, положила сверток на диван, поспешно развязала узел, достала чурек, чеснок, белоснежный кругляш осетинского сыра... Разложив свое нехитрое хозяйство, горянка наконец достала из-под самого низа свернутый вчетверо листик, протянула Николаю Петровичу, но, застыдившись помятой бумаги, положила ее на бедро, провела ладонью по ней и только после этого отдала Гринину. — Письмо от большевика товарища Кирилла! — заученно произнесла она.

— Все понял, — изумился Гринин, нетерпеливо развернул лист и стал читать вслух: — «Товарищ! Пишет тебе красный боец, спасенный от белобандитов горянкой по имени Зарема, по фамилии Дзугова (у них отчества отсутствуют). Не будь ее, ты, товарищ, не читал бы это письмо! Надо освободить ее от вековых оков темноты и незнания! Сорви, товарищ, цепи с нее! Она не знает русского языка, но ты не трусь! Она быстро улавливает слова! Устраивай ее в институт!» Вот дает! — оторвался от письма секретарь. — «Устраивай в институт... Желательно во врачебный — профессора скажут тебе спасибо: она их травам научит. Учти: врачи здесь очень даже нужны! Привет тебе от свободолюбивого осетинского народа. Красногвардеец Кирилл Фокин», — Гринин ошарашенно поглядел на горянку. — Да как тебя учить-то будут?! — и в сердцах чертыхнулся: — Дать бы тебе, красногвардеец Кирилл Фокин, хорошеньких чертяк! Она языка не знает, а он ее через всю Россию — в Петроград! Света набирайся, дочь гор! От темноты спасайся! А как? Где тот профессор, что по-ихнему понимает? А жить она где будет? Да на какие шиши?

— Отправить ее домой надо, — предложила Мария и повернулась к горянке. — Заводы и фабрики стоят. Работать негде. Голод в столице, холод. Возвращайся домой. Домой тебе надо!

— Домой?! — оборвал ее Гринин. — А ты подумала, что горцы скажут? Кричим о свободе, о революции, о свете, а тут освобожденную от царского гнета горянку отправим назад. Из колыбели революции?! — секретарь горкома забегал по комнате, как затравленный зверь. — Не найду профессора — сам возьмусь за их горский язык и научусь! Как ни трудно будет, а научусь! И стану ее толмачом! А назад не отправлю!!! Нет! Пока не выучится на врача! Вот как я решаю, Мария!

Тамурик, напуганный его криками и свирепыми жестами, внезапно встал и потянул мать к двери. Гринин оторопело поглядел на него и схватился за голову:

— Ребенок! А его-то зачем сюда, дважды спасенный красногвардеец Фокин?! Как ты до этого додумался?! — и он решительно приказал Марии: — Его отправить в горы! На имя красногвардейца Фокина! Подрастет — милости просим! А сейчас — домой!

Мария укоризненно покачала головой: мол, о чем вы думаете, товарищ секретарь?

— Сына от матери отрывать? Разве можно? — и предложила: — Жить у меня будут. Целая комната — а я одна...

Гринин ничуть не удивился.

— Так, с жильем решено, — и, подумав минуту, повернулся к Зареме. — На фабрику пойдешь. Рабфак окончишь... Понимаешь? Раб-фак! Рабфак! А там и на врача станешь учиться... Хорошо?

— Хорошо, хорошо! — охотно закивала головой Зарема, повторяя знакомое слово.

— Вот и славно! — вытер пот со лба Гринин. — Еще один вопросик улажен...

Опять зазвонил телефон. Гринин замахал руками Марии:

— Скажи, едет! Едет! — и, направившись к выходу, попрощался с горянкой: — До свидания!

И это слово было знакомо Зареме, и она поспешно закричала:

— До свидания! До свидания!

— Не ошибся дважды спасенный красногвардеец Фокин, — довольно развел руками Гринин. — Слова она быстро улавливает!

Он вышел. Мария протянула руку Тамурику:

— Пойдем, малыш...

— ... И тут ты, Зарема, быстро-быстро заговорила, — завершила свой рассказ Мария. — Горячо. Взволнованно. А я ничегошеньки не поняла.

— Я знала, что ты не поймешь осетинских слов, — серьезно заявила Зарема. — Но я не могла не высказать, что у меня на душе. Я видела, что мой приезд был неожиданным для вас, таких занятых людей. И я извинилась за то, что много хлопот доставили тебе и Гринину. Но знай, — твердила я тебе: — мне сейчас никак нельзя возвращаться домой! Никак! Ждут меня там. Ждут женщины, ждут старики, ждут дети... Каждый мое возвращение со своими тайными надеждами увязывает! И мне только один путь домой — когда стану врачом! Не приеду врачом, не на себя — на всю новую жизнь тень брошу. Понимаю: трудно тебе со мной будет, но прошу потерпеть, помочь мне. Не для себя стараюсь. Не надо мне ничего. Лишнего куска хлеба не попрошу, в этом платье и дзабыртах ходить буду, и мысли у меня только о том, как стать врачом.

— Ни одного слова не поняла я, — кивнула Мария. — Но когда ты вдруг заплакала, обняла тебя, свою новую сестру, зашептала на ухо: «Ну что ж это с тобой? Перестань. Видишь, все уладилось. Если обиделась на Гринина, то знай, что у него такая манера говорить. Человек он душевный, и если злится, то на жизнь, что пока не такая, как хотелось бы нам... »

Мурат попросил Зарему поведать о жизни в Петрограде. Ее черные брови дернулись вверх, она посмотрела на него широкими глазами, и он увидел в них лихорадочный блеск женщины-мученицы. Она коротко обронила:

— Не жди от меня увлекательного рассказа. Дни, прожитые здесь, похожи и заботами, и делами один на другой, отслаиваются в памяти сплошным пластом. Вначале устроили меня чернорабочей на кондитерской фабрике. Одновременно я училась на рабфаке; сейчас я сиделка в больнице и одновременно учусь на курсах медсестер... Спасибо Марии: приютила нас в своей большой комнате. Одновременно она служит и кухней: видишь, в углу, возле дверей, вечно шипит примус. На нем я готовлю нехитрые, но вкусные осетинские кушанья. Марии они пришлись по душе...

... Зарема брала Тамурика с собой на кондитерскую фабрику. Первые дни и Зарема, и Тамурик то и дело совали в рот густую сладкую жижицу, не замечая сочувствующих улыбок работниц, — они все прошли через это и теперь с отвращением глотали свою продукцию, лишь бы обмануть желудок. Странное впечатление сложилось у малыша в те дни. В его представлении хлеб был бесценен. На фабрике малыш до одури наедался конфет, шоколада, повидла, иногда сердобольные работницы водили его в соседний цех, и там он набивал свой желудок до отвала печеньем, которое, конечно же, было бы намного приятнее, не будь тоже сладким. Но что делать, если на кондитерской фабрике производят лишь конфеты, шоколад да печенье? Можно было лакомиться в цехе, но выносить за пределы территории фабрики ничего не разрешалось. Неудивительно, что потом целое десятилетие Тамурик смотреть не мог на сладости.

У выхода с фабрики их встречала толпа жаждущих заполучить работу, и Зарема с благодарностью думала о том, что секретарь горкома партии даже добился права посещения фабрики Тамуриком, что само по себе являлось случаем исключительным. По этому поводу провели собрание в цехе, чтобы все поняли, почему было сделано такое исключение горянке, которая, несмотря на разруху и голод, прибыла сюда, чтобы познать медицину, ибо в горах нет врачей и люди мрут от болячек, и следует смотреть на ее пребывание здесь как на большое политическое дело; и каждой работнице надлежит как можно больше говорить с женщиной Востока, чтобы она имела практику и быстро освоила русский язык.

Тамурику это удавалось легче. Он без умолку болтал с работницами так безжалостно коверкая слова, что вокруг хохотали до колик в животе, но его это не смущало, и там, где Зареме приходилось по несколько раз твердить впервые услышанное слово, сын воспроизводил его без особых усилий.

А освоить русский требовалось немедленно, потому что она то и дело попадала в неожиданные переплеты. До коллектива фабрики дополз слух о необычном поведении нацменки на Невском проспекте. Умей она изъясняться по-русски, не дошло бы до милиции. Тут была замешана Дарья, что прибыла в Петроград с питерским рабочим, с которым познакомилась на Кубани во время освобождения края от деникинцев. Спустя три месяца после приезда родила Дарья своему избраннику дочь. Все бы хорошо, да ни с того ни с сего, без всякой на то причины у девчушки начал синеть и вытягиваться пупок. Трех врачей одного за другим вызывал Ефрем, а назначаемые ими присыпочки, уколы да пилюли не помогали. Ребенок таял с каждым днем. Зарема как-то увязалась за Марией, когда та собралась посетить Дарью. Увидев девчушку, залопотала по-своему, глаза у нее сделались большие, но ни Мария, ни Дарья ничего понять не смогли. Только и уловили упрямое: «Знаю, знаю!»

Зарема отправилась на Невский проспект. Что там подумал дворник, глядя на нахальную нацменку, осмелившуюся днем, на виду у людей залезть на клумбу? Его оторопь взяла. На весь Петроград в хлопотное голодное время едва сумели сохранить чуть ли не единственную в городе клумбу, весь народ любовался, — и вот эта несознательная гражданка безбожно ее грабит. Дворник засвистел, поднял тамтарарам. Прохожих собралось на всю площадь... Появился милиционер. Горожане окружили Зарему, ругали, а она глазами всех обжигала и кулачок с зажатым трофеем прятала за спину: не отдам, мол, и все! Убивать будете — все равно не отдам! Ее стыдили, ей угрожали, а она в ответ глазами сверкала...

И в это время, очень даже кстати, по проспекту проезжал Гринин. Увидел толпу, вышел из машины, врезался в середину, добрался до места, где дворник и милиционер держали женщину за локти. Всмотрелся Гринин: знакомая! Ну и ну! Вот чем занялась! И тут кто-то из народа обратил внимание на то, что в кулачке у нее зажаты не цветы, а травка! Зачем она ей? Но цветы или трава — все равно, налицо нарушение. Гринин вмешался. Милиционер узнал его, проводил до машины, отдал честь отъезжающему секретарю горкома партии. Гринин назвал шоферу адрес. Всю дорогу Зарема молчала: и потому, что не знала, куда ее везут, и оттого, что не признала Гринина. Только когда машина остановилась и Зарема, выйдя, заметила, что находится возле своего дома, а автомобиль тронулся с места, оставив ее одну — свободной, не арестованной, — лишь тут Зарема посмотрела на этого странного начальника, но увидела только его широкую спину...

А вечером прибывшей со службы Марии Зарема показала травку и насильно потащила ее к Дарье. Ефрем не желал допускать к дочке нацменку, да Дарья рассудила по-своему:

— Все равно уж... Погибает малышка... Пусть горянка познахарит, авось поможет...

Доверили дитя, и Зарема сотворила чудо! Ванну сделала и опустила в нее девчушку. Лекарство не помогло, а травка вылечила! Вот как бывает! И тогда Зарема попросила Марию:

— Скажи ему, зачем травка нужна была... — и так жалобно просила, будто от этого жизнь ее зависела.

Поняла Мария, что не найти Зареме покоя, пока сам Гринин не скажет ей, что простил ее. И уговорила секретаря горкома заглянуть к ним на минутку да успокоить совесть горянки...

И сейчас у Заремы порой случаются курьезы... Она, бывает, ломает голову, отыскивая тайный смысл во фразах, обозначающих простейшие понятия. Однажды в отсутствии Марии в комнату заглянула Дарья.

— Землячка, — так обращалась она к Зареме, ибо кубанские степи находятся в каких-то четырехстах километрах от гор Осетии — глядя из далекого Петрограда, все равно что рядом, — дай мне трошки соли.

Зарема мысленно перебрала каждую вещь, что находилась в комнате, честнейшим образом отсыпала Дарье половину имеющейся у них с Марией соли — по тем временам она была дефицитом, — протянула со словами:

— Вот соль, а трошки — нету... — вызвав невообразимый хохот у казачки, и без того большой любительницы повеселиться. Зарема и сама отчаянно смеялась, узнав, что «трошки» означает «немного»...

***

Зарема и Мария, рассказывая о своем житье-бытье, беззлобно подтрунивали друг над дружкой. Но я-то догадывался, что скрывалось за насмешливыми фразами Дзуговой: рабфак и курсы вместо сна и отдыха, голод и холод, трамвайная толчея и очереди за хлебом... Тебе, племянник, имеющему костюмы и куртки, и обувь на все случаи жизни, неведомо, как приходилось людям двадцатых-тридцатых годов. То поколение не стеснялось залатанных кофточек и вылинявшего платья, ставших на многие годы вроде униформы... Кому не приходилось молиться на стоптанные туфли, убеждая-уговаривая их продлить свое существование на месяц, неделю или хотя бы на один день?!

Слушая Зарему и Марию, глядя на латки на локтях курточки и на коленках штанишек Тамурика, я стал клясть себя последними словами, возмущаясь, как это я раньше не спохватился и не навестил Зарему.

Чем больше я слушал Зарему, Марию да и Тамурика, тем яснее понимал, как много добра сделал моим землякам этот чудесный человек Гринин. И мне захотелось от всей души отблагодарить его... И я попросил Марию отвести меня утром к секретарю горкома...

— Хочу посмотреть на этого доброго и благородного человека и сказать ему спасибо от имени всего аула, — пояснил я...

... Они пришли в приемную секретаря горкома задолго до начала рабочего времени. Но Гринин уже был на месте. Жестом показав Мурату, чтоб он подождал минуту, Мария вошла в кабинет.

Выслушав ее, Гринин охотно кивнул головой:

— Приглашай.

Мария широко распахнула дверь:

— Добро пожаловать, дорогой горец.

Секретарь горкома партии поднялся, вышел из-за стола, загодя протянул руку:

— Рад познакомиться с земляком Заремушки! — и запнулся.

И вошедший Мурат застыл на месте:

— Николай?!

— Это ты, Мурат?!

Они порывисто обнялись.

— Мне и Мария, и Зарема все говорят «Гринин, Гринин», а это мой друг Николай?! — никак не мог успокоиться горец.

— Жив, Мурат, жив! — не верилось секретарю горкома. — Как же? Я ведь запрос о тебе давал во Владикавказ, ответ пришел: героя гражданской войны, «Северного Чапая» Мурата Гагаева нет в Осетии... Решили, что ты в дороге тиф подхватил да помер. А ты живой, живой! — он вновь крепко обнял горца.

— А я никак не мог догадаться, что Гринин — это ты! — похлопывал по спине друга Мурат. — Почему Гринин? У тебя же фамилия...

— Гринин — это партийная кличка моя, так сказать, псевдоним... Как ты здесь оказался?

— Так меня же пригласили на празднование...

Николай хлопнул себя по лбу:

— А я-то списки приглашенных и не посмотрел... Ой, радость-то какую ты мне доставил!..

— А как удивится Зарема, когда узнает, что вы друг друга знаете... — сказала Мария.

— Так она твоя землячка? — обрадовался Гринин.

— Из одного аула, — скромно пояснил Мурат и умолк, не желая выдавать своей тайны...

— А Заремушка знает, что его называли «Северный Чапай»? — кивнув на Мурата, спросил у Марии Николай, увидев изумление на ее лице, довольно засмеялся: — Скрыл, значит, Мурат от вас свое героическое прошлое? Так я вам расскажу... Я с ним познакомился еще в двенадцатом году...

Мурат испугался, как бы Николай не выдал тайну о неверном друге Таймуразе, и торопливо перебил его:

— Николай, дорогой, потом расскажешь, а сейчас выслушай мою просьбу... — И умолк, покосившись на Марию.

Она поняла, что мешает предстоящему их разговору и, показав на дверь, сказала:

— Кажется, кто-то пришел на прием... Я пойду...

Когда она вышла, Мурат привстал со стула и, нагнувшись над секретарем, торопливо зашептал:

— Что хочешь рассказывай Зареме... Но о Таймуразе ни слова! Никогда! Ни за что!.. Будто бы и не было его совсем... Не стану тебе объяснять, почему и отчего... Но так надо!..

— ... Друг мой кивнул головой, — рассказывал мне Мурат, — этого было достаточно: я знал, что Николай никогда не произнесет ни слова о Таймуразе...

Глава 27

Внешне будто ничего не изменилось в ауле. Все так же старики каждый погожий день спешили на нихас, а молодые засветло отправлялись на земельные участки и в горы. Занимались тем же, чем и до революции: пасли овец, обрабатывали землю, запасались дровами на зиму... Так же с опаской поглядывали на небо, не сорвет ли непогода страду, обсуждали, как предотвратить предполагаемый паводок.

Но Мурат подмечал, что в отношениях между людьми появились новые нотки: горцы точно забыли, кто принадлежит к сильной, а кто — к слабой фамилиям. Приезжавший каждую пятницу из Алагира в аул агитатор-чтец, длинный, худой, больной туберкулезом, и в жару, и в холод зябко укутывавший шею и грудь рваным шарфом, Захар Морозов любил повторять слово «бесплатно», обещая в будущем бесплатную больницу, бесплатную школу и даже бесплатное питание, уточняя, что последнее будет не так быстро. Дети бегали вокруг, шумели, взрослые отгоняли их, а Захар успокаивал и тех и других: «Пусть и дети послушают, какая у них будет жизнь, — полезно!» По его настоянию была создана школа кройки и шитья, собравшая горянок в доме Умара.

— Это не только школа кройки и шитья, но и настоящий ликбез, — поразил слух аульчан непривычным словом агитатор и пояснил: — Будем всех женщин, невзирая на возраст, учить грамоте.

... Когда Тузар Тотикоев, которому вменили в обязанность доставку керосина в аул, появлялся с заветной железной бочкой, возле нее выстраивались люди. Именно тогда аульчане поняли, что означает русское слово «очередь», и долгие годы оно ассоциировалось у хохкауцев с другим словом: «фатаген» — так осетины называли керосин. Горянки нетерпеливо подставляли баллоны, бутыли, ведра, горшки, благодарили Тузара за доставленную радость, ведь три дня, как в доме нет ни капли фатагена, а домочадцы уже привыкли к свету лампы и знать не хотят ни лучину, ни свечку... Да и разжигать печь стало намного легче: обольешь слегка дрова — вспыхивают, как от ударившей молнии...

Тузар едва слушал их болтовню. Два чувства боролись в его душе: благодарность и негодование. Он ни на миг не забывал о благородстве стариков, пожалевших их семью и оставивших в ауле его, без которого все женщины и дети Тотикоевых жили бы впроголодь... И в то же время ему не по нутру было поручение Мурата: обидно, что он, родившийся в большой и сильной семье Тотикоевых, теперь вынужден выполнять такое позорящее задание одного из Гагаевых, как доставка в аул керосина.

День, разлучивший Тузара с братьями, оставил тяжелый след в его сердце. Потом, когда улеглась лихорадка, он задумался и увидел то, чего не замечал раньше: Тотикоевы виноваты сами. Кто их заставлял поднимать оружие против новой власти? Почему пошли они на ссору с аульчанами? Не пожадничай Батырбек, не стремись от каждого дела получать выгоду — никаким событиям не по силам было бы поколебать уважение хохкауцев. И когда бедняки отняли у Тотикоевых землю, это было воспринято Тузаром как божье наказание за грехи Батырбека.

В день раздела земли никто из Тотикоевых не покинул дом. Сквозь закрытые окна до них доносились гул разгоряченной толпы, возгласы удивления, споры... Невольно прислушиваясь к ним, женщины всхлипывали, искоса поглядывали на Тузара, а он, низко склонившись над седлом, зашивал порез в коже и упрямо делал вид, что не слышит ни шума толпы, ни всхлипываний женщин... Не выдержав, жена Махарбека обратилась к нему с упреком: «Тузар, тотикоевская земля уже роздана, и по ней хозяевами бегают те, кого трепет брал при виде Тотикоевых... » «Не у нас одних отняли», — пожал плечами Тузар и больше не произнес ни слова. Он молча, с достоинством выслушал, какой участок оставлен Тотикоевым, направился туда, и только при виде крохотного клочка, сиротливо застывшего на склоне горы, Тузар не выдержал: скупые слезы покатились из его глаз.

Больно ему было видеть, как каждое утро в школу, устроенную в кирпичном хадзаре, возведенном Тотикоевыми, устремлялись дети аула, в том числе и тотикоевские — в своем доме они были гостями. Когда же Мурат предложил Тузару стать сторожем школы, он, решив, что будет хуже, если назначат сторожем кого-то другого, кто в любое время дня и ночи будет входить в их двор и бродить по дому, дал согласие. Вменил Мурат в обязанность Тузару доставлять учительницу, работающую в Нижнем ауле, в Хохкау. И принять это тоже было тягостно. Тузар до самого утра мучился мыслью, соглашаться или нет. А под утро внезапно поднялся, запряг в арбу единственную, оставленную новой властью Тотикоевым лошадь... Домочадцам стало ясно: теперь через каждые сутки Тузар будет ездить в Нижний аул за учительницей, которая день преподавала в школе Нижнего аула, а следующий — в школе Хохкау.

Учительнице все было в горах в диковинку, и все нравилось. И то, что ей придется через день отправляться в другой аул, не только не огорчало, но приводило в восторг, будто преодолевать по узкой горной дороге, грозящей обвалами и обрывами, двенадцать километров туда и столько же обратно — не мука, а одно удовольствие. Но такова уж была эта семнадцатилетняя девчушка со светлыми косами, что трудности ее не пугали. Она сразу же поставила условие Тузару:

— Я учу детей вашего аула русскому языку, а вы меня — вашему родному. Всю дорогу туда и обратно, чтоб не терять времени. Идет?

На что смущенный Тузар пробормотал:

— Не умею я.

Она обожгла его озорным взглядом.

— Сумеете.

К этому времени она усвоила по-осетински простые слова и фразы, поэтому им было легче изъясняться по пути до Хохкау и обратно; она не только спрашивала, как будет по-осетински тот или другой предмет, но часто просила Тузара притормозить на миг, чтобы записать в свою тетрадочку особенно труднопроизносимые слова... Во время одной из остановок она приподнялась с сиденья, объявила:

— Я забыла представиться. Меня зовут Зина. Родом из Воронежа. Родители мои до революции перебрались во Владикавказ. Здесь им понравилось, но недавно они возвратились в Воронеж, а я вот осталась, и, наверное, навсегда...

Тузар терялся, говорил односложно, хотя в общении с другими он был скорее болтлив, чем молчалив, по понятиям горцев, конечно. Когда же перед самым аулом она вдруг сказала ему:

— Все! Теперь будьте суровы. Прочь вашу стеснительность, не то засмеют вас, — в душе у него все перевернулось; а учительница, будто не замечая его негодования, прошептала: — А я должна выглядеть смущенной. Как же иначе, ведь я еду с таким суровым и неприступным горцем, как вы?!

Он покосился на нее и увидел, как она торопливо натянула платок на голову и покорно опустила глаза. Тузар ахнул: перед ним была ни дать ни взять настоящая осетинка. И с трудом верилось, что минуту назад она подтрунивала над ним.

— Ну как? — прошептала она. — По глазам вижу: вы удивлены. Значит, все хорошо.

Но на обратном пути, когда Хохкау скрылся из глаз, Зина вновь стала подшучивать над Тузаром, а он конфузился.

С тех пор так и повелось... Тузар давал себе слово, что будет с ней суров, а она, не догадываясь о его намерениях, выбегала из дому, совала ему в руки портфель, весело похлопывала по плечу в знак приветствия, ничуть не стесняясь глазеющих на них жителей Нижнего аула, и Тузар краснел, поскорее дергал вожжи, стремясь избавиться от пристальных взглядов аульчан. О том, как Зина запросто обращалась с молодым горцем, скоро стало известно в Хохкау, и как-то Мурат, глядя в сторону, предупредил Тузара:

— Ты, парень, смотри ничего не позволь себе... Родители девушки далеко, но я считаю ее своей сестрой...

Тузар зло посмотрел на него, и тот понял: он уверен в себе...

Они возвращались из Хохкау. Быстро наступал вечер. Зина попросила остановить бедарку возле леса, чтобы сорвать несколько ландышей. Как всегда в таких случаях, Тузар остался у бедарки, поправляя сбрую. Снег уже сошел, но кое-где в низине белел клочьями.

Вдруг он услышал испуганный вскрик, а затем протяжный вопль. Тузар бросился в чащу. Ветви цепляли лицо, ноги вязли в сырой земле... Он бежал на крик, на ходу выхватывая кинжал. И успел... На корточках, спиной прижавшись к стволу дерева, замерла Зина, а напротив нее стоял на задних лапах недавно проснувшийся, тощий от голода бурый медведь, оторопело вслушивался в вопль девушки и поводил головой из стороны в сторону... Зная, как страшен медведь весной, когда бродит в поисках пищи по лесу и крушит все на своем пути, Тузар в несколько прыжков оказался между зверем и Зиной. Обеими руками держась за рукоять кинжала, он готовился принять смертный бой. Медведь было шагнул вперед, потянул ноздрями воздух, опустился на четвереньки, неуклюже повернулся и побежал в чащу...

Не веря чуду, Тузар все еще стоял, весь напружинившись, готовый в любую секунду сделать выпад вперед и всадить кинжал в зверя... Кажется, тот действительно испугался. Тузар обернулся. Зина сидела, в бессилии опустив голову на грудь...

— Тебе плохо? — спросил Тузар.

Она подняла голову, стыдливо произнесла:

— Встать не могу.

— Не тронул тебя?

— Нет... Помоги мне.

Зина не могла стоять на ногах, и тогда Тузар поднял ее на руки. Перешагивая через оголившиеся корни дерева, Тузар споткнулся и почувствовал, как ее руки обхватили его за шею. Дыхание девушки обожгло щеку. В голове у горца помутилось, он шел, боясь уронить свою ношу... Осторожно усадив Зину в бедарку, он вздохнул, поправил вожжи, сел на доску, дернул вожжи...

Они были уже недалеко от аула, когда Тузар почувствовал ее руки на своей шее и замер. Она прошептала:

— Ты сильный и мужественный, Тузар, — и поцеловала его в щеку.

Вожжи выпали из рук парня. Он обхватил девушку. Зина не отстранилась, продолжая что-то шептать, прижалась губами к его губам, дыхание их слилось. Они не заметили, как остановилась лошадь... И вдруг Зина зашептала в отчаянии:

— Не-ет... Не-ет... — и оттолкнула его от себя...

С этого дня они жили ожиданиями свиданий. Зина уже не смела на людях хлопать парня по плечу... И когда они бывали порознь, мысли их заполняли воспоминания о мимолетных и чистых поцелуях...

Они не говорили о своем будущем, но как-то у Тузара невольно вырвалось:

— Женятся мои братья, тогда и я пришлю к тебе сватов...

— Твои же братья не на свободе? — удивилась она.

— У осетин младший может жениться только после того, как старшие сыграют свадьбы, — пояснил он.

— Строгие у вас законы, — только и сказала Зина и вздохнула...

— Строгие, — подтвердил он. — Нарушать нельзя...

В другой раз он признался:

— Не знаю, согласятся ли мои...

Она сделала вид, что не поняла, о чем он говорит.

— Но если вдруг кто будет возражать, я уеду, — решительно произнес он. — Уеду на равнину. С тобой вместе. Лектор рассказывал, что там горцам дают землю. Другие не пропадают — не пропадем и мы...

Зная, как сложны взаимоотношения Тотикоевых с аульчанами, Зина просто сказала:

— Не так уж важно, где жить, главное — не сторониться людей. Жаловаться самим на судьбу — все равно, что рыть себе могилу. Душа очерствеет — пропадете. И детям в тягость будет жизнь...

Тузару казалось, что достаточно относиться к людям, как когда-то прадед Асланбек: отзываться на их горе и вместе со всеми радоваться их счастью — и вернется прежнее уважение, а с ним — богатство и достаток. И Тузар поклялся, что станет таким, как мудрый Асланбек. Зиу ли объявляли в селе или беда у кого-нибудь случалась — Тузар среди первых на месте сбора. Что правда, то правда, и дел у него было много, и помощники — Агубе да женщины дома. Его невысокая плечистая фигура маячила то на клочке земли, то в лесу, откуда доносился перестук топоров...

Школа своеобразно повлияла на быт каждой семьи в ауле, можно сказать, заставила приноравливаться всех к ней. По утрам главной заботой было отправить сперва мужчин на склон горы, где они, точно накрепко привязанные, корпели до темноты, а потом — детей в школу. Обед горцам теперь носила не детвора, а сами хозяйки. В домах поубавилось рабочих рук. То напоить корову, убрать навоз, разжечь огонь поручалось сыновьям, а дочери сызмальства приобщались к дойке, приготовлению еды... Ныне все это дополнительным бременем легло на плечи и без того перегруженных заботами матерей. И неудивительно, что из их уст нет-нет да вырывались проклятья, но предложи кто им забрать детей из школы — они это отвергли бы с негодованием...

Особенно сильно школа ударила по задуманным планам Умара, который был по-настоящему предан земле, отдавал ей все силы, молился на нее, с нею связывал все свои мечты на счастливую жизнь. Особенно воспрянул он духом, когда услышал беседу Захара о нэпе.

— Так теперь не будут изымать зерно?! — присутствующие на нихасе услышали дрожь в его голосе.

— Теперь установлен продналог, — пояснил Захар.

— А изымать зерно будут или не будут? — требовал четкого ответа Умар.

— Не будут, — заверил лектор и опять повторил, стараясь быть как можно убедительнее: — Не будут.

— Вот это дело! — воскликнул брат. — Вот это уже на пользу народу. Скажи спасибо тому, кто придумал такой закон!

— Скажу! — улыбнулся Захар.

Умар воспрял духом. Теперь только от его рук и умения вести хозяйство зависел достаток в доме. Ох он и работал!.. День еще зарождался, а он и Руслан уже вкалывали на участке. Последними возвращались они в хадзар. Когда наступала очередь Гагаевых пасти личных овец, сведенных для облегчения в одну отару, Умар поручал это дело Руслану, а сам опять же пропадал на склоне горы.

Он первым в ауле стал доставлять навоз на участок и щедро удобрял им землю. Для этого он сплел специальные корзины; связав их, перебрасывал через спину коня и заполнял до краев коровьими лепешками. Когда в первый раз лошадь, понукаемая Умаром, стала, напружинив ноги, карабкаться в гору, насмешников было много, и лицо Дзамболата покрывалось красными пятнами. Но осенью насмешки прекратились. Урожай и кукурузы, и картофеля, и фасоли на участке Умара был в три с лишним раза богаче. Неудивительно, что достаток пришел в его дом.

Но Умар мечтал о большем. В этом году он завез семена из долины. Как никогда тщательно обработал землю, удобрил ее навозом, даже канаву прорыл от ближайшего родника к своему участку. Эх, если бы в сутках было не двадцать четыре часа, а все пятьдесят, — мечтал он порой. А тут еще школа на добрых шесть часов отрывает Руслана от дела... Он никак не мог отделаться от чувства, что его просто нагло обкрадывают. Но, понимая, что детям без образования нельзя, Умар, через «не могу» преодолевая самого себя, согласился с тем, чтобы Руслан и Езетта ходили в школу.

— Но не задерживайтесь, — предупреждал он их. — Забежите домой, быстро подкрепитесь — и сразу ко мне...

Абхаз обижался, когда ему напоминали, как отец воспринял его рождение, случившееся в самый разгар летней страды. Прискакал на поле Урузмаг и прокричал радостную весть:

— Еще одним Гагаевым стало больше на свете!.. У тебя, брат, родился сын!.. И такой звонкоголосый!..

Умар было подбежал к своему коню, намереваясь тотчас же отправиться домой, но смирил свою прыть, похлопав по шее лошади, повернул назад и поднял сгоряча оброненную тяпку:

— Ладно, еще часа два осталось до темноты... Поле не ждет, а малыш никуда не денется... — и ритмично замахал тяпкой...

Руслану ничего не осталось, как последовать его примеру.

Умар часто подходил к люльке, где сладко во сне цокал губами его младший Абхаз. Сима радовалась, глядя, как он любуется сыном, и не догадывалась, что мысли переносили его в те годы, когда он сможет рассчитывать и на пару рабочих рук будущего помощника. Однажды жена, стесняясь, сообщила:

— Скоро в нашей семье пополнение будет...

— Да?! — мгновенно среагировал Умар и окинул ее оценивающим взглядом. — Надеюсь, сына дашь?

— Сердцем чую: джигит... Я уже и имя ему задумала. Алан...

— Алан... — попробовал на слух Умар и удовлетворенно чмокнул: — Подходит!.. — И еще раз повторил: — Алан Гагаев!.. — Он схватил жену за плечи и резко повернул ее лицом к себе: — Ты рожай, рожай... Сколько можешь — рожай!.. Мне много, очень много сыновей надо!.. Дашь дюжину — тебя озолочу...

У Умара с Муратом после памятного изъятия излишков зерна из тайника Дахцыко что-то разладилось. Он все так же испытывал чувство благодарности за передачу ему хадзара Кайтазовых, но никак не мог забыть, с каким азартом Мурат опорожнил тайник Дахцыко. Через два дня между ними состоялось объяснение.

— Как ты пошел на это? — спросил брат. — Ведь мне известно, что ты опекал Зарему, а она как-никак дочь Дахцыко.

— Конечно, больно было, — насупил брови Мурат. — Где-то там внутри копошилась мысль, что нехорошо поступаю, — и раздраженно промолвил: — Но он-то каков? Знал про голод в стране, а прятал хлеб?! Подозреваю, что у него еще где-то тайник.

— Напрасно подозреваешь, — укорил Умар Мурата.

— Так у него же по-прежнему на столе появляется чурек.

— Появляется не потому, что еще тайник есть, — усмехнулся Умар, — а потому, что наши предки завещали нам помогать друг другу...

— Ты хочешь сказать, что с ним поделились зерном аульчане?! — озадаченно посмотрел на брата Мурат.

— Да.

— Зря! — рассердился Мурат. — Надо было проучить жадюгу!.. Он вот и в товарищество по совместной обработке земли не желает вступать.

— А кто-нибудь желает?

— Пока нет, — сокрушенно поник головой Мурат. — Весь аул обошел: никто не согласен, своего счастья не видят. Может, ты, красный боец, подашь пример?.. — с надеждой заглянул он в глаза Умару.

— Нет, не подам, — сказал брат. — Я пока в силах сам обрабатывать свой участок.

— Видишь, и ты туда же. А надо бы не уговаривать, а насильно всех.

— Эх, Мурат, Мурат, что-то в тебе надломилось, — почмокал языком Умар.

— Наоборот, я стал более волевым, отбросил излишнюю мягкость. И всем так надо поступать. Иначе мы не добьемся мировой революции.

— Почему ты не задумаешься о том, как эта жестокость, которой ты восхищаешься, отражается на человеке? — спросил Умар.

— Хорошо должна отражаться, — сказал как отрезал Мурат. — Люди не понимают своей выгоды, вот и приходится принуждать. Потом, когда поймут, благодарить будут...

— А ты всмотрись в односельчан. Или хотя бы пройдись по аулу. На дверях каждого хадзара висит... замок. Замок!.. Вспомни, никогда в Хохкау не было замков. Первый привез Батырбек, который установил его на мельнице. Какое тогда это вызвало негодование и сколько насмешек?! А сейчас никто не возмущается. От кого закрывают двери? Ты когда-нибудь слышал, чтобы в ауле у кого-то что-то пропало?.. Не догадываешься, почему появились замки?

— Не догадываюсь, — Мурат и сам с удивлением замечал, что в ауле все больше замков становилось, но не придавал этому значения. А вот спросил Умар, и он в самом деле был весьма озадачен странным поветрием.

— Замки-то появились после того, как ты конфисковал зерно у Дахцыко, — многозначительно произнес Умар.

— Ты намекаешь, что они закрывают двери от меня!? — с негодованием воскликнул Мурат.

— Ну что ты... — поморщился Умар. — Люди почувствовали... как бы это сказать... свою незащищенность. Да, да, ведь ты с таким же успехом мог ворваться в любой дом, и никто не мог бы тебе возразить: власть и права на твоей стороне. Вот люди и почувствовали себя неуютно. И чтобы хоть как-то успокоиться, невольно, даже не сознавая этого, прибегли к замкам...

— Нет, нет, — возразил Мурат. — Не то ты говоришь... Не то...

Сталкиваясь с Умаром, Мурат каждый раз вспоминал его слова и невольно ежился. Нет, они не избегали друг друга, но и встреч не искали...

***

... В трудах и заботах, в зыбкой надежде на приход лучших времен пролетели лето, осень... Зима выдалась теплой, малоснежной. Казалось, весна будет ранней. Но не тут-то было. Март точно ошалел: что ни день — каприз. Утро ошпарит близким, неистово ослепительным солнцем, лучи которого проникают сквозь плотное домотканое полотно черкески, а к полудню невесть откуда опускается в ущелье вязкая вата тумана и пронизывает до костей влажным холодом. С неба начинает сыпать не то дождь, не то крупа жесткого снега, и склоны горы, покрывшись тонкой корочкой льда, серебрятся в густой дымке...

Мурат кутался в башлык, но холодные капли больно били по лицу и рукам. Копыта коня то и дело скользили, заставляя быть начеку. Наконец показался Хохкау. Пришпоривать коня не пришлось: животное, почуяв близость тепла жилища, само ускорило ход, затрусило на дрожащих от напряжения ногах.

Настроение было под стать погоде. В Алагире, куда Мурат отправился заручиться поддержкой с тайной надеждой выпросить под задуманное дело стальной плуг или, на крайний случай, тяпки и косы, его не только не подбодрили, но и подняли на смех.

— Вы послушайте, с чем приехал этот горец! — закричал Дауд, призывая в свидетели заполонивших кабинет людей, и в негодовании замахал руками: — Он задумал создать в Хохкау... товарищество по обработке земли!..

— Проснулся, — хихикнул кто-то в углу.

— Вот именно! — презрительно процедил сквозь зубы Дауд. С того времени, как сменил Кокова на посту председателя райисполкома, он изменился: тело его округлилось, лицо стало одутловатым, жесты — энергичными, резкими. Лишь на голове торчала та же несуразная шляпа. — Где ты был три года назад? Тогда я тебя поддержал бы. Даже в пример другим поставил бы. Но сейчас!.. Тоже могу в пример, только не для подражания, а совсем наоборот — для осуждения!..

— Но ведь товарищества есть, — возразил Мурат.

— Есть, — кивнул головой Дауд и поднял вверх указательный палец. — Но дни их сочтены. Сейчас речь не о них. О кол-хо-зах!.. Слышал такое слово?

— Как не слышал? — возмутился Мурат.

— А слышал, так почему стоишь в стороне? Где твоя большевистская напористость? Почему не рапортуешь о создании колхоза в ауле?.. Ждешь команды сверху? Так вот, получай ее. Возвращайся в Хохкау и принимайся за дело. Чтоб через неделю доложил о создании колхоза. Такова воля партии!..

— Но надо, чтоб кто-то подробно рассказал людям, что такое колхоз и как его создавать, — растерялся Мурат.

— Это — пожалуйста! — охотно кивнул Дауд. — Сперва тебе все разъясним, ты в свою очередь — хохкауцам, подготовишь их, убедишь, а тут и мы нагрянем: проведем собрание, изберем председателем колхоза... тебя!

— Меня?

— Да-да, тебя, — Дауд опять обратился за поддержкой к присутствующим: — А что, товарищи, вглядитесь в него — чем не председатель колхоза? Кого мы должны выдвигать? Конечно, красных бойцов, тех, кто свою кровь проливал за советскую власть. — Он деловито нагнулся к Гагаеву, посоветовал: — Ты начни свою агитацию с того, что новую жизнь надо сообща строить. Это до революции каждый пытался счастье добыть сам по себе, в одиночку. И не получалось. А теперь другое время: люди сперва общего счастья достигнут, а уж после каждый получит свою долю.

Потом была долгая беседа в райкоме. И там добивались одного: чтобы четко усвоил линию, которой необходимо придерживаться каждому коммунисту — линию на коллективизацию. «Все, кто считает иначе, — или кулаки или их подпевалы, — твердили ему. — И им надо дать настоящий бой. Изолировать их, а если потребуется, то и ликвидировать как класс».

— Это что ж? — не понял Мурат. — Расстрелять, что ли?..

На него смотрели как на ненормального.

— Тебе же говорят: ликвидировать как класс, — выходили из себя наставники. — Жизнь поставила вопрос ребром: или мы их, или они нас...

И сейчас, приближаясь к аулу, Мурат желал одного: скорее бы взяться за дело. Конь вновь споткнулся. Гагаев чертыхнулся и гневно дернул повод... Животное недовольно фыркнуло, точно говоря: в чем я виновато?.. И тут глаза Мурата вырвали из туманной вязи одинокую фигуру горца, копошившегося на склоне горы. Успел лишь мысленно задать себе вопрос «кто это?», и сам же над собой усмехнулся: «Умар. Кто же еще будет в такую погоду рыться на своем участке? С него и начну», — решил он и резко дернул направо поводья. Конь охотно повернулся — ноздри его давно уже почуяли хозяина.

— Здравствуй, Умар! И кто тебя в такую погоду выгнал из хадзара? Неужели Сима?.. — засмеялся Мурат.

— А кто же еще? — подхватил шутку Умар. — Известно, что у всех Кетоевых жесткость в крови.

— Чего же ты женился на Симе?

— А разве человек всегда знает, почему он поступает так, а не иначе? — глаза Умара заботливо осматривали коня.

— Не волнуйся, — усмехнулся Мурат. — Буян в целости и сохранности. Спасибо, что одолжил его.

— Ну что ты! Как было не выручить брата?

В канун дня, когда Мурат наметил отправиться в Алагир, его лошадь внезапно захромала. Едва заметно, но это не ускользнуло от отца, истинного лошадника, который строго-настрого запретил брать коня. «Дорога его доконает», — твердил он. Пришлось обратиться к Умару. Тот дал своего, но, видимо, на сердце у него было неспокойно... Ишь, и сейчас ревниво оглядывает коня и, по всему видать, негодует, что Мурат продолжает сидеть в седле, вместо того чтобы спешиться. В другой раз Мурат проучил бы брата за такие собственнические чувства, продолжая маячить в седле, но сейчас, памятуя, какой предстоит разговор с Умаром, сошел на землю и хлопнул по крупу лошадь.

— Беги домой, дружище, там ждет тебя ячмень и отдых...

Конь не стал дожидаться новой команды — охотно засеменил на скользящих подковах к аулу...

— Как съездил? — спросил Умар.

— Есть серьезная новость, — посуровел Мурат. — Ничего алагирцы не дали: ни плугов, ни кос, ни даже тяпок, — печально произнес Мурат. — Весь инвентарь направляют тем, кто вступает в колхоз.— Подождал, но Умар никак не отреагировал на его слова, и тогда продолжил: — Сказали, что выделят и нам, тотчас, как создадим в Хохкау колхоз...

И опять Умар ничего не ответил — был занят тем, что подравнивал камни.

— Да брось ты заниматься этим! — рассердился Мурат. — Тут серьезный разговор, можно сказать, вопрос идет о жизни, а ты возишься с камнями!..

Умар приподнялся, потер ладони одну о другую, равнодушно ответил:

— Колхоз-молхоз — кому это надо? Меня такие дела не волнуют...

— Ты же красный боец! — набросился на него Мурат. — Сам же кровь проливал за коммунизм. Вот произойдет всемирная революция — и всех, всех до одного на земле накормим, напоим, оденем, и наступит всеобщее счастье. Тогда увидишь!.. — пригрозил Мурат.

— Не увижу, — отрицательно покачал головой брат. — Если бы должна была произойти всемирная революция — уже бы произошла. Уши мои столько лет слышат об этом, а ее все нет и нет...

— Не верю, что ты всерьез так думаешь. Не верю! Красный боец не может произносить такие слова. Ты первым подашь заявление в колхоз.

— Не рассчитывай, — произнес Умар. — Не подам я заявления. Ни первым, ни последним... Так я решил еще тогда, когда услышал о первых колхозах. Помнишь, лектор Борис упивался словами о них. Горцы слушали его с открытыми ртами, а я задумался. Прикинул, поразмыслил и сделал для самого себя вывод: колхоз не для меня.

Мурат схватил за рукав брата, дернул к себе, впился взглядом в его глаза:

— Но почему? Почему?!

— Ты, Мурат, в состоянии спокойно порассуждать, или будешь по-прежнему рычать на меня?

— Люди едва концы с концами сводят от урожая до урожая, — перешел Мурат на спокойный тон. — Изо дня в день одна и та же похлебка: чурек в молоке. Пироги на праздники видят. Лишь в твой дом пришел достаток, а как жить другим?

— Работать, как я. Вот погляди вокруг — никого нет на участках. Греются возле печей, а то и, сморенные самогоном, дрыхнут. А я вкалываю. Ты сказал, что в мой дом пришел достаток. Да нет у него ног и не ходит он к кому пожелает. Его добывать надо. Добывать! Горбом и руками. А люди ждут, когда он в дверь постучится. Оттого и колхозы придумали.

— Да коллективом же легче трудиться! — воскликнул Мурат, удивляясь, как брат не понимает этого. — Вспомни, как во время зиу всем работается. За день дом ставим.

— Зиу раз в год бывает, а на полях работать надо ежедневно, от зари до зари. Многих ли на это хватит?

— Будь в Хохкау колхоз, я сейчас обошел бы все хадзары и люди вышли бы на участки, — сказал Мурат.

Умар засмеялся, утвердительно кивнул головой:

— Это точно. Придется тебе заняться сборами людей. И не только в слякоть, как сегодня, когда — честно признаюсь — и мне ох как не хотелось покидать хадзар, а ежедневно, каждое утро будешь начинать со стука в окна аульчан. Иначе никто на работу выходить не станет. И верь мне: у каждого найдутся причины.

— Ты не веришь в людей.

— Я знаю их нутро. И как они рассуждают. Коли кто-то сделает за тебя твою работу — зачем самому на себя надевать ярмо? — Умар посмотрел в глаза Мурату, предупредил: — Ты берешь на себя заботу, которая все жилы из тебя вытянет. Не спеши с колхозом, посмотрим, что у соседей получится.

— Совсем другую песню ты, брат, запоешь, когда мы колхоз построим. Ты будешь обрабатывать землю на лошади и на себе, а мы — трактором!..

— Трактор — это довод, — серьезно произнес Умар. — Я видел трактор у ардонцев — мощная машина.

— Ага!..

— Но это там, в долине, где глаз не в состоянии охватить поля, трактор нужен. А здесь, в горах, где ему развернуться? Хвост его будет на середине твоего участка, а голова уже дотянется до центра моего. Да и не скатится ли он с этого склона? — задумался Умар.

— Будь у нас трактор, — замечтался Мурат, — и лес бы возили, и сено доставляли, и...

— И?.. — выжидательно поглядел на него Умар. — И что еще?

— И много что еще!

Умар отрицательно покачал головой:

— Как ни мечтай, трактор стоит дорого, а в горах пользы от него, как от мыши...

— Вот когда заимеем его... — пригрозил Мурат.

— Тогда и завершим наш спор, — кивнул согласно головой брат. — Да дело даже не в тракторе. Меня другое волнует. Скажи, с кем ты хочешь, чтоб я работал? Свои возможности я знаю. Но прекрасно вижу и то, на что способны мои аульчане. В Хохкау есть и разгильдяи, и ротозеи, и ленивцы, и просто люди, не способные быть хозяевами земли, — так, кажется, вы в газетах называете земледельца. Предвижу, как многие из них будут искать работу полегче, а то и просто увиливать от дела. А я буду вкалывать. Но я ничего не выиграю, а они ничего не проиграют, потому что трудодень и у них, и у меня будет один и тот же. К этому ты меня, Мурат, призываешь? Ну уж дудки!

— Мы будем перевоспитывать нерадивцев, — пообещал Мурат. — Всем миром встанем — и им не устоять...

Умар слегка отстранился от Мурата, укоризненно произнес:

— Хорошая душа у тебя, брат, но наивная. Ты точно не по земле ходишь, мечту с реальностью путаешь... Если бы так легко люди становились лучше, разве было бы на земле столько воровства, грабежей, убийств, насилия?.. Все мечтают о счастье, а как посмотришь на их суету... Вот и ты, Мурат, полезное от вредного не отличишь. Что тебе говорят, то и подхватываешь. Тебе бы в подмогу ученого человека, что вовремя подсказывал бы, куда шаг держать... Знаешь, кого я все чаще вспоминаю? С кем хотел бы посоветоваться?

— С кем?

— С Асланбеком, — признался Умар. — Вот кого не хватает нам. Мудрый, он бы подсказал, как нам строить жизнь.

Мурат, сомневаясь, покачал головой:

— Он был хорош для ТОЙ, прошлой жизни... Чем он поможет в ЭТОЙ, которая совсем не похожа на ту?..

— Не говори, — резко отозвался Умар. — Асланбек и сегодня нужен. Всем нам нужен. Он хранил традиции предков и нас в их духе воспитывал. Ты прав: он мудр был тем укладом жизни. Но кто сказал, что мы должны отказаться от всего того, что было? Разве то, что считалось плохим во времена предков, теперь стало хорошим? И наоборот? Наша беда, что старые традиции мы рушим, а новые не создали.

— Разве ты сам не замечаешь, как все мы стали терять уважение к человеку? Видим в нем начальника, рабочего, крестьянина, врача, учителя... А что он — человек, перестали замечать.

— Это я забыл о человеке? — рассердился Мурат. — Да я только о нем и думаю. О школе, о больнице... Это раньше о нем не заботились. А мы думаем даже о том, как свадьбу играть, как похороны провести. Раньше на поминки, бывало, всю скотину резали. А мы — запрещаем, чтоб сирот без куска хлеба не оставить. Раньше, чтоб жениться, приходилось на калым все отдавать. А мы запретили сам калым...

— Ты, Мурат, все переводишь на экономию, на наживу, — упрекнул Умар.— Свадьбу, мол, скромнее надо, и чтоб много людей не собирать, на два-три дня от работы не отрывать. Но не все рублем меряется. Что-то и для души надо. Асланбек это понимал, ты — нет...

— Подожди, вот разбогатеем, тогда и свадьбы будут изобильные, и поминки многолюдные, — пообещал Мурат.

— Ну, не скоро ждать того дня, — сказал Умар и подвел итог беседы: — В общем, на меня не рассчитывай, Мурат. В колхоз я не пойду...

***

Никто из аульчан не был так откровенен с Муратом, как позволил себе Умар. Сказывалась не только боязнь. Горцы и в самом деле не знали, на что решиться: продолжать ли жить по-прежнему или рискнуть вступить в колхоз. С одной стороны, мало кто был доволен своей судьбой, когда приходилось экономить на всем, чтоб дотянуть до очередного урожая. Но с другой стороны, при вступлении в колхоз требовалось отдать и то малое, что принадлежало семье и досталось таким напряженным трудом. Как жить без коровы, без лошади, без овец?.. Уповать на трудодень? Но не окажется ли он мал?.. Люди гадали, советовались, сомневались и, естественно, медлили с окончательным решением... А Дауд настаивал на немедленном ответе.

Дома Мурату не только от Умара, но и от других не удалось сразу добиться согласия. Ни отец, ни Касполат, ни Урузмаг поначалу и слышать не хотели об этом. Мать, совсем поседевшая, вспомнила про козу:

— Когда ты тащил ее к этой несчастной похищенной, никто из нас не возразил — понимали, что жизнь Заремы спасаешь... Но попытаешься отдать корову колхозу — я первая у тебя на пути встану.

— Неужели тебе не надоело чуть свет вскакивать с постели, доить, возиться с кормами?! — шумел Мурат.

— Зато чуть ты глаза открываешь, я тебе кружку парного молока несу, — мать пригрозила ему пальцем. — И ты не возражаешь. Если хочешь знать, когда вы с Умаром и Касполатом с гражданской войны возвратились, вас моя буренушка на ноги поставила. Этим самым парным молоком.

— Да будешь ты иметь молоко, из колхозного стада!

— А меня и то, что дает буренка, устраивает. Вполне! — и мать с подогретой водой — иную она не признавала для своих коров — спешила в коровник...

Отец вдруг засобирался в Нижний аул и потребовал, чтобы Мурат сопровождал его. Сын долго отнекивался, твердя, что сейчас не время ездить по гостям, не сегодня завтра земля даст знак, и, не теряя ни часа, надо будет приступить к ее обработке. Но отец был настойчив и по-особому нетерпелив, что было совсем уж не к лицу ему.

— Отчего так спешишь? — спросил Мурат.

— Надо! — коротко бросил в ответ отец.

Умар тоже было попытался выяснить, что гонит отца в соседний аул. Но и ему он ответил тем же словом:

— Надо!..

В Нижнем ауле отец в сопровождении сына заглянул в один хадзар, другой, третий... Всюду ему предлагали остаться на ночь, но Дзамболат, твердя, что ему необходимо посетить всех знакомых, чтобы никого не обидеть, спешил к порогу...

Эту же фразу произнес он и в доме Максима и уже устремился ретироваться оттуда, как вдруг из соседней комнаты выглянула девушка лет семнадцати. При виде гостей тонкие брови ее метнулись ввысь, лицо пунцово заалело, глаза стыдливо потупились, она торопливо прикрыла концом головного платка лицо...

— А впрочем, — затоптался в нерешительности у порога Дзамболат, — почему бы, Максим, и не принять твое приглашение? Уважу, наверное, я твою просьбу... — и, постукивая палкой, двинулся в глубь помещения.

Озадаченный его внезапным решением, Мурат последовал за ним. Женщины заметались из комнаты в комнату, готовя гостям постель, пока они коротали вечер за фынгом, уставленным закуской и бутылью араки... Перед сном отец шепнул Мурату:

— Рассмотрел ее?

— Кого? — поразился Мурат.

— Да младшую дочь Максима, — пояснил Дзамболат.

— Это та, что пироги занесла? — уточнил Мурат.

— Тьфу ты! — рассердился отец. — И куда глаза твои смотрят?! Замужнюю женщину от девушки не можешь отличить...

— Да я совсем на них не смотрел, — простодушно произнес Мурат.

Снимавший брюки отец при этих словах замер, стоя в неестественной позе на одной ноге, зло зашептал:

— Я, в мои-то годы, сюда тащился ради чего? Бокал араки хлебнуть? Или длинный тост Максима выслушать? Я привез тебя, чтоб ты присмотрел себе хозяйку, или, как сейчас предпочитают говорить, спутницу жизни... А ты своими глазищами в упор на красавицу смотришь — и не видишь... И-эх!

— Да не нужна мне никакая хозяйка, — огрызнулся Мурат.

— Тебе не нужна — хадзару нужна, — заявил отец и упрекнул: — Твоя мать совсем задыхается. Ну-ка попробуй такую ораву накормить, напоить, обстирать. Помощница ей нужна, помощница!.. А ты!.. — и он в сердцах замахнулся на Мурата своей сучковатой палкой...

Когда они возвратились в Хохкау, отец в присутствии всей семьи заявил Мурату:

— В твои годы жениться пора! Детей иметь! А ты... — и, обратившись к домочадцам, пожаловался: — Я три дня проторчал в Нижнем ауле, все ловил моменты, когда покажется красавица... Максим, конечно, понял мои уловки, посылал с поручениями в комнату то одну дочь, то другую... А этот чурбан сидит, нахохлившись, и глаза от пола никак не оторвет. А еще хицау, начальник...

Мурат поднялся и молча вышел из хадзара... Из открытого окна до него донесся голос матери:

— Напрасно ты так с ним. Сердце его покорено другой... Той, что далеко отсюда, в Петрограде...

— В Петрограде? — ахнул отец.

— Да, — подтвердила мать. — Там находится та, что похитила его душу...

Тут вдруг подал голос и Касполат:

— Отец, хлопоты твои не должны пропасть впустую... Видел я эту дочь Максима... Хозяйственная!.. Она будет хорошим подспорьем матери...

— Но твой брат не хочет сватать ее! — вновь стал заводиться Дзамболат.

— Да разве на нем клин сошелся? — пробормотал Касполат.

— У нас же еще женихи есть, — первой уловив намек, подала голос Хадизат.

Дзамболат было вскипел, но тут и до него дошло, и он изумленно уставился на Касполата, заикаясь, уточнил:

— Ты об Урузмаге?

— Согласно адату сперва должны обзавестись женами старшие братья... — глядя в сторону, напомнил Касполат.

— Так ты о себе? — ошеломленный присел на стул Дзамболат и радостно сверкнул глазами: — Раз заговорил о женитьбе, значит, здоровье улучшилось! Эй, Умар, давай предлагай, кого сватать пошлем...

Через месяц бурно сыграли свадьбу Касполата и Темины. Но ждать первенца молодой семье пришлось два года. Лишь в тысяча девятьсот двадцать шестом году родился у Касполата и Темины сын, которого нарекли Сосланом... А спустя годы появился на свет и Габо...

Глава 28

Ночью в ворота бывшего дома Тотикоевых осторожно постучали. Никто не вышел, и стук стал более настойчивым, всполошил собак. Тузар проснулся, подивился, кому это приспичило ночью рваться в школу, вышел из хадзара, приблизился к воротам.

— Открой, — тихо произнес голос.

— Ты, Мамсыр? — изумился Тузар.

— Мы, — ответил Махарбек.

Да, это были они, братья Тузара, возвратившиеся домой. Он распахнул калитку, обнял каждого, выкрикивая их имена:

— Махарбек! Васо! Дабе! Мамсыр! Салам!

Васо сердито прервал его:

— Тише! Не буди людей.

Тузар повел их в дом. Махарбек внезапно остановился, сердито спросил:

— Куда ты ведешь нас? Прятать вздумал? Нет, шутишь, мы не тайно прибыли...

— Отпустили нас, отпустили, — радостно воскликнул Мамсыр.

— Чего же заставляешь молчать? — упрекнул Тузар братьев.

— А чего шуметь? — назидательно произнес Махарбек. — Прибыли не с кувда. И не верхом, как полагается джигиту...

— Чтоб людям не показаться в таком виде, полдня таились в лесу, — показал на нависшую над аулом гору Дабе.

— А теперь веди в лучшую комнату, зажигай свет и накрывай столы, — объявил Махарбек. — Пусть все знают, что Тотикоевы возвратились домой! Эй, кто есть в доме? Вставайте! — он направился к веранде.

— Погоди, Махарбек, — встал у него на пути Тузар. — Нам не сюда.

Братья окружили его, молча ждали объяснения.

— Этот дом уже не принадлежит нам, — сказал Тузар. — Теперь здесь школа.

— Школа?! — зарычал Салам. — Кто так решил?!

— Мурат, — пояснил Тузар...

— Почему не сказал нам, когда приезжал на свидание? — спросил Дабе.

— Не хотел огорчать, — оправдывался Тузар.

— Что еще у нас отняли? — глухо произнес Махарбек.

— Оставили клочок земли, одну лошадь и плуг...

— И все?! — опять закричал Салам.

— Как же нам жить дальше? — растерянно произнес Дабе.

— Надо идти на мировую с новой властью, — сказал Тузар и неосторожно добавил: — Мурат не станет мстить.

— Это мы должны мстить ему, мы! — запричитал Мамсыр. — Он нам кровник!.. Кровник!.. Там, в тюрьме, мы каждый день с нетерпением ждали, когда нам сообщат, что ты, Тузар, отомстил за кровь погибшего брата.

— Но не дождались! — взревел Васо.

Тузар под укоризненными взглядами братьев растерянно развел руками:

— Но мы все видели: Агуз первым открыл огонь по Мурату.

— Какое имеет значение, кто первым начал стрелять? — недоуменно покачал головой Дабе. — Наш брат в могиле.

— И известно, с кого надо брать кровь! — жестоко заявил Мамсыр.

— Тебе, Тузар, не стыдно? — спросил Салам. — Как ты людям в глаза смотришь?

Тузар опустил голову, едва слышно произнес:

— Сделай я это — и меня бы к вам в тюрьму отправили. На ком семья бы осталась? Да и Кябахан не раз предупреждала меня: «Смотри, сын, не натвори глупость... Высшая месть не от человеческой руки, а от Божьей кары».

— Что ж, будем дожидаться, когда Бог призовет Мурата пред свои очи?! — вновь вышел из себя Мамсыр. — Нет, предки нам другое завещали. Даже если кровник сам умирал, кровь все равно брали — с его ближнего! И я предпочитаю сам рассчитаться с кровником!

Тузар огорченно покачал головой:

— С такими мыслями вам не надо было возвращаться в Хохкау. Беду накличете...

— Понравилось быть старшим в семье, — усмехнулся недобро Мамсыр и с угрозой спросил: — А ты знаешь, что такое сидеть в неволе? Кто-то же за это должен ответить?!

— Не горячись, брат, — сурово прервал его Махарбек и спросил у Тузара: — Все наши живы-здоровы?

— Как будто так.

Они еще постояли, помолчали:

— Вот как выглядит наше возвращение, — скорбно произнес Васо.

— Жить среди аульчан будет еще горше, — вздохнул Махарбек и строго приказал: — Без моего согласия — чтоб никаких выходок и угроз никому! Понятно? Смотрите у меня. Мне немного осталось жить, хочу в мире со всеми... Ну, а кто, кому, когда и за что станет мстить, это тоже посмотрим... Всему свое время... А сейчас пошли... Куда нам, Тузар?

Утром Дабе, увидев в окно, как Тузар запрягает лошадь в арбу, крикнул:

— Куда ты?

— За учительницей поеду, — пояснил Тузар. — В Нижний аул.

Махарбек рассердился:

— Никуда ты не поедешь. Пусть сама добирается.

— Нельзя не ехать, — исподлобья посмотрел на старшего брата Тузар.

Махарбек кивнул Саламу:

— Поди распряги лошадь.

Салам выскочил из дому. Со двора послышались голоса, потом цокот копыт, стон колес арбы... У Махарбека гневно поднялись брови. Салам вошел, развел руками:

— Он не послушался...

— До чего ты довел дом, брат! — глядя вслед Тузару, недовольно покачал головой Махарбек.

— Я никому из семьи не дал умереть с голоду, — оглянувшись, напомнил Тузар. — И это еще неизвестно, кому пришлось труднее: вам или мне...

***

... Братья Тотикоевы дожидались Мурата на перекрестке дороги и тропинки, ведущей к дальнему участку, откуда аульчане доставляли сено в аул. Мамсыр первым выскочил из зарослей, взял под уздцы лошадь, остановил ее, остальные братья молча окружили арбу. Мурат окинул их взглядом, ничем не выдал своего беспокойства, хотя понимал, что неспроста Тотикоевы караулили в таком месте, которое не просматривается из аула.

— Наконец-то вижу вас, — вместо приветствия подчеркнуто спокойно произнес он. — Думал, никогда своего двора не покинете.

— И мы обрадовались тебе, кровник, — с издевкой ответил Мамсыр. — Давно хотели поговорить по душам.

— Ах по душам, — приподнял брови Мурат. — Тогда я сойду, чтобы быть нам ближе друг к другу. — Он спрыгнул на землю, отряхнулся, поправил пояс, после чего внимательно оглядел каждого.

— Постарели мы? — ехидно спросил Махарбек. — Верно. И помудрели тоже.

— Время покажет, — сказал Мурат.

— У нас один к тебе вопрос, — оставляя без внимания его реплику, продолжил Махарбек: — Как нам жить дальше?

— И ты не знаешь? — посмотрел Мурат на Тузара.

— Не о нем речь, — уточнил Мамсыр. — О нас. У кого по твоей милости столько лет из жизни вычеркнули.

— Ага! Прежние разговоры. А говорите, что помудрели, — покачал головой Мурат.

— Всего нас лишили, — взорвался Дабе. — Земли, отары, лошадей, даже дома! А где нам жить?

— Что ж, серьезный вопрос, и он стоит того, чтобы поразмыслить над ним, — ответил Мурат. — Думаю, что прежде всего каждый из вас должен для себя уяснить, как он будет относиться к советской власти, желает ли он строить новую жизнь, или будет препятствовать этому. Потом следует решить, где думаете трудиться... Если вам все ясно, то можно перейти к вопросу о жилье. Но сразу предупреждаю: о том, чтобы возвратить вам дом, не может быть и речи. Нам нужна школа, а ее разместить больше негде.

— Посмотри, как он легко оставляет нас без крыши над головой, — сжал кулаки Мамсыр. — И ты не передумаешь? — спросил он с угрозой.

— Никогда!

— Как бы ты не пожалел об этих словах, — придвинулся к Мурату Салам.— Мы ведь не шутить с тобой пришли... Не забывай, ты наш кровник. И дух Агуза взывает к мщению!..

Казалось, еще мгновенье — и случится непоправимое. И тут Тузар шагнул вперед, закрыв собой Мурата:

— Махарбек, успокой братьев, плохо кончится...

Но Мурат отстранил его:

— Задумали взять кровь с меня, Тотикоевы? Что ж, сейчас вам никто не помешает. Но это вам даром не пройдет. Советская власть знает, среди кого искать убийц. Если же думаете, что со мной можно сторговаться, — ошибаетесь, я не из купцов...

Братья молча ждали, что скажет Махарбек.

— Ты нас не так понял, Мурат, — хмуро глядя, заговорил Махарбек. — Это колючка за свою кровь мстит сразу же. Сегодня не тот момент, когда надо нам расквитаться с кровником. Это не уйдет от нас. Сейчас же мы хотели спросить тебя, как жить нам, с кого пример брать. Идти ли по стопам тех, кто вступает в колхоз, или подобно Умару Гагаеву искать счастья в своем хозяйстве? Следовать за Умаром нам сподручнее, потому что и раньше мы так жили. Но при чем тогда новая жизнь? Или ты оправдываешь Умара?

— Нет, не оправдываю, — поняв, к чему клонит Махарбек, жестко ответил Мурат.

Махарбек кивнул своим:

— Пойдемте. Будем искать другие пути...

Неохотно повернул следом за братьями Мамсыр, очень неохотно. Так и хотелось ему поскорее рассчитаться с кровником.

— Смотри, Мурат, ни с кем из нас не сталкивайся на безлюдной тропинке, — пригрозил он Гагаеву, уходя...

... Дома было решено, что братья отправятся на поиски счастья в город. Там больше возможностей, да и друзья есть, могут помочь... И тут заартачился Тузар...

— Не хочу в город, братья, — заявил он. — Оставьте меня здесь, в горах...

Махарбек стал было требовать, чтобы Тузар тоже уехал с ними, но вмешалась старая Кябахан и объявила, что она тоже не желает покидать Хохкау и могилу мужа. И попросила оставить с ней и Тузаром ее младшенькую дочь Фаризу. На том спор и завершился.

***

Прошел год. Мурат с нетерпением ждал, когда же Умар одумается, поддержит желание создать колхоз. Но произошло неожиданное. Как-то утром возле хадзара Мурата, направлявшегося в горы, поджидал Тузар Тотикоев.

— Некогда мне, надо сев завершить, говори, зачем пришел, — грубовато сказал Мурат: прошлое не так легко забывается.

— Совета твоего жду, — сказал смиренно Тузар.

— Что-то зачастили Тотикоевы ко мне за советом, — усмехнулся Мурат. — В прошлый раз так и не понял, угрожать мне вздумали или действительно совет спрашивать пришли. Странный получился разговор, очень странный...

— Мы всегда к тебе относились как к другу нашего брата Таймураза, — напомнил Тузар. — Пока не началось все это...

— Относились хорошо, пока я вам нужен был, — возразил Мурат. — И брат твой только о себе думал. Нет, все вы, Тотикоевы, не в своем уме.

— Зря оскорбляешь, — покорно сказал Тузар. — Просто мы не ту дорожку избрали...

— Дорога волка всегда в лес ведет, — привел поговорку Мурат...

— Попытаемся выбрать другую. И я верю, что ты нам поможешь, Мурат. Что скажешь, если я... подам заявление в колхоз?

Чего-чего, а этого Мурат никак не ожидал. Даже онемел от такой наглости Тотикоева. После всего, что случилось, он еще смеет в нашу трудовую семью проситься?

— Думаешь, Тузар, о чем говоришь? — пристально посмотрел Мурат на Тотикоева.

— Думаю, — смело встретил его взгляд Тузар. — Не только о себе, но и о будущих Тотикоевых... Дети пойдут, и от нас с тобой, Мурат, зависит, какая ждет их жизнь. Если будут сторониться всех, то вольно или невольно волками станут. Если же я вступлю в колхоз, глядишь, и они свяжут с колхозом свои мечты... Так что от твоего слова зависит, друзьями будут наши дети или врагами... Я понимаю, что много я не дам колхозу, — вновь заговорил Тузар. — Земли у меня мало, лошадь одна. Но и я, и все мои умеют работать не хуже других. В лени нас никто никогда не упрекал.

И это верно: Тотикоевы не ленивы. И все-таки Мурат нерешительно мялся.

— Прошлое над вами черной буркой витает...

— Прошлое? Советуешь нам жить прошлым, товарищ председатель? А к настоящему веры у тебя нет? Почему оглядываешься? Или невыгодно тебе смотреть на нас? Возьмешься по нынешним делам судить о людях — придется тебе принимать меры к брату своему, Умару...

Мурат вздрогнул. Дождался-таки... То, что так беспокоило, высказал молчун Тузар. Не говорит ли его устами весь аул?

— Не спорь, ты сам знаешь, кто больше вреда несет новой жизни — Умар с его настоящим или я с моим прошлым, — продолжал Тузар. — Но ты прощаешь ему гнилое настоящее, а нам все время напоминаешь прошлое... Несправедливо!..

— Иди, Тотикоев, иди... — тихо произнес Мурат. — Будем создавать колхоз, обсудим твою просьбу.

Ушел Тузар, но буря в душе, вызванная его словами, не утихала... И наконец жестокая, больно обжигавшая правда вынесла свой жуткий приговор в четкой и ясной фразе: Умар, хочет он того или нет, несет вред не только самому себе, но и делу, которому служит Мурат, бросает тень на новую власть...

***

Это случилось в погожий день, когда наконец-то небо над ущельем посветлело и блики солнца заиграли на водных бурунчиках Ардона. Все аульчане — и стар и млад — высыпали на свои участки, и склон горы запестрел рубашками и косынками. Мужчины вскапывали почву, женщины убирали камни и ровняли подпорки.

В разгар работ на дороге показалась бричка, в которую были запряжены две лошади, а третья, привязанная к задку повозки, бежала налегке следом. Бричка не громыхала по дороге, а тяжело переваливалась на ухабах, что может означать только одно: она до предела нагружена. Сидевший в ней горец то и дело взмахивал кнутом, заставляя лошадей ускорять бег...

— Салам Тотикоев! — узнала его одна из женщин, и это имя понеслось по склону горы от одного участка к другому.

Добежало оно и до Мурата. Он приложил ладонь к глазам, всмотрелся... Да, это был Салам Тотикоев. Чего его сюда принесло? Неужто опять нарушит покой Тузара? Ишь, и он оторвался от дела, стоит, опираясь ногой о лопату, и взгляд его внимательно следит за приближающимся братом... .

Но бричка продребезжала мимо участка Тузара и направилась туда, где сноровисто копал землю Умар. Он тоже, конечно, узнал Салама. Но, верный своим привычкам, не прервал работу — выдался хороший денек, и надо было использовать каждую минуту...

На крутогор, возле которого начинался участок Умара, Салам не стал гнать бричку. Спрыгнув наземь, он пешком приблизился к Умару и, приложив к груди ладонь, поздоровался.

«Сейчас ему Умар выдаст! — предположил Мурат. — Ишь как уверены в себе эти Тотикоевы. Или запамятовал Салам, какую память о себе они оставили в ауле? А забыл — так получай!» И отсюда было видно, как напрягся Умар, не сразу оглянулся на Тотикоева, а замер, точно убеждаясь, что Салам осмелился обратиться к нему. Но ожидаемого взрыва гнева со стороны Умара не последовало. Салам что-то говорил и говорил, потом повел рукой в сторону брички. Умар выпрямился, все еще не оглядываясь на Тотикоева, молча слушал. А Салам старался, кидал фразу за фразой, без пауз, потом опять повел рукой, показывая на бричку.

И Умар воткнул лопату в землю, но не стал выворачивать почву, а резко повернувшись, направился к повозке. Обрадованный Салам засеменил перед ним, устремился к бричке и широко отбросил мешковину, из-под которой что-то выглянуло, блеснув под солнечным лучом. Умар, перегнувшись через борт, впился глазами в то, что ему показывал Тотикоев, ощупал пальцами.

Потом Умар коротко что-то бросил Саламу и начал спускаться в аул. Салам, заспешив, схватил вожжи и, не садясь в повозку, угрожающе взмахнул ими на лошадей. Так до самого аула они и двигались: впереди Умар, следом, несколько отстав, бричка, которая, со скрипом перевалив через бугор, въехала в Хохкау...

Что там, во дворе Умара, творилось, отсюда было не рассмотреть: мешал хадзар, прикрывая собой повозку. Но со двора она выехала налегке и, дребезжа по горным выбоинам, легко побежала по дороге. Теперь в бричке находились и Салам, и Умар.

— Куда это они? — невольно вырвалось у Мурата.

— Догадываюсь, — сказал Дзамболат.

Мурат вопросительно оглянулся на отца.

— Направляются к отаре, что пасется на том склоне, — Дзамболат, видя, что Мурат не догадывается, в чем дело, пояснил: — В обмен на то, что привез Салам, Умар отдает ему овец.

Мурат весь вспыхнул от гнева. Неужели Умар дошел до того, что вступил в торговую сделку с Тотикоевыми? Этого не может быть! — твердил Мурат себе до тех пор, пока бричка не направилась в обратный путь: все увидели, что в ней, тесно прижавшись друг к другу, лежали овцы...

— С десяток отдал, — прикинул Урузмаг. — Знать, неплохие вещи привез Салам из города...

Мурат бросил на землю лопату, быстро переставляя ноги, сбежал по склону. Умара он застал перед ворохом вещей, наваленных на топчан.

— Любопытство сюда привело? — усмешкой встретил брата Умар. — И в самом деле, неплохие вещи я приобрел. Посмотри, какой отрез. В самый раз на черкески. Хватит и на меня, и на Руслана, и еще останется на Абхаза, как тот подрастет. — Он, чтоб лучше разглядеть, потянул ткань к окну: — Добротный материал, не один год послужит...

— Это привез Салам? — едва сдерживаясь, тихо спросил Мурат.

— Он.

— И ты взамен ему отдал овец.

— Вещи того стоят.

— Так ты что, затеял куплю-продажу с Тотикоевыми? — зарычал Мурат.

— А нельзя? — с интересом посмотрел ему в лицо Умар.

— С ними?! С Тотикоевыми?!

— Если один из них доставил нужный мне товар, почему не обменяться? — сказал Умар. — Он мне — то, чего у меня нет, я ему — то, в чем он нуждается.

— Ты простил им?

Умар отбросил отрез на топчан, встал напротив брата, произнес весомо:

— Власть их простила и отпустила.

— Власть могла, — фыркнул Мурат. — Но ты?! Тот, который чуть не погиб от их руки?

— Но рядом с тобой трудится Тузар. И ты не избегаешь его, а ведь он тоже Тотикоев.

— Сравнил, — лицо у Мурата перекосилось. — Еще неизвестно, как Салам это барахло заработал.

— Известно как, — парировал Умар. — Не нарушая советских законов. Они разрешают открыть чайную. Вот Салам и открыл. Жена его делает пироги на все вкусы, народ и хлынул к нему. К тому же пиво у него настоящее, сделанное по древним осетинским рецептам... Когда человек что-то умеет, он в накладе не остается. У Салама появились деньги. Он знает, что горцы обносились, а фабрики выпускают мало тканей. Он достал их и отправился в горы. И я ему благодарен. А он — мне, потому что я снабдил его свежей бараниной на шашлыки. Такие, как я, сейчас очень нужны городу. Еды там не хватает. А я могу дать и мясо, и козий сыр... Скоро и фрукты предложу — видишь, как грушами утыкал склон горы! И орехи будут! Эх, мне бы побольше земли — дал бы городу и зерно. И не только кукурузу, но и пшеницу!.. Чего таращишь глаза? Не веришь, что ли?

— Я таращу глаза, пытаюсь понять, кто передо мной: красный боец Умар Гагаев или кулак, — выпалил Мурат. — Будь ты неладен! Как смеешь думать о купле-продаже, когда вот-вот грянет... — задыхаясь от бешенства, он не мог продолжить фразу, ловя ртом воздух.

— ... Грянет мировая революция?! — подсказал Умар.

— Вот именно! О ней все помыслы твои должны быть, о ней!..

Умар поднял ладонь, укоризненно сказал:

— Все стараюсь с тобой всерьез поговорить, а ты бросаешь лозунги. Легче о далеких годах говорить, когда всего будет вдоволь и никому голодать не придется... Но человек, забывший, когда он вдоволь ел, в мечту перестает верить — видит и во сне, и наяву только краюху хлеба. И нет в нем веры, что когда-нибудь заживем лучше.

— Заживем! — заорал Мурат. — Вот создадим колхозы, заполучим трактор, и будущее придет. Не во сне — наяву!

— Что, нажимают на тебя сверху насчет колхозов? — сочувственно спросил Умар.

— Нажимают, — вздохнул Мурат. — И укоряют, мол, Хохкау — совсем малюсенький аул, а я не могу совладать с двумя-тремя десятками горцев. И это сейчас, когда пошел лозунг: «Добьемся сплошной коллективизации!»

— Сплошной? — усмехнулся Умар. — Вот чего не пойму, почему там наверху мечтают, чтобы весь народ строем ходил. В колхоз — строем, передумают колхозы создавать — строем же все и выйдут. Как-то ты меня упрекнул в том, что я не представляю преимущества коллективного труда. Неправда, я не дурак. Когда всем миром набрасываешься на дело, все спорится. Да, меня смущает требование отвести в колхоз лошадей и коров, сдать подводу и весь инвентарь... Ты знаешь, как тяжко они мне достались, сколько потов с меня сошло, пока поднял хозяйство. И вдруг опять остаться ни с чем!..

— Но добро свое возвратишь урожаем! — воскликнул Мурат. — И разве сейчас ты вкалываешь не ради урожая?

— А ты уверен, — прищурил один глаз Умар, — что урожай попадет в твой амбар?

— Как это? — растопырил пальцы Мурат.

— Помнишь, как изымались «излишки»? Разве для хозяина отобранное зерно было излишним? А отбирали.

— В стране был голод! — отчаянно закричал Мурат.

— Только это и сдержало меня тогда. Будь иначе — я сорвал бы со стены шашку, с которой ходил в атаку на белогвардейцев. Между прочим, бок о бок с тобой.

— Не жалеешь ли ты? — подозрительно посмотрел Мурат на брата.

— Нет, не жалею. Новая власть дала мне землю, благодаря которой я зажил без нужды. И теперь, когда хотят обратно отнять ее — отнять обманом, — я не поддамся. Знаю одно: человек, у которого есть клочок земли, не пропадет...

Уходя, Мурат в сердцах хлопнул дверью так, что зазвенели стекла в окнах. Умар не рассердился, не крикнул вслед, а прикрыв приобретенные вещи мешковиной, легкой походкой выскочил из хадзара и поспешно направился на свой участок — надо было наверстывать упущенное за время переговоров с Саламом и спора с Муратом...

***

Вечером, когда вся семья ужинала, заявился Тузар. Молодого горца пригласили к столу. По случаю неожиданного гостя отец потребовал, чтобы на стол поставили графин с аракой. Но Тузар наотрез отказался пить. Да и ел очень мало. Мурат с отцом переглянулись: впервые за многие годы один из Тотикоевых осмелился войти в их дом. Это что-нибудь да значило. Лишь весьма веская причина могла заставить Тузара забыть о многолетней вражде между двумя фамилиями. Но расспрашивать его не стали — наступит время, сам заговорит:

— Посоветоваться надо, — обратился наконец Тузар к Мурату.

— Не хватило терпения до утра? — усмехнулся тот.

Отцу не понравился негостеприимный тон сына, и он постарался исправить впечатление Тузара от приема в доме Гагаевых, дружелюбно спросил:

— Как твои в городе устроились?

— Занятие их не очень достойное для горцев, но времена стали другие — грех жаловаться. Ходит там в начальстве один Тотикоев, он и устроил Махарбека и Мамсыра при базаре. Сами они не торгуют, но за чем-то обязаны следить... Салам по-прежнему держит чайную, — Тузар опустил голову.

— Васо, я слышал, в Алагире? — заметил Дзамболат.

— На станции работает, — ответил Тузар. — А Дабе возит почту из Владикавказа в Алагир.

— Конюхом, значит, — усмехнулся Мурат.

— Как-то иначе называется его должность, не запомнил, — покорно произнес Тузар.

— Конюх есть конюх, как его ни называй, — отрезал Мурат.

— Ты будто радуешься, сын? — недовольно поморщился Дзамболат. — Чему бы?

— Теперь поймут, что такое жизнь, — весело ответил Мурат.

— Такая радость не достойна джигита! — резко прервал Дзамболат сына. — Ты понимаешь, что это оскорбляет Тузара? А в чем он провинился?

— Эх, отец, я вижу то, чего вы не желаете замечать. Мы с вами никогда не сможем приобрести во Владикавказе и Алагире дома... А они купили. Откуда деньги? Значит, утаили золото. Когда их арестовали, надо было тайники поискать, да мы постеснялись: как же, земляки ведь!.. А они вот воспользовались этим... Не надо их жалеть, — Мурат обратился к гостю: — Ты, Тузар, на них не похож. Достойно уважения уже то, что не отправился следом за братьями в долину...

Когда они вошли в комнату Мурата, Тузар застеснялся. Гагаев пришел ему на помощь:

— Что-то ты последние дни сам не свой. Тебя огорчила поездка к родным?

Тузар помялся, тихо промолвил:

— Не разрешили они мне жениться.

— Жениться? — встрепенулся Мурат. — На ком?

— В этом и трудность, — покачал головой Тузар. — Как услышали, что она не осетинка, — и слушать не захотели. Такого позора, говорят, мы не потерпим. Забудь ее и все!

— Не осетинка... — тут до Мурата дошло: — Зина?!

Тузар опустил глаза, несмело кивнул.

— Достойная невеста! — заключил Мурат.

— Может, есть закон, по которому братьев заставят дать согласие? — спросил Тузар.

— А мы и не будем у них спрашивать разрешения, — заявил Мурат. — Раз ты согласен, раз Зина согласна, то по советским законам выходит — быть свадьбе! И мы ее тебе устроим! Сельсовет устроит!

— Зина хочет, чтоб свадьба была по-осетински, — сообщил Тузар. — Ей нравятся наряд, приезд за невестой на конях...

— Вот это невеста! — воскликнул Мурат. — Она уважила не только тебя своим согласием! Она уважила весь аул. Скажи ей: все, чем красива осетинская свадьба, будет!

Свадьба прошла весело. Правда, огорчало, что из братьев Тузара прибыл лишь Салам, да и тот, казалось, только для того, чтобы своими глазами увидеть свадьбу, состоявшуюся без согласия родных. Он пробыл в ауле лишь до вечера.

— Куда ты? — попытался удержать его Дзамболат.

Но Салам только огорченно рукой махнул, отстаньте, мол, все... Так и уехал... Аульчан огорчило и то, что родители невесты не смогли прибыть, а прислали из Воронежа поздравительную телеграмму...

Глава 29

На душе у Мурата было тоскливо. Беседы с людьми приносили горечь.

Горцы терпеливо выслушивали его, но видно было, каких усилий им это стоило. В глазах были любопытство и... неверие. Мурат мучительно размышлял, пытаясь понять, почему неубедителен его рассказ, может, он произносит не те слова, или беда в нем самом? Неужто прав Умар, утверждая, что неверие пошло с того дня, когда он вместе с милиционером и шахтерами сделал обход аула в поисках утаенного зерна? А может, виной тайник Дахцыко? Но разве горцы не понимают, ради чего он это сделал?

Как-то Хамат заявил на нихасе:

— У сына Дзамболата — власть! Да такая, какой не было у самого Асланбека. Не смотрите, что, решившись на то или иное дело, он уговаривает аульчан поддержать его. На то он и коммунист, чтобы советоваться с народом. Но он мог бы и стукнуть кулаком по столу и приказать. Асланбек так не мог. Батырбек — не мог. А Мурат Гагаев может! — и, помолчав, добавил: — Но ох как страшно употребить эту власть неправильно, не на пользу людям!..

И при этих словах дотоле почтительно молчавшие старики закивали головами, хором поддакнули:

— Справедливо говоришь.

— Точно заметил Хамат...

— Верную мысль высказал...

А Иналык, как бы подводя итог обсуждению, обратился к Мурату:

— Ты можешь забыть все то, чему учил тебя отец. Ты имеешь свой голос и волю. И права у тебя велики. Но если ты забудешь истину, которую изрекли уста почтенных старцев, быть тебе изгоем.

Мурат молча кивнул головой, заверяя их в том, что навеки запомнит слова старцев. Он знал, к чему может привести забвение заповеди предков. Обычай «коды» страшен. Ты обращаешься к человеку, а в ответ — молчание. Ты направляешься ко второму, третьему, а они смотрят на тебя как бы не видя. Ничего срамнее, тягостнее этого нет. И отверженный бросает могилы предков, свой хадзар, родных, друзей и убегает прочь. Но позор преследует его всю жизнь... Вот какой обычай придумали еще аланы, клеймя предателей и убийц...

Мурат запросил в Хохкау агронома из Алагира. Объяснил, что его беспокоит. Слов нет, последние два урожая были высокие и принесли достаток в дом старшего из братьев Гагаевых. По весне то одна хозяйка, то другая спешили в хадзар Умара с чашей под платком, возвращались оттуда, осторожно придерживая посудину, чтоб не рассыпать муку... И все-таки говорить, что Умар разбогател, не приходилось — он мечтал о большем размахе. Что же говорить тогда о других горцах? Все трудятся отчаянно, а от нужды не могут избавиться. Вот и задумался Мурат, в чем дело. Умар посоветовал пригласить ученого агронома разобраться и подсказать, что надо сделать, чтобы пришел достаток к людям. Тот полазил по горным склонам, осмотрел участки, предназначенные под кукурузу, картофель, подсолнечник, под пашню и, тщательно вытирая вытащенным из галифе обширным платком пот с морщинистой шеи, произнес:

— Собственно, мне здесь неделю нечего делать. За день все уяснил.

— Ну и как? — затаили дыхание Мурат и Умар.

— Никаких агрономических секретов горцам раскрывать не надо. Они и без этого делают все возможное. И даже невозможное. Не просто обхаживают землю — вылизывают ее. И навоз вносят по науке. Можно сказать, добиваются максимума того, что может дать эта неблагодарная, чудом держащаяся на каменистых склонах земля...

— А как же быть? — развел руками Умар. — Думал, повысим урожай — прибыли станет больше.

— Это нереально... Завтра отправьте меня в Алагир.

— Но вы должны помочь! — взмолился Мурат.

— Рецепт давно известен, — усмехнулся агроном. — Создайте колхоз, затем слейтесь с другим, более сильным. Таким образом, ваши убытки будет покрывать он.

— Это что же? — поразился Мурат. — Наши беды взвалить на чужие плечи? Нам не так предки завещали...

— Вам необходимо расширить посевы, — стал сердиться агроном. — А для этого нужны новые участки земли. Где вы ее возьмете? Перенесете из долины? Хотел бы я это видеть.

— Что же нам делать? — развел руками Умар.

— Не надо здесь создавать колхоз.

— Но Дауд настаивает! — заявил Мурат.

— Дауду надо отчитаться о завершении сплошной коллективизации. А что будет дальше, ему все равно, — поджал губы в осуждении агроном. — Таких начальников у нас, к сожалению, немало развелось. Для них главное — исполнить, что сверху требуют. А на пользу это людям или нет... — он безнадежно махнул рукой.

— Так нам что, возражать против колхоза?

— Не позволят вам. Как только заикнетесь — за вас всерьез возьмутся, объявят врагами народа, ну а дальше один путь — в тюрьму или, если повезет, в ссылку...

— Надо что-то придумать, — пробормотал Мурат.

— Есть выход, — сказал агроном. — Но пойдут ли на это ваши, не знаю.

— Какой? — встрепенулся Мурат.

— Всему Хохкау перебраться на равнину. Земли там вволю, и трудиться вы умеете...

***

Мурат пришел на нихас задолго до того, как стали собираться люди. Окинув взором аул, в который раз с горечью убедился, что нет уже ни одного пятачка, на котором можно было бы поставить еще хотя бы один хадзар. Всем тесно. А с годами, когда подрастет детвора, заполнившая дворы, с жильем будет еще сложнее. Это счастье, что советская власть выделяет горцам землю на равнине. Но захотят ли аульчане перебраться на новое место, хотя оно и обещает жизнь в достатке?.. Те из Нижнего аула, кто рискнули, отправились в долину с тяжелым чувством, точно изменили своим предкам. А кажется, чего бы горевать? Там и земля плодородная, и поля ничуть не похожи на те жалкие клочки, что разбросаны по склонам гор, и дома выстроены на зависть, не теснят их скалы и обрывы, и вода рядом, в тридцати метрах, и таскать ее в гору не приходится...

— Чего не начинаешь сход, товарищ председатель? — насмешливо обратился Умар к Мурату. — Или ты думаешь, что времени у нас много?

Мурат вскинул голову: все здесь. Пришли на сход, как требовал, и женщины, но толпились в сторонке: вроде бы они и на нихасе, потому что все видят и слышат, и в то же время не могут ненароком обидеть своим присутствием строгих радетелей законов адата. И все-таки нашелся такой, кому не пришлось по душе само появление женщин вблизи нихаса. Заворчал, как ни странно, Дахцыко Дзугов.

— Неужто один раз не можем обойтись без женского уха? — проворчал он.

— Вопрос, который будем обсуждать, касается всех, — строго прервал его Мурат.

И никто не удивился тому, что тридцатишестилетний горец осмелился таким тоном говорить с человеком, которому уже перевалило за седьмой десяток. Но так уж само собой получилось, что высокая должность как бы добавила возраст Мурату.

— Иная женщина лучше мужчины поймет преимущества жизни на равнине, — заявил Мурат.

— Как там, в долине? Тоже непогода? — нетерпеливо спросил Хамат.

— К севу еще не приступили, — огорченно произнес председатель.

— Ой, предвижу: в поисках хлеба придется нам карабкаться через горы, в Грузию, — заявил Хамат.

— Всех наших овец не хватит, чтоб запастись на зиму хлебом, — Иналык с надеждой глянул на Мурата. — Чем власть нас утешит?

Председатель посмотрел на горцев и сказал:

— Собрал я вас по важному делу. Послушайте, что скажет Умар.

Тот не стал медлить.

— Люди! Вы меня знаете, я вас. Урожай у меня не хуже, чем у любого аульчанина. Но... Не о такой жизни мы мечтали! Каждый из вас едва сводит концы с концами. А вот Тотикоевы радуются жизни. Мы их лишили хадзара, отары овец, земли, фактически выгнали их в долину... А они процветают! Что так? Судьбой им предназначено быть богачами, а нам бедствовать и завидовать им?..

— К чему ты, сын Дзамболата, ведешь свою речь? — нетерпеливо прервал его Хамат. — Говори яснее.

— Яснее хотите? Пожалуйста!.. Взгляните на наши участки земли... Крохи!.. Они нас не прокормят. Как бы мы ни ласкали эти клочки земли, они так и останутся клочками...

— Что ты предлагаешь? — зашумели вокруг. — Что делать нам? Где искать выход?

Умар выждал, пока на нихасе утихнут, и сказал:

— Есть выход! Нам надо всем миром... отправиться в долину!.. Да, да, ВСЕМ МИРОМ!.. В таком случае начальство охотно поможет: и землю даст жирную, и средства на строительство жилья выделит...

Толпа заволновалась:

— Бросить здесь хадзары?!

— А могилы предков тоже за собой потащим?..

Аульчане так расшумелись, разволновались, что Умар понял: своим предложением он нанес землякам горькую обиду. И спора не произошло — всем миром отказались перебираться в долину...

... Погрустнел Умар. В одиночку отправляться в долину? Боязно. Другое дело — всем миром. Умар еще колебался, пока злой случай не заставил его наконец сделать выбор.

Над Хохкау нависала высокая и с виду очень крепкая скала, смахивавшая на острие кинжала. Сколько помнят старики, никогда она не омрачала жизнь горцев. И вдруг...

Это счастье, что сорвавшийся с утеса камень снарядом пронесся по крутому склону горы, легко перемахнул через забор, сооруженный, чтоб отводить в сторону снег и талые воды, и вонзился в заднюю стену хадзара Умара. Это счастье, что в этот день хозяин дома заставил всех своих домочадцев подняться на участок, чтоб быстро, не упустив лучшие сроки, посадить картофель и овощи... Опрокинулась стена, рухнула поперечная балка, и поддерживаемый ею потолок обрушился. Дали трещины и покосились обе боковые стены...

Обследовав хадзар, Умар бодро произнес:

— Восстановить можно...

— Не спеши, брат, — покачал головой Мурат. — К скирде только поднеси огонь — сама сгорит...

— Когда комар человека находит, он не сразу его кусает — сначала пищит, сзывая всех остальных, — поддакнул Дзамболат. — Предки как нам завещали? Скатился один камень с утеса — остерегайся: не торчи под этой скалой...

— И вправду говорят: на украденной лошади далеко не ускачешь, — тихо, точно самому себе, пробормотал Иналык.

Гагаевы, словно сговорившись, дружно сделали вид, что не услышали зловещий шепот аульского Сырдона, намекавшего на то, каким образом этот хадзар достался Умару.

— Может, больше не сорвется камень? — высказал надежду Урузмаг.

— Всем народом порешили, чтоб волк рысцой бегал, а он все галопом носится, — рассердился Дзамболат. — Разве можно уповать на авось?..

Мурат и Умар вскарабкались до самого подножья скалы и, задрав головы, внимательно осмотрели каждый метр отвесной скалы. Под лучами яркого солнца на фоне чистого голубого неба она казалась алым парусом, несущимся в небеса. Обвеваемое со всех сторон из века в век то пронзительными холодными, то обдающими жаром ветрами, выточенное каменное лезвие вершины было сплошь испещрено глубокими бороздами-морщинами. И как было определить тот час, день, год или век, когда иссякнут силы и цепкость у этих измученных извечной борьбой скалистых выступов и они поддадутся искушению и сиганут вниз, в глубокое ущелье, навстречу шумному потоку бешеной реки?..

— Нельзя рисковать, — подвел итог своим наблюдениям Мурат. — Нельзя...

— Значит, так тому и быть, — пробормотал Умар. — Значит, другого выхода и нет...

***

... Вечером Умар пригласил Гагаевых навестить его хадзар. Посматривая на сыновей, Дзамболат упорно о чем-то размышлял. Не о том ли, что с каждым днем они становились все больше непохожими друг на друга? Когда раздали землю, ему казалось, что теперь до счастья рукой подать, что не сегодня завтра придет достаток в дом каждого сына, но пока только Умар достиг того, о чем мечталось. Вот как живет: в каждой комнате — городская мебель, стол заставлен едой, точно в княжеском хадзаре, тарелки разрисованные, вилки серебряные... Ишь как завистливо поглядывает по сторонам Урузмаг. У него, бедного калеки, на столе не пироги — чурек!.. До сих пор не женат. А когда нет семьи, человек не может быть счастлив...

— Надо тебе, Урузмаг, жениться, — неожиданно для всех произнес Дзамболат.

За столом стало тихо.

— Да, да, вы не ослышались. Жениться вашему брату надо, — повторил отец. — Нельзя одному в доме...

— Я давно готов, — заявил Урузмаг, — он хотел, чтобы слова его прозвучали весело и их приняли за шутку, но голос Урузмага дрогнул, выдав его.

— Ты в самом деле готов ввести в дом невесту? — уставился на младшего брата Умар.

— Почему бы и нет? — с вызовом спросил Урузмаг. — Мне через год за тридцать перевалит... Или на младшего в нашей семье все время смотрят как на малыша?

— И невеста есть? — наклонился через стол Умар, пытаясь заглянуть в глаза Урузмагу.

— Есть, — младший брат отвел взгляд в сторону.

— Кто же она? — не выдержал Умар.

Урузмаг пожал плечами и несмело глянул на отца. Тот, видя, что сын не желает нарушать обычай и называть при нем свою избранницу — положено сперва намекнуть о ней старшему брату или другому родственнику, а тот уже ведет переговоры с отцом, — довольный, крякнул. Всем не терпелось поскорее узнать, кто та, что станет их родней, и Умар попросил:

— Отец, разреши ему назвать имя невесты... Пусть смотрит на меня и говорит мне. Вот и обычай будет соблюден...

Урузмаг нерешительно помедлил:

— Недалеко надо идти, — и умолк...

— К кому? — поинтересовался Умар.

Урузмаг бросил конфузливый взгляд на Мурата:

— Мое счастье зависит от тебя, брат.

— От меня? — удивленно поднял бровь Мурат.

Заинтригованные братья уставились на Урузмага.

— Говори же, сын, — попросил Дзамболат.

— Есть такой обычай, — несмело забормотал тот. — Пробраться в хадзар убитого, обвить себя надочажной цепью, — и примирение кровников состоялось ...

— Что? — вскочил с места Мурат. — Может, ты предложишь мне и голову им подставить — пусть отрежут у меня правое ухо? И такой обычай есть!

— Так к кому ты, Урузмаг, хочешь, чтобы мы послали сватов, — встрепенулся Умар.

— К Тотикоевым! — выпалил Урузмаг.

— Что ты сказал?!

— У Тотикоевых есть девушка, — поняв, что поздно отступать, пояснил Урузмаг. — Звать ее Фариза...

— Но это же Тотикоевы! — зарычал Умар. — Тотикоевы — наши кровники, враги всего аула!..

— Она не враг, — усмехнулся Урузмаг. — Она и слова-то такого не знает.

Искренность, с которой он произнес это, заставила всех заулыбаться.

Только Умар оставался непреклонным. Поднявшись с места, он приблизился к младшему брату, произнес:

— Ты понимаешь, что нам предлагаешь? Идти на поклон к Тотикоевым?! Просить их отдать нам девушку?! Просить?

— Не знал, что ты будешь против, — сказал Урузмаг. — Сам же с ними торгуешь.

— Торговать — это другое дело. Но породниться?! Да не только я — все мы против! — Умар схватился за голову: — И еще чего ты просишь?! Подумать только! Герой гражданской войны, Северный Чапай, наш Мурат должен тайно пробраться в хибару кровопийц Тотикоевых и обвить себя их надочажной цепью?! Будто наш брат — председатель сельсовета! — трус и боится их мести?! Что народ скажет? А власти что подумают?! Нет, Урузмаг, ты не в своем уме... Надо же догадаться, где искать невесту... И не подумать: как мы пустим под свою крышу Тотикоеву?!

Он бы еще долго выбрасывал из себя негодующие фразы, если бы отец, поморщившись, не остановил его:

— Не надо кричать, сын... Дело радостное, а гневаешься... Нехорошо... — помолчав, он, точно высказывая давно обдуманное, предложил: — Честно признаться вам, дети, меня гнетет создавшаяся ситуация. Твоя, Мурат, пуля поразила Агуза. Ты был прав, тут не может быть иных мнений. Но и у нас, Гагаевых, и у Тотикоевых много мужчин. И новые поколения подрастают. Как среди нас, Гагаевых, так и среди Тотикоевых есть горячие головы. А тут еще их обуяла обида из-за того, что в неволе столько лет провели. Я не слышал, чтобы из тюрьмы человек выходил мудрее и лучше. У заключенных в четырех каменных стенах злость большая накапливается на весь род людской, особенно на обидчиков. Один из Тотикоевых сорвется, возьмет кровь с Гагаевых — мы ведь тоже не смиримся с этим... Известно: кровь водой не смывается, пойдет череда убийств... И это растянется на десятилетия... Нужно ли это и нам, и им? Нет... Значит, чем быстрее мы придем к миру, тем лучше...

— Тотикоевы не просто кровники, они — классовый враг, — возразил Мурат.

— Не говори мне мудреные слова, — попросил отец. — Я знаю одно: нельзя фамилиям смотреть друг на друга через прицел винтовки. Никому и никогда это не принесло счастья — только горе, страдания и много-много пролитой крови... Причем давно замечено: от кровной мести роды вырождаются. А почему? Худшего убить — особой доблести нет. Поэтому стреляют в лучших, наиболее умных и авторитетных... От этого страдает семья, фамилия, род, весь народ... И неспроста наши предки придумали обычаи примирения кровников. И они понимали, что нельзя вечно жить во вражде и мести. Когда-то пора и мир установить. И лучше раньше, чем поздно.

— Так что, мне, красному бойцу, представителю власти, крадучись пробираться в хадзар Тотикоевых?! — негодующе воскликнул Мурат.

— Послушай, сын, — успокаивающе произнес Дзамболат. — У осетин никогда не было и нет двух видов одного обычая: для простых горцев и для облаченных властью. И ты прекрасно понимаешь, что народ силен не враждой, а дружбой и сплоченностью. Соблюсти обычай — не значит унизить себя. Наоборот, народ к начальнику, соблюдающему обряды, обычаи и традиции, проникнется еще большим уважением. Смири же свою гордыню, Мурат. Тем более что тебе не придется крадучись пробираться в хадзар Тотикоевых — Тузар всегда рад увидеть тебя в своем доме. И Кябахан, как умная женщина, тоже не станет препятствовать примирению... Не пожелаешь исполнить обычай — значит, обречешь многих своих родных на смерть и станешь на пути счастья своего же родного брата... Так что выбирай...

— Да, Мурат, да, — выдавил из себя разволновавшийся Урузмаг. — Как ни противно твоей натуре, сделай это для меня. — Он оглянулся на отца и братьев: — Если не хотите, чтобы девушка из фамилии Тотикоевых жила под нашей крышей, отпустите меня...

В наступившей тишине Мурат сказал уклончиво:

— Фариза трудолюбивая, хозяйственная и скромная — не в Тотикоевых... — и умолк.

Умар усмехнулся, спросил:

— И куда ты, Урузмаг, намерен направить свою... культяпку?

— В долине одноногому легче, — ответил вместо Урузмага Мурат. — Договорюсь с начальством, ему выделят участок...

— Отец, — поспешно воскликнул Умар. — Я ведь пригласил всех вас для того, чтобы объявить о своем решении отправиться в долину!.. Да-да, вы не ослышались: хочу туда, в Ногунал. Здесь мне тесно, тесно!.. — вырвалось у него. — Мне бы земли еще!.. Силы есть, желание — тоже... Хочу жить достойно...

— И я с тобой, Умар, — тихо признался Урузмаг.

— Вот к чему привели твои, Мурат, слова, — вздохнул отец. — Небось и сам задумал покинуть нас?..

Мурат заколебался...

— Если бы весь аул поднялся — Мурат во главе бы встал, — Умар озорно подморгнул Касполату. — А так ему резона нет... Ему еще в Хохкау больницу построить надо...

От такого явного намека Дзамболат не удержал улыбки. Лицо Урузмага тоже расплылось, засветилось... Что делать? — тайна Мурата давно уже не тайна. Упрятав улыбку в усы, Дзамболат сказал Урузмагу:

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Пошлем сватов к Тотикоевым и в одно из ближайших воскресений сыграем свадьбу. И тотчас же начнем готовить вас к переезду в долину... Мурат проводит вас до самого Ногунала. Его начальство знает: глядишь и не посмеют обидеть вас при выдаче земли... — Дзамболат зыркнул глазами на Касполата: — А тебя не отпущу. Воздух родных гор тебе полезен. И нам спокойнее, когда ты при нас...

... Поначалу Тузар и не догадывался, что в хадзар пожаловали сваты. Хамат, Иналык и Мурат, сурово хмуря брови, пересекли двор и, когда хозяин широко распахнул перед гостями дверь, согнувши головы степенно перешагнули через порог.

— Мир и счастье этому дому, — успел только произнести Хамат.

Мурат шагнул к очагу, снял с крючка еще теплый от вскипяченного молока котел, опустил его на пол и, подхватив обеими руками цепь, взвалил ее на плечи и обвил вокруг груди и талии.

— Дело сделано, — заявил Хамат. — Две кровные фамилии помирились.

— Надо бы, чтобы это увидела и Кябахан, — сказал Иналык и кивнул Тузару на дверь в женскую комнату: — Нельзя ли ее вывести сюда?..

Мурат, гордо выпрямился, покорно выждал, пока Тузар и Фариза одели мать в лучшее платье и на руках вынесли ее к очагу... Горянка посмотрела своими строгими и одновременно грустными глазами на Мурата, не пожелала заметить, что в его позе и лице ничего нет от кающегося человека, жестом попросила его приблизиться и, прижав его голову к груди, провозгласила:

— Святой Сафа, которому ты вверил свою судьбу, берет тебя под свое покровительство...

Потом ей пришлось выслушать много нареканий от Махарбека, Васо, Дабе, Салама и особенно Мамсыра, которые никак не желали примириться с Гагаевыми, но Кябахан пригрозила, что любого из них, кто попытается взять кровь с Гагаевых, она проклянет, и его душа попадет в ад... Обычай был соблюден, и исчез повод для кровной мести. Не стало и препятствий для свадьбы Урузмага и Фаризы...

***

Переезд на новое место — это не только хлопоты, вызванные необходимостью уложить громоздкие и хрупкие вещи на подводы так, чтобы можно было еще и детей и жену пристроить поудобнее, а самому усесться с таким расчетом, чтобы дорогу видеть, не прозевать ни поворота, ни спуска, ни подъема, ни пропасти... Переезд — это не только горечь расставания с домом, который ты сам строил и в котором прожил столько лет, где познал радость первой брачной ночи, услышал неистовый крик новорожденного. Переезд — это не только прощание с родными и земляками, о которых ты все знаешь и которые о тебе все знают, это и прощание с могилами родных и близких.

Умар весь в бегах с утра до вечера, домашние что-то связывают, собирают, ремонтируют, сушат на солнце, пекут; только и разговоров о том, чтобы все предусмотреть и в пути ни в чем не нуждаться... Дзамболат выделил из своих скудных запасов семена пшеницы, кукурузы, картофеля, настойчиво предлагая сыну взять их, ибо эти сорта им проверены, а кто знает, какие Умару достанутся на новом месте... В хлопотах и в выслушивании советов проходил день. Умар и за одно возьмется, и за другое, а щемящее чувство не покидает его ни на миг, каждую минуту напоминает о себе: как будет там, не пожалеет ли он, что сорвался с места, перекочевал в спешке, заранее не разведав ни место, куда направляется, ни людей, с кем придется рядом теперь строить свою жизнь. Лектор из Алагира в каждый свой приезд в Хохкау говорил о том, как хорошо в долине переселенцам с гор: и богатую, лучшую землю им выделила советская власть, и помогает отстроиться, давая денежную ссуду. Было известно, что никто из тех, кто отправился на новые земли из Нижнего аула, назад не возвратился. И это тоже был весомый довод. И они спешили, чтоб не опередила весна, чтоб не упустить благоприятное время для сева...

Смущало Дзамболата то, что в дальний и неведомый путь отправлялся калека Урузмаг с молодой женой, и он за день до отъезда попытался отговорить его, на что Урузмаг хмуро возразил:

— Калеке по горам труднее ходить... Хуже в долине не будет...

Хадизат успокаивала Фаризу, которая очень волновалась, оставляя мать с парализованными ногами.

Мурат возвращался с поля домой, когда из своего двора вышел Дахцыко и встал у него на пути. Мурат остановился, как полагается младшему, первым поздоровался. Дахцыко, глядя в сторону, спросил:

— Правду люди говорят, что ты не перебираешься в долину?

— Это так. Умар и Урузмаг отправляются в Ногунал, а я и Касполат остаемся с отцом.

Дахцыко кивнул головой, точно одобрил семейную раскладку Гагаевых, и задал новый вопрос:

— Кому подать заявление о желании переселиться?

— Мне, — насторожился председатель сельсовета.

— Считай, что я его уже написал, — заявил Дахцыко.

— Мадину здесь оставляешь? — уточнил Мурат.

— Нет! — резко отвел такое предположение Дахцыко и не стал распространяться, что среди доводов в пользу отправки в долину не последнее место занимало и устройство ее судьбы. Годы летели, ей уже перевалило за тридцать, а через порог хадзара сваты так и не переступили. И это было понятно: кому охота стать зятем кровника такой сильной фамилии, как Тотикоевы? Ясно, что они рано или поздно, но попытаются свести счеты с Дахцыко, и тогда и над зятем и его наследником нависнет опасность... Да и позорное пятно на семье Дзуговых броское: как забыть, что родную сестру Мадины похитили? Дочери грозит печальная судьба старой девы, надо перебраться в долину, где больше женихов и не так страшны законы адата, с которыми советская власть повела отчаянную борьбу... Да и Мадина красива, стройна и хозяйка что надо... Не может быть, чтобы ей не подвернулось бабье счастье...

В тот же вечер пришел к Мурату домой и Тотырбек Кетоев и тоже объявил, что собирается в путь с его братьями.

Глава 30

Отправились они в путь как положено, ранним утром. Впереди двигалась арба с огромным, заполненным посудой котлом, который на крутых спусках больно напирал на Мурата и уснувшего рядом с ним Руслана. Вторую арбу решили вещами не загружать — в ней ехали Урузмаг, его молодая жена Фариза, Сима, которая вновь была в положении, и Езетта. Годовалого Абхаза по настоянию Дзамболата оставили в Хохкау до тех пор, пока не устроятся как следует на новом месте. Умар примостился на подводе, доверху нагруженной вещами и мешками с семенами. Арба Тотырбека Кетоева была полупустой. Последней шла подвода Дзуговых с Дахцыко, Дунетхан и Мадиной...

Как ни бодрились и отъезжающие, и провожающие, но когда колеса подвод и арбы заскрипели на окраине аула, раздался плач. Первыми в голос зарыдали женщины, им стали вторить дети... Чувствуя, как горький комок подкатил к горлу, Умар замахнулся кнутом и огрел лошадь, торопясь поскорее отдалиться от родного аула.

Путь изматывал детей. Точно сговорившись, они поочередно требовали остановиться для исполнения надобностей.

К вечеру третьего дня наконец добрались до долины. Повстречавшийся им всадник в ответ на вопрос, как ехать до Ногунала, насмешливо усмехнулся, глядя на их скарб, потные лица и запыленную одежду, ткнул кнутовищем в сторону едва видных строений:

— Вон ваше гнездышко отчаянных...

Сам всадник явно был не оттуда. Он, видимо, съехал на эту дорогу с одной из проселочных. Он ускакал, не желая продолжать разговор, озадачив словами «гнездышко отчаянных».

Все явственнее становились видны дома. Чем ближе подъезжали подводы к селу, тем беспокойнее становилось на душе. Со слов лектора и из газет Мурат знал, что переселенцы довольны своей судьбой, благодарят за предоставленную возможность перебраться в долину, где им выделены плодородные земли... Проезжая мимо сел, Мурат видел, как добротны дома жителей низины. Крыши их покрыты железом или черепицей. Окна поднимались на два-три метра над землей. Во дворе блеяли овцы. Коровы жевали свою вечную жвачку. Довольством так и веяло от хадзаров... А тут им предстали низенькие, скособоченные, неровно, наспех построенные домишки с узенькими окошками и разбитыми стеклами. На редкой крыше увидишь черепицу, не говоря уже о железе, — большинство крыты соломой. Дворов не было — домишки стояли, не огражденные забором, что считалось позором, последней гранью бесхозяйственности горца. Собаки не были привязаны; заслышав скрип колес, они яростно набросились на них. Хотя вечер еще не наступил, единственная улица села была пустынна. Лишь возле одного домика возились в земле дети. Мурат натянул вожжи, закричал им:

— Из взрослых кто-нибудь дома есть?

На него уставились удивленные глаза. Остановились и следовавшие за ним подводы и арбы. Мурат встретился взглядом с Умаром и по его растерянному виду понял, что и брат удручен увиденным. Дахцыко, Дунетхан, Мадина и Фариза с недоумением смотрели на неухоженных детей. Губы Урузмага кисло скривились...

— Эй, малыш, — выделил Мурат среди столпившихся возле подвод мальчуганов того, что постарше, — позови кого-нибудь из дома.

Малыш сорвался с места и бросился к хадзару. Через минуту из низеньких дверей дома, согнувшись, вышел старик осетин и бодро зашагал к ним, сопровождаемый маленьким гонцом. Он поздоровался, обращаясь к Дахцыко, тотчас же определив, что он старше по возрасту:

— С приездом, дорогие гости, — и засмеялся, показав им беззубый рот. — Впрочем, что я говорю? Вы, судя по скарбу, хотите стать нашими соседями. Угадал?

Дахцыко, поражаясь его веселости, уточнил:

— Мы намерены были поселиться в Ногунале...

Старик всплеснул руками, что совсем не было прилично мужчине, замотал бородой:

— Значит, вы на месте. Это и есть Ногунал. Мы его сами воздвигли. Сами! За шесть лет! Когда я приехал сюда, здесь было поле. Только поле — и ни одного домика. А теперь... — он счастливо засмеялся.

Чему он радуется? — поразился Мурат. Так говорит, будто горы свернул, достиг земного рая. А чего здесь радоваться? Сразу видно: беднее села в Осетии нет. Мурат видел, что и Умару, и Дахцыко, и Урузмагу, и Тотырбеку не по себе, а Сима, глядя на село, ладонями шлепнула себя по щекам:

— Это и есть Ногунал?!

— Деревья здесь не растут? — спросил Мурат, чтоб сказать что-то.

— В первый же год посадили, — охотно стал рассказывать старик. — Да наши недруги, когда мы были в поле, порубили их. Мы осенью вновь посадили, а они опять порубили, — продолжал он. — Прошлой весной снова привезли саженцы. Да не подросли они еще. Через три-четыре года вокруг каждого дома будет много деревьев, — закончил он.

— Зачем вам много? — зло усмехнулся Умар. — И одного хватит, чтобы весь ваш хадзар скрылся в его тени.

Старик приподнял брови, глянул на Умара испытующе, скривил губы:

— А-а, вот ты о чем... Домишки наши не нравятся. Так они и нам не по душе, времянка же.

— И эта времянка? И эта? — стал тыкать пальцем в выстроившиеся неровной линией хадзары Умар. — И эта? И та вон? Все временно построили?

— Временно, — серьезно кивнул старик.

И тут в беседу вступил молчавший до этой минуты Урузмаг, удивленно спросив:

— А кто рубил деревья?

— Если бы мы знали, — вздохнул старик и махнул рукой сперва на запад, потом на восток. — Кто-то или со станицы, или из аула. И те и другие нас не любят...

— Повздорили вы? — спросил Тотырбек.

— Нет, мы к ним всей душой. Это они никак не могут простить, что у них урезали землю и нам отдали... Вот и... Смотрите не попадитесь им в одиночку на дороге или в лесу.

Мурат опять переглянулся с Умаром. Весь вид брата говорил о том, что он не верит старику. И Дахцыко пожал плечами, как будто говоря: ума, что ли, лишился старик? О чем он лепечет?..

— Послушай, уважаемый, мы не малые дети. Если ты решил, что запугаешь нас и мы возвратимся назад в Хохкау, то ты глубоко ошибаешься: мы прибыли сюда жить и, что бы ты ни говорил, останемся здесь. Ясно тебе?

Старик выслушал Умара, посуровев, резко ответил:

— Никого я пугать не хочу. Я только отвечаю на ваши вопросы. И если вам не нравятся мои ответы, то вина в том не моя. Не желаете — не стану вам говорить ни о пожарах, ни о стрельбе, ни о драках...

— Стрельба? — поразился Дахцыко. — До этого доходит?

— Ничего я вам не стану говорить, от других услышите, — обидевшись, отмахнулся старик.

Неужели и это есть? — пытливо смотрел в лицо ему Мурат. Видимо, старик и в самом деле ума лишился...

— Шесть лет вы здесь — и все твердите, временно?! Эх вы! — выдохнул презрительно Умар.

— Говорю тебе, скорый человек, времянками мы называем наши дома, потому что скоро у нас будут другие... — старик вдруг добро улыбнулся: — Вон школа у нас построена не временная. Сами увидите: красавица школа. Всем миром воздвигали. Каждый выходной объявляли зиу...

— Ждете, когда и для строительства вашего дома объявят зиу, — недобро усмехнулся Умар. — Не хозяйственные вы, лень вас охватила...

— Думаешь, из-за лени? Не-ет, — оскорбился старик. — Я погляжу, как ты воздвигнешь свой хадзар без леса, кирпича, камня, гвоздей.

— Лес вон он, под носом, — показал рукой Тотырбек.

— Нам позволь — мы тот лес весь за день вырубим, — возразил старик и сердито добавил: — Но не разрешают. И правильно делают. Что оставим детишкам нашим? Их детишкам? Голое место? Кому такой ценой построенные дома нужны?.. Так что и тебе не советую в тот лесок лезть — не позволим рубить, а попытаешься — народ так тебя отделает, что вовек помнить будешь...

— Какой-то ты неделикатный, — обиделся Урузмаг.

— Это есть, — вновь заулыбался старик. — Говорим все, что думаем. Такое поветрие пошло. Простите, коль не угодил вам, а слух ваш режет мое слово.

— И слово, и вид этих жалких домов заставляют нас думать о вашей нерадивости. Лес не разрешают рубить, так вам ссуду государство дает, почему на нее не купить досок и кирпича?

— А где их купить? — встрепенулся старик. — Ты такой базар знаешь? Мы не знаем. Нужно, чтобы их выделили нам. А нам распределили столько, что едва на школу хватило...

— Странно ты рассуждаешь, уважаемый, — не выдержал Дахцыко. — Послушаешь тебя: вы за то, чтобы лес никто не трогал. А деревья возле своих домов позволили уничтожить.

— Если б нас спросили — мы бы не разрешили, — засмеялся старик. — Да не спросили нас!..

— Ладно, — взяв в руки вожжи, полез Мурат на подводу. — Веселый ты человек, да нам некогда, ночь приближается, устраиваться надо... Скажи? как проехать к дому моего боевого друга Коста Кикиева? Знаешь такого? Он родом из Нижнего аула. Мы с ним вместе против деникинцев дрались...

У старика плетью повисли руки. Он шикнул на начавшую шуметь детвору, скорбно покачал головой:

— Опять ваш слух, почтенные люди, оскорблю недоброй вестью. Дом уважаемого Коста я вам покажу, но самого его вы уже никогда не увидите... Выражаю вам свое соболезнование. Мир праху его...

— Что ты говоришь? — ахнул Мурат. — Что с ним случилось?

— Убили его, убили, — покачал бородой старик. — Позавчера похоронили. Весь Ногунал шел за гробом...

— Кто убил? — закричал Умар.

— Не знаем, — развел руками старик и опять махнул рукой на запад и на восток. — Или те, или эти...

... Утром Мурат отправился с сыном Коста Кикиева — пятнадцатилетним Уруспи — на кладбище. Хотя неприлично в траурные дни беспокоить семью погибшего Коста, уговоры вдовы и сына боевого друга заставили Мурата, Умара и Урузмага все же остановиться в их доме. К тому же Сима почувствовала себя неважно — видно, растрясло горянку, да и ночлег на подводе в горах ранней весной не мог не сказаться. Кикиевы постелили детям на полу, взрослым гостям сыновья Коста уступили свои кровати... Умар и Урузмаг тоже собирались пойти на кладбище, да уснули только под утро. Фариза скорбно заявила Симе, что муж ее пал духом. К тому же радикулит совсем скрутил. Уруспи вышел из дому с винтовкой в руках. Мурат покосился на оружие, но ничего не сказал. А Уруспи настолько привык к винтовке, что даже не заметил изумления гостя.

Кладбище представляло собой еще более жалкое зрелище, чем Мурат мог себе представить. Три холма — могилки, на которых примостились, по обычаю осетин, высокие камни, — сиротливо торчали в версте от села. Не спрашивая Уруспи, по свежей земле определив могилу, в которой покоился Коста, Мурат направился к ней и молча встал, опустив руки. Рядом справа, в шаге от него, тихо всхлипывал Уруспи. Чтоб не смущать его, Мурат не оглядывался...

— Как это случилось? — глухо, не оборачиваясь, спросил Мурат.

Шмыганье носом прекратилось, но Уруспи не сразу ответил. Видимо, сдерживал дрожь в голосе.

— Мы, переселенцы, вооруженные вместе выезжаем в поле, вместе и возвращаемся. Три дня назад была моя очередь охранять школу, и я остался в селе. Отца позвали, когда собрались в обратный путь. Он ответил, что завершит круг и догонит. Да видно, вздумал закончить пахоту. Оставалось всего три круга. По следам видно, что подкрались к нему вплотную. Стреляли в упор, в спину, четыре пули всадили...

В спину... Трусливые убийцы!.. Каким надо быть зверем, чтобы стрелять в пахаря!..

— Ночью мы с соседом отправились в поле на поиски отца... Он был мертв, — продолжал Уруспи. — Ничего не тронули: ни лошадей, ни плуга. Пришли не грабить — пришли убивать... Да, пришли убивать — и убили. Убили, чтоб напугать других.

— И часто нападают? — спросил Мурат.

— В открытую боятся, — сказал Уруспи. — Ищут любую причину: то овцы на их поле забрели — драку начинают с избиением хозяина до полусмерти, то сорняк на нашем поле нашли — опять же крик, шум — губят, мол, все поля и наш урожай тоже.

— Понятно, — промолвил Мурат и посмотрел на соседнюю могилу.

— Тоже от их рук погиб, — пояснил Уруспи. — В двадцать первом году, как только приехали сюда. Чего они только ни делали, лишь бы сорвать нас с места, выгнать отсюда! Пожар устроили в поле. Пшеница сгорела. Весь первый урожай. Харитон и не выдержал. Нельзя, говорит, им спуску давать — совсем обнаглеют. Они нам красного петуха — мы им! Они стреляют в наших овец, мы — в их овец. Только, мол, так! Отговаривали его люди, убеждали, опасаясь, что до братоубийства дойдет... Тогда Харитон решил сам мстить. Слухи ходили про одного кулака-казака, что пожар — дело его рук, очень уж он был зол за то, что отрезали у него кусок земли. Доказать это милиции не удалось, но все знали: поджигатель — он. Едва кулак снопы собрал, запылали они. Вся его пшеница сгорела. Харитон уже не мог успокоиться, мстил. Вот однажды ночью и настигли его в поле — застрелили.

— А что же власти? — развел руками Мурат.

— А что они сделают? Уговаривали, грозили судом, ничего не помогает... В двадцать втором году кулаки банду собрали и напали на переселенцев. Но к этому времени у нас уже был свой отряд самообороны. Настоящий бой разгорелся. У них и у нас были раненые. С тех пор вот так и ходим с винтовкой: в поле — с винтовкой, в лес — с винтовкой, в район — с винтовкой... Ночью дозорных выставляем... От кулаков свое добро бережем...

— А здесь кто? — указал на третью могилу Мурат.

— Володя Тисов, тоже погиб, но не от пули. Спешил на поле с семенами, а у подводы колесо отвалилось. Сам решил вставить. Подпер плечом подводу, колесо надел, но внутри что-то оборвалось. Ему бы возвратиться домой, отлежаться, а он жадный был до работы, отправился в поле. Там плохо стало, пока везли в район к врачу, помер...

В последующие два дня, знакомясь с переселенцами, слушая их, Мурат непрестанно удивлялся несоответствию между жизнью, царившей в Ногунале, и душевным состоянием его жителей. Поселенцы говорили громко, жесты у них были размашистыми, речь отрывистая, резкая, какая бывает у людей, знающих, что впереди ждут радости.

Откуда же у них эта радость жизни, эти горящие счастливым огнем глаза? Откуда у них сила духа, бодрость и уверенность в завтрашнем дне? Откуда?

— ... Итак, все подписи есть, — на третий день пребывания хохкауцев в новом ауле сказал Мурату председатель сельсовета Андрей Кокуев. — Теперь твои братья — полноправные жители нашего нового села. Мы им поможем поставить землянку на первое время, выдадим денежную ссуду. Сегодня же обретете землю... Заимообразно ссудим семена... Правда, у нас их очень мало...

***

Им не терпелось поскорее увидеть выделенные участки. И наконец Мурата, Дахцыко, Умара, Урузмага и Тотырбека повезли в поле. Они ошалели при виде необъятных, простиравшихся до самых гор полей. Чувство, охватившее их, было близко к страху. Казалось, что везут их на подводе по владению какого-то великана. Давно им не дышалось так привольно. Умар верил и не верил тому, что видел. До него едва доносились голоса сопровождавших Андрея Кокуева и двух его помощников. Андрей остановил лошадь и, дождавшись, пока все сойдут на землю, широко зашагал по еще не вспаханному полю, а потом, внезапно остановившись, показал пальцем в воткнутый в землю колышек и небрежно бросил Умару:

— Отсюда начинается твой участок и простирается до следующего колышка.

Старший брат Мурата, страшно волнуясь и дрожа всем телом, устремил взгляд вперед — он искал второй колышек, отмечающий границу участка...

— Я не вижу, — застонал он, обращаясь к Андрею.

— Так отсюда и я не вижу, — улыбнулся Кокуев и опять подмигнул друзьям: — Ты уж не поленись, уважаемый Умар, сделай шагов пятьсот — и тогда увидишь впереди колышек...

— Пятьсот?! — ахнул Умар.

— Это в ширину, а в длину — вдвое больше, — и Андрей махнул рукой налево...

Бедный Умар! Он чуть не упал от неожиданности.

— Это все мое?! — выдохнул он.

— Твое, Умар, твое, — подтвердил Андрей и повел рукой направо. — А по эту сторону твоя земля, Урузмаг. А рядом твоя, уважаемый Дахцыко... Соседом же твоим будет Тотырбек Кетоев.

Урузмаг изумленно изучал свой участок, стоял, положив ладонь на грудь, чтоб не выскочило на радостях сердце, и не мог оторвать глаз от земли.

— И я могу ее пахать?! — закричал Умар.

— Можешь, — засмеялся Андрей.

— Я могу что пожелаю посеять здесь?! — вопрошал Умар срывающимся голосом.

— Сей что хочешь, — отвечал Андрей.

— И урожай будет мой?! — все еще жаждал убедиться, что над ними не подшутили, Умар.

— Конечно, твой! Чей же еще?

Умар больше не слышал ни вопросов Урузмага, ни ответов Андрея, ни доброжелательного смеха новых односельчан... Смотрел на поле и шептал: «Моя земля! Мой урожай!» Он широко вздохнул, отгоняя слезы, невольно навернувшиеся на глаза, взмахнул руками, как бы обнимая жаждущую плуга землю, и вдруг закричал на все поле:

— Эй вы, кулачье! Попробуйте напугать меня! Не выйдет по-вашему! Не видать вам этой земли, не видать!..

Умар стоял в кругу веселившихся горцев, размахивал кулаками и громко, на все поле, кричал слова о любви, о дружбе, о земле. В какой-то миг Мурат как бы со стороны взглянул на братьев, Дахцыко и Тотырбека и ахнул: теперь и они были похожи на этих странных поселенцев, радости которых он удивлялся прежде... Да-да, теперь и они чувствовали то же, что и ногунальцы. И пусть и у них пока вместо хадзаров будут землянки, они не станут жаловаться на судьбу, не будут роптать, потому что все это мелочи. У них есть земля! Своя земля! Участок, края которого не видать! А когда есть такая земля, ничего не страшно. Есть земля, есть руки, есть воля — будет и достаток, будет и счастье!..

***

Пока мужчины находились в поле, Сима посоветовалась с Фаризой, и вдвоем они решили, что следует отговорить мужей от мысли остаться здесь, убедить их возвратиться в Хохкау. Но когда услышали возбужденные голоса Умара и Урузмага, засомневались в успехе. Тем не менее Сима встретила мужа заготовленной репликой:

— Жди еще одного наследника, хозяин моей головы...

— Скорее, скорее его рожай! — счастливо засмеялся Умар. — Сколько ни дашь сыновей, на всех дела хватит!..

И тут она осмелилась сказать то, ради чего затеяла разговор:

— Неужто в этой разнесчастной стороне увидит свет твой сын?! Ни гор тут, ни бурной реки с прозрачной родниковой водой... Да и я как буду жить вдали от могил моих предков?.. Возвратимся в Хохкау, хозяин моей головы!..

Умар задрожал от бешенства, зло закричал на нее:

— Возвратимся?.. Да мои предки все как один встанут из могил и спустятся сюда, в эту бесценную долину, где земля мягкая, точно пух!..

***

Расчет Дахцыко оказался точен. Уже через два-три месяца после их переезда в Ногунал он стал замечать, что неженатые горцы очень уж почтительно с ним здороваются, и глаза у них становятся покорно-заискивающие. И однажды ночью Дунетхан прошептала ему:

— Ты знаешь Гоева?

— Это которого? — спросил он, не улавливая, почему жена вспомнила на ночь глядя одного из ногунальцев.

— Павла?

Он насупился, перебирая в памяти Гоевых, стараясь определить, какой из них носит это редкое имя...

— Учетчик, что ли? — уточнил Дахцыко.

— Он! — обрадовалась Дунетхан. — Он тебе нравится?

Дахцыко представил хилую фигуру уже немолодого горца, с карандашом, невесть для чего пристроенным над ухом, старенькую полинявшую рубашку с порванным воротом, черную щетину на бледных щеках, и пожал плечами:

— А почему он должен мне нравиться?

Дунетхан недовольно поджала губы и выпалила:

— Потому что он метит к тебе в зятья!

— Он? — вздрогнул Дахцыко и ужаснулся: — Но он же старик?!

— Скажешь тоже, — пожала плечами Дунетхан. — Ему всего-то сорок два года.

Нет, не о таком женихе для Мадины мечтал Дахцыко, он недовольно буркнул:

— Но он же точно полинявший петух, которого изрядно потрепал коршун...

— А у тебя есть лучше жених для твоей дочери? Нет?.. И тебя не беспокоит, что Мадине уже за тридцать? По мне, так лучше Павел, чем никого!.. Учти: еще год-два — и не видать твоей дочери семейного счастья. Ты этого хочешь?.. Так что, присылать ему к нам сватов? — услышал он голос жены.

И это вот не нравится Дахцыко: нет чтобы взять и послать сватов к родителям понравившейся девушки, Павел Гоев предварительно проводит разведку, не желая попасть впросак...

— Он что, заговаривал о сватах с тобой? — повысил голос Дахцыко.

— Ну что ты? — отмахнулась от его слов Дунетхан. — Павел не нахал. Деликатен и стеснителен. С виду не джигит, ходит оглядываясь, но к жизни приспособлен и уже учетчик!.. Тетя его ко мне приходила...

— А что Мадина? — прервал излияния жены Дахцыко.

— Позволишь, и с ней переговорю, она должна понять, что в ее годы выбирать не приходится...

Поддался уговорам жены Дахцыко, смирился было с мыслью, что Мадине дольше нельзя ждать, следует как можно скорее выдавать ее замуж и нельзя упускать такого случая: пусть этот учетчик и не очень смахивает на жениха, но надо радоваться и ему... Дахцыко дал согласие на приход сватов.

И они незамедлительно заявились: три старца и с ними двое горцев помоложе. Шумно, не слезая с коней, въехали во двор, небрежно бросив поводья, стуча сапогами, поднялись по ступенькам в хадзар, развязно, не дожидаясь уговоров хозяина дома, расселись за столом, с ходу приступили к тостам, пили и ели много, не стесняясь... В общем, вели себя как победители, заранее предвидя успех своей миссии...

Дахцыко, подбадриваемый взглядами Дунетхан, носившейся из кухни в гостиную и обратно, терпеливо сносил наглость сватов, успокаивая себя тем, что на карту поставлена судьба дочери... Но когда подвыпившие гости приступили к делу, ради которого пришли, и стали, перебивая друг друга, всячески восхвалять мудрость, силу, ловкость, трудолюбие и большую хозяйственную жилку жениха и даже упомянули о его статности и красоте, при этом старший сват пьяно подмигнул своей братии, тут с Дахцыко что-то случилось. Представив себе, как хилая, неуклюжая фигура Павла Гоева станет подступать к его красавице-дочери, он содрогнулся. В душе поднялось возмущение, и он восстал против уготованной Мадине судьбы. Это что же такое?! С Заремой так ужасно случилось, а теперь вот и Мадина угодит в лапы таких наглых, потерявших честь и совесть людишек?! Нет... Нет!.. Нет!!! И он неожиданно для сватов поднялся и бросил им короткую и обидную фразу:

— Не для того я лелеял и воспитывал дочь, чтоб отдать ее Гоевым, — покинул стол, нарушая все законы гостеприимства, и вышел из гостиной...

Как Дунетхан ни уговаривала мужа одуматься и возвратиться к гостям, в него точно бес вселился, и он наотрез отказался снова сесть за стол и даже не вышел на порог, когда гости, проклиная дом Дзуговых, в который их занесло, грозя, что они отомстят за нанесенное им оскорбление, громко топча сапогами, покинули хадзар...

Всю ночь Дунетхан тихо проплакала в подушку, бормоча:

— Бедная Мадина, быть теперь ей навек девой...

А Дахцыко всматривался в темноту комнаты и прислушивался, не слышно ли всхлипываний в спальне дочери. Но оттуда ни звука не доносилось, и под утро он в сердцах бросил жене:

— Бедной она была бы, окажись она в сетях Гоевых!..

По Ногуналу прошел глухой шепот о том, как Дахцыко посрамил наглых сватов. Казалось, теперь уж никогда никто не осмелится направить в хадзар Дзуговых уважаемых горцев с деликатной и почетной миссией...

Но вдруг через месяц постучались в ворота Дахцыко новые сваты. И выяснилось, что пришли они по просьбе... Тотырбека Кетоева! Да-да, того самого, у кого на глазах выросла Мадина. Кто знает всю историю, случившуюся с ее сестрой. Он видел, как Дахцыко выстрелил в Батырбека Тотикоева. И Тотырбек не боится кровной мести Тотикоевых, и не стал заранее уточнять, как это сделал Павел Гоев, примет ли сватов Дахцыко, а взял и послал, как это принято в мире, сватов...

И Дахцыко дал согласие на брак дочери с ним.

— Если, конечно, дочь согласна, — оговорился он.

Дунетхан после ухода сватов робко произнесла:

— А чем Тотырбек лучше Павла? Какой-то он неприкаянный... Работает с утра до ночи, а достатка в доме нет... Весь урожай отправляет Хамату и Иналыку в Хохкау. Да и то, что оставляет себе... Кто ни обратится с просьбой подзанять муку или овцу — отдаст, а потребовать, чтоб долг отдали, забывает...

Дахцыко резко оборвал ее:

— Я дал слово сватам, так тому и быть!.. Будем готовиться к свадьбе.

... На Умара обрушилось горе: Сима не смогла доносить ребенка. Знать, сказались связанные с переездом тяжкий труд на выделенном большом участке земли и возня до первых петухов у печи... Безотказная Сима, заразившись у мужа жаждой поскорее достичь достатка, довела себя до изнеможения... Придя в себя в больнице, она прошептала мужу синими, едва повинующимися губами:

— Я тебе дам еще сына... Дам... Настоящего алана...

И через год родился я... О том, что за этим событием последовало, мне взахлеб рассказывало множество людей и при удобных обстоятельствах, и самых неудачных...

Случилось так, что, узнав о рождении сына, Умар рванул со стены винтовку, выскочил на порог хадзара и выстрелил. И в этот момент в ауле прогремел еще выстрел. Отец второй раз нажал на курок, и эхом с другого конца аула донесся выстрел. Так и пошло. Бах! — из нашего двора. И в ответ с того края аула: бах! Надо было видеть выскочивших на выстрелы горцев: они вертели головами, глядя то на хадзар Гагаевых, то на двор Кетоевых, посреди которых разряжали винтовки Умар и Тотырбек, родной брат моей матери. Они стреляли не друг в друга. Они палили в небо. И эта перестрелка разносила по ущелью весть о радости двух отцов, у которых родились сыновья. Не девочки, потому что тогда в доме новорожденных было бы тихо. Но если на земле стало одним мужчиной больше, отец поскорее спешит поделиться своей радостью с миром!

Выстрелы были приятным знаком того, что вечером состоятся два кувда: у Кетоевых и у Гагаевых. И горцы ломали головы, как сделать, чтобы посетить оба. Надо! И там, и там столы будут накрыты на славу, хотя Гагаевы и богаты, как никто в ущелье, а Кетоевы бедны, но и они выложат все, что есть в доме. Еще бы! Мужчина родился! Не девочка — обуза, а помощник, защитник фамильной чести, джигит!

Так в один и тот же день и даже час родились я и мой двоюродный брат. В один день мы получили и имена. Причем судьбе было угодно, чтобы когда бросали жребий в хадзаре Гагаевых, кому стать моим крестником, альчик первым встал на «сах» у Тотырбека Кетоева, и он назвал меня именно так, как хотела его сестра, а моя мать: Аланом. А в доме Кетоева жребий избрал моего отца! И Умар назвал сына Тотырбека в честь своего погибшего в бою с деникинцами друга Бориса...

— Пусть по-осетински зовут мальчика Бызыго, а по-русски Борисом, — провозгласил мой отец.

Так мы стали Аланом и Борисом. Через неделю Тотырбек принес в наш дом распашонки и все, что требуется мальчику в первые месяцы жизни. Мать же мою он одарил шалью, отрезом на юбку, красочно расшитыми чувяками и чулками...

— Зачем ты так тратишься? — неловко отбивалась от его подарков мать. — Знаем же, как тяжело тебе живется.

— Я следую строго за адатом, — сказал Тотырбек и твердо заявил: — А когда моему нареченному исполнится десять лет, я непременно подарю ему коня. Белого! — И убежденно заверил: — К этому времени я обязательно разбогатею...

Конечно, подарки моего отца Борису и его матери были значительно весомей, ибо и возможностей у него было побольше. Не забывали Умар и Тотырбек своих крестных и в праздники, непременно посылая друг другу полновесные ляжки телят и испеченные пироги «гуыл»... Тотырбек в нашем доме был всегда желанным гостем, а Умара Кетоевы встречали как близкого и родного человека...

Ну а мы с Борисом с детства были неразлучны, так и шагали рядышком по жизни. Мы были друг для друга больше, чем двоюродные братья.

В день по несколько раз забегали то в наш дом, то в кетоевский. Где нас заставало время обеда, там и ели. У нас, конечно, еда бывала богаче: без мяса и кусочка пирога не обходилось. Но мне почему-то нравилось есть в тесной комнатушке хадзара Кетоевых. Из-за низкого окошка здесь всегда стоял полумрак, и холодок каменных стен приятно обдавал разгоряченное на солнцепеке тело. Встречая нас, Мадина радостно шлепала ладонями по своим бедрам, восклицала:

— Какие вы чумазые.

Поливая сама себе на ладонь воду из кувшина, проводила ею по нашим лицам и шеям, тщательно обтирала нас и заставляла мыть руки. Усадив за дубовый самодельный стол, ставила не общий котел, а перед каждым отдельную тарелку, наполняла их молоком и мелко-мелко крошила чурек: крупного помола, с поджаренной хрустящей корочкой... Мы с Борисом жадно хлебали это блюдо нартов, дающее, как уверяла Мадина, силу, стойкость и здоровье.

Сейчас, вспоминая ту блаженную, беспечную пору, когда мы с Борисом в сопровождении ватаги мальчишек гоняли по длинной главной улице вдоль заборов, я мысленно перебираю хозяев хадзаров и прихожу к неожиданному выводу: самой счастливой из всех обитателей Ногунала была семья Тотырбека и Мадины Кетоевых. Блаженство и довольство жизнью исходило именно от сестры Заремы. Ни тяжкая судьба, ни муки, ни позднее замужество Мадины не сломали ее жизнерадостного нрава. Пусть и с опозданием на дюжину лет появился у нее сын, она радовалась жизни, солнцу, реке, своему долгожданному малышу... И ее бодрость передавалась и Тотырбеку, и всем вокруг. Не сознавая того сами, и мы с Борисом невесть от чего взбадривались, и все нам становилось мило и забавно... И я убежден: если работяга, тишайший и ни к чему не стремившийся в жизни Тотырбек вскоре стал бригадиром, а потом и членом правления колхоза, то это произошло не без ее ненавязчивого влияния... Рядом с ней каждому хотелось быть чище, умнее, благороднее и весомее... Так и росли мы с Борисом неразлучными друзьями.

Не знаю, как я, будучи еще в осетинской люльке, воспринимал склонившуюся к моему изголовью голову в пышной шапке, с суровым лицом, но с того времени, как помню себя, сохранилось у меня ощущение тревоги, возникавшее всякий раз, как брат отца Мурат появлялся у нас.

Вот тогда уже через тепло его ладоней передались мне его нежность и обеспокоенность, добрые пожелания и взыскательность, его воля, сила и — увы! — неустроенная судьба...

Вначале при его наездах я прятался за спину матери, с опаской поглядывая на грозного дядю из-за ее юбки. Очень уж меня страшило его грозное лицо с торчащими пышными усами и сурово сверкавшими за толстыми стеклами очков с грубой железной оправой глазищами.

Глава 31

Вот так у меня и сложилось: другим устраивал судьбы, а свою не смог.

По поговорке: кто-то себе каши не умел приготовить, а взялся другому пироги печь... Не успокаивай меня, племянник, неудачник я, неудачник. Бобыль бобылем... Холостяк — что бык бесхвостый. Ласточка и та умеет строить себе гнездо... За меня любая пойдет?.. А я, племянник, не хочу любую. Мне подай ту, что мила душе. Мир же так устроен, что каждому джигиту земля рождает лишь одну-единственную девушку. Отыскал ее — будешь счастлив, не встретилась она тебе — значит, неудачник ты... Учти это, племянник, и ищи свою половинку упорно, не зевни ее, чтоб всю жизнь не маяться...

Помню, как нетерпеливо подсчитывал я месяцы, что остались до того времени, как она приедет. И однажды спохватился: через год вернется в аул Зарема... Но где больница, в которой она будет работать? Ее нет. Значит, надо строить... А для этого нужен кирпич...

И когда Дауд прислал гонца за мной, я отправился в Алагир с твердым намерением выбить кирпич. И уже с порога кабинета председателя райисполкома сказал об этом.

... Дауд прищурился, повел взглядом поверх головы председателя Хохкауского сельсовета:

— Зачем тебе кирпич?

— Больницу строить, — напомнил Мурат.

— Опять ты о ней, похищенной горянке, — поморщился Дауд.

— Через год приедет, а больницы нет! — ужаснулся Мурат.

— Где я тебе найду кирпич? — возмутился Дауд. — Мы вон никак не достроим школу в Алагире... А почему стены больницы не воздвигнешь из плитняка? Ну а доски я тебе достану...

— Больницу — из плитняка?! — возмутился Мурат. — Словно башню или хадзар бедняка?.. Для Заремы, что столько лет учится на врача?!

— Тогда подожди. Глядишь, и полегчает с кирпичом... Да и чего сегодня нервничать? Еще успеем построить больницу. Главное, чтобы она стала врачом.

— Станет. Обязательно станет, — горячо заверил Мурат. — Она знаешь какая волевая?! — В груди его, как всякий раз, когда он вспоминал похищенную, защемило...

— Вот и заверишь ее от моего имени, что больница к ее приезду будет!..

— Когда я к ней вырвусь? — вздохнул Мурат.

— Так я потому тебя и вызвал, что отправляешься ты вновь в колыбель революции, — сообщил Дауд. — Опять на тебя вызов пришел. Персональный! И сопровождать тебя знаешь кто будет? Сам Скиф Кайтиев!.. Возвращайся в Хохкау, готовься, послезавтра нас ждет у себя секретарь обкома партии...

... Скиф тепло встретил явившихся к нему Мурата и Дауда, сообщил, какая предстоит обширная программа и в Ленинграде, и в Москве...

— Нас примут самые высокие начальники, — сказал он. — И это очень кстати, потому что мы воспользуемся встречей и выскажем несколько просьб...

Дверь скрипнула, и на пороге кабинета показался горец в темной черкеске и белой сорочке с высоким воротом. Кайтиев поморщился, но все-таки жестом показал нежеланному посетителю, чтоб тот вошел.

— Давай прервемся на несколько минут, — сказал он Мурату. — Я уж который раз обещаю товарищу Дзандару Байтову принять его... — губы его скептически скривились, — по вопросу государственной важности... Садитесь, товарищ Дзандар Байтов.

Горец степенно, с достоинством пожал руки сперва Дауду, потом Мурату, плотно уселся на стул и, медленным движением руки стянув с головы шапку, аккуратно пристроил ее на краю стола.

— Я вас слушаю, товарищ Дзандар Байтов, — терпеливо произнес Скиф.

— Уважаемый секретарь обкома, ответь мне, пожалуйста: должен дойти и до Осетии план ГОЭЛРО? — и, наклонившись к хозяину кабинета, сам же ответил: — Должен. Ты, почтенный Скиф, в наших местах бывал. Помнишь водопад? Зачем вода зря падает, силу свою губит? Надо перегородить речку — еще до водопада — и пустить ее сквозь гору в ущелье.

— Как сквозь гору? — вмешался пораженный услышанным Мурат.

— Пробить в ней тоннель. Трехкилометровый. Вода побежит по нему и станет крутить турбину — вот и будет электростанция!..

— Очень интересная идея, — улыбнулся Кайтиев.

— Образование какое у вас, товарищ Дзандар Байтов? — спросил Дауд.

— Чабан я, чабан...

— И я чабанил! — воскликнул Мурат.

— И вы, чабан Дзандар Байтов, спроектировали электростанцию?! — негодующе воскликнул председатель райисполкома. — У вас есть... чертежи? Вы сделали расчеты?..

Байтов показал на свою голову:

— Здесь вижу, как вода бежит по тоннелю, как крутит турбину...

— Но это же абсурд! Абсурд! — процедил сквозь зубы Дауд.

Дзандар покосился на него и полез рукой в карман. Аккуратно развернул сверток, вытащил фотокарточку и подал секретарю обкома:

— Вот. Это я двадцать три года назад соорудил. Тоже без чертежей. Тоже не верили.

На фотокарточке несколько горцев столпились возле странной деревянной трубы, сбитой железными обручами.

— Это я, — показал Байтов. — А это труба длиной в тринадцать аршин. По ней я воду пустил, а в конце поставил мельницу. Ух и работала! Всему аулу муку молола! Найдем деньги на тоннель — и по нему вода побежит. Поверь мне, Скиф.

— Хочу верить, — серьезно произнес Кайтиев и еще раз твердо подчеркнул: — Хочу.

— Для веры заключение специалиста требуется, — грубо отрезал Дауд.

— И я вот верю! — решительно заявил Мурат. — Верю — побежит вода! — и, игнорируя председателя райисполкома, придвинулся к горцу, уточнил: — Деньги, говоришь, нужны? Много?..

— Много, — печально произнес Дзандар.

— Попрошу у Михаила Ивановича! — заявил Мурат.

— У кого? — переспросил, не поверив, Дзандар.

— У Калинина, — сказал Мурат.

— У товарища Калинина? — забыв о солидности, выпучил на него глаза Дауд. — Тебя знает... всесоюзный староста?!

— Ворошилов познакомил, — просто сказал Мурат и пояснил Дзандару: — Мы вместе с товарищем Кайтиевым как раз собираемся в Петроград, ехать нам через Москву. Остановимся на денек? — спросил Мурат у Кайтиева. — К Михаилу Ивановичу заглянем...

— «Заглянем»! — фыркнул Дауд. — Да что, товарищ Калинин сидит и ждет тебя?!

Мурат ошпарил председателя райисполкома сердитым взглядом и невозмутимо продолжил:

— Давай, Дзандар, свои бумажки, я словами не могу объяснить... Передам Калинину листочки, пусть посмотрит... — Он нетерпеливо вскочил с места, закричал, убеждая Скифа, Байтова, Дауда, себя: — Он тоже пастушил! И он поймет нас, чабанов! Добуду тебе, Дзандар, деньги! Добуду! И у нас будет свой маленький ГОЭЛРО!

***

... И опять Мурат заявился в их огромную, окном на Неву, комнату вечером, застав всех троих дома; и опять они бурно радовались его приезду; и опять середину стола оккупировал величавый пятилитровый самовар... Зарема и Мария, перебивая друг дружку, рассказывали о том, что произошло у них за время, что прошло со времени предыдущего посещения Муратом Ленинграда. Теперь уже Зарема заканчивала институт.

Невесть откуда взявшаяся бутылка жгуче-обжигающей водки развязала язык Мурата, и он разоткровенничался, поведал о житье-бытье горцев, о горестях, которые последнее время преследуют его, председателя сельсовета.

— Люди изменились. Но! — он поднял палец, подчеркивая тем самым, насколько серьезно то, что сейчас выскажет. — Но не в лучшую сторону.

— Почему? — ахнула Мария, уступившая Мурату с Заремой стулья, а сама примостившаяся на табуретке.

Мурат повел плечами, как бы поеживаясь от озноба, хотя в комнате было жарко и лишь через открытое окно веяло приятной прохладой от поблескивавшей вдали Невы, и признался:

— Сам который месяц ломаю голову, ищу ответ на это «почему». Раньше только скажешь: «Революции требуется» — тут же десятки и сотни добровольцев брались за дело. А теперь глаза в сторону отводят.

— Все? — спросила Зарема.

— Многие... Смотришь на них, а в голове мысль: то ли что-то я не так делаю, то ли люди перестали понимать, что для них плохо и что хорошо.

— Может, ты и в самом деле что не так делаешь? — высказала догадку Мария.

— От себя ничего не выдумываю, — возразил Мурат. — Что говорит Дауд, то и делаю. И он ничего не выдумывает: делает то, что ему сверху приказывают... Обмельчали люди. Я им про мировую революцию, а из толпы выкрик: «Скажи, председатель, когда соль привезут?» Объясняешь, что соли в стране не хватает, а в ответ смеются: «Куда она девалась? При царе было вволю, а те-перь — вовсе нет. Он что, ее с собой в могилу унес?» А в последний раз кто-то даже глумился над самым светлым для нас: «Соль придерживают для всемирной революции; ею вместо картечи забивать стволы орудий будут». Вот до чего дошло...

— И у нас здесь соль то бывает в магазинах, то нет, — промолвила Мария.

— Без соли в горах никак нельзя, — вздохнула Зарема. — Зарезал овцу, — чтоб мясо сохранить, надо солью укутать, или ешь всю тушу сразу. Но какая семья себе это может позволить? И в самом деле, куда соль девалась?

— Гринин говорит, что дефицит от бесхозяйственности, — сказала Мария, — оттого, что где-то в начальстве засел бездельник-бюрократ...

— Почему не гонит его? — рассердился Мурат.

— Его сперва следует отыскать и уличить. А до всего руки не доходят, — стала защищать Гринина Мария. — Мой-то иной раз пообедать не успевает. Идут да идут посетители — какой кусок в рот полезет, когда знаешь, что в приемной человек мается, ждет не дождется, когда дадут ему своей заботой поделиться...

Беседуя, Мурат старательно следил за тем, чтобы ненароком не встретиться взглядом с Заремой. Боялся, что в его глазах она увидит затаенную боль и тоску по ней, его единственной любви; что выдержка изменит ему и он станет убеждать ее бросить учебу и отправиться в Хохкау...

— Почему я здесь? — вдруг застонала Зарема. — Почему не дома? Почему увезла сына от деда, от бабушки, от могил предков, от гор? Почему вместо того, чтобы колдовать у печи, радуя близких вкусной едой, сижу вдали от них над книжками и зубрю, зубрю, зубрю?!

— Не то говоришь, не то, — обняла за плечи подругу Мария. — Знаешь же: здесь ты потому, что так нужно для твоей родины, для Хохкау, для горцев. Ждут же они тебя, ждут с надеждой, что ты станешь врачом и избавишь их от болячек... Ждут же, Мурат? — обратилась она за поддержкой к горцу.

— Ждут! — подтвердил Мурат. — Все ждут. И приветы посылают, слова теплые, от сердца идущие...

— И ты ждешь, не так ли? — ненароком, но оттого не менее безжалостно вонзила в сердце Мурата нож Мария.

— Жду, — растерянно заморгал он.

— Слышишь, ждет и Мурат, — встряхнула подругу Мария.

Он несмело поднял глаза на Зарему. Она, точно не улавливая намека, покорно произнесла:

— Хорошо, товарищ председатель сельсовета, можешь сообщить хохкауцам, что будет у них врач...

На следующий день Мурат отправился в горком. В приемной томились люди. Мурат подошел к Марии, сидевшей у стола, расположенного сбоку от двери. Она подняла голову и радостно объявила:

— Товарищи! Это наш гость с Кавказа, герой гражданской войны Мурат Гагаев!..

Ему зааплодировали. Смутившись, Мурат кивнул на дверь:

— Николай здесь?

— У него совещание, — огорченно сообщила Мария и, тряхнув головой, решительно направилась в кабинет: — Я сейчас.

Она осторожно открыла дверь, прошла на цыпочках к столу Гринина, зашептала ему на ухо:

— Пришел ваш друг, Мурат. Поговорите с ним, пожалуйста, Николай Петрович. Что-то мысли у него насчет людей не очень хорошие. Объясните ему, что к чему...

— Мурат, говоришь? — поднял на нее глаза Гринин и тут же поднялся: — Товарищи, объявляю перерыв на полчаса...

Разговор не уложился и в час. Почувствовав, в каком смятении горец, Николай Петрович отменил все дела на вечер и пригласил Мурата к себе домой... Чокаясь, они вспомнили Японию, Мексику, Аляску... Потом перешли на сегодняшние дела. Мурат подробно поведал о жизни хохкауцев, пожаловался на настроения горцев...

— Не хотят вступать в колхоз, — рассказывал он. — А Дауд грозится рассмотреть вопрос о моей партийности. Раз, мол, не можешь справиться с таким заданием, чего еще нам от тебя ожидать? Впереди грандиозные дела — и партии не нужен шлак. Но где найти рецепт, чтоб уговорить хохкауцев создать колхоз?!

— У нас уже пошли в колхоз, пошли... — сказал Николай. — И отдача ощущается. Никогда с момента революции столько продуктов не отправлялось в города, как в настоящее время. Думаю, скоро талоны отменим... И люди стали лучше питаться...

— Поедем со мной, дорогой, — попросил Мурат. — Расскажи об этом аульчанам. Меня не слушают — к тебе прислушаются. Поедем, а? — заискивающе тронул он за рукав друга.

— Я бы охотно полазал по горам, — засмеялся Николай Петрович. — Посмотрел бы на места, откуда ты, Мурат, родом, где росла Заремушка. Да кто меня отпустит? Запарка у нас. Пятилетку думаем в четыре года осилить. Мобилизуем людей, ресурсы... Каждый день рекорды бьем... Нет, не дадут мне сейчас отпуск...

— Как же мне убедить хохкауцев в пользе колхоза?

— Не можешь убедить людей словами — убедишь... трактором! — заявил Николай и, положив руки на плечи Мурата, озорно посмотрел ему в глаза. — Да-да, выделим вашему селу железного коня. За счет фондов нашей области. Выделим целевым назначением. В качестве помощи города селу. И трактор сделает то, что не удалось ни тебе, ни агитаторам... — И деловито посоветовал: — Отбери из молодых ребят аула самого смекалистого и достойного и направь на курсы трактористов. Возвратится домой на железном коне!..

Наконец Николай перешел к разговору о Зареме, и сердце Мурата радостно дрогнуло...

— Знаешь, как талантлива твоя землячка? — сверкнул глазами секретарь горкома партии. — Три дня назад беседовал с профессором Токмаковым. Сам величайший работяга, читающий студентам курс лекции по строению и проблемам человеческого мозга, он назвал ее дотошной горянкой. Говорит, что среди студентов нет другой такой настырной личности. Она пытается освоить до тонкости каждую тему, но в науке — тем более в медицинской — чем глубже вникаешь в проблему, тем больше возникает вопросов. Профессор Токмаков был поражен, когда во время практических занятий твоя землячка подкинула ему ряд каверзных вопросов, которые не могли возникнуть без углубленного изучения проблемы, без понимания ее сути. Забавно, что задавала она их с сильным акцентом, но он не мешал профессору вести серьезную научную беседу. Желая уточнить, до каких глубинных уровней Дзугова дошла в своих попытках освоить тему, Иван Иванович завел с ней разговор о функциональном распределении участков коры головного мозга и с удивлением отметил, что студентка знакома с последними исследованиями ученых, опубликованными в специальных журналах. Такой подход к освоению предмета заставил профессора с уважением отнестись к самостоятельной работе студентки. На следующем занятии Иван Иванович вручил Дзуговой ряд подобранных им специально для нее журналов и книг с заботливо заложенными вставками. «В нем вы найдете подробные ответы на свои вопросы, коллега Дзугова», — поразил он аудиторию этим обращением: «коллега». Когда стали распределять темы дипломных работ, Иван Иванович настоял, чтобы Дзуговой поручили исследование проблемы головного мозга. Были возражения: «Для студентов чересчур сложно», но Токмаков уверенно заявил: «Для студентов — да, но для Дзуговой эта задача посильная... » Какова горяночка, а?

Пораженный Мурат слушал Николая с нескрываемым удивлением, радуясь за Зарему и не подозревая, чем обернутся лично для него такие способности Дзуговой... Он, чудак, восхищенно внимал каждому слову Гринина...

***

На обратном пути, как и договаривались с Ворошиловым, Скиф позвонил помощнику Калинина. В назначенный день за Кайтиевым и Муратом приехал автомобиль.

Они просидели в приемной председателя ВЦИКа больше часа. Наконец помощник распахнул дверь и пригласил их.

— Начинается обсуждение вашего вопроса.

Войдя в кабинет, Мурат, как положено, поздоровался и, узнав в человеке, сидящем на месте тамады, Калинина, направился к нему с вытянутой рукой, чем привел в замешательство находившихся здесь важных людей. Но Михаил Иванович поднялся и, улыбнувшись, легонько, обеими руками пожал горцу ладонь... Потом Мурат поздоровался — опять же за руку, глядя глаза в глаза, с каждым в отдельности...

Когда оживившиеся люди притихли, Калинин сказал:

— Садитесь, Мурат, где вам будет удобнее, — и продолжил: — Приступаем к обсуждению проекта будущей высокогорной электростанции. Слово имеет известный ученый в области гидростроительства профессор...

Мурат считал, что он хорошо понимает по-русски, однако многие слова, произнесенные докладывающим ученым, были ему незнакомы. Но глядя на такого по виду доброжелательного и улыбчивого человека, он был спокоен. И вдруг...

— ... Подводя резюме, я вынужден признать, что в мировой практике такой дерзкий и технически острый замысел еще не встречался, — заявил профессор. — Пробить в жестких горах Кавказа трехкилометровый тоннель кирками — это проблематично. Возможность — я подчеркиваю это слово — возможность проведения эксперимента реальна, но я считаю, что скудные средства, которыми сегодня располагает страна, более целесообразно направить на реализацию другого, уже апробированного проекта.

Вывод, сделанный ученым, поразил Мурата, и он недоуменно развел руками.

— Это ваше личное мнение? — спросил выступающего Калинин.

— Не совсем так. Это и мое личное мнение, и вывод, к которому пришла комиссия, — и, чтоб смягчить отзыв, добавил: — Может быть, лет через десять, когда немножко разбогатеем...

— Почему ты считаешь, что кирка тяжела для осетин? — возмутился Мурат. — Увидишь: горцы пробьют этот тоннель. И нам надоела лучина. И горцам хочется жить при ярком свете! Сейчас, а не через десять лет.

— Я не иду на авантюру, как бы она ни была привлекательна, — оскорбился ученый и поправил очки на носу.

— Авантюру?! — закричал Мурат. — Что он говорит, люди?!

— Спокойнее, Мурат, спокойнее, — попытался остановить его Калинин.

— Извини, Михаил Иванович, но когда человек говорит: пусть сперва где-то кто-то сделает, а потом и мы...

— Я так не говорил! — резко возразил ученый.

— Но так думал! Думал так! И о каком риске ты говоришь? Замысел в голове у Дзандара, но я его понял! А ты не был в горах и отказ даешь! Отправь его в горы, Михаил Иванович, я сам поводырем у него буду!..

— Не надо, Мурат, не надо шуметь, — подал голос Скиф, которому стало неловко от горячности земляка.

— Будем решать коллегиально, — сказал Калинин. — Ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы утвердить выводы комиссии?

Когда все до одного подняли руки, Мурат опешил.

— Против? Воздержавшиеся? Нет. — Михаил Иванович глянул на горца: — Дело не только в том, что проект дерзкий и не проверенный. Мы по натуре дерзкие люди. Но, утвердив проект, где мы возьмем средства? Где? Вы, Мурат, знаете, как бедна и разрушена страна.

— Знаю, — подтвердил Мурат. — Но я знаю, с чем меня ждут дома горцы. Дорогой Михаил Иванович, есть хорошая русская поговорка: с каждого по волосинке...

— Лысые мы, лысые, — грустно пошутил Калинин.

Кругом засмеялись. Мурат покраснел и сорвал с головы шапку и бросил ее на стол. Потом отстегнул пояс с кинжалом, и они тоже легли рядом с шапкой.

— Что ты делаешь, Мурат?! — ахнул кто-то из членов ВЦИК.

— У нас в горах кинжалы и шапку носят только мужчины, — гневно сверкнул глазами Мурат. — Если я не смог доказать, что электростанция нужна сегодня Осетии, какой я мужчина?!

Михаил Иванович усмехнулся. Зал зашумел. Горец высоко поднял голову и жгучим взглядом окинул присутствующих. И тогда Михаил Иванович посуровел, поднялся из-за стола, громко спросил:

— Что станем делать, товарищи? Не принято у нас переголосовывать... И все-таки... Подумать только: по замыслу неграмотного чабана построить электростанцию, а? И к тому же Мурат дает слово, что, как ни тверда порода Кавказа, горцы пробьют тоннель. А он — я это хорошо знаю — человек дела. И разве мы можем допустить... — в его глазах запрыгали смешинки, — разве мы можем допустить, чтобы наш товарищ и соратник Мурат Гагаев возвратился домой без кинжала и шапки?! — Михаил Иванович решительно потребовал: — Предлагайте, откуда выкроить средства. Не уйдем отсюда, пока не соберем необходимую сумму на горную электростанцию...

***

Мурат приближался к Хохкау в хорошем настроении: трактор — это здорово. Трактор — убедительный довод в пользу колхоза... Нужно, чтобы на трактор сел самый достойный, самый работящий. От него будет зависеть отдача трактора. Кого же отправить на курсы? Конечно, нужен смекалистый. Мурат перебирал в памяти одного аульчанина за другим и никак не мог ни на ком остановиться: один чересчур легкомыслен, другой совершенно не знает русского языка, третий обременен семейными заботами... Так ничего и не решив, прибыл он в аул. Солнце только клонилось к горизонту, и Мурат завернул на нихас, где коротали время старики. Он поделился с ними радостной вестью.

— Трактор — это интересно, — насмешливо прищурился Хамат. — Выходит, мы обскакали своих соседей. У них трактора нет, а у нас будет.

— Будет, если найдется человек, который сумеет его сюда доставить, — озабоченно сказал Мурат.

— Где найти такого, кто оседлает трактор? — вздохнул Иналык.

— Искать не надо. Он есть. И единственный, — заявил Хамат и пошутил: — Если не считать меня самого.

— Ты бы смог, — согласился Мурат. — А кто еще?

— Тузар.

Мурат недоуменно пожал плечами:

— Но он ведь Тотикоев.

— Ну и что? — рассердился Хамат. — Что у него общего с Батырбеком? Фамилия? Он что, так и будет всю жизнь отвечать за нее? К трактору его фамилия не пристанет...

... Для Тузара предложение Мурата стать трактористом было совершенно неожиданным. Его оно сперва обрадовало, потом радость сменилась озабоченностью, а затем наступила растерянность. В ночь перед выездом Тузар, разбудив Зину, сказал:

— У меня есть работа, дом, мать, жена, сын — что мне еще нужно? Не поеду я.

Зина поправила одеяло, заговорила серьезно:

— Тебе еще много чего нужно! Трактор научиться водить, грамоту познать, науку... Трактор для тебя не просто железный конь. Это... это крылья твои, Тузар. — И, приподнявшись, решительно тряхнула косами: — Ты не поедешь — я поеду!.. Так и знай — поеду! — и обняла его: — Прошу тебя, Тузар, не позорь нас. Ты должен стать первым трактористом Хохкау, должен!..

— Да не смогу я, — простонал он.

— Сможешь, — стала уверять она. — Ты у меня умный! Ты у меня смелый и решительный! Ты все сможешь! Ты и меня научишь водить трактор. Да, да, и меня!

— Не женское это дело — трактор, — мягко обнял он ее.

— Таковы мужчины: сам еще и трактора не видел, а уже объявляешь работу на нем мужским делом...

***

Всякий раз, как Мурата вызывали в Алагир или очередная проблема вынуждала его отправляться в райцентр, на обратном пути он непременно делал крюк и навещал Умара и Урузмага. И каждое посещение Ногунала вызывало радость — он видел весомые приметы улучшения жизни переселенцев и горечь — большинство семей обитали еще в землянках и полуразвалюшках, где было сыро, темно и тесно. Верили, что это ненадолго, но годы шли, а землянки все еще пестрели по всему аулу. Зато у большинства переселенцев никогда не было столько зерна и картофеля, как теперь.

Власть оказывала помощь переселенцам, коллективы предприятий из своих скудных запасов изыскивали лес для строительства домов, делегации рабочих доставляли строительные материалы в аул и торжественно вручали сельсовету, там потом обсуждали, кому отдать его. Учитывали все: и время, что прошло с того дня, как переселилась семья, и количество душ, как работают...

Главной заботой была земля. Она и только она держала переселенцев в этом селе. Мурат поражался энергии Умара. Казалось, он забыл, что такое отдых. В жаркую страдную пору, едва начинало светать, Умар поднимал Руслана и Езетту. А возвращались они домой затемно.

Умара мучила совесть, что он еще ютится в землянке. Но что поделаешь? Весной нельзя упускать время сева. Лишь убрав урожай, Умар решил всерьез взяться за строительство жилища. Где взять кирпич, камень, лес? Умар нашел выход.

— Мы разберем хадзар в Хохкау, тот, который мне отдали, — заявил он. — Все равно он пустует: люди боятся обвала. Перевезем сюда и поставим заново здесь...

Мурат усомнился в возможности этого, прикинув, сколько раз на трех подводах придется проделать путь от Ногунала до Хохкау и обратно.

— А ты мне подскажешь другой выход? — сердито уставился на него Умар. — Не знаешь другого? Вот и я не знаю!..

Это был тяжкий труд. На него были потрачены осень, зима, весна и часть лета...

— Скоро, скоро будем отдыхать, — подбадривал всех родных Умар. — Каждый в своей комнате!..

Когда, наконец, хадзар Умара перекочевал в Ногунал и он возвел фундамент, в одну из суббот вечером Умара навестил гонец, который объявил, что завтра, в выходной день, по решению сельсовета все мужчины в семь утра соберутся на участке, чтобы помочь построить жилье.

— За что такая честь? — прижал ладонь к груди Умар и с дрожью в голосе стал благодарить: — Передай людям, что вовек этого не забуду...

— При чем здесь я? — весело отозвался худенький, больной туберкулезом осетин, которого ввиду его болезненного состояния пристроили при сельсовете не то сторожем, не то посыльным. — Завтра соберутся люди — сам им все и скажешь. — И уже на пороге напомнил: — Не забудь про угощение...

— Конечно, конечно, угощение будет, — встрепенулся Умар, зная, что хозяин, которому помогает все село, обязан в знак благодарности накрыть стол...

Спустя десять месяцев Умар одним из первых в Ногунале справил новоселье не в полуземлянке, а в настоящем доме.

Глава 32

Ив Ногунале что ни день вспыхивали разговоры о том, почему не все переселенцы вступили в недавно созданный колхоз. И «за», и «против» приводились доводы. Но как ни старались приезжие представители района и даже области уговорить Умара и Урузмага подать заявления, ничего не получалось...

Как-то после совещания в райисполкоме Дауд упрекнул Мурата: мол, даже твой брат Умар, красный боец, не желает вступать в колхоз... Тотырбек Кетоев, тот, что вместе с братьями Гагаевыми сражался с Деникиным, стал председателем колхоза, а брат Мурата не пожелал вступить в него... Не странно ли?.. Больно задела самолюбие Гагаева эта его реплика. Мурат не стал ему объяснять, насколько он огорчен упрямством брата. Что-то перестала тянуться его душа к Умару. И причина ясна: Умар внутренне изменился. Хочется упрекнуть его, да язык не поворачивается. Собственно, в чем он виноват? Он всего добился собственным трудом. Умар отстроился и стал обладателем первого по величине хадзара в Ногунале. Через год, построив дом с двумя комнатами, он отселил в него Урузмага. Потом братья и хозяйство стали вести каждый сам по себе. Прошел год, второй, третий... Умар все так же упрямо обрабатывал землю, косил сено, заготавливал дрова. На зиму перегонял в специально сделанный загон отару овец, а летом вновь отправлял их на горные пастбища.

Но от людей ничего нельзя скрыть. Умар вдруг стал жесток не только к земле, пашне, лесу, вырывая у них все, что могли родить. Он стал жесток и к односельчанам, и к домочадцам... Нет, он не был скупым, он часто баловал детей и жену подарками, доставленными из города, причем все знали, как дорог ситец на городском базаре, а к лакомствам — сахару, конфетам — вообще не подступиться... Но щедро снабжая семью, балуя малышей, Умар требовал, чтобы в доме все расходовалось разумно, пытался и детей приучить делать мало-мальски полезное.

— И мертвую мышь на дороге подбери — кошке на обед пойдет, — твердил он им.

Безжалостный, тяжкий труд Умара дал богатство семье. Видели это и соседи. Сельчане нередко ходили к Умару подзанять муку, мясо, соль... Старались приходить в такое время, когда самого хозяина не было дома. Нет, Умар не отказывал им в просьбе, но весь его вид говорил о презрении к тому, кто не имеет вдоволь еды.

— Сейчас каждый может быть сыт и одет, — твердил он. — Голодают теперь только беспробудные пьяницы и бездельники.

Умар первым в селе посадил на крутом пустыре сад, который вскоре принес урожай; сам укладывал, тщательно перебирая, фрукты на зиму в подвале. И они сохранялись чуть ли не до весны. Первым он стал и землю поливать. Нет, он не таскал воду в ведрах на поле. Своими руками смастерил нечто, напоминающее водяную мельницу. Чаши с зачерпнутой водой высоко поднимались и опрокидывались над деревянным желобом, из которого живительная влага разбегалась ручейками по всему участку земли.

Не всем нравились его настырность и жадность к работе. Многие стали коситься на Умара после того, как он нанял двух сирот-подростков пасти отару. Затем в один из приездов в Ногунал Мурат неожиданно встретил на улице Инала, того самого Инала, над которым весь Нижний аул насмехался, таким он был пьяницей. О нем даже песню сложили, и некоторые отчаянные горцы, завидя Инала, пели ее, зная, что сойдет с рук, потому что для Инала уже и честь семьи была нипочем. Кетоевы стыдились его, ведь он приходился им родственником. И вот этот пьяница оказался в Ногунале. И привез его Умар.

— Зачем он тебе? — напрямик спросил Мурат.

— Пожалел его, — ответил Умар. — Человек там с голоду помирает. А у меня на него еды хватит.

Намерение будто и невинное, но вскоре Мурат убедился, что и тут у старшего брата был свой расчет. Умар не давал спуска Иналу, тот действительно бросил пить и работал за двоих...

— Так ты, Умар, по-прежнему не желаешь вступить в колхоз? — в очередной приезд спросил его Мурат.

— Почему ж мне не желать? — пожал плечами брат.

— Чего ж тогда молчишь?! — возмутился Мурат.

— Да вот как подумаю, с кем я буду в колхозе, — желание пропадает...

Так, повторяя прежние отговорки, он и в Ногунале упрямо отнекивался от вступления в колхоз.

Урузмаг признался Мурату, что и у него странно складывались взаимоотношения с Умаром. Вначале Умар и знать не хотел Фаризу, ибо она была из тотикоевской фамилии. Он и на свадьбу пошел скрепя сердце... В первый год пребывания в Ногунале, когда семьи братьев жили вместе, Умар приглядывался к Фаризе. Ему пришлось по душе, что молодая жена Урузмага старалась жить, придерживаясь старинных законов: быть незаметной в доме, не лезть на глаза, появляться только когда необходимы ее работящие руки и сноровка, с утра до ночи крутиться в хлопотах, просыпаться раньше всех, ложиться позже всех; накрывая на стол, усаживаться за него только после того, когда все члены семьи — сытые и довольные — поднимутся.

Через год после свадьбы Фариза родила сына. Нарекли его Измаилом. На кувд в честь новорожденного первым пришел Умар. Неожиданно для всех он сделал щедрый подарок Измаилу — коня. Урузмаг был тронут до слез.

Позже Умар еще несколько раз под тем или иным предлогом заглядывал в дом брата, вел себя шумно, весело, подзывал к столу хозяйку и благодарил ее за угощение. В одно из таких посещений он с укором спросил у Урузмага, почему тот не вступает в колхоз.

— А ты? — уставился на него тот.

— Ты по мне не суди, — сказал Умар брату. — У меня своя дорога. Ты прислушивайся к Мурату. — Умар насмешливо произнес: — У его дум и желаний полет легкий, они не отягощены заботами о нажитом богатстве, — и вздохнул: — Иногда я ему завидую. Не тому, как он живет, а тому, как решителен.

В другой раз заговорил о городе. «Там, конечно, жить легче», — вздохнул Умар и принялся говорить о том, что не мешало бы Урузмагу перебраться со временем во Владикавказ. Умар поможет ему купить дом, обзавестись мебелью. Предложение брата застало Урузмага врасплох, но, поразмыслив ночь, он пришел к выводу, что ему, инвалиду, в городе не так тяжко придется, как в селе, где все хозяйство держится только на нем. Утром Урузмаг дождался, когда Умар вышел из дома, и будто невзначай пошел ему навстречу. Поравнявшись с братом, объявил, что согласен перебраться в город, на что Умар усмехнулся:

— Не сразу, брат, не сразу... Ты не пожалеешь, что избрал Владикавказ... — и больше не заговаривал с ним на эту тему.

А через три дня Умар отвез Руслана на стройку Бесланского маисового комбината. Ни с того ни с сего...

Опасался ли Умар чего-то? Конечно. Иначе не поймешь, почему он так сурово поступил со старшим сыном. Обиделся Руслан на него. Сильно. Чего ради на отца напала блажь отвезти его, четырнадцатилетнего, на стройку, в палатку, к незнакомым людям? Чем он провинился? Все в доме, в том числе и сам Руслан, были убеждены, что он у отца любимец, доказательств тому было не перечесть. И лошадь у него была такая прыткая, что ее мог обогнать лишь отцовский конь. И одевался Руслан лучше всех в селе — отец привез ему черкеску из Кабарды. И за столом ему подкладывал лучшие кусочки. Руслан ломал голову, пытаясь понять, чем разгневал отца. Чем-то ведь вызвал недовольство, если тот оторвал его от семьи. Умар в дороге пел, серьезных разговоров избегал, настойчивых взглядов сына старательно не замечал...

На фоне лесистых гор разбросанные посреди поля палатки, освещенные лучами заходящего солнца, казались живыми существами, вцепивишмися кольями-шупальцами в землю. Отец направил бедарку к самой большой из них, рассчитанной этак на десять-двенадцать человек. На одной из стен ее было написано: «Наш комбинат будет крупнейшим в Европе!» Метрах в сорока одиноко торчала заводская труба, на которой краской была выведена дата «1914» и фамилия «Ага-Бала Гулиев». А за нею кирпичные стены ползли, казалось, в самое небо. Возле палатки у грубо сколоченного стола собралась взволнованная толпа строителей.

— Как пчелы гудят, — усмехнуся Умар и натянул поводья: — Тпру!

Строители не обратили внимания на подъехавшую бедарку. Они были увлечены письмом, которое им, сердито посапывая, читал сухой старик, сидевший во главе стола.

— «Горцы! Осетины! И вот я, Ага-Бала Гулиев, обращаюсь к вам!» — голос старика в негодовании запнулся.

Рыжий паренек толкнул в бок соседа, дурашливо произнес:

— Слушай, Ахсар, к тебе обращается твой заграничный благодетель.

— Сергей! — шикнули на него, и толпа опять уставилась на старика.

— «... Я подарю вам свой завод. Но взамен требую: прочь большевиков! Гоните советскую власть!» — Старик поверх очков оглядел строителей и усмехнулся: — Вот так! Гоните советскую власть и его труба — ваша! — он махнул рукой себе за спину: — Вот эта труба!

— Щедрый! — засмеялась девушка и взглянула на бедарку и незнакомцев.

— Дядя Соломон, да кто он такой, этот Ага-Бала? — с горячностью спросил Ахсар.

— Э-э, не к тому обращаешься. Пусть дядя Мисост поведает вам об одноруком персе, — произнес Соломон и кивнул на сутулого пожилого горца, не забыв насмешливо добавить: — Ему он показался богом.

— Почему не умирает твоя память? — в сердцах проговорил Мисост. — Почему держит в себе каждую мелочь? Язык твой, Соломон, на тебя похож — такой же длинный.

Толпа с интересом следила за их перепалкой. Умар и Руслан стояли в пяти шагах от строителей и ждали, когда на них обратят внимание. Ну и одежда была на строителях — рваньем и то трудно назвать. Черкески с дырами, а то и залатаны разноцветными лоскутками. У Ахсара спина и живот повязаны шерстяным платком. Неужто он, Руслан, будет работать рядом с ними?

— Так вы видели Ага-Бала?! — спросил Сергей.

Мисост и Соломон нехотя поведали о том, как много лет назад, в жаркий летний полдень, они заснули в тени дерева у обочины дороги. Проснувшись от стука колес, Мисост поднял голову, глянул влево и ахнул: по дороге не катилась, а летела чудо-коляска. Фаэтон покачивался от быстрой езды, а из него поглядывал по сторонам, не-ет, не человек — сам Бог — в высокой островерхой белой папахе и красной черкеске. Завидев сонных пацанов, он вытянул руку — а она без пальца!.. Обомлел Мисост: и знал, что не сон, а сном казалось появление этого человека, повторявшего одно и то же осетинское слово: «Цас? Цас?» — «Сколько? Сколько?» И Соломон проснулся. Позже выяснилось, что Ага-Бала — а это был он — ездил по полям Осетии и дотошно расспрашивал горцев, купцов и перекупщиков, сколько зерна кукурузы получают осетины с гектара и какова цена ей на базаре. Повсюду видел он кукурузу, а чуял запах золота. Не дурак он был, этот Ага-Бала, не дурак. Узнав, что здесь высокие урожаи, а цены низкие, задумал построить завод по переработке кукурузы. И место для него выбрал неплохое. Рядом — станция Беслан, под боком — река Терек. И еще одну фразу, рассчитанную на бедняков, заучил по-осетински перс: «Я вас осчастливлю!» Ага-Бала выкрикивал ее везде, твердил, что будет закупать на месте, как говорится, на корню, всю кукурузу, освобождая горцев от лишних хлопот. Да тонка оказалась у перса кишка: в течение нескольких лет смог он воздвигнуть только стены двух корпусов да трубу, а тут и бежать ему время пришло к себе на родину. И вот Ага-Бала опять выплыл, весточку прислал, ответа ждет... Чудно!.. Соломон покачал головой.

Умар вдруг шагнул вперед, внимательно взглянул на Соломона и Мисоста. Что-то ему явно не понравилось, и он поморщился. Руслану даже показалось, что отец собрался вернуться к бедарке, но, встретившись со взглядом сына, передумал.

— Есть предложение послать письмо господину Ага-Бала, — заявила девушка с черными косами. — Всю нашу позицию по данному вопросу ему высказать. Не дарите, мол, господин, того, что вам не принадлежит!

— Заместо резолюции — открытое письмо персу! Можно и так, Надя, — согласился Соломон и разложил бумагу.

— Да, откровенно, — разгорячился каменщик Сергей Зыков. — Как казаки турецкому султану. А что?! Почему мы должны цацкаться с буржуями? Мы не холуи! Они там вишь как пишут: выгоняйте большевиков да получайте подарочек! С такими нужно разговаривать по-нашенски. Бабы и все слабохарактерные, заткните ушки пальчиками, я буду диктовать! «Ты, старый, вонючий, бесхвостый ишак, господин Ага-Бала... »

Дальше пошли такие слова, что Умар покосился на сына, — и вновь ему захотелось повернуть к бедарке и поскорее уехать отсюда. И снова он пересилил себя и терпеливо выслушал слова, рвавшиеся из уст строителей, только взглядом показал, чтобы Руслан отошел подальше. И много грубостей еще донеслось бы до ушей сына, если бы вдруг Надя не поморщилась и решительно не закричала:

— Теперь я...

— Я затыкаю уши, — дурашливо завизжал Сергей.

Девушка гневно отвернулась от него, покосилась на Умара и Руслана и стала диктовать:

— «Мы вас еще в семнадцатом году лишили украденных у народа богатств. Теперь мы сами решаем, что нам делать с землей, с урожаем... Приезжайте к нам через пару лет — и вы увидите новый, крупнейший в Европе комбинат!»

— Э-э, так не пойдет, — запротестовал Сергей. — Письмо как начали, так и продолжать надо. Я еще кое-что придумал.

Тут Соломон встретился взглядом с Умаром и прервал не на шутку разошедшегося рыжего паренька:

— Цыц! — И спросил Умара: — Вам кто нужен?

— Если видишь человека за столом, покрытым красной скатертью, можешь должность не спрашивать: начальство — и все! — ответил Умар. — Раньше князей по белой черкеске и вышитому башлыку определяли, теперь начальство по бумажкам и портфелям узнаешь. Так что ты нам нужен...

Умара строители выслушали без улыбки, и это заставило его говорить по-другому.

— Привез вам работника, — серьезно сказал он и показал на сына. — Крепкий. Все умеет делать. Сам учил.

Теперь все уставились на Руслана.

— Сколько тебе лет? — спросил Соломон.

— Четырнадцать, — выпалил Руслан.

— Шестнадцать, — поправил, строго глянув на сына, Умар. — Я его отец. Мне лучше знать, когда он родился. Поставьте рядом четырнадцатилетнего — Руслан будет на голову выше. А силенка у него как у восемнадцатилетнего, — прищурившись, он посмотрел на сына.

Потупив взор, Руслан неловко и нехотя кивнул головой, чувствуя, что краснеет.

— Хочешь работать у нас? — смерил его взглядом Мисост.

— У меня надо спрашивать, хочу ли я, чтобы мой сын трудился на стройке, — заметил отец. — И я отвечаю: хочу! Ему наслаждаться новой жизнью — пусть сам ее и строит.

— Он собрался строить новую жизнь? — возмутился Сергей. — Да он на второй день даст тягу отсюда. Ты сколько раз в день кушаешь? — подскочил он к Руслану.

— Три, — сказал тот и, помедлив, уточнил: — Четыре, — вызвав оживление среди строителей.

— Ну а здесь — разок будешь, — торжествуя, заявил Сергей. — Да утром и вечером — чаек. Спишь на холоде?

— У нас в доме русская печь, — горделиво сказал Умар.

— А здесь одна «буржуйка» — в женской палатке, — сообщила Тоня.

— В нашей берлоге летом — что в жаркой пустыне, а зимой — словно в леднике, — вздохнул Ахсар.

— И в ливень не спасает, — подала голос Надя.

— Перемени план, парень, покуда отец тут, не то пешком придется домой добираться, — посоветовал Сергей.

— Мы с утра до вечера по доскам — вверх-вниз, — сказал Ахсар. — Вверх — с кирпичом на горбу, да все бегом, потому что соревнуемся с бригадой Колиева. Не слабы ли твои ноженьки в этих сапожках?

— Гагаевы — крепкая порода, — прищурился Умар.

Соломон внезапно поднялся, задумчиво произнес:

— Где-то я тебя видел. Голосок знакомый.

— Не думаю, — поспешно, слишком поспешно отрезал Умар, но блеск глаз выдал его — он явно узнал бригадира.

— И мне ты кого-то напоминаешь, — подтвердил и Мисост. — Уж извини, но кто-то из наших знакомых явно твой брат.

— У меня тоже много друзей, — даже не глянув в сторону Мисоста, заявил Умар. — И каждый новый кого-то напоминает. Жесты у разных людей бывают одинаковыми...

— А у нас с тобой не может быть ничего одинакового, — неприязненно прошептал Руслану Сергей. — Воспитание не то.

— Ну чего ты пристал к нему? — оттолкнула его в сторону Надя. — Человек желает испытать свои силы, а вы ему о трудностях. Девчонки и те выдерживают. Почему же Руслан убежит?

— Эге! Уже и имя запомнила! — щелкнул пальцами Сергей.

«Девушка, а как сильна!» — восхитился мысленно Умар и, еще раз убедившись, что был прав, направив лошадь сюда, где сын может отшлифовать волю, обратился к Соломону:

— Так берете его?

— Многие прибывали сюда, мечтая о длинном рубле, да на вторые сутки здесь и духа их не оставалось, — сказал, обращаясь к Руслану, Соломон. — У нас стройка. Стройка! Не только комбинат строим, но и будущее свое... Однорукий перс не осилил и маленького заводика, а мы задумали крупнейший в Европе маисовый комбинат. И соорудим его. Без подачек! Сами!

— Дядя Соломон, вот бы это в послание Ага-Бала! — восхитилась Надя.— Такие слова сильнее ругательства. Пусть перс знает, что строим и как строим!

— И кто строит! — подсказала Тоня.

— Верно! Всех нас перечислить надо. — Надя кивнула на Руслана: — И его тоже.

— Можно вписать и новичка. Если останется, — Соломон, прищурившись, выжидающе посмотрел на молодого горца. — Подумал, парень?..

— Я остаюсь, отец.

Умар облегченно вздохнул, сказал, не глядя на сына:

— Спасибо, — подал сыну бурку, высматривая что-то вдали, обронил: — Нелегко тебе будет. Но повзрослеешь — поймешь, почему отец так поступил.

И уехал, оставив сына, тоскливо смотрящего ему вслед.

«Обиделся на меня Руслан, — понурив голову, думал Умар. — Сильно... Несмышленыш еще: жизнь розовой видит... »

Прощаясь с сыном, Умар не глядел ему в глаза: он не желал, чтоб тот прочел на его лице признаки муки, что истязают его в последние месяцы. Он мучился, чувствовал, что приближается беда, и хотел оградить от нее хотя бы своего любимца. Конечно, мог он отвезти Руслана и к Мурату, ведь брат не раз говорил, что может сделать из племянника командира... Их души — дяди и племянника — давно прикипели друг к другу... И когда Умар и Урузмаг решили перебраться в долину, Мурат было заикнулся, чтобы брат оставил Руслана в Хохкау. «Я из него командира сделаю», — пообещал Мурат вновь. «В Ногунале каждая пара рук на вес золота», — холодно тогда отчеканил Умар...

И вот теперь, спустя три года, Умар неожиданно отвез его не к брату, а на стройку маисового комбината... И сам не мог объяснить себе, почему душа не желала, чтобы сын находился у Мурата...

Глава 33

Та исповедь дяди Мурата, когда он открыл мне свою страшную тайну, произошла спустя годы после войны, за несколько дней до его трагической гибели. И начал он ее с вопроса:

— Помнишь ли ты, племянник, как я впервые привез тебя погостить к бабушке в Хохкау?

— Как забыть, дядя Мурат? Я все помню, начиная с дороги, когда, усадив меня себе за спину, ты заставил меня цепко, обеими руками, схватиться за твою черкеску. Мы скакали, и я успокаивал себя, заклиная «Не упаду! Не упаду!»

А как здорово было в Хохкау, где меня поразили и крутые горы, и бешеные воды реки, и родники, и валун, и водопады, с могучей грудью и огромными рогами туры, что по утрам легко прыгали по кручам, и вожак их застывал на утесе, снисходительно поглядывая вниз: на аул и на нас, копошащихся в песке ребятишек! Забавно было возиться с курчавыми ягнятами, что тыкались мордочками в ладоши, выпрашивая лакомства. Козлята с вечно дрожащими вздернутыми хвостиками доверчиво бегали следом за нами, вызывая тревожное блеяние своих матерей... Там мне все было в диковинку и западало в душу...

Были и другие события, которых не забыть, из той побывки в Хохкау... Помню, какой переполох в Хохкау вызвал Тузар Тотикоев...

... Чудовище приближалось, наводя страх на все живое. Лязг и грохот, опережая его, вызывали переполох в ауле. Лошади поводили ушами. Овцы сбились в кучу, каждая старалась втиснуться в середину. Петухи, вытянув шеи, испуганно кукарекали, куры, захлопав крыльями, со всех ног бросились в сараи и под бедарки и арбы. Исступленно залаяли собаки.

Старики, которых грохот и скрежет застали на нихасе, настороженно прислушивались и, как ни старались казаться равнодушными, не смогли скрыть охватившего их беспокойства.

— Неужели река что-то тащит? — вырвалось у Дзамболата.

— Против течения?! — поразился Хамат.

— Значит, не река, — удивился своей оплошности Дзамболат. — Тогда что за шум?..

Из домов повыскакивали женщины. Односельчане опасливо всматривались туда, на дорогу, откуда доносился грозный гул...

— Что-то страшное бежит на село!..

— Ой, беда, беда приближается!..

Мы с мальчишками оторвались от альчиков, ноги сами собой понесли нас туда, к мосту... Как ни страшно было, но нам не терпелось поскорее увидеть, что это за грозная сила надвигается на аул. Но нана и бабушки, неистово причитая и призывая на помощь Бога, перехватили нас на дороге и потащили к хадзарам...

Необычный шум, ржание обезумевших лошадей, неистовый лай собак сорвал с мест школьников. Они высыпали на улицу, наиболее отчаянные озорники побежали навстречу грохоту.

— Тамби, куда?! Назад! Домой!!! — понеслись вслед мальчишкам истошные крики испуганных матерей и бабушек.

Мурат из-под ладони всматривался в даль. Я вырвался из рук бабушки, встал рядом, тоже приложил руку ко лбу... Что-то там, у огромного камня, который огибала дорога, сверкнуло под лучами солнца раз, второй, — и чудовище стало медленно и неотвратимо вползать в аул. Оно тяжело дышало, раз за разом выплескивая в небо клубы жгучего дыма. Женщины бежали наперерез нечистой силе, стараясь опередить ее и скорее достичь школы, возле которой толпилась детвора.

— Ой, страшилище! Спасайте детей!

Зина радостно захлопала в ладони:

— Не пугайтесь! Это же трактор! Трактор!

И в ответ понеслось на разные голоса:

— Трактор!

— Тот самый, за которым отправился Тузар!

— Ой, какой он, этот трактор!

— А вон и сам Тузар. Ишь как оседлал чудовище!

— Так и катит, так и катит... Чего Тузар не останавливает его?!

— На нас страху нагнал, а сам улыбается, этот Тотикоев!..

— Да останови же его, Тузар! Видишь, скотина обезумела!..

За забором конь Мурата порвал уздечку. Собаки, завидя чудовище, теперь не рвались к нему, а наоборот, визжа, жались к стенам хадзаров и заборам.

Трактор подкатил ко двору и замер. Тузар, веселый и замызганный, довольный переполохом, с черными от смазки руками и грязным пятном на правой щеке, поискал глазами в толпе. Встретившись взглядом с Зиной, он засмеялся и легко соскочил на землю, поздоровался с горцами, которые все еще с опаской косились на неведомую машину, шутливо шикнул на малышей, облепивших ее, и только после этого не спеша направился в сторону своего дома. Сын устремился навстречу и озадаченно оглянулся на мать. И невдомек ему было, что Тузару очень хотелось броситься к Зине, обнять ее, и лишь страх нарушить обычай отцов заставил его обуздать свои чувства. Проходя мимо жены, он только осмелился взглянуть на нее украдкой и прошептать:

— Я сдал экзамен, Зина...

— Вижу! — вырвалось у нее.

Аульчане глядели им вслед. Дзамболат неторопливо приблизился к трактору, окликнул Тузара.

— Коня бросил посреди села и бежишь домой, — упрекнул он. — Где это видано? Неужели не понимаешь, как нам не терпится узнать, что это за штука? — И он закружил вокруг трактора, трогая костылем то одну, то другую деталь, уточняя, для чего она служит; его интересовала и маневренность его, и стоимость.

***

... Долго определяли, где же держать лошадей и коров, сданных в созданный колхоз. Не было в ауле подходящего коровника и сарая. Кто-то предложил, чтобы пока горцы держали их у себя во дворе. Но избранный председателем колхоза Иналык тут же решил, что это не выход. Наконец надумали огородить пространство между хадзарами Дахцыко и Тузара, освободить его от камней и выстроить сарай и коровник. Объявили три зиу подряд. Стены сложили из камня, крышу покрыли соломой, как это делали казаки...

— ... Так ты это запомнил? — поразился дядя Мурат.

— Я все, что происходило в ауле, помню, — хвастливо заявил я. — Ни одно событие не прошло незамеченным мною...

Дядя Мурат отрицательно покачал головой:

— Ошибаешься ты, племянник... Ошибаешься... На третий день после того, как Тузар пригнал в аул трактор, заявился к нам совсем уж нежданный гость... Можно сказать, гость с того света... И это счастье, что ни ты, ни тем более кто-то из взрослых аульчан его не видел... Мне повезло. Ты, племянник, знаешь мои привычки: не могу долго спать. Встаю, когда еще темно, и солнце встречаю в горах. Вот и в этот день аул еще спал, только начало светать, когда я уже переваливал через гребень вон той горы...

Поразительно, племянник, но я его сразу узнал. Прошло почти тридцать лет, как мы с ним расстались. И я, и он разменяли пятые десятки. И я, и он наглотались страданий. И я, и он поседели, лица испещрили морщины, не стало прежнего блеска глаз, легкую порывистую походку сменила неторопливая поступь, — но я узнал его... Узнал...

Нет, в тот миг, когда, спускаясь со склона горы, я увидел всадника, приближавшегося к Хохкау, ничто меня не встревожило; я и не подозревал, кого несет быстрый скакун. Я был на перекинутом через бурный поток реки бревенчатом мосту, когда всадник подъехал к последнему повороту в аул и резко осадил коня. До него было метров сто, и постаревшие глаза не могли его хорошенько рассмотреть. Отметив, что на нем папаха, добротная черкеска, обхваченная тонким кавказским поясом со свисающим, сверкающим на солнце кинжалом, сапоги, я радостно подивился, что и в наши дни встречаются приверженцы национальной одежды, и стал ждать, кто это мог быть. На алагирского гонца вроде не похож... Всадник приблизился к реке и... Мужчина по-разному дотягивается до воды, чтобы напиться: большинство приседают на корточки, кое-кто наклоняется, не сгибая ног, некоторые ложатся на руки и ноги... Этот же джигит, неторопливо закатав рукава черкаски, опустился на одно колено и погрузил ладони в холодный поток реки... Я вздрогнул... Сколько помню себя, только у одного человека была такая привычка... Но как он оказался здесь?.. Не может быть!.. Восхищаясь и желая поскорее убедиться, он это или нет, я перебрался через мост и повернул не налево к аулу, а в сторону всадника... Он не замечал меня. Напившись, он теперь мокрыми ладонями стряхивал с себя пыль... Да, это был Таймураз Тотикоев. Подняв голову, он посмотрел на меня и ничуть не удивился, точно мы только вчера с ним попрощались...

— Как ты здесь оказался? — глядел я во все глаза на Таймураза.

— Через турецкую границу, — усмехнулся он. — Тайком — другого пути сюда у таких, как я, нет... Мой пропуск — золотые монеты...

— Золотые? — переспросил я. — Значит, добился-таки ты своего и теперь живешь припеваючи?..

По его лицу я видел: ему очень хотелось кивнуть мне, подтвердить, что он достиг своего, как и положено настоящему джигиту... Но тут же глаза его потускнели, и он хриплым голосом выдавил из себя:

— У меня свое дело... Жить можно спокойно, не утруждая себя... Но... Проклятая женщина! — внезапно вырвалось у него.

— О ком ты? — с замиранием сердца спросил я.

Он, глянув на меня, процедил сквозь зубы:

— А-а, не стоит о ней говорить... Жил я, не тужил, старательно гнал от себя прошлое... Но... Вот уже второй год, как я потерял покой. Каждую ночь стал сниться аул. Да и днем в самый неподходящий момент настигал меня Хохкау... Маялся, маялся и решил: отправлюсь домой. Мэри — жена моя — стала отговаривать меня, напоминать, что грозит мне на родине... Случаем, ты не собираешься арестовать меня? — искоса посмотрел на меня Таймураз и, не дождавшись ответа, продолжил: — Теперь не страшно. Главное, что я увидел Хохкау. Жаль, Мэри отказалась ехать со мной. И Пита не отдала.

— Пита?!

— Это сын мой.

— Так ты оставил жену и сына?! — ужаснулся я. — Опять?!

Он тяжело посмотрел на меня, растягивая слова, отчеканил:

— Я не мог больше... Или ехать сюда, или прыгнуть вниз головой с крыши высокого здания... Ясно, какой был выбор у меня?..

Я вспомнил, как почти такими же словами он тридцать три года назад объяснял мне, почему решил бросить в горах Зарему и покинуть Хохкау, и жестко произнес:

— Опять ты только о себе думаешь...

— И чего я тебе втолковываю, что к чему?!— тоскливо спросил он сам себя и надолго умолк. — Хочешь услышать, что произошло со мной, как ты покинул меня? — внезапно спросил Таймураз.

Я ПОКИНУЛ ЕГО? Разве я с риском для жизни не вернулся на ферму Роллинса, не уговаривал Таймураза отправиться со мной?!

— Когда ты, Мурат, бросил меня, совсем худо мне стало, — признался он, и из него хлынули, будто бурные воды Ардона, слова исповеди...

— Нет, виноват не Роллинс. Он не изменил своего отношения ко мне, всячески показывал другим, что поощряет мою сноровку и смекалку, приходил в восторг от моего умения покорять мустангов. И зарабатывал я неплохо. Работники Роллинса мне завидовали, относились с почтением, как к счастливчику... А мне было не по себе. С годами все сильнее не хватало участия и теплого отношения окружающих. Пока был рядом ты, Мурат, всегда готовый прийти мне на помощь, на душе у меня было спокойно. Простившись с тобой, я стал одинок, совершенно одинок. Как-то мне пришла в голову невероятная догадка: ты, Мурат, душой на Зарему похож: так же, как она, ты радовался жизни, так же был отзывчив... Мне же это чувство незнакомо.

Видел бы ты, племянник, его глаза, когда я ему сказал, что он въедет в Хохкау только через мой труп. Таймураз никак не мог понять, что дороги в аул ему нет. Он сам избрал свою судьбу, по своей прихоти сломал жизнь Зареме, — и теперь воскресать, чтоб окончательно погубить ее, я ему не позволю. Он не желал внимать разуму, готов был вступить в поединок со мной, рука его уже легла на рукоятку кинжала... Но когда он увидел, что я потянулся к своему кинжалу, вот тогда что-то дрогнуло в нем... И он молча выслушал мой рассказ о том, как погибли Батырбек и Агуз, как сложились судьбы его других братьев и какими карами грозит всем им его неожиданное — из-за границы! — появление в Осетии...

— И прижаться к груди матери меня не пустишь? — спросил он, гневно сверля меня взглядом.

— И Кябахан тебя уже не ждет, — безжалостно ответил я ему. — Для всех ты, Таймураз, давно умер. И твое воскрешение не радость, а горе всем несет. Поступи же по-мужски, не взмути родничок жизни...

Он весь поник, перестал быть похожим на самого себя и выдавил из себя, что все понял: Осетия очень изменилась, стала другой, и в ней ему места нет. И еще добавил, что был наивен, думая, что своим появлением доставит всем радость... Зная его порывистую натуру и боясь, что он передумает и нагрянет в Хохкау, я взялся сам проводить его и ночами пробирался вместе с ним до самой турецкой границы, где тот же самый курд, что помог ему обмануть пограничников, опять же за плату повел его обратно за кордон... Таймураз несколько раз оглянулся — и лучше бы я не видел его враз осунувшегося, растерянного лица...

Говоришь, жестоко я поступил? Может, и бессердечно, но... ТОЛЬКО ТАК И МОЖНО БЫЛО ПОСТУПИТЬ... Мертвый не должен тревожить дух живых... Представляю, что было бы с Заремой, узнай она правду, если даже я после встречи с Таймуразом потерял покой... Я вдруг понял, как зыбка моя надежда на будущее. Ежечасно, ежеминутно может всплыть истина, и как я буду выглядеть в глазах людей?! И главное — что подумает обо мне Зарема?!

Годы шли, а я как был, так и оставался бобылем. С удивлением замечал завистливые взгляды горцев, мечтавших о власти, как будто бы в ней и есть прелесть и смысл жизни, и не замечавших, какая это радость — постоянно быть в окружении шумливых детей, ошущать тепло любимой женщины... Я отдал бы печать председателя за день, проведенный с Заремой!

И еще одно соображение постоянно преследовало меня: Таймураз-то женился. Значит, теперь он уже не стоял между мной и Заремой. Выходит, я мог без оглядки на совесть стучаться к ней! Чего же я медлю? Чего?

В один из подобных приступов тоски я, рассердившись на себя, проклиная судьбу, решил: все, надо, положив конец колебаниям, выяснить намерения Заремы. Пусть ответит: так или иначе, но чтобы я узнал свое будущее... И я опять отправился в Ленинград...

***

... Дверь из комнаты Марии в коридор была настежь распахнута, и он увидел... Зарему, все такую же привлекательную, милую, хотя в ее облике и появилось что-то новое, незнакомое — солидность, что ли? Стоя у шипящего примуса и механически водя ложкой по дну кастрюли, она впилась глазами в раскрытую книгу, которую держала левой рукой... Сердце его учащенно забилось, кровь ударила в голову, он прислонился к стене, переводя дыхание...

— Что хотела узнать у тебя? — услышал Мурат голос Заремы и вздрогнул, гадая, не к нему ли она обращается; нет, к Марии, которая, сидя на табуретке в глубине комнаты, чистила над ведром картошку. Зарема, торопливо полистав книгу, отыскала нужное место: — Вот, слушай: «Протекающий со вторичным гемолитическим синдромом эритролексмический миелоз напоминает по гематологическим показателям приобретенную гемолитическую анемию. В пользу эритромиелоза говорит нарастающий гемоцитобластоз периферической крови в омоложение... »

— Погоди, погоди! — остановила ее Мария. — По-русски ли это? Ничего не понять.

— Все ясно, — возразила Зарема. — А вот это непонятно: «Как нельзя сварить уху, не имея под рукой рыбы, так нельзя и поставить анализ... » Дальше все ясно. Чтоб сварить уху, зачем рыба?

— Ну ты даешь, подружка, — засмеялась Мария. — Невдомек тебе, что ли: уха — это не ухо, а суп из рыбы... Мудреные слова понимаешь, а простые... А все потому, что с утра до ночи от книжек не отрываешься... Ну, теперь, Заремушка, слава богу, ты ВРАЧ. Ныне другой режим пойдет. Хватит, отучилась. Пора и жизнью наслаждаться!.. — голос Марии растроганно зазвенел; вытерев руки о фартук, она осторожно подняла со стола синий корешок, взвесила его на ладони и усмехнулась: — Легок твой диплом, почти невесом... Невесом!.. Знал бы кто, как он дорог нам! Дни и ночи думы были лишь о нем. Ради него ты, осетинская сестричка, отдала свою молодость книжкам да конспектам. Что многие годы видела? Рабфак, институт, читальню да комнатушку эту. В стужу под одеяло залезали в пальто и не могли согреться. От голода душа от тела отрывалась. А ты, Заремушка, зубрила все эти синдромы да миелозы...

— «Случилось! — обрадовался Мурат. — Зарема — врач! В Хохкау теперь есть свой ученый доктор!»

— Ну вот, Заремушка, ты уедешь, а я одна останусь... — грустно произнесла Мария.

Зарема отвела глаза в сторону, робко сказала:

— Разговор был у меня... Профессор говорит: остаться мне следует в институте... Говорит, у меня данные к исследованиям большие имеются... Говорит, врачами многие могут быть, а в науку войти не каждому суждено... Сказал: учиться надо, чтоб потом в аспирантуру...

Вот тебе на! Зачем же еще учиться? От досады Мурат чуть не заскрежетал зубами. Но Мария опередила его:

— Неужто всерьез об аспирантуре?

— Выбор есть. Надо думать. Прислушаться, что в душе творится, куда тянет... Что есть, то есть — устала я от учебы, но удивительно: теперь мне трудно представить себе жизнь без книжек, лекций, практических занятий, лаборатории... В детстве любила на гору взбираться. Поднимешься на вершину — красиво! Глаз радуется, сердце веселится. Постоишь-постоишь, а душа тянет на другую гору. Что повыше. Оттуда хочется взглянуть вдаль...

— Ишь ты! А на ту взберешься — опять же не остановить тебя, — пригрозила ей пальцем Мария: — Так годами по горам и будешь лазить. А жить когда? Беда твоя: в науку всем сердцем ушла... Опять носом в буквы?! — возмутилась она. — Опять читальня да аудитория?! Вечный маршрут! Твоему Ивану Ивановичу хорошо говорить, он в бабьей шкуре не был. Тебе свою судьбу устраивать надо. Погляди на меня. В сорок лет старухой выгляжу. А все потому, что жизнь одинокой коротаю. И с мужем не мед, а без него и мед вкуса не имеет! Замуж тебе надо, Зарема, замуж! Чтоб рядом мужчина был. Любимый. Чтоб и в его глазах любовь видела. Чтоб когда трудно, поплакать на его плече. Или не хочешь бабьего счастья?

— Было у меня такое счастье. Короткое, но было, — голос Заремы задрожал. — Да не стало его! Быстро не стало!

— Человек не должен жить прошлым, — убеждала Мария, — неверно это. Есть же мужчина, что каждый год сюда приезжает, гостинцами хурджин набивает, глаз с тебя не сводит...

— Мурат добрый человек, заботливый...

— Но ездит же он не потому, что добрый... Душа к тебе рвется!

— Мурат добрый, — повторила Зарема.

— Понятно, — протянула Мария. — Для женского сердца этого мало. Ждешь другого, от которого сердце зайдется... И такой в ваших горах найдется.

— Соскучилась я по горам, Мария! — вырвалось у Заремы. — А воздух какой у нас! Родниковая вода!

— Скоро, теперь уже скоро надышишься родным воздухом, — улыбнулась Мария...

Мурат стоял ни жив ни мертв. Он не хотел подслушивать. Это невольно получилось. Но теперь он был не в состоянии показаться на глаза Зареме. От досады и горечи холодный пот пронзил его. Осторожно сняв с плеча хурджин и опустив его на пол, Мурат на цыпочках направился к выходу...

... В своей огромной четырехкомнатной квартире на Невском проспекте Гринин был один. Он обрадовался приходу Мурата, поставил на стол бутылку коньяка, две рюмки, разрезал на мелкие кусочки колбасу, сыр и хлеб, усадил горца в глубокое кожаное кресло... Николай все подливал ему в рюмку коньячок, подкладывал на тарелку колбасу и сыр, говорил теплые тосты, но гость чувствовал: мыслями он далеко отсюда... Мурат выжидал момент, чтоб заговорить о Зареме...

— Как там у вас в горах? — упорно думая о своем, деликатно спросил Николай.

— Противники есть, — не стал скрывать Мурат. — Много стреляют. В спину. Недавно убит хороший человек, с кем вместе Деникина били.

— Убит, — глухо произнес Николай. — Сколько их и на моих глазах погибло, — и вдруг неловко, некстати объявил: — А я жениться надумал...

Это прозвучало так, будто он извинялся перед тысячами погибших, кому так и не суждено было сыграть свадьбу. Мурат не стал ни успокаивать его, ни поздравлять, спросил с интересом:

— Сговорились уже?

— Пытаюсь.

— Николай, — наклонился Мурат к нему, — меня научи, как быстро уговорить.

— Быстро? — усмехнулся Гринин. — Век такой — все быстро! Научились строить быстро, планы выполнять досрочно, ездить быстро, разруху ликвидировали быстро... А вот в любви... Семь лет обхаживаю и не знаю, когда преуспею. Такие темпы тебя устраивают?

— Я дольше жду, — вздохнул Мурат и решительно добавил: — Всю жизнь буду ждать!

— Как она тебя! — ахнул Гринин. — Красивая?

— Очень! — кивнул горец головой. — Вот теперь думаю: как сделать так, чтоб учиться? Чтоб догнать ее! Все некогда было. Теперь, может, получится? Как думаешь?

— Конечно! Ради любви же стараешься!.. Ты бы и мне помог, джигит...

— Горец слушает тебя, — охотно отозвался Мурат; бедняга, откуда ему было знать, о чем будет просить этот душевный человек?

— Знаю: ты точно брат Зареме, и обращаюсь к тебе как ее брату, — сказал Николай и провел ладонью по горлу. — Люблю ее вот так! Приколдовала она меня еще в тот день, когда я ее у милиции отбил с зажатой в кулачке травкой. До сих пор удивляюсь, как ей удалось девчушку спасти?! Так вот, я каждое утро начинал с того, что спрашивал у Марии, как там чернобровая. А потом зачастил в квартиру Марии... И на рабфак заглядывал, и в институт... Так что у меня это чувство давно зародилось — не каприз случайный... — увидев, что лицо Мурата окаменело, поспешил заверить: — Не волнуйся: от учебы ее не оторву. Помогать буду и по хозяйству. На руках буду носить. Отдай за меня!

Мурат отвернулся: боялся, что друг услышит, как яростно бьется его сердце, как отчаянно пульсирует кровь в висках, ища, где бы прорвать вену, вырваться наружу... Он понимал, что должен что-то сказать Николаю. Но почему не хватает воздуха? Почему в комнате стало вдруг темно? Куда девались силы в могучем теле? Мурат с трудом выдавил из себя:

— Она?

— Тоже любит, — уверенно заявил Гринин, не подозревая, что его слова пулями вонзились в грудь горца.

— Любит, — попробовал на вкус слово Мурат и убедился, как горько оно может быть, и опять повторил, словно не веря, что оно существует, это слово, и обращено к другому человеку: — Любит... От дыма убегал и в огонь угодил! — вырвалась у Мурата осетинская пословица.

— Что? — озабоченно спросил Николай. — Ты вроде по-своему сказал?.. Может, я не так поступаю, как по-вашему положено? Ты скажи — я научусь.

— Согласилась?

— В том-то и беда! — огорченно сказал Гринин и поведал, что произошло...

Беспокоясь за исход экзаменов Заремы, он позвонил профессору Токмакову, и тот обратился к нему с просьбой повлиять на Дзугову: «С ее способностями необходимо поступать в аспирантуру... При той, другой жизни я не настаивал так упорно на научной деятельности показавших себя способными студентов, потому что считал, что каждый человек сам выбирает себе поле деятельности. Но теперь я понял высшую цель науки — давать благо всему человечеству, и становлюсь жестоким: таланты должны трудиться ТАМ, где дадут наивысшую пользу обществу, — и засмеялся: — Видите, и старый интеллигент капиталистической закваски стал марксистом-фанатиком!»

И тогда Гринин решился. Собственно, он давно мог задать этот важный для него вопрос Зареме, но не был уверен, имеет ли право просить ее не возвращаться в аул, который направил ее на учебу. Просьба профессора Ивана Ивановича Токмакова меняла дело. И вот он, слегка побледнев, стоит перед Марией и Заремой и слышит свой оробевший голос: «Сегодня не просто пришел. Дело есть... » Мария усмехнулась: «За стол, пожалуйста, Николай Петрович. Нынче у нас царский обед — мясо». «Ну?!» — благодарно поддержал ее восторженно-приподнятый тон Гринин. Он вытянулся на стуле, серьезно заявил: «Пока дело не порешим, к угощенью не притронусь». «И то верно, — промолвила Мария. — Сразу и выясним, какие дела секретарь решает вне кабинета. Садись, Заремушка», — она силой усадила горянку рядом с собой.

Втроем они на минуту замерли за столом. Гринин побарабанил пальцами по столу, покосился на Марию и бросил на поникшую горянку несмелый взгляд: «В общем, я сватать пришел». «Мне ответ давать? — посерьезнев, спросила Мария Зарему и поднялась с места. — Не хочется огорчать хорошего человека. Да цели у нас разные. Мы учиться хотим. Самое трудное прошли — освоили. Одну гору покорили. А рядом другая, повыше, и с нее — больший простор. Хочется и на нее взобраться. Интерес взыгрался, — развела она руками, точно извиняясь перед Грининым. — А тут все бросай». «Почему же бросай?» — рассердился Николай Петрович. «Муж в доме — это стирка, обеды да утюжка, — пояснила Мария. — Все время на это уйдет. А мы хотим все узнать, что написано про нашу науку. Свои мысли есть. Не прочь ими поделиться». «Не стану мешать — делитесь», — усмехнулся он. «На это годы нужны», — нахмурила брови Мария. «Ну, уж раз пошел у нас такой разговор — через переводчика, — заулыбался Гринин, — то скажи, Мария, ей: женщине одной нельзя, камней в пути много — и не каждый обойти». «А у нас крылья появились, — возразила Мария. — Знаем, зачем живем. В горах говорят: когда летишь, камень не помеха: внизу остается, — и напомнила: — Сын у нее». «Скажи ей: сыном и мне будет». «Вот теперь все сказала, — удовлетворенно вздохнула Мария. — Потом поздно будет, лучше сразу выяснить. Твое слово, Зарема. Сама видишь: и наукой сможешь заниматься, и семья будет».

Но Зарема молчала и не отрывала взгляда от стола. Лицо ее стало совсем чужим, отрешенным. «Все ясно, — обронил Гринин. — Жених не мил». «Ничего не ясно! — закричала Мария. — Объяснись, Зарема». «Со мной лукавить не стоит, — сказал он, — кто ходил врукопашную — все выдержит».

— Но Зарема упрямо не отрывала глаз от стола, потом встрепенулась и, блеснув слезой, скрылась за дверью, — горестно завершил свой рассказ Гринин. — Молча ушла...

— Может, не могла отыскать слова, чтоб вы поняли, как страшно, когда человек однажды уже ухватил свое счастье, но оно уплыло, оставив в душе горечь и пустоту? — осторожно спросил Мурат.

Гринин резко ответил:

— Человек не должен жить воспоминаниями. Не должен! Иначе он раб прошлого!

— Трудно человеку жить и надеждой, — напомнил Мурат.

— Вот-вот, — обрадовался Гринин, приняв его фразу на свой счет. — Я каждый день начинаю и кончаю надеждой. Семь лет ею живу! Думал, окончит институт и... Теперь чего ждать? Помоги мне, джигит, увидишь, какую свадьбу устрою!

— Не увижу, — отрицательно покачал головой Мурат. — Еду я. Поезд завтра.

— Никуда не уедешь, — махнул рукой Гринин. — Учиться устрою, — он заговорщически подморгнул. — Догонять надо тебе свою любовь.

Мурат горько усмехнулся:

— Мы с ней — что рыба да птица: мне до нее не взлететь, ей до меня не доплыть, — и смело посмотрел в глаза своему другу-сопернику...

... Зареме он задал всего один вопрос:

— Гринин просит твоей руки — что ответить?

Она вспыхнула, отвела глаза, нарочито долго стелила скатерть на стол, потом решительно подняла лицо, резко сказала:

— Меня ждут в Хохкау. И я поеду. Поеду!..

***

... Ждали приезда Заремы в Хохкау, ждали. Среди хора радостных восклицаний: «Вот и у нас в ауле врач будет, свой врач!» — раздавались и скептические голоса: «Еще надо посмотреть, чему она там научилась, и врач ли она». И злые языки не всегда получали отповедь: видимо, в каждом аульчанине таилась настороженность, неверие, трудно было представить себе, что горянка, чья печальная судьба вызывала жалость, вдруг станет врачом... Невероятно!.. И тем не менее, когда на повороте дороги показалась арба с тремя фигурками, весь аул высыпал навстречу. Впереди, конечно, бежали дети, следом — женщины, а потом и мужчины подошли. Так, в окружении, и приближалась Зарема к больнице... О-о, тогда всем это приземистое, сложенное из кирпича, тесное, состоящее из двух комнатушек помещение казалось великолепным...

— Крыша покрыта железом, — обратил внимание Заремы на немаловажную деталь Мурат, горделиво поглядывая по сторонам.

— Когда прийти к тебе, врач наш Заремушка? — каждая горянка считала своим долгом задать ей этот вопрос.

— Умоюсь, подкреплюсь немножко и... можно начинать, — блеснула глазами Зарема, которой самой не терпелось приступить к делу.

— Э-э, нет! — возразил Мурат. — Тебе с дороги отдохнуть следует, Зарема. Я — мужчина, и то устал. Нет, дорогие земляки, столько ждали — один день можно потерпеть... Тамурик, это твой аул! Я покажу тебе, дорогой, отчий дом!

Теперь все перевели взгляд на сына Заремы. Он стоял поодаль, чернобровый, стройный подросток, и с любопытством посматривал на горцев.

— Не забыл в далеком краю родной язык, лаппу? — нарочито сердито спросил Хамат.

— Разве во мне не осетинская кровь? — отпарировал Тамурик, и слова его потонули в одобрительном гуле голосов.

Всем аулом провожали Зарему до самой двери хадзара, заколоченного ее отцом Дахцыко, когда Дзуговы отправились в долину...

... Утро застало Зарему в больнице. Она осмотрела комнаты, разложила инструменты, облачилась в белый халат и... Ждать пришлось, и не потому, что у аульчан не было болячек. Многие жаловались на боли в пояснице, на хрипы в груди, на ломоту в ногах... Всем, кому недомогалось, не терпелось показаться врачу. И будь врачом та русская женщина, что раз в месяц навещала аул, очередь бы к ней выстроилась. Но сегодня прием ведет Зарема, та самая Зарема Дзугова, что была похищена и опозорена!.. Да, вчера ее все встречали, приветствовали, это так. Но одно дело показать гостеприимство, другое — первой предстать перед ней без одежды, позволить выслушать свое сердце... И что она за врач — время покажет. И хочется людям побывать у нее, и удерживает боязнь пересудов. Пусть кто-нибудь другой первым пойдет!..

Мурат то и дело выглядывал из своего хадзара — тоже переживал, окидывая угрюмым и недоумевающим взором дома аульчан.

И все-таки нашлась первая. Ею оказалась старая Хадизат. В последнее время она резко сдала: горе сгорбило спину, глаза слезились, сердце побаливало... Хадизат пошла в больницу, неся хун — подношение: три пирога и курица были аккуратно завязаны в белый платок. И спустя добрый час вышла из больницы и направилась домой — опять же с хуном в руке... Зарема выслушала ее, выстукав грудную клетку, вручила лекарство, но не позволила развернуть сверток, объяснив, что в больницу не надо ходить с подачками, ибо принять больного — долг врача, и за это ему советская власть деньги платит...

И пошло дело. За два дня все женщины аула побывали на приеме у нового врача. Обследовала Зарема и детей. Женщины охотно вели к ней сыновей и дочерей, делились с ней не только болячками, но и невзгодами.

Мурат объявил землякам, что врач назначен на два аула: на Хохкау и на Нижний. И принимать больных будет попеременно, если, конечно, случай не экстренный: два дня — в Хохкау, два — в Нижнем. Положен в неделю и один выходной, да Зарема от него отказалась...

Прошло несколько дней. Странное мнение могло сложиться у человека, понаблюдавшего за посетителями, — наверняка решил бы, что в обоих аулах мужчины не болеют. Но Зарема знала, что это далеко не так. И еще она поняла, что трудно ей будет побороть этот пережиток мужского тщеславия — неверие в ум и способности горянок. Хотела сама пойти по хадзарам, да Мурат отсоветовал, мол, рано или поздно появится смельчак или отчаявшийся вконец больной. Женщины славили Зарему, говорили, какая она внимательная, чуткая и умная, как помогают выданные ею лекарства, мужчины молча выслушивали жен и сестер, но в больницу не спешили, хотя чуть ли не у каждого была своя болячка.

Да-да, именно старейший житель аула Хамат и оказался тем первым мужчиной, что перешагнул порог хохкауской больницы. Утверждают, что вечером он особенно тщательно выкупался, утром надел на себя все лучшее из одежды, натянул новые сапоги Иналыка, взял свою огромную палку и, ни слова не проронив домочадцам, вышел на улицу... Трудно сказать, каким образом передаются слухи из хадзара в хадзар, но аульчане подбежали к окнам, высыпали на улицу: уставились на Хамата, неторопливо подымающегося по косогору, на котором стояло приземистое здание больницы...

Поступок Хамата лучше всего оценила Зарема. Полтора часа она выстукивала и выспрашивала его, что болит и как болит...

— Ты врач — ты и узнай, — тихо улыбался старец.

Наконец Зарема заявила, что и сердце, и легкие, и горло у него в норме. Не видно и следов ревматизма. И тогда Хамат, подмигнув ей заговорщически, признался:

— Верно. Ничего у меня не болит, и не будь того падения с коня, когда я возвращался с кувда, что давал в Нижнем ауле Цоцко, так до самой могилы и не узнал бы, что такое боль и страдания...

— Вы пришли проверить, разберусь ли я? — с обидой спросила Зарема.

— Ну что ты! — воскликнул Хамат. — Думаешь, я остался таким же, каким был четверть века назад? Нет... Я тебя уважать стал тогда еще, когда ты шагнула под дуло ружья и осмелилась самому Батырбеку Тотикоеву бросить в глаза слова: «Не испугалась тебя я. Горянка — тоже человек!»

— Так зачем же вы заставили меня целых полтора часа обследовать вас? — с обидой в голосе спросила Зарема.

— Не понимаешь?! — в свою очередь оскорбился старец.

— Не понимаю, — честно призналась Зарема.

— Я проложил мужчинам аула дорогу сюда, — спокойно пояснил Хамат. — Тем, что нуждаются в твоей помощи. Да вместе с болячками имеют они и другую напасть. Пережитком, что ли, вы, ученые, ее называете?..

... Услыхав о поступке Хамата, Мурат сказал ему:

— Я горжусь тобой, уважаемый Хамат. Ты исправил ошибку, которую допустил много лет назад.

— Что ты имеешь в виду? — настороженно поглядел ему в глаза старец.

— Тогда ты не разрешил Зареме приблизиться к нихасу, — пояснил председатель. — Не оттого ли сегодня так поступил, что понял, как был неправ много лет назад?

Хамат развел руками, в негодовании уставился на Мурата:

— Умный ты, начальником стал, а простых вещей не понимаешь. Как ты можешь сравнивать тот случай и работу Заремы? Врач старается помочь людям, отогнать от них болезнь и смерть... А там что было?! Женщина должна всегда оставаться женщиной. А она взялась наставлять стариков-горцев!

И не напоминай мне о том дне! Хочу забыть его!.. — он гневно отвернулся, недовольно бормоча:

— Ишь ты, сравнил...

У добрых вестей сильные крылья. Слух о возвращении в Хохкау Заремы и Тамурика долетел и до Ногунала. Дахцыко самому ох как хотелось поскорее увидеть и обнять внука, но он для виду стал артачиться, ссылаясь на необходимость завершить копку картофеля, на положение Мадины, которая вновь была беременной... Но Дунетхан, пожалуй, впервые в жизни проявила характер и твердо заявила, что завтра хоть пешком отправится в Хохкау. Дахцыко притворно вздохнул и развел руками:

— Ну, раз все этого хотят, поеду завтра с женой на родину.

Не будучи уверенным в том, как встретят его ученая Зарема, от которой он некогда отказался, и повзрослевший Тамурик, который вряд ли помнил деда, ибо видел его только раз, и то маленьким, гордый Дахцыко осторожно заметил:

— Посмотрю, как там земляки живут, — и этой репликой как бы давал понять, что желание побывать в Хохкау вызвано у него отнюдь не приездом дочери и внука.

А у самого с каждым знакомым поворотом, приближающим его к аулу, сердце стучало все сильнее в тревожно-сладостной истоме. «Внук! Внук!» — выбивали колеса арбы по горной дороге. «Тамурик! Тамурик!» — насвистывали птицы в лесочке, протянувшемся по покатым склонам. «Скорее! Скорее!» — шумно напевала речка.

Вот последний поворот — и Хохкау предстал как на ладони. Но что это? Почему Дахцыко остановил коня на окраине аула? Боится, что теперь дочь и внук не пожелают его признать? Дунетхан во все глаза смотрела на мужа. Дахцыко, боясь встретиться с ней взглядом, одними губами выдохнул:

— Слазь...

Дунетхан слезла с арбы следом за мужем и тяжко ступила занемевшими от долгого сидения ногами на такую знакомую каменистую землю. Ее внезапно осенила догадка, отчего Дахцыко сразу не направился к своему хадзару, — ему хочется, чтобы весь аул видел, как дочь встретит его вдали от дома и почтительно поведет желанного и долгожданного родителя к воротам. А для этого надо, чтобы весть о его приезде дошла до нее раньше, чем Дахцыко доберется до калитки...

Как он и предполагал, вскоре Дзуговы оказались в окружении улыбающихся, радостных аульчан. Дахцыко степенно здоровался, неторопливо отвечал на многочисленные вопросы, а глаза его поймали фигурку мальчугана, бросившегося со всех ног к хадзару Дзуговых, и он ждал, и с облегчением вздохнул, когда на пороге дома показались худенькая женщина, в которой он сразу узнал дочь, и высокий чернобровый подросток... Тамурик! — предательская пелена заволокла ему глаза. Дахцыко старался быть спокойным и сурово поглядывал на земляков, будто ничего необычного не происходило, будто дочь его не была похищена и не пропадала многие годы вдали от дома. Но голос, блуждающие глаза, то и дело натыкавшиеся на фигуры дочери и внука, да праздничная одежда выдавали его взволнованность и радость.

— Счастлив вас видеть в добром здравии, — то и дело повторял он традиционное приветствие подходившим к нему односельчанам.

Он спокойно держался и тогда, когда Дунетхан обняла задрожавшими руками дочь, и тогда, когда глаза ее жадно вырвали из толпы Тамурика, руки потянулись к нему — и прерывающийся голос произнес:

— Тамурик, иди же обними свою бабушку! Вот я, перед тобой!..

Но когда Тамурик, вырвавшись из объятий бабушки, встал перед Дахцыко и, широко улыбаясь, произнес:

— Здравствуй, родной дед! — вот тут глаза и голос предали старого Дахцыко, и он не устоял — руки его сами по себе раздвинулись и обхватили внука порывисто и крепко, точно боясь, что Тамурик может опять исчезнуть на долгие годы...

Вечером на кухне, прислушиваясь к шумным голосам гостей, заполнивших дом, Дунетхан шепнула дочери:

— Заремушка, пора и тебе устраивать свою судьбу. Есть и с кем. Все знают: Мурат за тебя готов жизнь отдать. Он сделает тебя счастливой, — и кивнула в сторону Дахцыко. — И его уговорим...

***

... Перед самой свадьбой на нихасе неожиданно возник спор. Затеял его Иналык. Глубокомысленно хмыкнув, он в ответ на вопросительные взгляды горцев произнес:

— Вот знаю, что надо смолчать, но... — он нарочито беспомощно развел руками. — Натура у меня такая: люблю обмусоливать явление со всех сторон, копать глубоко, доходить до самых корней, чтобы потом не кусать локти...

— Мы все тебя хорошо знаем, — разволновались его таким длинным и многозначительным предисловием горцы. — Правдолюбец ты. Выкладывай же, что тебя беспокоит...

Концом костыля Иналык нарисовал на замке человечка.

— Это вот наш Тотырбек, — рядом выросли другие фигуры. — Это его сестра Сима. Это ее муж, а твой сын, уважаемый Дзамболат, Умар. Это его брат Мурат. Это Зарема, дочь Дахцыко, которую сватает Мурат. Это ее сестра Мадина, которая замужем за нашим Тотырбеком... — Иналык умолк, поджав губы, мол, теперь видно, что происходит.

Горцы тупо смотрели на нарисованных человечков и пытались угадать смысл, который заложил в них Иналык.

— Ну, и что ты хочешь этим сказать? — спросил самый невыдержанный из собравшихся на нихасе Дахцыко.

— А вот что, — обрадованно стал водить по земле костылем старец, соединяя друг с другом рядом нарисованные фигурки, и торжественно провозгласил: — Круг замкнулся.

— Ну, и что? — поднял на него изумленные глаза Дахцыко.

Иналык укоризненно пожал плечами:

— Если вам все равно, то и мне безразлично, пусть будет так, — и поднял вверх палец. — Но если все мы станем посмешищем, да не станет никто отрицать, что я вас не предупреждал... — и он обидчиво отвернулся от них.

Горцы загалдели... Хамат поднял ладонь и, когда все умолкли, сказал:

— Брат, не желаешь ли ты сказать, что, позволяя Мурату жениться на дочери Дахцыко Зареме, не нарушаем ли мы адат, который запрещает брак между родственниками, чтобы не испортить кровь и фамилия не выродилась?

— Вот именно! — ткнул в воздух костылем Иналык.

Горцы как по команде уставились на нарисованных человечков, и губы их напряженно зашевелились, бормоча имена и фамилии... И начался спор: кто видел в схеме взаимоотношений их фамилий препятствия для брака Мурата и Заремы, а кто нет... Спор разгорался, каждый уже по нескольку раз высказался. Брак каждого нарисованного на земле человека не противоречил адату. Но смущал круг, так безжалостно выведенный костылем Иналыка... Наконец, горцы обратили взор на старшего, Хамата, который упорно молчал, не отрывая глаз от корявых человечков на земле...

— Скажи, уважаемый Хамат, что ты думаешь по этому поводу. Рассуди, кто из нас прав, а кто нет...

И Хамат степенно подбоченился и стал весомо выбрасывать фразу за фразой:

— Предки нам завещали не брать девушек из одной с женихом фамилии. Так?.. Здесь все супруги принадлежат к разным фамилиям и даже к разным арвадалта, значит, пока нет препятствий к браку Мурата и Заремы. Адат запрещает брак и в том случае, если жених и невеста относятся к двум разным фамилиям, у которых...

— ... Один общий предок! — выпалил Дахцыко.

— Вот-вот, — согласился Хамат. — Но ни у Дзуговых, ни у Гагаевых, ни у нас, Кетоевых, нет общего предка... И это условие соблюдено... Наконец, девушка не должна происходить из фамилии, которую носила или мать, или бабушка жениха... Тоже такого нет... — он лукаво улыбнулся: — И кто из вас, скажите, не желает счастья Мурату и Зареме? Разве они его не заслужили? А это у каждого из них чуть не последняя возможность создать крепкую горскую семью... И подобные соображения всегда учитывались нашими предками. Точно так же, как и любовь. А Мурат и Зарема любят друг друга — этого никто отрицать не станет. И еще одно: разве не прекрасно, что породнятся Дахцыко и Дзамболат? А через них и мы, Кетоевы, станем ближе к Гагаевым?! И вот вам мой вывод: быть Мурату и Зареме мужем и женой!.. Кровь Дзуговых и Гагаевых нигде раньше не перекрещивалась, а значит, и внуки твои, Дахцыко, и твои, Дзамболат, будут крепкими, отважными, умными и трудолюбивыми. На радость всем нам!..

... Как ни хотелось Мурату самому присутствовать на ней — тем более что лектор Морозов усиленно доказывал, что отсутствие жениха на осетинской свадьбе и стояние горянки в углу есть не что иное, как страшный пережиток проклятого прошлого и оскорбление человеческого достоинства, — он вынужден был прислушаться к мнению стариков. Хамат и слышать не желал о таком нарушении адата.

— Если жених появится на свадьбе, я не только не сяду во главе стола, — заявил он громогласно в расчете на то, что его слова непременно передадут Мурату, — но и вообще не покажусь в хадзаре Гагаевых...

— Но Дауд узнает о том, что председатель сельсовета не только не борется с пережитками, но и сам исполняет их, и просклоняет меня на всю Осетию! — растерянно развел руками Мурат.

— Дауд?! — фыркнул Дзамболат. — Нашел мне фигуру. Да кого он хвалит, те должны огорчаться: люди с подозрением начинают к ним присматриваться... Своей головой живи, сын. И помни: тебе с людьми годы соседствовать, а они промахи не забывают...

Но Мурат колебался. В редкую минуту, когда он остался наедине с Заремой, поделился с нею своими сомнениями... Она внимательно посмотрела ему в глаза:

— Не знаю, как ты решишь свою проблему, но я, как положено осетинской невесте, БУДУ СТОЯТЬ В УГЛУ.

Сказала она как отрезала; видя, как он ошарашен ее словами, мягко попросила жениха:

— Не возражай, Мурат. Я всю жизнь мечтала об этом дне, доброй завистью завидовала невестам, которым судьба позволила надеть свадебное платье, и теперь, когда с опозданием, но все-таки наступил мой черед, я с радостью, как великую благодать Божью, исполню то, что завещали нам предки! Три раза обойду вокруг очага, прикасаясь к надочажной цепи, чтоб Сафа принял меня в этом доме и взял под свое покровительство, приму малыша на колени, чтоб провидение послало нам сына, поднесу ложку с медом и топленым маслом к губам свекрови, чтоб отношения у нас с ней были сладкими!.. Сделаю все, что положено делать невестке!.. И пусть никто меня, ученую, не упрекнет в этом!.. Я возвратилась на родину и не желаю ничем выделяться среди горянок... — она бросила на Мурата задорный взгляд. — Не пытаешься ли ты избежать традиционного испытания жениха? А я хотела бы узнать, как ловко ты можешь освежевать овцу, сколько времени тебе понадобится на это...

Ее слова и положили конец колебаниям Мурата...

Шумно и весело промелькнули три свадебных дня, гости разъехались, в Хохкау опять воцарилась тишина, и наступила ночь, о которой Мурат мечтал годы — и здесь, в ауле, и во Владикавказе, и во время скитаний по чужбине: в Маньчжурии и Мексике, в Калифорнии и на Аляске, на полях сражений первой мировой и гражданской войн... Он уже перестал верить, что когда-нибудь приведет под свой кров хозяйкой дома Зарему, любимую и исстрадавшуюся...

Утром, чуть начало рассветать, Мурат проснулся. Рука его по-прежнему покоилась в ладонях Заремы. Он осторожно, чтоб не разбудить жену — ЖЕНУ! — радостно ахнуло в груди, — повернул голову и в матовом свете зарождавшегося дня увидел... две пышные косички, переброшенные поверх подушки к изголовью кровати... Вот как горянки поступают с косами, чтоб они не мешали спать, — поразился он, и почему-то эта деталь глубоко тронула его, вызвав прилив новой волны нежности...

Мурат лежал, наслаждаясь до сих пор неведомым ему ощущением полноты жизни, снизошедшим наконец-то на него покоем, и с радостью чувствовал, как теплота милого, гибкого и сейчас покорного, а всего каких-то два часа назад охваченного неистовой страстью, желанного тела щедро переливается в него, ласково окутывая и телеса, и душу излучающим блаженство умиротворением... Внезапно его горло перехватило комом, и он клялся и клялся: «Я никогда, НИКОГДА не огорчу тебя! Я сделаю, СДЕЛАЮ тебя счастливой!..»

Зарема глубоко вздохнула, вытянулась и, открыв глаза, испуганно прошептала:

— Не проспала я?!

— Ну что ты, — потянулся к ней Мурат. — Только рассветает...

Руки его заскользили по ее затрепетавшему телу, требовательно притянули к себе. Но она напряглась, воспротивилась его желанию...

— Что ты?! Мурат, не надо!.. Мне же, до того как аул проснется, надо подмести двор и улицу!.. Не гневись...

Она торопливо переползла через него, соскользнула на пол и зашарила рукой, ища в темноте тапочки...

Мурат, водя глазами вслед порхающей в утреннем полумраке комнаты изящной и легкой фигуре, с неодобрением подумал о том, что этот обычай, когда молодая невестка встает раньше всех и ложится позже всех, придуман явно не молодоженами... И еще мелькнула успокоительная мысль: ничего, он все равно наверстает упущенное за годы ожидания, теперь Зарема — не безнадежная мечта, а его законная ЖЕНА, которая до конца его дней будет рядом!.. Теперь у них все наладится.

***

... Возвратились в Ногунал Дзуговы. Перед тем как сесть в подводу, Дахцыко сказал Мурату, глядя в сторону, как он делал всегда после той истории с тайником:

— Можете занять наш хадзар. Свободнее вам будет...

Но Мурат, несмотря на уговоры родителей, братьев, соседей никак не соглашался перебраться в дом родных невесты — от многих других обычаев готов был отказаться, но переступить этот — гордость не позволяла. Пусть никто не бросит ему в спину: не ты невесту в дом привел, а она тебя... И двери хадзара Дзуговых опять заколотили...

В августе Тамурик отправился в Ленинград, где ему предстояло продолжить учебу...

***

... В первые месяцы новой для него семейной жизни Мурат точно обрел крылья. Дзамболат и Хадизат радовались, видя, как лицо их сурового, много настрадавшегося сына то и дело озаряла улыбка. Он, как и прежде, затемно уходил из дома, приходил же, когда в хадзарах зажигали керосиновые лампы, целыми днями пропадал то у чабанов, то у косарей, размашисто вышагивая среди них с косой в руках в густом травостое, то в лесу, то на колхозных участках, то отправлялся в Нижний аул или Алагир выколачивать стройматериалы... Фактически он был не только председателем сельсовета, но и председателем колхоза, хотя им был избран Иналык... Не всегда Мурату удавалось вырваться домой на обед. Но заглянет в хадзар на десять-пятнадцать минут, улыбнется, бросит шутку, и будто в глубокое ущелье заглянул луч солнца — всем становится светло на душе. Черные брови, которые еще полгода назад были вечно насуплены, и казалось, их не распрямить даже тяжелым чугунным утюгом, — залихватски изогнулись бравой дугой. Шаг стал широкий и быстрый, жесты — размашистыми... Все реже происходили крикливые разносы провинившихся, когда председатель сельсовета на людях рвал и метал молнии и готов бывал собственными руками изничтожить разгильдяев и ротозеев. Теперь с такими Мурат говорил, хоть и по-прежнему сурово, но без надрыва и угроз... Одним словом, влияние Заремы было весомым и благотворным...

Глава 34

Ночью, когда руки Мурата привычно потянулись к Зареме, она отвела их в сторону, спросила, не глядя на него:

— Мурат, ты и вправду подглядел, где находится старый тайник, в котором отец держал зерно, и полностью выгреб его?

Ему бы ответить помягче, поделикатнее, мол, надо было спасать голодающих в долине людей, но что-то в нем взбунтовалось при мысли, что нашлись аульчане, которые передали ей про тот случай, будто в нем было нечто унизительное для Мурата, и он зло выпалил:

— Появись нужда — я и сегодня бы выгреб всю — до зернышка! — кукурузу!.. Ишь что вздумалось Дахцыко?! Использовать тайник, в котором аланы скрывали зерно от монголов?!

Она не стала спорить с ним. Но когда он обнял ее, она как-то сжалась вся, принимала ласки с покорностью, но без прежней ответной страсти... «Женщина и без слов может дать понять мужчине о своем недовольстве и досаде», — подумал он. Ему казалось, что эта холодность временна, сиюминутна, что равнодушное настроение у нее пройдет и завтра все будет по-прежнему. Но ночь сменяла ночь, а то страстное единение не возвращалось. В самые интимные минуты ее вдруг охватывало оцепенение, и она терпела его ласки; ощущение было такое, будто она, отдавая ему свое тело, сама отодвигалась впритык к стене и со стороны терпеливо ждала, когда закончится этот кошмар... Радости от близости не стало...

Не будь тех четырех послесвадебных месяцев блаженства, Мурат решил бы, что ее согласие выйти за него замуж вызвано было не любовью, а благодарностью за многолетнее чувство. Одна мысль об этом была глубоко оскорбительна...

О Таймуразе они оба не вспоминали, будто это была запретная тема, которая могла ожечь их обоих, оставив глубокие раны, а то и вообще обугленные головешки... Порой Мурату мерещилось, что Зареме откуда-то стало известно о жестоком поступке Таймураза и гнусной роли при этом его, Мурата, но он истерично гнал это предположение от себя. Нет, нет, это умрет со мною! — твердил он себе, надеясь, что Зарема никогда не узнает страшную тайну...

... Ты, племянник, любое предположение воспринимаешь открытой душой, на веру, а твой друг перегоняет его через себя, прикидывая, выгодно ли ему принимать или отбросить прочь, начисто отвергнув... — и, сделав еще одну напряженную паузу, добавил: — Это в древних сказаниях богатыри стоят горой за друга, жертвуя всем, вплоть до своей жизни, во имя него. А ныне не бывает, чтоб в дружбе оба были на равных. Один обязательно хочет использовать другого в своих целях, и на долю второго приходятся боль и страдания...

Горцы из века в век боготворили мужскую дружбу, видя в ней основу нравственности, надежду и веру в сплоченность общества и нации... А тут вдруг прозвучало такое неожиданное суждение. И из чьих уст? Человека, в котором люди видели отчаянного героя и носителя лучших традиций и доблести наших славных предков-алан?!

... Из Ленинграда от профессора Токмакова приходили письма. Прочитав, Зарема оставляла их на виду у всех, как бы доказывая тем самым, что у нее ни от кого нет секретов.

— Что он пишет? — спросил однажды Дзамболат.

— Зовет в Ленинград, — Зарема смущенно пояснила: — Один американский ученый, изучая человека, доказывает: чем развитее мозг, тем он несет людям больше страданий.

— То есть как? — изумился свекор. — Не желает ли он сказать, что чем мудрее человек, тем он злее и безжалостнее?

— Именно так, — подтвердила Зарема. — Ученый не глуп. Он взял на вооружение исторические факты, свидетельствующие о том, что ум человека направлен на созидание все более мощных и изощренных орудий смерти; так, на смену пике пришло ружье, потом пушка, самолет, танки...

— Верно! — поразился Дзамболат.

— А о том, что человек из века в век вырывает у природы все больше тайн, чтобы облегчить людям жизнь, и мозг в этом — великий помощник, он умалчивает. Профессор предлагает мне подключиться к группе ученых и вплотную заняться исследованиями мозга...

— А здесь, в ауле, нельзя? — с надеждой спросил свекор.

— Нужна лаборатория. Сложная. Дорогая...

Помню, дядя Мурат, как ты однажды заявил в сердцах отцу, что отдашь кому-нибудь сельсоветскую печать, что эта должность тяготит тебя. Дзамболат долго смотрел на тебя, и в его глазах ты уловил жалость, соболезнование и сочувствие...

— А кто же о Руслане позаботится? — только и спросил он.

И ты, дядя Мурат, спохватился и сказал:

— Я съезжу на стройку и привезу его сюда. — и голос твой взвился к потолку: — Завтра же!..

Знаю я и от тебя, и от Руслана, что произошло в Беслане, когда ты явился туда нежданно-негаданно и для Руслана, и для строителей...

***

Бригадир подошел к Руслану и сказал:

— Ты уже твердо стоишь на ногах, парень, смотри не сглупи...

Тот удивленно уставился на него. Соломон подмигнул ему и объявил:

— Беги, Руслан, к проходной. Ищет тебя человек. — И сердито добавил: — Да поскорее оборачивайся!

Недоумевая, кто бы мог вспомнить о нем, Руслан выбежал из почти уже построенного корпуса и направился к проходной. Внезапно он почувствовал, как соскучился по родственникам. У проходной, как обычно, толпились люди, прибывшие в Беслан и упорно просиживавшие недели в скверике в надежде, что вдруг понадобятся дополнительные рабочие руки. Им объявляли, что в ближайшие месяцы ни о каком наборе и разговора быть не может, но они, оккупировав все подступы к проходной, упорно ждали своего часа.

Руслан пробирался сквозь толпу, как кто-то окликнул его:

— День добрый, племянник!

Перед ним стоял брат отца Мурат. Дядя переложил кнут из правой руки в левую и протянул широченную ладонь. Был он не молод, но и не стар. По виду не поймешь, сколько ему: тридцать или пятьдесят. Да ему и начхать было, сколько. Он и сам не знал точно свой возраст.

— Вырос, — сказал он довольно и чмокнул губами. — Но худой. Не болеешь?

Руслан засмеялся, порывисто обнял его. Если бы дядя знал, как порой не хватает людей одной с тобой крови, которые вот так, без зова, сами являются, заботливо смотрят тебе в глаза и с участием спрашивают: «Не болеешь?» Отступив на шаг, он отвернул от него лицо и сердито кивнул на проходную:

— Покажешь свое хозяйство?

Похлопывая кнутом по голенищам, Мурат не спеша переходил из одного корпуса в другой, лазал по узким ступенькам на самую верхотуру, подолгу стоял рядом с рабочими, присматриваясь к тому, что и как они делают, прикидывал, сможет ли сам управиться, шумно вдыхал в себя воздух. На заводе сырого крахмала, где работал Руслан, он походил меж желобами, по которым едва заметно двигалось плотное месиво — молочко, пошуровал лопатой, взбаламутив зерна, которые, мгновенно поднявшись со дна желобов, потянулись вместе с жижицей в отводной канал. Руслан бросился перекрывать желоба. Мурат понял свою оплошность, но ничуть не смутился, присел у кромки, сунул руку в массу, деловито понюхал пальцы, сморщился... Руслан-то работает без маски, но некоторые из рабочих, особенно новички, закрывают нос и рот мокрой марлей.

— Привыкнуть ко всему можно, — нравоучительно вымолвил Мурат рабочему. — И к этому запаху тоже, — и глаза его засмеялись. — Лишь бы жена привыкла. У женщин нутро чувствительное, особенно когда ребенка ждут...

— Жена у меня на карьере работает, — махнул рукой рабочий.

— Ты этим запахом так пропитываешься, что он за тобой тащится, — сказал Мурат. — Неужто в постели ничего не говорит?

— Как не говорит? — рассердился рабочий. — А деньги разве не пахнут? Берет же их, не отказывается!

Мурат захохотал, заинтересованно спросил:

— Откуда ты родом?

— Из Куртатинского ущелья, — ответил рабочий.

— Воздух там здоровый, — сочувственно прищурил глаза дядя. — Пьешь его как пиво.

— Еще бы! — кивнул рабочий. — До неба рукой достать.

— Бегал бы ты там за овцами, вволю дышал воздухом, а не этой горькой отравой, — Мурат пристально посмотрел в лицо рабочему.

— Хватит, отбегались! Отец бегал, дед бегал, его отец бегал, его дед тоже... А что набегали? — натянув марлю на лицо, рабочий, балансируя, направился по тонким стенкам желобов в дальний угол цеха и там энергично задвигал лопатой, мышцы так и играли на его спине...

Потом дядя и племянник бродили по пустырю, огороженному длинным дощатым забором, и Мурат дотошно распрашивал Руслана о его житье-бытье, мечтах и думах и понял, что прошедшие здесь месяцы запечатлелись в памяти племянника событиями, связанными с комбинатом. Выходило, что они, строители, только о комбинате и думали, хотя, конечно, это неправда. Что было, то было: все разговоры начинались и завершались стандартной фразой: «Вот пустим комбинат... » На собраниях, летучках, митингах разговоры были те же. Правда, говорили еще: «Молодцы, всем надо брать пример с вас... » или: «Как вам не совестно, сдерживаете темпы, вот из-за таких, как вы... »

Увлеченно рассказывая Мурату о комбинате, о друзьях-товарищах, Руслан, как истинный осетин-горец, о Наде умолчал... Но Мурату его тайна стала известна уже этой ночью...

... Вечером дядя устроил в общежитии пир. В арбе оказался замусоленный, старый мешок, а в нем целый продовольственный склад. Сыр, куры, кусок говядины, сваренный целиком в котле, чурек... Под соломой в арбе притаились пятилитровый баллон араки и глиняный кувшин осетинского пива.

Надо было видеть барак в тот вечер. Стол поставили между двумя кроватями, строители уселись. Не успел Мурат поднять тост и пригубить из рога, как ребята навалились на еду. Дядя сидел во главе стола и ошалело смотрел на множество рук, которые, нацелившись, брали со стола куски мяса, сыра, пирога, чурек... Мурат, собиравшийся вести застолье чинно и благородно, растерялся. Рядом с ним стояли кувшин с пивом и баллон с аракой, в руках он держал рог, но ребят больше всего привлекали не арака, не пиво — до них еще не дошла очередь, — а мясо, сыр, запах которых многие из находившихся в бараке уже позабыли. Здесь было изобилие, о котором можно только мечтать. И надо очень постараться, чтобы потом не жалеть о куске, к которому ты мог легко дотянуться, но проворонил. Кто знает, найдется ли еще у кого-нибудь из них дядя, который прибудет к ним с таким множеством вкусных вещей?!

Мурат не притронулся к еде. То и дело открывалась дверь и в комнату заглядывали соседи. Дядя приподнимался со стула и приглашал к столу пришельцев. Их, как всегда в таких случаях, было немало и уговаривать особо не приходилось. Они с тоской стояли, выслушивая длинный тост тамады, не осмеливаясь приступить к трапезе, пока он не преподносил им бокал, а заполучив его, торопливо благодарили, в два-три глотка выпивали содержимое и приступали к закуске.

Мурат всех покорил. Каждый уступал ему свою кровать. Но дядя постелил на пол бурку, сбросил с постели племянника подушку, набитую соломой, и заявил:

— Всем вам спасибо. Но у меня есть племянник, который обидится, если я предпочту его кровати чью-то. Руслан, ты ляжешь на бурке, а я попытаюсь уснуть на твоей постели...

Но спать не пришлось.

Ночью Терек прорвал фашины, ограждавшие поселок, свирепо набросился на бараки и пошел гулять по дворам да переулкам. Мигом добрался до комнат и хлынул в недостроенные заводские корпуса, заливая новенькое оборудование, загодя доставленное на заводы.

Людей подняли по тревоге. Три-четыре минуты — и ребята все были уже там, у фашин. Бреши забивали мешками с песком, предусмотрительно подготовленными года три назад. Да, взбесился Терек. Ни до, ни после строители его таким не видели. Где-то далеко в горах прошли сильные ливни, и Терек набух, осатанел от непрошеных вод, так и рвался в бреши, яростно обрушивался холодными волнами на людей, опрокидывал смельчаков, тащил за собой... Пришлось связываться веревками да цепочкой бросаться в мутную, кипящую яростью пучину. Огромные мешки с песком, которые втроем-вчетвером с трудом устанавливали на фашины, Терек слизывал, точно корова соль с ладони...

Шум воды, крики людей, испуганное ржанье лошадей... Было не до того, чтобы всматриваться, кто рядом с тобой во тьме копошится. А под утро, когда кое-как залатали мешками бреши и вода поубавилась, при блеклом свете приближающегося дня Руслан разглядел: связан он в одну людскую цепь с нею, Надеждой Коловой. Отчаянная она, его Надюша. И к нему первая подошла. И когда беда случилась, первая преградила путь потоку... Стояли они мокрые, грязные, замерзшие, по грудь в вязкой жижице друг возле друга... Ну иголка и нитка. Надя смахнула с лица слипшиеся пряди, шутя шлепнула его по груди мокрой ладонью и захохотала:

— Влип? Намертво связала.

Рядом засмеялись. А с берега на них смотрел Мурат и задумчиво теребил бороду.

— Одна тебе дорога, Руслан, — в Терек! — притворно посочувствовал Ахсар.

Надя весело оборвала его:

— Он в Терек, и я следом — и там вместе будем!

Смотрел Руслан на нее и не понимал: действительно ей так весело и безразлично, что о ней думают, или она делает вид, что все нипочем. Все знают об их встречах: его друзья, ее подруги. Да и сами они не очень-то таились. Не все одобряют их поведение. Иногда и косой взгляд ловишь, и недоброе слово до тебя через третьи уста доходит, и самому порой не по себе. Когда глаза ее ни с того ни с сего на мокром месте оказываются, догадываешься, что ей по сравнению с тобой приходится больнее от недоброй людской молвы. И на нее сердишься, и на себя, а выход какой? Один. О нем нетрудно догадаться, но Руслан давно по этому поводу кое-что решил. Надя должна знать, что он за человек. Он не сможет жениться, пока не обзаведется своим домом...

Укротив Терек, рабочие разбрелись, улеглись спать. Дядя не дал племяннику досмотреть сон, растолкал, попросил выйти из барака.

Дальняя зорька не добралась еще до поселка, и недостроенные корпуса заводов темными громадами возвышались над ним. На фоне неба четко вырисовывался элеватор.

— Ты сегодня поедешь со мной, — сказал Мурат, остановившись на поляне и глядя на стройку.

— Мне до отпуска еще далеко, — ответил Руслан.

— Ты скажешь начальству, что уходишь, — пожал плечами дядя. — Совсем уходишь.

Совсем?! Возвратиться в аул, где в хадзарах тепло, где сытная жизнь, где не надо будет бегать вверх-вниз по лесенкам с тяжелыми корзинами на спине? Да кто может отказаться от этого? Почему же он не благодарит дядю? Почему не бежит в барак за вещами?

— Я не желаю возвращаться в аул. — Голос Руслана прозвучал глухо, но непреклонно.

— Ты будешь жить со мной, — пояснил дядя.

Дать согласие? Уехать? Но что скажут ребята? Нечего обманывать себя — это будет бегство, самое настоящее бегство...

— Не могу я уехать, дядя Мурат, — произнес он с болью. — Не могу...

Дядя вздохнул:

— Я понял, что ты не поедешь со мной, еще тогда, когда увидел, как вы прыгали в ледяную воду... Ты молодец, Руслан.

Мурат возвратился из Беслана посветлевший душой. Он был вновь полон былой уверенностью в правоте давно избранного им пути. Он взахлеб рассказывал Зареме об увиденном на БМК. Он прожужжал всем аульчанам уши, восторгаясь самоотверженостью строителей, возводящих корпус за корпусом крупнейшего в Европе маисового комбината.

— Такого я и в Америке не видел! — рубил он ладонью воздух.

Глаза его сквозь очки подозрительно блестели, когда он говорил о подвиге Руслана и его товарищей, отстоявших комбинат от наводнения...

— Они были ну точно как ребята-питерцы из моего отряда, когда мы шли врукопашную на шотландцев! — восклицал он. — Тоже думали не о себе, а о победе!.. А племянник мой был первым, кто бросился в ледяной поток. Как его река не унесла? Весь он в меня, весь! Гагаевская кровь!..

Глава 35

Три года, проведенные в Хохкау, были в моей жизни, пожалуй, самыми впечатляющими и... счатливыми... Да, да, самыми счастливыми!.. Хотя я страдал, скучал по матери, Езетте, Абхазу, Руслану и отцу. Улавливая, как при упоминании каждого этого имени искра жалости и тоски проскальзывала в голосе взрослых, я догадывался, что с ними поступили жестоко и несправедливо. Упрекали дядю Мурата. Но на него я не был в состоянии сердиться, видя, как он день и ночь не сводит с меня глаз. Поначалу он повсюду таскал меня с собой. Отправляясь утром верхом в поле или по делам в Нижний аул, он пристраивал меня спереди седла, а Борика за своей спиной, и мы так ездили из одного места в другое, шастали по чужим хадзарам в поисках то одного горца, то другого... Каждому встречному он подробно рассказывал, кто мы, какие у нас привычки и какими лихими джигитами мы станем. Когда он работал на своем участке земли, мы играли вблизи в альчики, боролись, а то и просто возились на берегу Ардона. Дядя Мурат часто окликал нас, показывая то на птичку, опасливо подступающую к бурным водам реки, мгновенно клюющую острым носом и тут же, всплеснув крыльями, ловко увертывающуюся от набегающей очередной волны, то на медведя, что на склоне дальней горы неторопливо шагал по густому кустарнику, то на тура, застывшего в гордой позе высоко на скале, нависшей над ущельем, и изредка с презрением поглядывающего на копошившихся в низине людей.

Целыми днями мы с Бориком пропадали на берегу реки, у валуна, куда сбегалась вся детвора аула. Пятачок этот просматривался из каждого хадзара, и мы постоянно были под присмотром взрослых. Чуть что не так — раздавался грозный окрик то одной горянки, то другой, а то нам угрожающе махал костылем сам Хамат... Так что до баловства наши игры не доходили.

А вечерами нас брал в оборот дядя Мурат. Сидели мы в углу двора под огромным орехом, на почерневшем от времени и отполированном от частого сидения чурбане. Сюда глухо доносился грохот реки. В сарае фыркали и нервно перешагивали копытами лошади да изредко глубоко вздыхали коровы. За забором, в выгородке, белели теснившиеся в кучу овцы. Волкодавы, положа тяжелые морды на вытянутые мощные лапы и непрестанно поводя ушами, дремали. Глухой голос Мурата скупо ронял короткие фразы, я и Борик, прижавшись к нему, заглядывали в зрачки, увеличенные толстыми стеклами невзрачных очков в железной оправе, а видели мчащиеся друг на друга лавины красной и белой конницы, сверканье шашек, развевающиеся на ветру бурки. Мы из вечера в вечер вновь и вновь просили его рассказать нам о войне, и он, вспоминая, переживал вместе с нами события далеких лет, каждый раз сожалея о погибших, досадовал, что многие напоролись на пулю, штык или саблю по своей оплошности...

К Борику Мурат относился так же тепло и дружески, как и ко мне... Казалось, он забыл то суровое предсказание, что так озадачило мою детскую душу...

Дни в Хохкау внешне очень походили один на другой и незамысловатыми играми, и занятиями. Только осень с ее слякостью, зима с морозами и снегом, весна с половодьем вносили свое разнообразие, меняя места игр, одежду, но мы были также беспечны и радовались солнцу, снегу, дождю, туману...

Иногда в монотонную жизнь врывались события, которые запечатлевались в памяти яркими пятнами. Вот прибыл в аул на выпрошенной у председателя ногунальского колхоза линейке отец Борика. Подхватив его на руки и высоко подбросив в воздух, радостно провозгласил:

— Братик у тебя появился, Борис, еще один братик!

Хамат и Иналык тут же собрались навестить родившегося джигита. Взяли они с собой и Бориса, а значит, и меня. Мы приезжаем в Ногунал еще засветло. Там столы уже накрыты, но прежде чем сесть и начать кувд, все, притихшие и торжественные, тесной группой идут в хадзар, поднимаясь по ступенькам, шикают друг на друга, требуя, чтоб все продвигались на цыпочках, осторожно, чтоб не разбудить малыша... Потом прибывшие столпились вокруг люльки и восхищенно цокали языками, приговаривая каждый свое:

— Красавец!

— Богатырь!

— Нашей, кетоевской крови он — сразу видно!

Кувд в разгаре. До нас, малышей, сейчас никому нет дела. Я ловлю себя на том, что поглядываю на сидящих за выстроенными вдоль всей улицы столами горцев и машинально ищу, где же мой отец... Потом мне приходит на ум, что он еще дома, там, в нашем хадзаре, что находится совсем недалеко отсюда. Там ждет меня и мать, и Абхаз, и Езетта! Чего же я медлю? Скорее, скорее же к ним!

Другое событие запомнилось тем неожиданным финалом, который больно задел учительницу Зинаиду Власовну. Произошло это, когда мы с Бориком уже пошли в школу и гордо называли себя первоклассниками...

... Что-то непонятное творилось в школе. Нет, внешне ничего особенного не случилось; все так же каждое утро дети спешили в школу. Калитку Тузар, который, хотя уже и стал трактористом, так и не пожелал снять с себя эту обязанность, отворял задолго до восьми утра. Обычно, уходя в школу, Зина дожидалась, когда он позавтракает. Но в эти дни, накрыв стол, наспех прижималась губами к его щеке и убегала в школу. Она явно чем-то взволнована, и скрыть это, как ни пытается, не удается. Прибежит из школы в свой хадзар, покормит сына, уложит спать и опять бежит через двор. И дети какие-то чересчур тихие, то и дело шепчутся... И ничего вроде не произошло в школе: случись что — стало бы мгновенно известно в ауле. Разве что дети больше обычного задерживаются в классе, но что в этом плохого? Что задумали учительница и ее ученики, Мурат не стал расспрашивать; пожелает Зина — сама скажет, а если молчит, то значит, не наступил еще день, когда можно открыться. И я, как ни выпирало из меня желание похвастать тем, что мы готовим, сдержался-таки, не выдал тайну дяде.

Этот день наступил, и довольно скоро. И новость Мурат узнал не первым, хотя Зина и могла бы ему заранее сказать. Был сход аульчан, на котором обсуждали, справедлива ли оплата труда колхозников. В самом деле, распределение продуктов по числу едоков в семье было мерой гуманной, но она позволяла порой бездельникам и симулянтам жить припеваючи. Во многих колхозах уже давно перешли на новую оплату: выполнил порученную тебе работу — получай то, что заслужил; не сделал — пеняй на себя. Так и только так можно было наладить дисциплину труда, заставить лентяев своевременно выходить на работу и исполнять свои обязанности. Кажется, все ясно и пора в колхозе перейти на эти условия. Но не тут-то было! Спорили часа три. Бездельники выдвигали свои соображения: мол, как бы многосемейные не пострадали, ведь не у всех, у кого большая семья, больше и трудоспособных. И о больных, мол, стоит позаботиться. Так споры ни к чему не привели...

Когда же собрались расходиться, попросила слова для объявления Зина. Думали, она будет говорить, как обычно, о детях, об успеваемости, хвалить отличников, ругать отстающих, просить родителей, чтобы у всех детей были пальто и тулупы и никто из них не выпрашивал у братьев арчита, чтобы сходить в школу, — раньше на троих братьев их приходилась одна пара; по настоянию учительницы сельсовет выделил кожу на обувь для школьников из многодетных семей, и это решение снискало у аульчан еще большее уважение к Зине. И опять она просила слово, опять кое-кому достанется... Но, к удивлению всех, Зина сказала:

— Завтра выходной день, и каждый из вас приглашается в школу на концерт художественной самодеятельности. Не опаздывайте. Начало концерта в двенадцать часов.

Она так и сказала по-русски: концерт. И горцы стыдливо стали переспрашивать друг друга:

— Что там будет, в школе-то?

— Какое она слово сказала?

— Что надо взять с собой?

Наконец Дзамболат вслух произнес:

— Спасибо тебе, Зина, за приглашение. Только вот не поняли мы, чего ты хочешь. Если на собрание зовешь, то почему всех, а не одних родителей? Если же что-то другое затеяла, то скажи что, а то всю ночь беспокойство глодать будет. В общем, объясни нам то слово, что произнесла...

Зина так и ахнула. Ну конечно же, откуда горцам знать, что такое концерт? Если бы она сказала скачки или танцы, то всем все было бы ясно: и одно, и другое — почетное и распространенное у горцев занятие... Но концерт... Как о нем рассказать?

— Вы будете сидеть в зале, — сказала Зина. — Сидеть и смотреть, а дети будут петь и танцевать.

— А-а... — зашумели в толпе, раздались смешки. — Ну, если танцы и пенье, то это дело известное... А мы-то думали... Придем... Жаль, привычного застолья не будет. Ну, а все остальное — как происходит на свадьбах...

— Придем, Зина, придем, — от имени всех пообещал Дзамболат.

... Пришло столько, что стало тесно в классе — бывшей гостиной Тотикоевых, превращенной на эти два часа в зрительный зал. Сцены, естественно, не было. Просто три четверти помещения было заполнено стульями и скамейками. Впереди сидели мужчины, а сзади примостились женщины. Во все глаза смотрели они в угол, прикрытый простыней на протянутой веревке, за которой шумно шепталась детвора. Последним пришел Хамат. Ему уступили самое почетное место — кресло, стоящее в середине первого ряда.

— Можно начинать, — раздались нетерпеливые голоса.

— Кричать не следует, полагается аплодировать, — Мурат сам же первым энергично захлопал в ладоши...

Горцы несмело, поглядывая друг на друга, поддержали его. Тотчас же появилась Зина и объявила, заметно волнуясь:

— Начинаем первый концерт самодеятельного коллектива хохкауской школы. Вести концерт будет ученик первого класса Алан Гагаев.

Я шустро выскочил из-за простыни, поправил сползшую на глаза мохнатую дедовскую шапку, подтянул огромный кинжал, свисавший до самого пола, и, не обращая внимания на веселый гомон горцев и ахи женщин, задорно закричал:

— Старинный осетинский массовый танец «Симд»! Исполняют учащиеся первого, второго и третьего классов! — и сам же стал в центр танцоров.

Это было что-то невероятное. Одно дело, когда малыш в доме родителей танцует на потеху деду и родителям. Другое — когда он выходит на люди. Выходит танцевать, вырядившись в огромные дедовские сапоги, черкеску, для солидности углем намалевав себе усы, молодцевато подбоченившись, выпятив грудь, сжав пальцы в кулаки; старательно выделывая ногами замысловатые движения, малыш поглядывает на плывущую рядом девчушку в длинном бабушкином платье... Звуки гармошки подзадоривали, вызывали у горцев желание забыть хотя бы на время невзгоды и заботы... Когда же я объявил, что теперь буду танцевать со своим другом Борисом Кетоевым, внуком Иналыка, и стремительно выскочил в круг, отведя руку слегка назад, ну точь-в-точь как это делает мой дед Дзамболат, люди зашлись от смеха. Не отрывая глаз от забавных и ловких малышей, старательно копировавших старших, горцы стали в азарте подбадривать их хлопками и криками «Асса!» Иналык, тот палкой выбивал дробь, и, казалось, еще минуту — и он не выдержит, сам выскочит и запляшет... Женщины украдкой смахивали слезы умиления...

И все было хорошо до тех пор, пока я не объявил, что сейчас выступит юная балерина. Я забыл назвать имя танцовщицы и не объяснил, что такое балет, оставив всех в неведении.

Легко ступая на пальцах в мягких чувяках, из-за простыни вынырнула девчушка. Была она в майке и короткой, скроенной из кофточки Зины просвечивающейся шелковой юбчонке... Гармонь играла нечто непонятное, и девчушка грациозно, как это удается только малышкам, прошлась сперва в одну сторону, потом в другую... Горцы оторопело вытаращили глаза на танцовщицу, пытаясь узнать в этом неземном создании, чья она дочь... Сперва раздался вздох в задних рядах, где сидели женщины, потом прошелся ропот по остальным рядам... В зале стало тихо, все замерли... Девчушка танцевала легко и красиво, а в душах аульчан боролись два чувства: восхищение и возмущение. Восхищение рождено было той сказочной картиной, которая внезапно возникла перед ними, а возмущение вызвано тем, что эта несчастная по чьей-то воле осмелилась выйти на люди в таком обнаженном виде. Мурат внутренне ахнул, пожалев, что сам не расспросил о затее Зины, — он обязательно подсказал бы ей, что такой танец исполнять в ауле никак нельзя. Но было поздно, поздно! Оставалось уповать только на то, что красота танца заставит горцев смилостивиться, сведет на нет их гнев...

Гром негодования все-таки грянул. Хамат, желая получше рассмотреть девчушку, привстал, а узнав, возмущенно замахнулся палкой на танцевавшую и закричал:

— Так это наша Серафима! Ай бесстыдница! Уходи сейчас же с глаз моих, несчастная!!!

Бедная девчушка замерла, не окончив танца, ошарашенно поглядела на него. Хамат закричал:

— В каком виде ты показалась на люди?!

Вскочил с места и Иналык, гневно бросил в зал:

— Да здесь ли мать этой несчастной девочки?!

Таира метнулась со своего места, подхватила дочь на руки, шлепая ее по короткой юбчонке, запричитала:

— Погибель моя! Кто осмелился тебя так нарядить?! Кровникам своим не желаю такого позора!

Бедная Серафима заплакала. Из-за простыни выскользнула побледневшая Зина, бросилась выручать ученицу:

— Перестань, Таира! Она же настоящий талант! Талант!

— Я не знаю, что ты называешь талантом, — взревел Хамат, — но если это то, что ты нам показала, то молись Богу, что ты женщина. Другой, если бы решился выставить девчонку одной с нами крови в таком виде, не избежал бы смерти! Тьфу, что видели мои глаза!!! — чертыхнулся он и направился к двери, стуча в негодовании палкой о пол.

— Но это же балет! Классика! — заплакала Зина.

— Буду знать теперь, как этот позор называется! — вскричал Хамат. — Балет! Позор!

— Дорогой Хамат, подождите же! — бросилась наперерез ему Зина. — Не уходите! Есть еще у нас номера!

— С меня достаточно! — взревел Хамат и замахал рукой: — Эй, Кетоевы, все домой!

Мурат, видя, как горцы поспешно вскочили со своих мест и устремились вслед за Хаматом и Иналыком, понимал, что ему не удержать разгневанных аульчан. Женщины бросились за простыню и, подхватывая на руки свои чада, торопливо уносили их.

Мурат и Тузар никак не могли успокоить плачущую Зину...

— Новая ведь жизнь пришла, новая! — рыдала она. — Люди должны приобщаться к культуре. Я столько времени готовила этот балет. Изрезала свою единственную кофточку. Я мечтала, что скоро отправим Серафиму в Москву учиться. И из-за одного старца все, все испортилось!..

— Горцам нельзя показываться голыми, — напомнил Тузар.

— Не голая она была! Все балерины так выходят на сцену! И потом, ей же всего семь лет!

— Детей с детства надо воспитывать в строгости, — подал голос и Мурат. — Иначе нельзя. Чему в детстве научишь, то проявляется и в зрелые годы...

— Будет у осетин балет! — закричала в отчаянии Зина. — Будет! И очень скоро!.. Посмотрите: еще будем гордиться Серафимой!

Зина никак не могла смириться с мыслью, что красота балета не победила старых предрассудков. Говорить, что горцы в один голос осудили Зину, будет неверно. Конечно, упрекали ее, но и сочувствовали ей, понимая, что она организовывала концерт, желая доставить радость хохкауцам. Потому в один из ближайших дней и рассказал на нихасе свою притчу почтенный Хамат.

— Что гасит любовь? — задумчиво спросил Хамат.

— Разлука!

— Измена!

— Смерть!

Ребята кричали наперебой, а Хамат смотрел на нас, не мигая, не отрицая и не подтверждая ничьей правоты. Мы, молодежь, столпились на берегу речки подле костра, а горцы сидели чинно, слушая внимательно своего старшего. Хамат, взглядом приказав юношам подкинуть веток в костер, тихо произнес:

— Разлука, говоришь? Она, как ветерок, может и погасить огонь, а может и разжечь его.

— Значит, прав я: любовь губит измена! — заявил кто-то из ребят постарше.

И опять старец не согласился:

— Смотря какое яблочко на стороне тебе досталось: кислое заставит вспомнить о том, что осталось дома, вкус которого тебе уже известен.

— Смерть! — выпалил Агубе. — Она уничтожает любовь.

— Смерть?! — возмутился Хамат. — Человек теряет любимую, но любовь всегда остается с ним...

Никто правильно не мог ответить на загадку Хамата. Костер догорал. Мы уже стали подозревать, что старец и сам не знает, что приводит любовь к гибели, когда он наконец заговорил:

— Вы говорите, страшны разлука, смерть... Не это самое ужасное. Страшно, когда он и она рядом, а любовь не сумели сохранить... Часто это бывает, очень часто. И жаль... — Он вдруг посмотрел прямо в глаза Тузару: — Утрата любви начинается с мелочей, с неприметной трещины. Тот, кто вовремя не заметит ее, дает ей возможность увеличиться... Ой как важно вовремя спохватиться.

Тузар вспыхнул. Ему казалось, что он умеет себя держать в руках, ни видом, ни поведением не выдает душевной боли, а Хамат, оказывается, увидел, почувствовал, что неладно у них с Зиной, и завел разговор о любви. Прав старик, прав... Трещину сразу надо замазывать. В конце концов, причина ссоры не столь серьезна, чтобы могла погубить их любовь. Он сейчас пойдет домой, подойдет к Зине, за столом проверяющей тетрадки, и, ни слова не говоря, обнимет ее, шепнет на ухо: «Прости, любовь моя»... И все будет хорошо, ведь они любят друг друга. А это такое счастье, которое не каждому дается...

И еще один случай хочу рассказать. Это уже для тех сегодняшних грамотеев, кто думает, что наши старшие не понимали, в чем сила грамоты.

Зинаида Власовна объявила нам каникулы, и в тот же день мой дед Дзамболат велел мне явиться на нихас. Я, конечно, пришел вместе с Борисом. В присутствии всех стариков дед спросил нас:

— Ну-ка, сможете показать, как ваши фамилии на земле звучат? — и сунул мне и Борису по веточке.

Мы, маленькие грамотеи, пыхтя от усердия, бодро водили по земле хворостинками, выписывая буквы, из которых складывалась — подумать только! — целая фамилия.

— А сможете мое имя? — спросил Хамат, и когда каждый из нас начертил на земле одинаковые закорючки, старый Кетоев неопределенно повел плечом...

— А как вы будете объясняться с русским человеком? — спрашивал Дзамболат и горделиво поглядывал по сторонам, бахвалясь внуком и Борисом, и мы задорно кричали друг другу в лицо непонятные слова...

Так, рожденные в один день, я и Борис не расставались, точно невидимая веревочка соединяла нас, ни на день не ослабляя уз, не позволяя отделиться более чем на сто локтей... Вместе росли и познавали мир, вместе набирались знаний... И неведомо нам было, что вскоре злые силы разбросают нас в разные стороны, заставив забыть все то, что роднило нас...

Глава 36

В воздухе стало витать какое-то смутное, едва уловимое облачко, отбрасывающее пусть не зловещую, но все-таки тень на их семейную жизнь... Нет, Мурат оставался таким же бодрым и уверенным в себе и в будущем, но случалось, что внезапно его лицо хмурилось, брови озадаченно сдвигались, глаза тускнели и он на виду у собеседников о чем-то тяжело задумывался...

Первой почуяла неладное Хадизат. Именно она заметила, что во взаимоотношениях сына с Заремой что-то произошло и молодожены уже не были так светлы и безоблачны, как те старательно показывали аульчанам. Хадизат не сказала об этом даже Дзамболату, но стала присматриваться и по мельчайшим штрихам, по случайным взглядам и фразам уловила появившийся холодок между Муратом и Заремой... Но как ни пыталась угадать причину, ничего не приходило на ум.

А причину не знал и Мурат. Он лишь с болью замечал, что Зарема все больше и больше удаляется от него. Все реже стали повторяться ночи, когда они сливались не только телом, но и душой, когда они были одно целое и, казалось, нет силы, которая могла их разъединить...

С чего началось отчуждение Заремы? Не с того ли случая, когда она застала врасплох Мурата, распекавшего в коровнике подростка, отвечавшего в колхозе за стадо: пастушонок зазевался, и несколько коров углубились в кукурузный участок...

— Ты враг! — махал руками перед носом подростка Мурат. — Ты хуже, чем враг! Попался бы ты мне на фронте!..

И тут Мурат увидел Зарему, замершую на пороге сарая. Его поразили ее глаза: ошалело-растерянные, с застывшей болью и состраданием, они укоризненно уставились на Мурата. Она ни слова не произнесла, и это было самое страшное. Круто повернувшись, даже не сообщив, зачем она его искала, Зарема не пошла — побежала в больницу.

Перед сном Мурат объявил жене, что завтра намерен, прихватив Алана, съездить в Ногунал и в Беслан, проведать брата и племянника.

В доме Урузмага Мурата ждал удар. Неладное он почувствовал, когда только приблизился к знакомому дому. Ворота были настежь распахнуты, у крыльца стояла бедарка, в которую Урузмаг и двое сыновей его соседа укладывали пожитки, которые подавала в окно Фариза. Трехлетний малыш Измаил, на которого напялили, несмотря на летнюю жару, длинные штаны, рубашку и куртку, сидел на чурбане, ожидая, когда его усадят на бедарку. Урузмаг, бодро постукивая грубым деревянным протезом, пошел навстречу брату и племяннику, обнял их, торжествующе провозгласил, кивнув на бедарку:

— Вот перебираюсь во Владикавказ. Квартиру там купил. Третий и последний рейс делаю...

— А этот дом? — спросил Мурат.

— Соседу продал. Его джигиты и помогают мне уложить вещи, — и спохватился: — Вы же с дороги... Жена, накрывай стол, — и сам же первым засмеялся: — Стол-то уже давно в городе. Ничего, давай на траве организуй нам что-нибудь.

— Да мы сейчас принесем свой стол, — предложил один из подростков. — А лучше, если уважаемый Мурат согласится стать нашим гостем...

— Нет, — резко возразил Мурат, — я не голоден. Поеду в Беслан, навещу Руслана.

Урузмаг счастливо засмеялся:

— Да нет уже там Руслана. Он тоже во Владикавказ перебрался. Вместе в одном доме будем жить... Так что, дорогой брат, давай и отправимся к нему: места на бедарке и для вас найдутся...

Мурат насупился. Как ни старался он казаться спокойным, новость о поступке Руслана его больно задела. И не только потому, что племянник на его просьбу уехать к нему, герою гражданской войны, ответил отказом, а к его одноногому брату согласился перебраться. Непонятно было, как Руслан, чьей одержимостью при спасении комбината от наводнения он восхитился, смог распрощаться со стройкой пятилетки. Как? Почему? Во имя чего?

И когда появился новый искуситель, на сей раз в образе другого дяди — Урузмага, соблазн оказался велик. Тот тоже прибыл на бедарке и тоже с едой и выпивкой. Бодро постукивая деревяшкой, часа три бродил по комбинату.

За столом Урузмаг вел себя тихо, не навязывался в тамады, произнес лишь один тост — преподнес почетные бокалы Соломону, Мисосту и Ахсару. Гостей провожали все вместе. На обратном пути Урузмаг задержал Руслана, без обиняков заявил:

— Ты с вечера собери вещи, чтоб завтра время не терять.

— Что?! — поразился племянник.

— Пора тебе отсюда перебираться, — дядя протянул руку в сторону корпусов: — Когда завершится стройка, комбинат будет выглядеть могучим красавцем. Но что он даст тебе? Я видел, как вы ели. Голодный волк так не набрасывается на овцу.

— Прости, дядя, но...

— Я тебя не упрекаю. Я говорю, что видели мои глаза. Ты и в ледяную воду лазил. Ради чего? Платят мало, живете плохо...

«Плохо!» Да, плохо они жили, да, недоедали. Но что-то их тут держит. Держит и не позволяет вернуться домой.

— Я не возвращусь в аул, — резко ответил Руслан.

— Не в аул тебя зову, — пристально посмотрел на Руслана Урузмаг и тихо добавил: — Получил весточку от твоего отца.

— Как он? — вздрогнул Руслан.

— Порядок, — успокоил дядя. — Здоров. Умар и там при деле. Он сказал, чтоб мы перебирались в город. Присмотрел я дом. Хочу знать твое мнение.

— Я буду жить с вами? — спросил Руслан.

Урузмаг помолчал, подыскивая слова, и наконец произнес:

— Как захочешь. Две комнаты будут твоими.

— У меня нет денег, — признался Руслан.

Дядя утвердительно кивнул головой: мол, само собой, всем известно, что у тебя нет денег... Опять помолчали.

— Отец у тебя умный человек. Оч-чень! — убежденно заявил Урузмаг. — О тебе подумал. Ты обиделся, что сюда тебя привез. Не спорь и не оправдывайся. А лучше для тебя получилось. Знал Умар, что так будет... Все! Уходим. Поскорее отсюда уезжать надо, бежать тебе надо! Иди к начальству, хватай документы — и в мою бедарку!

... С Надей Руслан столкнулся в проходной. Ей уже сказали о приезде Урузмага. Она шла с завода, чтоб поговорить с любимым. И впервые в ее глазах он увидел испуг, сделал вид, что не замечает ее встревоженности. Он только сказал, что дядя берет его с собой во Владикавказ. Там жить будут.

Она молча выслушала, подождала, что он еще скажет. Руслан сорвал с дерева листок, поднес к губам, пожевал. Во рту стало горько. Надя стояла лицом к нему, глаз ее он не видел. Она опустила голову, черные волосы закрыли от него ее лоб, брови... Видны только губы, но что можно понять по ним?

— Все правильно, — прервала она свои невеселые размышления. — Ты так и жил в надежде на что-то... Как на вокзале. В ожидании. Не знал, когда придет твой поезд, но верил, что придет. Жил, ни о чем не беспокоясь, только поглядывая вдаль. Поэтому и учиться тебе было неохота, поэтому так легко сходился и расходился с друзьями... Вот ты и дождался поезда. И тебе не до соседей по скамейке в зале ожидания. Хватай чемоданы и — в поезд, Руслан!

— Надя, — сказал он, боясь, что она расплачется.

— За меня волнуешься? Зря! — сказала она весело. — До отца давно дошло, но он сам по себе, я сама по себе. Ты, наверно, не знаешь, что я ушла из дому. Отец отдавал меня за нелюбимого — вот и ушла. А он отрекся от меня... Но в наше время не пропадают, правда? Найду и я свое счастье.

— Надя, — повторил он, стараясь сдержаться. — Надя!

Она не дала ему продолжить.

— Молчи, — попросила она и вплотную подошла к нему.

Руслан увидел себя в ее зрачках. Они заглядывали в душу. Он не успел отодвинуться, как она прильнула к нему. Люди шли мимо, поглядывая на них, а они стояли обнявшись, и ее слезы капали ему на грудь.

— Ты хочешь поехать со мной? — выдохнул Руслан.

Она оторвала голову от его груди, мутными глазами посмотрела ему в лицо. Руслан ужаснулся, отметив, как подурнело лицо от слез. Надя решительно покачала головой:

— Я не поеду с тобой, Руслан. Я знала, что все это ненадолго. Это только две тропинки сходятся — и то когда к одному аулу бегут. А мы с тобой по-разному жизнь видим, — каждое произнесенное ею слово вселяло в нее твердость. — Я к тебе потянулась, думая, что и ты, как я, один на свете. Казалось мне, что ты страданием полон. Да ошиблась я. Тебе никто не нужен. Ты идешь к одиночеству, Руслан...

— Откуда у тебя слова такие? — приходя в себя, усмехнулся он.

— Слова от души идут, — улыбнулась она и совсем уже весело заявила: — Но ты меня не забудешь, Руслан. Никогда. Потому как сердца у нас в такт бились...

... Дорога шла по-над рекой, то отдаляясь от нее, то опять приближаясь к самому берегу. Река вилась змейкой. Отсюда, с дороги, казалось, что она застыла тонкой лентой, ослепительно сверкающей под солнцем. Там, где на ее пути вставали огромные валуны, река натыкалась на них и яростно швыряла брызги.

Камни щедро усыпали широкую долину, которую река вот уже на протяжении многих веков упорно выдалбливала в каменной гряде. Руслан прикинул: ширина долины достигала ста шагов — не меньше. С трудом верилось, что эта покорная, петляющая речка, чуть ли не ручеек, расшалившись, наглотавшись вдоволь высоко в горах холодной родниковой воды от тающего снега, набухает и заполняет долину во всю ее ширь, с бешенством необузданного коня мчится вниз, снося все на своем пути. Ей тогда становится тесно в долине, она жадно набрасывается на дорогу и неудержимо несется по ней.

... Теперь дорога шла мимо выстроившихся в ровные ряды одинаковых домиков. Видно, хозяева очень старались, чтобы все окна, деревья, заборы выглядели близнецами и были строго выстроены по одной линии. Вдоль частокола и под окнами каждого дома непременно разбиты цветники.

— Немцы тут живут, — кивнул на домики Урузмаг. — Помидоры, огурцы, картофель в город на базар везут. Большие деньги домой привозят. И цветы тоже продают. Много цветов. Разных. В горах таких нет. Семена, говорят, им присылают. — И опять возвратился к какой-то своей теме: — Вы на комбинате не бездельничали и другим не позволяли. И вон какие корпуса поставили.

Быстро. А почему все и везде так не работают? Почему не заставляете? Посмотри, как в колхозах. Есть такие, что трудятся с утра до ночи, душу в дело вкладывают... А рядом — притворщики... Одни в десять раз больше людям дают, а другие и себя прокормить не могут...

По тому, как дядя вдруг всем телом повернулся к Руслану, как, прищурившись, уставился ему в глаза, тот понял: речь пойдет об очень важном. И в самом деле, Урузмаг задел давнюю рану, которая годы бередит душу племянника.

— Отец твой — сильный человек, — заявил Урузмаг. — Работяга. Энергии у него — на зависть людям. Из-за нее и в беду угодил. — Он опять взмахнул кнутом. — Ты когда-нибудь задумывался, сколько человеку в жизни всего надо? Мяса, хлеба, молока, сыра, сукна? Подсчитывал?

— Нет, — признался Руслан. — Не думал об этом.

Дядя усмехнулся, погрозил кнутом:

— Надо думать. Обо всем! Я этот вопрос задал лектору, приехавшему к нам из города. Он начал перечислять, сколько человек за всю свою жизнь хлеба, мяса, молока употребляет... Сколько ему чего другого требуется... А я слушаю его и в уме прикидываю, сколько чего Умар за год выращивает. Только бычков зараз по двадцать на бойню отводил. И каждый на четыре центнера тянул. Кому доставалось то, что выращивал Умар? Людям! И свою семью обеспечивал, и чужие желудки кормил. А его — в Сибирь! Почему? Тебя спрашиваю: почему? Не понимаю это. Не понимаю! А ты? — толкнул он под бок племянника.

Руслан поморщился. Спроси дядя о кулаках и их вреде — он повторил бы немало запомнившихся фраз из газет и услышанного по радио и на собраниях. Но дядя-то спрашивает не о каком-то неизвестном кулаке, а об отце, Умаре.

— Мурат говорит: эксплуататор он, — укоризненно прищурился Урузмаг и гневно запротестовал: — Эксплуататор? Твой отец? Тот, кто сам да его сыновья каждый день с раннего утра до ночи в поле пот проливал? Советская власть не против, чтобы родители своих детей трудом воспитывали, так? Так. Выходит, что Умара сослали из-за Инала. А кто он такой?

— Родственник наш. Дальний.

— Но никто не захочет не только быть его родственником, пусть и дальним, но и жить с ним в одном ущелье. Потому что он пьяница и бездельник. И пришел он к твоему отцу потому, что другие гнали его от себя. Все в ауле знали: Иналу что ни поручи, шиворот-навыворот сделает. Живность погубит, в драку влезет, да еще и тебя в неприятности втянет... В общем, не было ему доверия, никто в свой дом не пускал его. С голоду помирал Инал, весь обносился, только и ел, что на свадьбах и поминках. Но они ведь не каждый день бывают?! А отец твой сумел его от выпивки оторвать. К делу пристроил, кормил его, одевал... Но бездельничать не разрешал. Как свободная минута у Инала, к баловству тянуло его, и Умар тут же находил, чем тому заняться. Круто с ним вел себя, врать не стану: что было, то было. Но ведь Инал стал на человека похож!.. Много, много сделала новая власть. Много хорошего мы от нее увидели. Школы строит, больницы, всем дала право учиться, работать, жить, как подобает человеку. Но почему с лентяев не спрашивает, не знаю! — И с тоской добавил: — Плохо, очень плохо, когда закон выгораживает бездельников. Тогда лодырей больше становится. Презирать их, за общий стол не пускать, — вот как надо! Наши предки так и делали. Чтоб пьяницу или лодыря пригласить на пир?! Никогда! А сами придут — слова им не дают, не замечают их, а бывало, и песню о них споют. А сейчас? Умар склон горы в сад превратил. Хорош он был?

— Яблоки, груши... — Руслан вспомнил, как таяли во рту груши особого сорта, черенки которой достал отец в Унале.

— Теперь нет их! — закричал дядя. — Нет сада! Высохли деревья. Полно в колхозе людей, а некому поливать, некому ухаживать за яблонями и грушами. Сколько Умар подвод с фруктами в Алагир и во Владикавказ направлял, а сейчас ни одно дерево не плодоносит. То склон горы пользу давал людям, а теперь мертв! Кому это надо было? С кого спросить за это?

Урузмаг долго так разглагольствовал. У самого города он замахнулся кнутом, но лошадь и ухом не повела. Но на сей раз дядя изменил своим правилам и с силой огрел животное кнутом. Бедарка рванулась вперед. Колеса застучали по вымощенной камнем улице Владикавказа...

***

... Дом оказался двухэтажным. Он стоял, вытянувшись вдоль берега Терека. Половину второго этажа занимала веранда с большими стеклами. Пять комнат соединялись когда-то между собой, из них на веранду вели три двери. Ясно было, что хозяин строил дом для одной семьи. Но времена менялись, и теперь между смежными комнатами две двери были наглухо заколочены толстенными досками; получились три квартиры, одна из которых была однокомнатной. Дядя провел племяника в конец веранды и, отворив дверь, заявил:

— Понравится — купим тебе.

В комнатах царил полумрак...

— Здесь у него спальни были, — не уточняя, у кого, сказал дядя, как бы оправдываясь за то, что внутри темно, хотя на улице сейчас вовсю светило яркое солнце.

Руслан распахнул створки окошка и выглянул наружу. Под окном, сразу за деревом, начинался глубокий овраг. Дерево вот-вот грозило свалиться: корни его сиротливо оголились.

— Окна можно расширить, — угадав по лицу Руслана пришедшую ему мысль, сказал Урузмаг. — Я уже прикинул, как.

— А овраг не страшен? — спросил племянник.

— Чепуха, — успокоил его дядя и, понизив голос, произнес: — Беспечные люди эти городские. Не знают, что ли, как укрепить овраг? Но мы и не с таким справлялись. Посадим по склону кустарник, а у здания еще ряд деревьев — и живи сколько хочешь! Хоть сто лет! Но ты, Руслан, не обмолвись. Хозяин из-за оврага сбросил цену. — Урузмаг, довольный удачной сделкой, засмеялся.

— Обе комнаты будут мои? — уточнил Руслан.

— Обе! — обрадовался дядя, уловив в вопросе ожидаемое согласие. — Не очень хорошие, но что делать? Нелегко купить сейчас дом. И этот люди добрые помогли найти...

— А вы рядом будете жить?

— Внизу, — вздохнул Урузмаг. — Эти комнаты, что сразу за твоими идут, горбуну принадлежат. Он, знаешь ли, вцепился в свои комнатушки и никак не хочет продавать. Я уж ему и обмен предлагал, чтоб он вниз спустился. Не желает! Но что горевать? Под одной крышей с тобой будем, все равно что одной семьей. — И заглянул ему в глаза с тревогой: — Не нравится тебе квартира?

Не нравится?! Руслан зажмурил глаза, покачал головой в изумлении. Дядя, дядя, как можно задавать такой вопрос? Ты и не догадываешься, каким счастьем вдруг повеяло. Да разве мечтал я о собственной квартире? Живя в бараке, кровать к кровати с десятком таких же, как ты, отвыкаешь думать о своем уголке. Так и кажется тебе, что всю жизнь будешь открыт чужим взорам. Тебе, дядя, не приходилось искать укромный уголок, бегать от людей, от их любопытства и усмешек... Пожил бы, как я, не задавал бы таких вопросов.

Руслан уже любил эти грязные, с полусгнившими полами комнаты, эти тусклые крошечные окошки, этот угрожающе подступивший к зданию овраг, эту дверь, которая скроет его от чужих взоров, ему захотелось немедленно закрыть ее и остаться одному, наедине с шумом Терека.

— Нравится! — выдохнул Руслан.

— Вот и хорошо, — дядя заторопился. — Пойду скажу, пусть уберут это барахло, — кивнул он на сваленные в угол вещи и, постукивая деревяшкой, спустился на первый этаж.

... И началась жизнь Руслана в городе. С месяц они устраивались. Потом Урузмаг поехал за семьей, строго-настрого предупредив племянника, чтобы ни под каким предлогом не покидал дом.

Во двор въехала бедарка.

— Руслан! — раздался зычный голос Урузмага. — Где ты?

Руслан выскочил из комнаты, быстро сбежал по ступенькам, выскочил наружу и оказался в объятиях двоюродной сестры.

— Тамуся! — радостно ахнул он.

— Как ты? — оторвав его от себя, озабоченно окинула она взглядом Руслана.

— Крыша есть! — гордо кивнул Руслан на дом. — Теперь устроиться на работу надо.

— Дядя Мурат поможет, — кивнула она на ступившего на землю и отряхивавшего одежду героя гражданской войны. Он был в черкеске, при портупее, с шашкой и кинжалом...

— И он приехал?! — поспешил к дяде Руслан.

— Здравствуй! — не отрываясь от своего занятия, поприветствовал племянника Мурат и сурово спросил: — Ты навсегда покинул комбинат?

— Надеюсь, — заулыбался Руслан.

— Ну-ну, — отвернулся от него дядя.

Поежившись от неожиданно холодного приема, Руслан подошел к Тамусе, горячо зашептал:

— Дядя Урузмаг не желает обращаться к Мурату, говорит, мол, он пусть занимается своей судьбой, а моей займется он сам — Урузмаг. Но я догадываюсь, у него есть своя задумка: ищет для меня что-то особенное.

— Особенное? — усмехнулась она. — Дядя Мурат считает, сейчас главная дорога — в армию. Вон на границах как неспокойно.

В армию?! У Руслана потеплело в груди, но при мысли: неужели он в состоянии оставить только что приобретенную квартиру — брат отогнал прежнюю мечту, сказав сам себе: «Я четыре года был одержим — не хватит ли с меня? Пусть каждый идет своей дорогой... »

Фаризат несмело протянула Руслану Измаила. Тот сонно обхватил его ручонками за шею, и так это было необычно для отвыкшего от таких нежностей Руслана, что он весело захохотал. Мурат снял с бедарки хурджин с едой, попросил Руслана:

— Высвободи... Там тебе послание от родного аула...

— Куда столько? — ахнул Руслан при виде телячьей ноги, пяти кругов овечьего сыра, баллона масла...

— Тебе надо много есть, — возразил Мурат. — Возраст такой...

Всякий раз, когда дядя проявлял заботу о нем — а это случалось часто, — Руслану становилось не по себе. Наслушавшись рассуждений Урузмага, обвинявшего в случившемся с Умаром именно Мурата и только его, он, принимая щедрые дары, чувствовал себя так, словно совершал предательство по отношению к отцу. Дядя был искренен и когда гневался, и когда проявлял заботу. Руслан нутром чувствовал, что в случившемся с его отцом не столько виноват брат, сколько сам Умар. Трудно было произнести это вслух, но так ощущалось. Да и сам Мурат вел себя с сыном Умара так, будто считал себя совершенно правым, и ни перед кем не собирался извиняться... Он внушал Руслану уважение к себе и поступками, и своим обликом открытого человека, не ищущего личных выгод...

Руслан уступил дяде Мурату кровать, а сам улегся на бурке...

Утром Мурат сказал: «Нет, больше я тебя здесь ни на один день не оставлю... Забьешь двери квартиры и поедешь со мной. В колхозе будешь работать. Возвратишься, когда крепко на ногах будешь стоять... Молчи — не возражай!.. Собирайся в дорогу!..»

Глава 37

Внешне, казалось, ничто не изменилось в жизни Мурата. Лишь в соседнюю комнату вселился Руслан. Работал он в строительной бригаде колхоза, слыл толковым и опытным каменщиком... В выходные дни и вечерние часы Мурат стал тренировать племянника, закаляя и тело его, и дух, и память...

— Из него хороший командир получится! — уверенно повторял Зареме одну и ту же фразу Мурат.

Именно в те дни особенно придирчив был Мурат, заставлял его раз за разом проделывать сложнейшие элементы джигитовки, и останавливала его не усталость племянника, который просто валился с ног от многочасовых усилий и напряжения, а дрожащие ноги и истошный храп коня, закатывавшего от бешеного темпа глаза…

Коня отводили в стойло, и Мурат приступал к дотошным расспросам племянника, пытаясь убедиться, что у него окрепла память и он освоил те премудрости, которые так необходимы командирам...

Беспокоила Зарема. Нет, на работе у нее все получалось прекрасно. До самого Алагира стали распространяться невероятные слухи о ее умении вытаскивать из сложнейших ситуаций самых безнадежных больных. Даже из долины привозили к ней занемогших. Рабочий день ее длился не восемь часов, как у всех, а двенадцать-четырнадцать, да и ночью ее нередко поднимали. И дома приходилось все домашние дела вести самой. Но она не роптала... Ее успехи радовали Мурата...

И тем не менее все чаще повторялись ночи, когда бессонница терзала Мурата, он все упорно обмусоливал: свою жизнь, поступки, прикидывая так и этак, где он допустил ошибку, с кем был несправедлив и кому ненароком нанес обиду...

В одну из таких беспросветных по тоске ночей Зарема, которая, казалось, крепко спала, вдруг повернулась к нему всем телом, ее руки обхватили его за шею и плечо, и она горячо прошептала:

— Ладно, не мучай себя, Мурат. Давай попытаемся забыть все... — и ее губы прильнули к его рту...

Это было упоительное мгновенье. Мурат, отмахнувшись от своих мыслей-мук, весь отдался страсти... Каждый из них очень хотел порадовать другого, угадывая желания, подлаживаясь и ластясь...

И вдруг в ухо Мурата вполз — зловеще и неотвратимо — тот самый страстный шепот, которым Зарема много лет назад обдала его: «Таймураз! Ой, Таймураз!.. Ты пришел, Таймураз». Мурат на миг оцепенел: неужели это шепчет вновь Зарема? Он бросил лихорадочный взгляд на нее. Нет, она не шепчет: ее глаза и губы были плотно сжаты... А шепот проникал внутрь Мурата, кинжалом выкорчевывая из него душу...

... Они очень старались склеить совместную жизнь. Но ТО, неизвестно откуда нахлынувшее на них, было сильнее их. Мурат и Зарема мучились, чувствуя, что разлад и недовольство друг другом усиливаются...

После одной из бурных ночей, когда они оба вновь старались убедить себя, что могут дать друг другу счастье, и каждому из них казалось, что он своей пылкостью и податливостью сумел ввести в заблуждение другого, внушив ему, что все хорошо и нормально, никаких причин и поводов для разрыва нет, Мурат никак не мог уснуть...

На следующий день Зарема получила очередное письмо от Токмакова, который вновь настырно уговаривал ее возвратиться в Ленинград, обещая устроить на хорошую должность и «героя гражданской войны Мурата Гагаева»... Ночью Мурат потянулся к Зареме...

— Нет, Мурат, не надо... — услышал он ее шепот, и в нем явственно прозвучали новые, непреклонные и даже неприязненные нотки.

— Что случилось? — приподнялся на локте Мурат.

— Не хочу... — отвернула лицо к стене Зарема.

— Но почему?

Она резко села на кровати, уставилась на него злыми глазами.

— Хочешь знать, ПОЧЕМУ?

— Хочу, — он почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

— Что с тобой, Мурат, случилось? Что?!

— Да что? — недоуменно переспросил он.

— Ты был совсем другим!

— Нет, я остался таким же, каким был... Только постарел, — неловко пошутил он.

— Я не узнаю тебя! — гневно бросила ему в лицо Зарема. — НЕ УЗНАЮ. Я ведь помню, как вы, Гагаевы, появились в ауле, помню, каким ты был... Скромный и вежливый, стеснительный до робости, ты от одного моего взгляда конфузился, и это получалось у тебя так по-детски... А в деле ты был надежным другом и отчаянным джигитом... Неспроста именно тебя Таймураз взял с собой, когда задумал похищение... А главное — ты был внимателен к людям, каждого старался одарить добром. Ни перед кем не заискивал, но готов был по зову и без зова прийти на помощь. Не забыть мне, как ты после гибели Таймураза привел ко мне в пещеру козу, как таскал муку, сыр, охотничьи трофеи... Взвалил на себя мои заботы... И живы мы, я и Тамурик, благодаря тебе. И воевать с германцами ты пошел по жребию, выпавшему на твоего брата Умара. Того самого, которого сейчас позволил отправить в ссылку...

— Да нет же у меня таких прав, чтоб отменять ссылку! — взмолился Мурат.

— Но ты же ничего не сделал, чтоб отстоять брата, красного бойца! — уличила его Зарема. — К тебе начальство прислушалось бы. Когда Гизельдонскую гидроэлектростанцию открывали, за тобой машину прислали. МАШИНУ!.. А ты пошел к Скифу, и на том успокоился. Ни к Ворошилову не обратился, ни к Калинину... Не стал вмешиваться... Поражаюсь: твое сердце, которое было полно доброты, вдруг стало... жестким и безжалостным. Не задумываясь о людях, ты конфисковал один дом, другой, изымал зерно, обрекая семьи на голодное существование...

— Но ради чего я делал это?! — закричал Мурат. — Ты же знаешь, ради чего!..

— Я дотошно изучала историю и помню: люди всегда любое зло пытались оправдать благородной целью. И больно мне, что ты, раньше живший по справедливости, как завещали предки, теперь отбросил их завет.

— Что-то ты не то говоришь, — внезапно перешел на шепот Мурат, — не то...

Она умолкла, посидела, не двигаясь, затем, глубоко вздохнув, спокойным голосом, чуть слышно произнесла:

— Извини, — и улеглась лицом к стене...

Закукарекали петухи... Где-то глухо залаял волкодав... Мурат таращил глаза в темноту, прислушивался к Зареме... Она ни разу не шелохнулась, и дыхания ее не было слышно, он никак не мог определить, спит ли она... Всю ночь Мурат вел с ней тяжкий, бесконечный, отдающий горечью спор...

Мурат глубоко вздохнул оттого, что пришла ясность... Теперь он знал, как поступить... И когда пришло очередное письмо от Токмакова и Зарема поведала, о чем в нем идет речь, Мурат, не глядя ни на отца, ни на мать, ни на жену, четко произнес:

— Профессор прав — место Заремы там, в институте...

Когда родители осознали, что предлагает сын, это вызвало бурную реакцию.

— Ты разрешаешь жене уехать? — спросил Дзамболат, гневно сверля его глазами.

— Так нужно, — сказал Мурат.

Дзамболат обратил растерянный взор на Зарему:

— Как же так? Мы все привыкли к тебе, так долго ждали, когда в ауле появится врач, а ты уедешь...

— Профессор пишет, что сюда взамен направят опытного врача-практика, — заявил Мурат. — Уже нашелся доброволец.

— А как тебе быть? Об этом пишет профессор? — рассердился Дзамболат. — Без жены всю жизнь коротать? С тем, что так и не дождемся внуков, пусть не считается. Но ты, ты, сын, что хорошего видел в этом мире? Председательство? А много тебе это радостей принесло? Или, может быть, тем, кого председателями избирают, нельзя заводить семью и потомство?!

... Оставшись наедине с Муратом, Зарема напрямик спросила, что заставило его прийти к такому решению.

— В чувствах моих ты можешь не сомневаться, — ответил Мурат и, отвернувшись, добавил: — Прошлое стоит между нами. Прошлое и... будущее...

Осенью, сдав больницу моложавому седому питерцу, Зарема уехала в Ленинград...

И чтоб больше не было никаких кривотолков, Мурат сообщил: — Разошлись мы с Заремой, разошлись...

***

— Все! — наконец объявил Мурат Руслану. — Теперь повезу тебя устраивать в военное училище.

Начальник училища узнал его, вскочил с места, торопливо пошел навстречу. А когда Мурат сообщил ему, с чем он прибыл в училище, начальник обнял его за плечи, выдохнул радостно:

— Это для нас честь — принять в дружную семью курсантов племянника Северного Чапая...

И как же Мурат был огорчен, когда через неделю на пороге хадзара показался Руслан и огорченно развел руками:

— Кто-то написал в училище, что я сын раскулаченного...

— Дауд выслуживается! — вырвалось у дяди.

Скиф Кайтиев был опечален не менее Мурата. На его просьбу:

— Позвони начальнику училища, пусть восстановит в курсантах, — огорченно покачал головой:

— Ничего не получится... Вот если Руслан официально откажется от отца, тогда...

— Как это — откажется от отца? — перебил его Мурат, искренне недоумевая. — Ты что предлагаешь, уважаемый Скиф?! Возможно ли такое? Отречься от отца?! Будто можно сказать: не хочу этого отца — желаю другого!..

Скиф покраснел и опустил глаза — значит, ему стыдно стало... Потом тихо произнес:

— Я для тебя, Мурат, готов все делать, что в человеческих силах... Но восстановить в училище твоего племянника — не могу...

Там же, во Владикавказе, Мурат продиктовал письмо Ворошилову, поклялся, что из Руслана получится героический красный командир, приказал племяннику запечатать конверт и отправить в Москву, в Кремль...

Снег уже покрыл склоны гор, когда в Хохкау пришло письмо — правительственное...

Готовя Руслана к поездке в Краснодар, где его должны были зачислить в кавалерийскую школу, Мурат напутствовал его:

— Никому не говори, куда едешь, никому не пиши... Даже мне. Чтоб не настигла тебя очередная кляуза Дауда...

Глава 38

Он нагрянул в Ногунал нежданно-негаданно, вызвав массу кривотолков и слухов. Неожиданно для соседей, но не для властей, которых заранее оповестили — впрочем, не сообщая причины, — чтобы они в течении суток освободили хадзар, ранее принадлежавший красному бойцу Умару Гагаеву и в котором вот уже в течение почти трех лет размещалась контора правления колхоза. После долгого обсуждения, куда же девать контору, было решено временно поприжать работников клуба, отняв у них помещение, где проводились репетиции танцоров и гармонисток, которые могут заниматься на сцене... И директору клуба незачем иметь кабинет — пусть уступит его председателю колхоза... Так и решили. И ночью стали переносить столы и стулья...

Утром в Ногунал въехала на подводе семья Умара Гагаева. Сам бывший красный кавалерист, а потом и раскулаченный элемент сидел на передке, гордо выпрямившись, всем своим видом укоряя тех, кто три года назад так несправедливо обошелся с ним. Он придерживал лошадей, желая, чтоб подвода двигалась медленно, чтоб их возвращение выглядело пристойным и запоминающимся. В отличие от холодно поглядывавшего вокруг Умара, Сима, Езетта и Абхаз живо зыркали глазами по сторонам, узнавая и не узнавая аул, случайных прохожих, деревья, хадзары, заборы и даже валуны на улицах...

Сторож вручил ключи Умару, и возвратившийся хозяин, укоризненно качая головой, обошел обшарпанные комнаты с побитыми и потрескавшимися стенами, огромными грязными подтеками на потолках и грязно ругался по адресу разгильдяев, кому доверено огромное колхозное хозяйство, но кто за три года так запустил добротное здание. Двор, некогда аккуратный, чистенький, где весь инвентарь, каждая вещь имела свое, только ей принадлежащее место, было вообще не узнать: огромные комья грязи от тракторных колес, лужи, отдающие запахом солярки и бензина, сваленный плетеный забор, кучи мусора... От навеса, под которым Умар когда-то поставил аккуратную печь, чтобы в летнюю жару Сима могла готовить еду не в духоте хадзара, остались лишь два столба, и сама она была разрушена наездом трактора... Прикинув, сколько предстоит работы, чтобы привести все в божеский вид, Умар смачно чертыхнулся и еще раз дал себе клятву никогда не связываться с колхозом, где наплевательски относятся и к полю, и к постройкам, и к вещам...

... Надел, который некогда привел его в восторг, Умару не возвратили, потому что он оказался посреди колхозного поля. А взамен выделили крохотный участок на бросовых землях возле оврага, в паводок частично затапливаемого рекой. И огород при хадзаре был вдвое урезан, и рядом вырос дом переселенца из Нара...

Утром, не встретившись ни с кем из соседей, осторожно поглядывавших из окон и из-за заборов на Гагаевых, Умар отправился в Хохкау... За Русланом, который сейчас мог очень помочь в становлении хозяйства и в ремонте хадзара, и за мной, своим младшим сыном. Из последнего письма Урузмага, полученного в Сибири, отец знал, что Мурат увез Руслана к себе в Хохкау...

***

В Хохкау Умар не мог въехать иначе, как верхом на коне. Можно было добраться на линейке, дождаться автобуса, который ходил до Нижнего аула через день, а оттуда до Хохкау рукой подать. Но Умар не мог иначе как на коне.

Мурат, возвращавшийся с участка земли и заприметивший всадника еще издали, узнал его и невольно содрогнулся: неспроста Уастырджи столкнул его на этом же самом месте сперва с Таймуразом, а теперь вот с Умаром... Ой неспроста... Отчего бы это?..

Умар сидел на корточках у реки, бессильно уронив кисти рук в воду и обливаясь слезами. Теперь он уже не пытался сдерживать себя, и ему не было стыдно. Река шумно бежала мимо, напевая ему древние мелодии, вызывая картины далекой молодости...

Лошадь фыркнула. Умар оглянулся, увидел горца возле своего коня и торопливо нагнулся над рекой, лихорадочно черпая воду и брызгая ею в лицо, чтоб поскорее смыть следы слез. Напоследок он прижал холодные ладони к глазам и поднялся...

Мурат спокойно дожидался. Умар, приблизившись метров на десять, всмотрелся в него, узнал и невольно остановился. Мурат терпеливо и миролюбиво, даже с какой-то смиренностью смотрел на него и не уходил. Конь фыркал, нетерпеливо бил копытом по земле. Мурат протянул руку и успокаивающе похлопал его по шее. Молчание затягивалось...

— Так и будем стоять: ты — там, я — здесь? — наконец подал голос Мурат.

И тут родная кровь сказалась. Они бросились друг к другу, обнялись... Потом сидели на берегу реки, и Мурат отвечал на вопросы брата, а он — на его.

— Как там Сима, Езетта, Абхаз?.. — неосторожно поинтересовался Мурат и по заострившимся чертам лица брата понял, как отчуждение вновь возникло между ними.

Умар не выдержал, все-таки упрекнул брата:

— Раз так заботлив, чего ж ты не проведал? Приехал бы, посмотрел, и на себя позволил поглядеть...

Слушая его дрожащий от возбуждения и гнева голос, Мурат пристально глядел Умару в глаза и, когда он умолк, спокойно сказал:

— Знаю, что трудно было. Но не старайся разжалобить меня. Сам виноват в случившемся.

— Куда тебе жалеть? — закричал Умар, и лошадь испуганно повела ушами. — Ты не тот человек, что может оглядываться назад. Всмотрись в себя. — Фразы Умара больно хлестали Мурата: — Кому ты добро сделал? Кому? Даже своей любимой Зареме горе принес. Не без твоей помощи она была похищена, а затем и опозорена. И сколько она смогла с тобой под одной крышей прожить? Назови, кого ты осчастливил?

— Видимо, такова моя судьба, — тяжко вздохнув, произнес Мурат. — Мне жаль, что ты и Сима проклинаете меня: я всегда желал вам счастья и готов был отдать за вас жизнь. — Он беспомощно, почти по-детски развел руками. — Но я не мог помочь, Умар. Понимаешь?.. Одно могу твердо сказать: мою судьбу тебе не отделить от судеб односельчан... Походи по хадзарам, присмотрись, кто как живет, сравни с тем, что есть в моем доме, с кем хочешь переговори, и получишь ответ, как я прожил жизнь... Не для себя жил — для людей... Никто не может упрекнуть меня, что я под себя греб... И если не все так получалось, как хотелось, то разве в этом моя вина?..

Умар почувствовал, что Мурат с ним искренен, и голос его смягчился:

— Ты не жил как все. Ты пытался заставить всех жить одинаково, и в этом твоя вина, брат...

— То есть как? — поразился Мурат: такая мысль ему никогда не приходила в голову.

— Ты навязывал всем образ жизни, который кто-то считал правильным и справедливым и это же внушил тебе. И ты не позволял людям самим разобраться, что для них лучше. Ты не давал им права выбора. А разве можно навязать образ жизни, не покалечив души? Люди сами должны определять, как им жить. А все твои поступки были пронизаны одним желанием — всем жить одинаково... Тебе казалось, что тогда никому не будет плохо, — ты был уверен, что несешь всем добро... А выходило иначе: никому не стало хорошо, всем было бедно и голодно... Иначе и не могло быть: человек, потерявший свое, не похожее на других лицо, перестает дерзать, становится овечкой в стаде, где только вожаку-козлу — независимо от того, умен он или глуп, проницателен или бездарен, — позволительно определять и указывать путь... Вы и колхозы придумали для того, чтоб всех под одну гребенку...

— Ты до сих пор против колхозов? — поразился Мурат. — Но разве они не улучшили нашу жизнь?..

— Немножко, — согласился Умар. — А ты присмотрись к людям, стали ли они более хозяйственными?.. Как они относятся к общему добру?.. Ну что плохого было в том, если бы рядом с колхозом трудился бы я на своем участке земли? — спросил Умар. — Я что, обворовывал колхоз? Или какое другое преступление совершал?.. Нет, вы не терпели своеволия — вам хотелось, чтоб все строем шагали... Вина твоя, Мурат, еще и в том, что ты пытался жить, как все.

— То есть как? — возроптал Мурат; именно эта мысль всегда служила ему успокоением: — Я должен был отделить себя от народа?

— У тебя в руках власть, — жестко произнес Умар. — И ты должен потакать не большинству, а тем, кто больше пользы приносит... Это хочется думать, что большинство не ошибается, что большинство всегда право... На самом деле в пути впереди идут самые пытливые и одержимые... Но они никогда не бывают в большинстве. И как важно, чтобы их вовремя заметили, поддержали и убедили — не навязали, не заставили, а убедили массу — пойти следом за ними... В этом мудрость и справедливость...

— Но я всегда поступал по справедливости, — возразил Мурат. — И когда во Владикавказе не позволил приказчику побить подростка, когда в Маньчжурии лез с петицией в окно к генералу, и когда заставил управляющего отдать мексиканцам заработанные ими деньги, и когда в Сельце раздал трофейный обоз, и здесь, когда искал тайники с зерном и создавал колхозы... Одно было желание — поступить справедливо, помочь страдающим...

— Добро через зло? — усмехнулся Умар. — Эх, Мурат, забыл ты заповедь Асланбека. Он ведь никому ничего не навязывал. Не стану спорить — и он искал выгоду. Но за людьми он признавал право выбора. Только когда человек сам решает, как ему поступить, он живет полнокровно, рассуждает, прикидывает, взвешивает, что лучше, и, в конце концов, находит наиболее короткий путь к добру... Именно так: сам ищет — сам выбирает — сам добивается... — Он горько усмехнулся: — Но вот я попытался выбрать сам путь — и оказался в Сибири...

— Из-за твоей ссылки и Зарема ушла от меня, — сказал Мурат.

— Испугалась, что раскулаченный брат мужа тень на нее бросит?

— Наоборот. Меня обвинила в том, что не защитил тебя... Услышал я ее слова о своей жестокости, задумался: если даже она, похищенная, с изломанной душой, обвиняет меня — значит, что-то я не то делаю... И я решил уйти с председательства... Завтра собираю собрание...

— Сам решил? — обрадовался Умар. — Правильно поступаешь. Не твое это дело — руководить людьми... В бою — да, ты был хорош... А я, честно говоря, удивлен, как тебя до сих пор не сняли с председательства: брат раскулачен, а он председательствует?!

— Сам уйду, сам, — подтвердил Мурат и спросил: — Семья следом едет?

— Нет, сюда мои не приедут, — сказал как отрезал Умар. — Потом навестим отца, мать. Да и я заглянул сюда только для того, чтоб сына взять. Говорят, ты Руслана из города увез... Зачем?..

— Хотел как лучше, — сдерживая раздражение, ответил Мурат. — Решил, что не станешь возражать, если я его в люди выведу...

— За помощь сыновьям говорю тебе спасибо, — непримиримо произнес Умар. — Но теперь позволь мне самому их наставлять. Сибирь не все силы у меня забрала, земля меня любит, и я ее понимаю. Так что я не пропаду, можешь за меня не волноваться, мой прославленный брат... И помощи ни у кого просить не стану!.. Пойдем, хочу скорее увидеть мать, отца, Касполата, сыновей.

— Алана бери, а Руслана не увидишь, — пояснил Мурат. — Он уж два месяца, как в Краснодаре, в кавалерийском училище. Хороший командир из него получится!

Беседуя, Мурат и Умар шли вместе, рядом, а следом двигался конь... Так и подошли к аулу. Вот и последний поворот дороги — и Хохкау раскрылся перед их взором. Умар в волнении остановился, оглядел приютившийся на крутом склоне аул и воскликнул:

— Красавец наш Хохкау! Красавец!

— Красавец! — подтвердил Мурат.

Умар перевел взгляд на его испещренное множеством морщин лицо, на котором отразились мучившие тяжкие раздумья. Мурат не пытался его разжалобить; он видел, что брату хотелось быть с ним суровым до жестокости, и поразился, когда тот неожиданно для него и самого себя произнес:

— Не повезло нам обоим в жизни, Мурат, не повезло...

Мурата передернуло от этой фразы Умара: он, как и Зарема, жалеет его. Почему он считает Мурата неудачником? Почему обвиняет его в том, что Мурат не думал о людях, нес им страдания?.. Хотя он и не отрицает, что хотел добра всем, поступал, как совесть велела... Но почему это боком выходило людям? Или он навеки проклят из-за одной ошибки?.. Но ведь и тогда Мурат хотел другу помочь, не сознавал, что поступает плохо...

***

... Когда по настойчивой просьбе Мурата прибыл в Хохкау председатель райисполкома Дауд и спросил его, что случилось, тот коротко ответил:

— Сейчас услышишь, — и велел Габо обежать хадзары и пригласить всех аульчан на нихас. — И женщин не забудь, — крикнул он вслед племяннику, стремглав бросившемуся выполнять поручение грозного дяди.

Нихас настороженно гудел, когда подошли Мурат с Даудом. Председатель райисполкома, гадая, зачем Гагаев так спешно собрал горцев, поглядывал на аульчан исподлобья, выжидательно, готовый к подвоху. Он еще не забыл тот случай, когда хохкауцы к приезду отряда шахтеров, изымавших излишки зерна, надежно припрятали кукурузу, коров, овец... От них любую пакость можно ждать, — подозрительно поглядывал он на суровых, смотрящих на представителя власти в упор, без всякого почтения, горцев...

— Я начну, — сказал ему Мурат и шагнул вперед: — Люди добрые! Односельчане! — повысив голос, обратился он к собравшимся. — Извините, что в этот выходной день оторвал вас от домашних дел. Но мне больше невмоготу тянуть лямку, которую вы накинули мне на плечи... — Он нашарил в глубоком кармане галифе ключи и печать, вытащил их и показал притихшей толпе. — Вот они!.. Отдаю их вам!.. Пусть с этой минуты кто-нибудь другой председательствует в сельсовете!.. Говорите, кому отдать печать?..

Что тут началось!.. Первым всполошился Дауд. Потрясенный услышанным, он выскочил вперед, заслонил собой Мурата, протестующе поднял ладонь высоко над головой и завопил:

— Нет! Нет!.. Так не бывает!.. Это против всяких правил и законов! Такого подхода ни одна инструкция не позволяет!.. Не проинформировав райисполком, не согласовав предложение с райкомом и областными инстанциями, — так решать политической важности вопрос?! У нас не анархия! У нас есть определенный порядок того, как ставятся и решаются кадровые перемещения!..

Стараясь быть спокойным и сдерживая гнев, Мурат деликатно отодвинул его в сторону и вновь обратился к горцам:

— Вы меня избирали, люди, и освобождать меня должны вы...

— А что скажут во Владикавказе?! — взвизгнул Дауд. — Не знаешь, товарищ Гагаев?! А я знаю: посчитают это самоуправством! Са-мо-уп-рав-ством!.. И я, председатель райисполкома, не даю на подобные действия своего согласия. — И зычно закричал: — Собрание объявляю закрытым!..

— Э-э, нет, так не пойдет, — резко прервал его Мурат. — И ты, и люди меня знают: я слов на ветер не бросаю. Раз решил уйти с председательства, значит, сейчас же и уйду. — И потряс ладонью с ключами и печатью: — Кому отдать эти причиндалы?.. Говорите же!..

Дауд вновь вмешался:

— У нас принято обосновывать то или иное решение. Назовите, товарищ Гагаев, причины, по которым хотите сложить с себя обязанности председателя сельсовета...

— Да-да, причину назови, почему отдаешь печать, — поддержал Дауда чей-то голос из стоящих позади стариков и молодых горцев.

Мурат, нахмурив брови, окинул взглядом аульчан, потом перевел глаза на председателя райисполкома и медленно, предупредительно произнес:

— Лучше не проси меня, Дауд, выкладывать то, что у меня на душе. Не понравится ни тебе, ни тем, кто тобой командует... — И, помолчав, точно взвешивая все «за» и «против», еще раз повторил: — Нет, не порадуют тебя причины моего решения. — И вновь обратился к нихасу: — Кому вручить печать и ключи от сельсовета?

Притихший от его предупреждения Дауд решил больше не вмешиваться, чтоб не усугубить и без того аховую ситуацию; придется пустить дело на самотек, авось ничего не произойдет... Но тут подал голос Дзамболат, вкрадчиво спросив:

— А на кого ты надеешься? Кто, по-твоему, справится с этим делом, сынок?..

— Скажи, — подхватил Хамат. — Может, мы и прислушаемся к твоему выбору...

Мурат враз успокоился от такого делового поворота и, задумавшись на миг, назвал имя желательного преемника:

— Тузар Тотикоев...

— Тотикоев?! — взбеленился Дауд. — Как это?! Брат раскулаченных кулаков?! Врагов народа, выступивших против советской власти с оружием в руках?! — И в панике замахал руками на Гагаева: — Да ты с ума сошел, Мурат... Предлагать такую кандидатуру на сельсовет?! Да любой аульчанин достойнее представит в Хохкау советскую власть, чем Тотикоев! Да вот хотя бы... — он лихорадочно обвел взглядом сидящих перед ним горцев и, выхватив из толпы знакомое лицо, воскликнул: — Вот хотя бы твой брат... Касполат!.. Красный боец, проливший свою кровь в борьбе с белогвардейцами, — чем не председатель сельсовета?! Изберем Касполата, красного бойца, работягу, сына бедняка и брата героя гражданской войны!

Расчет был прост: кто станет возражать против кандидатуры брата?..

Но Мурат Гагаев не был бы Муратом Гагаевым, если бы смолчал.

— Слов нет, — сказал он рассудительно, — и Касполат, мой старший брат, достоин быть председателем сельсовета. Да только здоровья у него нет — последствия проклятой раны. Да честно говоря, и хозяйственник он не ахти какой, явно уступает Тузару...

Чего греха таить, многим из аульчан понравилась кандидатура Тузара. Объективный, рассудительный, работяга, он вызывал симпатию скромностью и уважительным отношением к каждому. Такой человек надежен, не пойдет на сделку с совестью... И вот уж все чаще и чаще над нихасом разносится его имя:

— Тузара!.. Тузара!.. Конечно, Тузара!..

Дауд в отчаянии замахал руками, проревел:

— Вас никто не поймет!.. Так и знайте!.. Вас осудят!.. Вашу кандидатуру не утвердят!.. Никто, ни один человек, какую бы он должность ни занимал в нашей стране, не поддержит вас!..

На нихасе стало тихо, и тем отчетливее разнесся невинный вопрос, заданный как бы в задумчивости Хаматом:

— Ни один?

— Ни один! — рявкнул Дауд.

— Даже... Сталин? — опять же наивно уточнил Хамат.

Председатель райисполкома на миг замешкался, ибо прозвучавшее имя было чересчур высоко и грозно. Но отступать было некуда, и Дауд твердо заявил:

— И товарищ Сталин!..

И вновь в гнетущей тишине раздался голос Хамата:

— Выходит, ему оттуда, «сверху», из Москвы, виднее, кто у нас в малюсеньком поднебесном ауле, которого, как мой малолетний внук говорит, и на карте-то нет, — лучше поведет дело? Не зная ни Касполата, ни Тузара, ни их характеров, привычек, не ведая, кто из них хозяйственнее?.. Не послушав нас, на чьих глазах росли, рядом с кем трудились и Гагаев, и Тотикоев?.. — И в недоумении развел руками: — Что же это получается? Мне все время твердят, что я имею право выдвигать и голосовать, а выходит, и не имею...

Тузар не выдержал, поднял руку, закричал:

— Я снимаю свою кандидатуру.

На него зашикали:

— Молчи. Это уж наше право, кого избрать!

Дауд побледнел, судорожно замахал рукой, потребовал:

— Я прошу не трепать своим языком имя вождя народа товарища Сталина!.. — И пригрозил: — Это уже очень, очень, очень серьезно...

Теперь уже Хамату не было удержу. Старец поднялся, вытянул палец вверх, закричал:

— А вот мы сейчас проголосуем и вынесем выговор... товарищу Сталину!

— Вынесем товарищу Сталину выговор за то, что не прислушивается к народу!

— Выговор вождю, как это сделали ногирцы на своем собрании!

— И ничего с ними не случилось...

— Люди! Люди! — завопил Дауд. — Избирайте кого хотите!.. Хоть самого черта!.. Только не трогайте, не пачкайте имя товарища Сталина!.. Прошу вас, одумайтесь!.. Одумайтесь!!!

Возбужденные, старавшиеся перекричать один другого, хохкауцы не заметили, как в аул въехала линейка с тремя горожанами в кепках. Увидев толпу горцев, они направились к нихасу...

— Ох и горячо же у вас! — зычно прогремел голос высокого, в очках, мужчины, перекрывая шум.

На нихасе мгновенно водворилась тишина.

— Добрый день всем вам, осетины! — доброжелательной улыбкой одарил горцев приезжий и обернулся к Гагаеву.

— Мы к тебе, уважаемый Мурат.

— Рад вас видеть, дорогой Скиф! — приветствовал Кайтиева Мурат.

Они крепко пожали друг другу руки. Гость обернулся к горцам:

— Прибыл я затем, чтобы увезти вашего знатного земляка. Как вы знаете, приближается пятнадцатилетие знаменательной даты — Великого Октября. Так ни в Москве, ни тем более в Питере не хотят отмечать праздник без «Северного Чапая» Мурата Гагаева. — И, с удовлетворением прислушавшись к одобрительным возгласам хохкауцев, спросил: — Отпустите своего славного земляка?

Вновь поднялся радостный гул голосов. Мурат, воспользовавшись ладно сложившейся ситуацией, привычно обратился к нихасу:

— Кто за то, чтобы освободить меня от председательства сельсовета? — хохкауцы дружно подняли руки.

— Спасибо! — приложил руку к сердцу Мурат. — А теперь изберем нового председателя...

Дауд шагнул к Скифу, тревожно зашептал ему на ухо:

— Товарищ секретарь обкома...

— Кто за кандидатуру Тузара Тотикоева? — спросил Мурат.

Люди медлили поднимать руки, внимание их было приковано к шептавшимся Дауду и Скифу. Наконец Кайтиев отмахнулся от председателя райисполкома, громко произнес:

— Им виднее. Пусть избирают, кого считают нужным. Но... — Он шагнул вперед и обратился к народу: — Я рад, что вы уважили просьбу Мурата. Откровенно говоря, и я хотел обратиться к вам с таким же предложением.

Все зашумели, зашептались, мол, обком намеревался снять Мурата, а он опередил власти, сам напросился на уход...

Скиф уловил этот слушок и энергично возразил:

— Нет, нет... Мы не собирались освободить Мурата, потому что он стал неугоден обкому. Наоборот: у нас к нему будет очень лестное предложение... Не знаю, чем он обосновал свое намерение покинуть пост председателя сельсовета.

Мурат вскинул голову, решился:

— Раз и тебе, дорогой Скиф, важно это знать, то не стану скрывать, скажу... — И, глубоко вдохнув воздух, бросил в толпу одну лишь короткую фразу: — Сколько люди ни работают, а счастья нет и нет, и не могу я обещать им, что скоро будет...

Дауд оторопел от его слов, протестующе отмахнулся, но Кайтиев и бровью не повел и тут же подхватил его мысль:

— А откуда ему, счастью, взяться здесь, в этой поднебесной глуши?.. Вот и мы в обкоме озабочены тем, что многолетний и тяжкий труд ваш не ведет к достатку... Взвесили, как и почему так получается, и пришли к выводу, что следует вам помочь. Сюда, в глухомань, и электричество не скоро придет, и радио нет, и земли у вас не хватает... В таких условиях разве можно мечтать о счастливой, достойной жизни?..

— Что же нам делать? — выкрикнул Хамат.

— Обком и об этом подумал. И принял решение: выделить вам всем хорошие, отборные земли в долине, в Ногунале, где уже прекрасно устроились переселенцы из вашего аула... Всем дадим ссуду на обустройство на новом месте, стройматериалы... А Хохкау как бесперспективное поселение прикрыть...

Вот и прошу я вас, уважаемые горцы, обсудить сейчас это предложение и дать мне ответ...

... Уже за столом, в хадзаре Гагаевых, удовлетворенный ходом обсуждения и решением горцев, Скиф сказал:

— Это прекрасно, что всем аулом хохкауцы решили перебраться в долину... Правильно поступают...

— Все, да не все, — уклончиво ответил Дзамболат. — Мне в мои годы о другом переселении надо думать...

— Ну, это вы бросьте, — ободряюще улыбнулся Скиф. — Вы еще много-много лет будете у нас за столом за старшего сидеть...

— Я, дорогой гость, потому не выступил, что не хотел против твоего предложения высказываться... Но знай: я не поменяю Хохкау на Ногунал... Нет, не поменяю, — закивал Дзамболат.

— А не трудно ли вам, уважаемый Дзамболат, в ваши годы по горам лазать? — спросил вкрадчиво Кайтиев. — И выбор у вас иной, чем в Ногунал. Не желаете ли вы перебраться в город Владикавказ? И вы, и ваша жена, и Мурат?

— В город? Да кто нас там ждет? — удивился Дзамболат. — Где мы жить-то будем?

— Найдется, — загадочно улыбнулся Кайтиев. — И для вас, и для всей семьи там просторнее будет, чем здесь...

— А Касполата здесь оставим? — уточнил Дзамболат.

— Можете и Касполата с его семьей тоже взять с собой...

— Вы серьезно говорите?

— Серьезно, — перестал улыбаться Скиф.

Дзамболат окинул взглядом прислушивающихся к их разговору домочадцев и спокойно ответил:

— Спасибо, дорогой гость. Знаю, что власти у тебя хватает, чтоб пристроить всех нас в городе. Да не могу я оставить эти полюбившиеся мне горы, этот аул, приютивший меня в отчаянную пору моей жизни. Я с женой останусь здесь — это точно. И Касполату с его раненым легким нельзя спускаться в долину. Там разве воздух?.. Вдохни-ка нашенский... Чуешь, какой?.. Так что и Касполат с семьей здесь остается, — он посмотрел на Мурата. — Вот Мурат — другое дело. Душа его здесь мается... Не спрашивай причины — все равно не скажу... Но лучше, если он хотя бы на время покинет Хохкау...

***

Как ни интересно мне было жить под одной крышей с дядей Муратом, я несказанно обрадовался, когда увидел возвратившегося из ссылки отца и тот объявил мне, что приехал в Хохкау за мной. Я видел, что дяде было жаль отпускать меня, мы привыкли друг к другу, наши беседы по вечерам доставляли мне истинное удовольствие. Их будет не хватать и дяде, это я своим детским умом понимал. И моя радостная суета по сбору нехитрого мальчишеского скарба, где чуть ли не главную ценность представляли альчики, огорчала Мурата. Мне, конечно, надо было иначе себя вести: деловито и равнодушно, но я не мог пересилить себя. Одна мысль, что на следующий день я увижу и обниму мать, Езетту, Абхаза, заставляла губы само собой расплываться в улыбке.

Остались позади охи, ахи, плач матери, сестренки, брата, их восторженные возгласы по поводу того, как я здорово вырос и физически окреп. Я и сам размяк, увидев двухлетнюю сестренку Ларису, родившуюся уже там, в Сибири... Я вновь спал в комнатушке, в которой поставили две новенькие железные кровати с упругими пружинами: одна для меня, другая — у окна — для Абхаза.

Школа поразила меня своими высокими потолками, просторными коридорами. Это было единственное двухэтажное здание во всем Ногунале — и как этим гордились ребятишки и их родители... Борис настоял, чтобы нас с ним посадили за одну парту, и мы опять с раннего утра до темноты были неразлучны.

Взрослые опасливо косились в нашу сторону, избегая встреч с Умаром и посещений нашего хадзара, точно мы были заразными. Их дети тоже сторонились меня, Абхаза и Езетты. Это нас обижало, но отец потребовал, чтобы мы ни с кем не вступали в пререкания и объяснения по поводу ссылки...

Единственный в селе, кто регулярно заглядывал к нам, отверженным, считая это своим долгом и как брат Симы, и как мой крестный, был дядя Тотырбек, и то приходил, прикрываясь ночной темнотой.

Возвратившись из магазина, отец, подавая мне газету, ткнул пальцем в снимок:

— Смотри, Алан, твой, дядя... Прочти, что здесь написано.

Со страниц газеты на нас глядел дядя Мурат. В очках, пышные усы топорщатся, как у тигра, руки упираются в эфес шашки... Я вдохнул воздух в легкие и прочитал вслух: «Как сообщают из Ленинграда, там продолжаются юбилейные торжества по случаю пятнадцатилетия Великого Октября. Питерцы особенно тепло встречают нашего славного земляка, героя гражданской войны Мурата Гагаева и секретаря обкома партии Скифа Кайтиева... »

Дядя Мурат в Ленинграде!.. Вот почему он не приезжает к нам!..

— С высоким начальством разъезжает брат по стране, — сказал отец матери, и в его голосе прозвучала зависть...

Глава 39

Владикавказ встретил их торжественными маршами, которые бодро исполнял гарнизонный духовой оркестр. Толпа встречающих взволнованно хлынула на перрон, запрудив его. Колеса поезда заскрежетали, сбивая скорость...

— Вот он! — разнесся над толпой женский голос.

Людское море шатнулось к шестому вагону. Стоя в глубине тамбура, Мурат ежился, жался к стенке. Скиф метался между ним и узкой внутренней дверью вагона, в которой толпились пассажиры, не разрешая им выходить, пока не сойдет на перрон герой. Но тот мялся, отдаляя неизбежную минуту. Наконец, энергично подталкиваемый Скифом, Мурат двинулся к ступенькам. Кайтиев жадно вбирал в себя восторженные крики, аплодисменты, музыку и невольно рядом с прославленным героем чувствовал себя именинником.

Наконец высокий осетин в европейском костюме и темной рубашке со стоячим воротником напоследок ткнул в воздух кулаком, прокричал лозунг и, повернувшись к Мурату, крепко обнял его за плечи:

— С благополучным возвращением тебя, товарищ Гагаев! И давай знакомиться: Амзор Чеджиев, начальник строителей.

— Давай вези нас по адресу, — распорядился Скиф.

Мурата усадили в автомобиль. Кивая на мелькающие улицы, Скиф рассказывал, где и какие жестокие бои происходили в годы гражданской войны.

— Сверни на улицу Красивую, — приказал он водителю.

Машина обогнула трехэтажное здание и по немощеной улице приблизилась к недостроенному дому. Водитель явно не раз бывал здесь и, глазами уточнив у начальника, остановиться ли, притормозил у стройки. Кивнув ему на особняк, Скиф неожиданно спросил:

— Нравится?

— Молодец хозяин, солидно строит, — похвалил Мурат, оценивающе окинув взглядом дом. — На многие годы. Красивый хадзар.

Строители, польщенные похвалой, заулыбались.

— Красивый дом на улице Красивой! — засмеялся довольный Скиф и обратился к усатому детине: — Когда хозяин сможет въехать?

— Дня два бы еще нам, — вздохнул прораб.

— Слышишь, уважаемый Мурат? — обернулся к Гагаеву Скиф.— Пройдут два дня — и ты справишь новоселье.

— Я? — не поверил своим ушам Мурат.

— Ты! — счастливо шлепнул по плечу Мурата Скиф. — Этот дом принадлежит герою гражданской войны Мурату Гагаеву! Он — твой!

Мурат развел руками, голос дрогнул:

— Ничего не скажешь: хорош дом. Но как принять такой подарок?! За что он мне?!

— Не скромничай, — сурово прервал его Скиф. — Не маши руками. От такого дома не отказываются. Заслужил ты его, заслужил. Завтра будет опубликован указ — тебя утвердят наркомом. Естественно, жить тебе во Владикавказе, а значит, в этом особняке!

— Какой я нарком? — ужаснулся Мурат. — Ручкой по бумаге еле вожу.

— Наркомами не рождаются. И ты справишься. Почему бы и нет? Жизненный опыт есть, людей раскусить можешь, судишь о каждом по справедливости ...

— Законов я не знаю, — засомневался Мурат.

— У тебя помощники будут, они законы знают так, как ты горные тропинки. Поручишь разобраться — и через час полную картину тебе раскроют...

Мурат понял: здесь все решили. Остается только покориться.

... Указ в газетах опубликовали, Мурата представили аппарату наркомата, он оказался в огромном кабинете, за огромным столом, на котором одиноко торчал черный телефон. Сбоку стола кнопки: нажмешь на одну, «что покрасивее», появляется помощник — молодой осетин по имени Татари; по сигналу другой кнопки в кабинет заходит секретарша — грамотные, доброжелательные, готовые тотчас же приступить к выполнению его задания. Просидел Гагаев первый день в кабинете, расспрашивая о людях, что трудятся в аппарате, о вопросах, которые предстоит ему решать, — ободрился слегка: подумаешь, повинность — точно определить, кому положена пенсия, кому — нет.

***

Забавно, как мы узнали, что Мурат стал наркомом... Промелькнуло несколько недель нашей жизни в Ногунале, а сельчане нас напрочь игнорировали: в упор не замечали. Мать стала ворчать:

— Это что за соседи у нас? Ни один не заглянет в гости... Будто мы прокаженные. Может быть, хозяин моей головы, возвратимся в Хохкау?..

На что отец раздраженно ответил:

— Правильно ты заметила: прокаженные мы, отмеченные властью как неблагонадежные. Вот люди и боятся сближаться с нами. Но из-за этого я не намерен покидать свой дом. Он мне нелегко достался...

Неожиданно, в один день, отношение к нам властей и аульчан резко улучшилось...

Они заявились в наш хадзар нежданно-негаданно. И сразу вместе: председатель колхоза Тотырбек Кетоев, глава сельсовета чубатый казак Иван Дыбенко и секретарь партячейки, повзрослевший сын погибшего боевого друга Мурата Уруспи Кикиев. Мать при виде важных гостей, шумно ввалившихся в двери, побледнела, не ожидая ничего хорошего от их внезапного визита. Отец, бодрясь, чересчур громко приветствуя их, настойчиво приглашал их присесть...

— Да мы на миг заглянули к вам, — объявил Иван, широкой ладонью приглаживая вихор на лбу. — Давайте, мол, посмотрим, как устроились наши невинные страдальцы, погутарим по душам.

Отец так и не отпустил их до глубокой ночи. Мать, успокоившись, накрыла стол, я и Абхаз обслуживали их, внимательно следя, чтобы их стаканы и тарелки не были пусты... Уже прощаясь, Тотырбек сказал отцу:

— Завтра я тебе подброшу краску, а то у тебя все двери и окна облезшие, и черепицу на крышу...

А Дыбенко добавил:

— Скажи брату Мурату, пусть прибудет к нам в станицу. Встретим тремя пирогами и казачьей стопочкой как самого дорогого гостя...

Они покинули хадзар, оставив в недоумении отца и мать, гадавших, чем вызвано их посещение нашего дома...

Утром соседи, которые до этого в упор не видели Гагаевых, вдруг тоже стали приветливо улыбаться и преувеличенно бодро приветствовать отца и мать... Я морщил лоб, стараясь понять, что произошло. Выяснилось уже на первом уроке. Опоздавший Борис плюхнулся на свое место на парте и, тяжело дыша, прошептал мне в ухо:

— Поздравляю! Твой дядя, ну тот, что «Северный Чапай», назначен наркомом всей республики! Теперь вы заживете, как сказочные нарты!..

— Вот это новость! — ахнул я. — Дядя Мурат — нарком?! Аж дух захватило от одной этой мысли. И тут же пришли сомнения. Он же писать не умеет.

И едва-едва читает! Как же его в наркомы?!

***

... Что это? Пулеметная дробь? Или стук пишущей машинки? Если ты чувствуешь себя немолодой, и не потому, что тебе чуть больше тридцати, а оттого, что юность твоя прошла на фронтах гражданской войны и твой боевой друг, чей портрет в черной окантовке все время у тебя перед глазами, погиб в самом конце кровавой схватки с Врангелем, а образ его навеки остался с тобой и нет силы, что выветрит его из твоей памяти, и ты, не подпуская к себе никого, осталась одинокой, и теперь судьба забросила тебя за примостившийся в угол приемной стол из той комодной, на века сделанной мебели, что была конфискована у буржуазии, а напротив тебя сидит, небрежно уронив дебелую руку на спинку соседнего стула, недобитая контра — дородный детина — не то актер, не то банковский служащий из бывших спецов и бросает на тебя, на твою пропитанную порохом далеких боев кожанку презрительно-пренебрежительные взгляды, — то и огромная, неуклюжая пишущая машинка образца первой четверти двадцатого века в самую пору может напомнить бывалый, не раз выручавший в бою «Максим», а стук ее легко сойдет за пулеметную дробь.

Вот уже год прошел, как Глаша работала здесь. Год каждое утро она спешила в здание наркомата соцобеспечения. Войдя в приемную, она непременно заглядывала в кабинет и каждый раз вздыхала: так и есть, и на сей раз он опередил ее. Она видела Мурата, который сидел, низко склонившись над столом, и, близоруко сощурившись, водил мундштуком потухшей трубки по строчкам документа, читая вслух. Ему было недостаточно произнести слово один раз — каждое он выговаривал дважды, трижды, вслушиваясь в него, улавливая смысл. В первый раз слог за слогом звучал чересчур жестко, без привычного для слуха ударения; повторив уловленные звуки, Мурат, прищурившись, вслушивался в них, чтобы затем радостно воскликнуть: «Кар-то-фель... кар-то-фель... Так это же картошка! По-са-дить... По-са-дить... А-а, сажать, значит, картошку надо!.. Помогать колхозу будем».

Глаша знала, что Мурат стеснялся своей малограмотности. Если другой прочитывал письмо за две-три минуты, Мурату требовалось пятнадцать-двадцать, а то и более. Поэтому он приходил на час, на два раньше, чтобы до появления помощника ознакомиться с шестью-семью документами. Зато большей радости для него не было, как в ответ на вопрос, почитать ли вслух директиву, огорошить помощника короткой фразой: «На этот документ ответишь так... » — и сделать вид, будто не замечает замешательства Татари. Только порывистое потягивание воздуха из потухшей трубки выдавало его скрытое торжество...

К наркому пришли отец и пятеро сыновей. Пришли, чтобы решить многолетнюю тяжбу. Вошли в кабинет и сели — отец по одну сторону стола, сыновья по другую. Младшему — ему едва четырнадцать — не хватило места слева, так он не сел рядом с родителем — перетащил стул со стороны отца на противоположную, чтоб оказаться лицом к лицу с ним. Старик растерянно разводил руками, а сыновья упрямо клеймили его подлецом и убийцей. Да, да, он ушел из родного дома, оставив на руках жены пятерых детей. Ушел к женщине тогда, когда старшему было столько лет, сколько младшему сейчас. Ушел, сократив тем самым жизнь матери сидящих за столом молодцов... А через тринадцать лет вновь постучал в ту дверь, которую яростно захлопнул за собой, будучи уверен, что больше никогда в нее не войдет. Но судьба распорядилась по-своему, и вот ему, уже старому и больному, выгнанному той самой, из-за которой он бросил детей и жену, пришлось проделать обратный путь... Но дети, испытавшие голод, холод и муки души, не захотели его впускать в свою большую семью. И тут старик вспомнил, что дом записан на него, и суд решил, исходя из существующих законов, что отец имеет право на шестую часть дома. А всего у них пять комнат, и никто из сыновей не желает жить с таким отцом. У четверых старших сыновей уже свои семьи, у пятого комната вдвое меньше любой другой. И места отцу никто не выделяет. А отец упрямо твердит: «Суд присудил — так и будет. Суд присудил — значит, имею право... »

Они пришли, чтобы нарком рассудил их, но слушать его не слушали, бросая друг другу оскорбления и угрозы. И продолжалось так до тех пор, пока доведенный до гнева Мурат не выхватил кинжал и не пригрозил, что отрежет язык тому, кто вымолвит хоть слово. Все умолкли, но ссора продолжалась: теперь сыновья молча показывали кулаки, а отец водил от одного лица к другому фигурку из трех пальцев, что в просторечье именуется кукишем.

Суд Мурата был краток. Виноват отец? Конечно! Должен он нести страдания? Конечно! Является он им отцом? Не станешь отрицать — все похожи ликом на старика. Должны дети заботиться о родителях? Должны, какими бы те ни оказались. И нарком нашел парадоксальный выход. Раз они не желают обменять дом, пусть отец живет поочередно то в одной комнате, то в другой, то в третьей... Таким образом, с одной стороны, каждый из них отдаст долг свой родителю, а с другой стороны, и отец понесет известное наказание... «Какое же наказание?» — закричал самый нетерпеливый из них — младший сын. «Как какое? — удивился Мурат. — Это же подумать: каждый день брать в руки свою постель и кочевать в соседнюю комнату, где тебя тоже не ждут, где тебя тоже проклинают... Легко разве?» — Так решил нарком, и сыновья и отец ушли притихшие, задумчивые и смирившиеся: они поняли, что от отца так просто не отмахнешься, родитель же еще раз почувствовал совершенную им низость. «Пройдет год-два, и простят они его, примут в семью... — сказал Мурат Глаше и неожиданно добавил: — А жаль!»

С одними посетителями Мурат был резок, с другими — мягок, одним искренне желал помочь, с другими и разговаривать не хотел. И отношение к каждому определял через минуту-другую после начала беседы.

Тот день начался необычно. Было уже восемь часов утра, а нарком все еще не появлялся. И домашний телефон не отвечал. Случилось что? Глаша разволновалась. Стала успокаивать себя мыслью: произойди что, в первую очередь в наркомат сообщили бы. Но где тогда Мурат Дзамболатович? И что делать руководителям, вызванным на совещание? Вон их сколько набилось в приемной... В половине девятого Глаша решилась отпустить людей...

Через час резко распахнулась дверь, и на пороге застыл Мурат. Гневный. Рука до боли сжала рукоять кинжала. Нарком провел взглядом по приемной. Глаша растерянно поднялась с места:

— Я не знала, где вы были, и...

— Где был я?! — он яростно хмыкнул и резко дернул дверь кабинета; сев за стол, обхватил голову обеими руками, застонал.

— Что случилось, Мурат Дзамболатович? — испугалась Глаша. — Что?!

Он глянул на нее, и она увидела в его глазах великую скорбь.

— Случилось! — выдохнул он дрожащим голосом. — Я... проспал!

— Что? — не поняла она сразу.

— Проспал! — зарычал он. — Проспал!

— Бывает, — облегченно вздохнула Глаша.

Точно пружина подбросила наркома. Он протестующе закричал:

— Не должно бывать! — и приказал ей: — Садись! Пиши! «Приказ по наркомату»... Дальше число, месяц, год, город, как положено. Теперь так: «За серьезное нарушение дисциплины наркому Гагаеву Мурату Дзамболатовичу объявить строгий выговор. Предупреждаю... » Почему не пишешь?

— Да не бывает так, — развела руками Глаша. — Сам себе выговор?..

— Другим давал выговоры — себе почему не должен? Проспал — получай свое! Не спорь, Глаша! Иди отпечатай! Да поскорее!..

Прочитав приказ, Татари округлившимися глазами уставился на Глашу.

— Этот приказ нельзя обнародовать. Не дай бог, кто-нибудь узнает — засмеют нашего наркома.

Татари был бы не Татари, если бы в ответ на возражения наркома не нашел убедительный довод:

— Почему вы решили, что вам нужно дать строгий выговор? Может быть, вас следует освободить. Меру наказания устанавливает начальство.

И что вы думаете? Нарком пошел к начальству... выпрашивать наказание. Скиф Кайтиев тоже не сумел успокоить Мурата. Когда приказ — без расшифровки, за что наказан нарком, — все-таки был подписан, Гагаев положил руку на плечо Скифа:

— Отпусти меня с наркома, а? Неграмотный я, не мое это место. Хочешь, я директором конезавода пойду? Ох и лошади будут у меня! Это дело я хорошо знаю... Ну почему качаешь головой?..

Огорченный отказом, Мурат направился к двери. Кайтиев, глядя ему вслед, подумал: злые, недалекие люди этот случай могут в анекдот превратить. Но если вдуматься в суть поступка Мурата — побольше бы нам таких чудаковатых руководителей!

... Дверь кабинета распахнулась. Все устремили взгляды на показавшегося на пороге бритоголового мужчину лет под сорок в светлом полотняном костюме. Он торжествующе оглядел всех...

— Ну, как он? — торопливо спросил один из стариков.

— О-о, — закатил глаза мужчина. — Вдается в такие подробности... — он вытянул палец к потолку. — Но разбирается! Понял, что нашему городу нужен зоопарк. Пообещал выпросить у москвичей тигра, слона и трех обезьян. Здорово! — и тут он спохватился: — Я ж ему позабыл сказать, что деньги на питание зверей нужны! — он потянулся к ручке двери, но Глаша отстранила его.

— Не волнуйтесь — он сам об этом догадается...

А в кабинете уставший от забот, взваленных на него посетителями, Мурат терпеливо выслушивал молодого горца, примостившегося на краю стула и не сводящего глаз с ордена Боевого Красного Знамени, поблескивавшего на красном лоскуте на груди наркома. Сбоку от Мурата сидел его помощник Татари и записывал просьбы посетителей.

— У нас в ауле нет учителя, — запинаясь, торопливо высказывался паренек: — Всем миром и решили: быть им мне.

— А школа есть в вашем ауле? — спросил Татари.

— Будет. Начали строить. Уважаемый сын Дзамболата, ты уж направь меня в Москву, пусть поскорее из меня сделают учителя.

— По-русски говоришь? — уточнил помощник наркома.

— Не-ет... У нас в ауле нет ни одного русского.

— Как же тебя направить в Москву? — развел руками Татари. — Там нет профессоров, понимающих по-осетински...

— Но я очень хочу! — выпалил паренек.

— Устроим как-нибудь, — вмешался в разговор Мурат. — Но ты уж, чтоб не краснел я, заучи русские слова, хоть немного...

— О-о, я быстро русский выучу! — пообещал паренек и показал на дверь: — Я сейчас начну. Там сидит русский мужчина, я с ним заговорю... Ага!..

Он вышел, а перед Муратом плотно уселся на стул горец в темной черкеске и белой сорочке с высоким воротом.

... Прием продолжался четвертый час. Старик-горец в осетинской широкополой войлочной шапке в сердцах стукнул палкой о пол.

— Долго! — гортанно произнес он. — Зачем длинный разговор?

— Видать, документов нету, — торопливо произнес неказистый, скуластый старичок, по внешности из мастеровых — был он в синем комбинезоне, в сапогах в гармошку, из кармана торчала кепка. — А у меня вот — все заготовлено! — лихорадочно, успокаивая самого себя, он показал всему миру кипу бумаг и бодро заявил: — Суну их ему, и пусть без лишних слов ставит меня на пенсию.

— ... Многие, многие лета я работал, — бубнил посетитель уже в кабинете. — И при царе, и после революции. Тут все приписано, — он пододвинул по гладкой поверхности стола документ к наркому. — Про то, как с малолетства батрачил, есть. Про то, как нанимался к бельгийцам, что в Садоне шахты рыли, есть. И про то, как двадцать шесть годиков в вагоноремонтных мастерских вкалывал, тоже есть. На каждой печать, подпись, — тыкал пальцем в справки посетитель. — Видишь?

Нарком никак не реагировал на документы, которые старик упорно ему подсовывал. Не то чтобы взять в руки — он и взгляда их не удостоил. Нельзя сказать, чтоб он бумагам не доверял, — скорее их презирал. И безгранично верил своему зрению и проницательности, будучи убежден, что может определить, чего стоит находящийся перед ним человек. Наконец нарком встрепенулся, пренебрежительно отмахнулся от документов:

— А-а, это бумажки. Мертвые! А мы с тобой люди. Живые! — и он порывисто наклонился к старику, суровым, ничего хорошего не предвещавшим шепотком охладил его пыл: — Хочу поговорить! — Мурат выдержал паузу до тех пор, пока она не отозвалась в ушах посетителя звенящей тишиной, резко спросил: — Пенсию дать тебе? А за ЧТО?

— За что? — у старика растерянно задергалось веко. — Время подошло. Мне уже шестьдесят стукнуло.

— Нет, ты скажи, что ты такое сделал, отчего страна должна о тебе заботиться? Что? — Мурат настырно наседал на оторопевшего посетителя. — Почему советская власть должна кормить тебя, лечить, обхаживать? Какой ты подвиг совершил? Сколько врагов убил?

— Петру Войнову пенсию дали, — вспомнил немаловажный факт старик. — А какой он герой? От земли не видать.

— На себя смотри! — обрезал нарком и опять перешел на шепот: — Сядут вокруг тебя внуки, спросят, что сделал в жизни, чем гордишься. Что скажешь им? О каком подвиге вспомнишь?

— Все бочком у меня складывалось, — потерянно согласился старик. — Случая не было показать геройство, я ж в том не виноват.

— Виноват! — возразил Мурат. — Человек должен совершать подвиги. Хотя бы один за целую жизнь. Так должно быть! Иначе зачем он живет? — изумился он, доконав этим доводом старика. — А ты? Жил сам по себе. Работал — для себя. Женился — для себя. Детей делал — для себя. А кроме этого что делал? Для народа? В подполье был? Против царя лозунги кричал? Тебя жандармы под конвой брали? Ты белых шашкой рубил? Если да, то вот, бери все. Свое отдам! Другом мне будешь, кунаком! Но ты не говоришь: «да», потому что не такой ты. Потому что ничего геройского не сделал. — Мурат вскочил со стула, быстрыми шагами обогнул стол, положил руки на плечи старика, заглянул ему в лицо:

— Я нарком, да? Мне народ доверил деньги, сказал: «У страны мало средств. Война много разрушений принесла. Что есть — расходуй бережно!» А я должен пенсии давать. За что? Вот тебе — за ЧТО? Сочувствовать тебе — можем. А деньги давать... Почему страна должна быть такой щедрой? — Нарком с надеждой спросил: — Теперь понял, что стыдно тебе у народа пенсию просить?

— Понял, — пригорюнившись, произнес посетитель. — Не повезло мне... Всю жизнь одно знал: работу да работу.

— Глаша! — закричал нарком, и когда в кабинет вошла секретарша, кивнул ей на посетителя и торжественно, точно продолжая давний спор, заявил: — Ему стыдно, он от пенсии отказывается. Добровольно!

Когда дородный мужчина в пенсне и с галстуком-бабочкой, опережая очередь, нырнул в дверь, из кабинета послышался крик — яростный, непримиримый. Нарком метал громы и молнии:

— Не годится так! Не могу так! Денег на больницы не хватает! На школы не хватает! На мосты не хватает! На электростанцию — НЕТ! А пенсию даем буржуям! Нет! — показал он кулак чужаку. — И нет!

Стоя возле непомерно большой скульптуры вздыбившегося коня с отбитым копытом, Глаша, старательно не замечая негодующего взгляда дородного посетителя, терпеливо ждала, пока Мурат выговорится. Потом бесстрастно сказала:

— У этого гражданина все документы в порядке.

— У таких справки всегда есть! — вскипел Мурат. — Сделать такой в жизни ничего не сделает, а бумажку прихватит! Пусть мне начальство голову рубит, а я ему пенсии не дам. Так и знай: не дам! — и вдруг коротко, едва слышно, почти без зла и ненависти произнес: — Уходи... .

И дородный мужчина испугался. Только сейчас. Этот тихий, почти дружеский голос пронзил его страхом, и он торопливо выскочил из кабинета.

Нарком поднял глаза на Глашу. Она посмотрела на него с укором. И нарком наконец сдался:

— Позови того старика, что всю жизнь знал одно — работу...

Глаша не удивилась. С привычной неторопливостью распахнула массивную дверь, отыскав глазами старика, кивком головы подозвала его.

— Звал будто? — озадаченный молчанием наркома, старик в растерянности оглянулся на секретаршу.

— Звал, — согласился нарком и, избегая взгляда Глаши, примирительно произнес: — У каждого человека наступает день, когда он назад оглядывается. О том, что бывает такой день, надо знать. Тебе. Мне. Всем! Твои дети должны знать об этом и твои внуки! Будут знать — станут заранее думать, как жить, чтоб было, что ответить совести. А не молчать, как ты! — вдруг озорная улыбка осветила его лицо, и он, лукаво поглядев на старика, сказал: — Бери его бумаги, Глаша, давай пенсию. Советская власть о старости заботится. Умереть с голоду не дадим никому!

Выходя из кабинета, старик бережно закрыл за собой дверь...

— И мужчину в пенсне позвать? — спросила Глаша.

Мурат подскочил с места, так велико было его негодование:

— Нет! Нет! Нет!!!

Глаша подождала, пока крик, продребезжав стеклами окон, заглох у потолка, напомнила:

— В обком вызовут. Скажут, что в мирной жизни нельзя действовать, как на войне.

— Нужно, как на войне! — эхом отозвался Мурат.

— Советская власть заботится о старости, — повторила она только что произнесенные им слова.

— Не буду подписывать.

— Заставят.

Нарком, тяжко вздохнув, вспомнил, что так бывало не раз — заставляли, и, примирившись с неизбежностью, сказал:

— Сама подпиши.

— Не имею права.

— А меня в обком вызовут, докажут, что документы у этого типа в порядке, ругать станут, — напомнил Мурат. — Тебе станет жаль меня, плакать будешь, — и нежно попросил: — Подпиши. Сам — не могу! — он кивнул на стол, где в траурной рамке стояла фотокарточка улыбающегося чубатого Федьки, точь-в-точь такая же, как та, что находилась рядом с пишущей машинкой Глаши, и с болью промолвил: — Он не позволяет мне подписать. Все, кто не вернулся, не позволяют! — и, увидев, как мгновенно осунулось лицо Глаши, попытался пошутить: — Тебе — подпишу. Хочешь, доченька, сейчас подпишу? Раз десять подпишу!

— Рано мне, — растроганно произнесла Глаша.

***

Милый дядя Мурат, позже ты мне поведал, как был изумлен этим неожиданным предложением, как старательно отбрыкивался от него и как вынужден был согласиться... И как ты был искренен в своем желании быть полезным людям на этом, никак не подходящем тебе и по знаниям, и по нетерпеливому характеру, и по совестливости посту...

***

Ни отец, ни мать, ни тем более я не догадывались, что творится в душе дяди Мурата. Отец, так тот просто завидовал ему, занимаемой им должности и широкой популярности, что ощутили мы и на себе... Зачастили гонцы в наш хадзар с приглашениями на свадьбы и кувды по всякому поводу. И отец уже не сидел где-то в конце стола, а его постоянно уговаривали занять место поближе к старшим. Когда в Ногунал наезжал Мурат, его встречали председатели и сельсовета, и колхоза, секретарь партячейки, почтенные седобородые старцы, накрывали столы у кого-нибудь из знатных людей селения, щедро поднимали тосты за наркома, его родных, друзей... И если дядя оставался на ночевку, он отказывался от всех предложений и направлялся в наш хадзар. Тогда я уступал ему свою кровать, а сам перебирался к Абхазу.

На какое бы короткое время ни приезжал в Ногунал дядя Мурат, он непременно находил час-полтора, чтоб побеседовать со мной. А если я делал уроки, он усаживался рядом на стул, и глаза его пристально следили за каждым моим движением... Иногда его губы произносили слово, выползшее из-под моего пера...

Ты, племянник, спрашиваешь, зачем я согласился стать наркомом, если меня тяготила эта должность... А кто меня спрашивал, хочу я или нет? Никто. Конечно, когда Кайтиев сообщил мне о своем намерении, я мог возразить, но... Самоуверенность подвела. Да и думалось: став наркомом, я как бы дотягиваюсь до Заремы. Пусть, мол, узнает, что и я не лыком шит... Не получилось из меня начальника... Да, племянник, не спорь, не могу я быть хицау. Начальником надо родиться.

И пришло решение: нет, не хочу я крутиться в этой безумной колеснице. Не хочу и не могу! Не желаю обманывать ни себя, ни других!.. И я взмолился:

— Послушай, Скиф, отпусти ты меня. Ну какой из меня нарком? Малограмотный я, не могу работать с людьми. С иными говорю точно на разных языках: слова произносим вроде понятные, а друг друга не понимаем. Вот лошадь — та понимает меня, и слов не надо. Посмотрю я на нее — сразу видно, какой у нее характер, чего от нее можно ожидать, в чем она нуждается... Скиф, поставь меня над лошадьми, там я справлюсь...

Скиф долго молчал. Честно говоря, устали от Мурата и в обкоме, и в правительстве. Придет к нему с просьбой проситель — ну он и бегает по начальству, все помочь ему желает наладить быт. А ну-ка, на всех просителей попробуй запасись средствами да жильем... Мурат и себя мучает, и руководство... Может, и в самом деле пристроить его где-нибудь на конезавод?..

— Просишься директором конезавода? — уточнил Скиф.

— Вот это по мне! — искренне обрадовался Мурат и заторопился: — Кому сдать печать наркома?..

И вновь дядя Мурат поразил нас. Гонцом печальной вести явился другой мой дядя — Урузмаг. Он приехал спозаранку, проведя всю ночь в пути, и с порога обрушил на нас новость:

— Умар! Ушел, ушел с наркома наш странный брат! По собственному желанию! И куда, думаешь?.. Директором конезавода! Ужас!.. Какой позор!.. Его поставили людьми руководить, а он пожелал хвосты крутить лошадям! Что за охломон?! Совсем ума лишился!.. Говорят, и когда его наркомом назначали, тоже вместо благодарности за высокую честь он отнекивался, возражал, ворчал, что это не его дело... — Он печально покачал головой: — Непутевый у нас с тобой брат, Умар... Непутевый!..

Урузмаг был взбешен и каждую встречу с Муратом начинал с вопроса: «Ну как, бывший нарком, с лошадьми работать легче?..» Угнетала его мысль, что брат сам, добровольно ушел с такой должности... И не верил, когда Мурат ему говорил, что охотно возится с лошадьми...

Теперь в мою дверь стучались не гонцы из районов, не просители со своими болячками, а ходатаи с заводов, фабрикшкол, клубов с одной просьбой: дать согласие на встречу...

Я не любил ходить на чествования, встречи и как еще называются эти мероприятия, на которых все ждут от тебя необыкновенного, всем хочется услышать такое, чего другой не знает, и каждый пытается составить свое, отличное от других, мнение и ковыряет, и ковыряет тебя вопросами. Скажешь неосторожное слово — позже доходит до меня моя же биография настолько искаженной, что кажется не моей, хотя и совпадают даты и названия населенных пунктов...

А вот с октябрятами и пионерами любил встречаться. Смотрят на тебя широко открытыми карими, черными, голубыми, синими глазками и восторженно, от души охают и ахают, весело смеются над смешными и такими опасными происшествиями, друг друга локтями подталкивают. И вопросы у них не с подковыркой, а вызваны искренним желанием уточнить, как же ВСЕ было. «С этой шашкой и ходил в атаку?» — спрашивает малыш и немедленно тянется, чтобы притронуться к ней, и счастлив, что не только видел шашку, которая рубила врага, но и трогал ее...

Так я и жил: заботами конезавода, радуясь солнцу, огорчаясь непогоде... И не догадывался, что впереди меня ждут новые тяжелые испытания...

ЧАСТЬ III. ПРИКОСНОВЕНИЕ

Глава 40

Начало тридцатых годов ударило по людям неурожаями и страшным голодом. Отец, при всей его сноровке, не успел встать на ноги, подвал был совершенно пуст, когда в наши двери постучался голод... Видимо, где-то у отца был тайник с припрятанными на черный день вещичками, и это спасло нас от смерти. Но и мы натерпелись страданий...

Засушливые, неурожайные тридцатые годы, щедро покосившие семьи как горцев, так и казаков, запомнились чувством постоянного голода, от которого невозможно было избавиться и во сне, когда явью возвращались давние счастливые дни с обильными обедами, во время которых я, несмышленыш, капризничая, отчаянно отталкивал от себя тарелки и блюда, доверху наполненные пловом с крупными кусками мяса, котлетами, пельменями, разнообразным гарниром: картофельным пюре, гречневой кашей, а то и пирогами. И я — чудило! — вместо того, чтобы наброситься на эту еду, надувал губы и отводил руки матери, умолявшей хотя бы попробовать приготовленные ею блюда... Этот сон приходил ко мне каждую ночь, мучая до слез.

Странно, но в те годы тяготы жизни не разъединяли, а объединяли людей. Тогда детвора не выбирала, что кушать: если съедобное — оно тут же съедалось. В те годы матери не спрашивали у сыновей и дочерей: «Ты что хочешь на обед?» Блюда почти во всех семьях аульчан — за редким исключением — были однообразными, с непременным картофелем. Да и это считалось счастьем. Как-то я заглянул к своему другу, казачонку Коляке, и по настоянию его матери уселся за стол, на который она поставила чугунный котелок с варениками. Надо было видеть, как мы, два дружка, макая в сметану или мед, уплетали их, зачастую проглатывая вместе с вишневыми косточками. Это было пиршество. Да что я говорю?! Это был царский обед! Потом я не раз во сне смаковал вкус каждого вареника...

Я долгое время сторонился ребят, прослывших сорвиголовами, но рассказы Бориса о пиршествах детворы заставили меня примкнуть к группе, где верховодил Митька-переросток. Он повел нас на очень серьезное или, как он сказал, «важнецкое» дело...

Я лежал в зарослях бузины, тянущейся вдоль плетня. Рядом сопел Борис, еще дальше утопали в траве ребятишки поменьше. Мы жадно всматривались в подводу, застывшую возле подвала, в котором находился склад недавно построенного маслосырцеха. Массивные двери были настежь распахнуты. Кладовщик, обхватив руками и прижимая к животу огромные кругляши сыра, вытаскивал их наружу. Одноногий конюх помогал укладывать в подводу. От этих желтоватых, ровно и аккуратно выстроившихся кругляшей пацаны не могли оторвать голодных глаз. По другую сторону заводского двора, тоже в зарослях травы, скрывались Митя и несколько ребят. Заводила иногда выглядывал и знаками показывал, что еще не время действовать. Стая ждала удобного момента, чтобы наброситься на сокровище. Атаман объявил нам, что уже несколько дней следит за складом и убедился, что иногда кладовщик и хромой конюх одновременно спускаются в подвал. В этот момент ребятишки должны устремиться к подводе и утащить два кругляша. Для этого Митька всех ребят разбил на две группы. Мы заранее подкопали землю под плетнем и раздвинули хворостинки, так что лаз получился что надо...

Я проклинал себя, твердил, что воровать нельзя, что попадись я — отец забьет меня ремнем до полусмерти, но соблазн был сильнее разума и страха... И когда со склада раздался рассерженный голос кладовщика: «Василий, да помоги же!» — и хромой конюх заковылял по ступенькам в подвал, а Митя решительно махнул рукой, я, уже не колеблясь, нырнул в лаз...

Мы накинулись на подводу, как ястребы; мешая друг другу, вцепились в крайние кругляши. Но вытащить их оказалось сложнее, чем мы предполагали, и вылазка окончилась бы неудачей, если бы атаман, который был старше нас на два года, сам не вскочил на подводу. Перевалив сыр через борт, он грозным шепотом, зло глядя на меня, Бориса и ребят, цыкнул: «Ну!» Мы в восемь рук подхватили кругляш и неловко, невпопад переставляя ноги, понесли к своему лазу... За спиной вновь раздалось грозное «Ну!» Атаман и его часть ватаги потащили в другую сторону двора вторую драгоценную ношу. Мы скрылись в густой траве, когда из подвала один за другим показались кладовщик и конюх.

Мы не догадались взять с собой нож. Пришлось крошить сыр камнем. Кругляш с трудом поддавался. Но оголодавшие пацаны взяли его штурмом. Мы сидели на корточках вокруг сыра, рвали его ногтями, зубами и жевали, жевали, жевали... Потом пришла сытость, сыр уже не лез в горло, а оставалась еще чуть ли не половина кругляша...

— Эх, сейчас бы корочку хлеба! — вздохнул я.

— С хлебом бы легко пошел, — прошамкал один из малышей, с отвращением засовывая новый кусок сыра в рот.

— Я бы кусочек сестре и Абхазу отнес, — полувопросительно сказал я.

— Ни за что! — покосился на меня Борис. — Атаман прав: все надо съесть. Ни закапывать на потом, ни нести домой не следует. Съели — и никаких следов! — он весело похлопал ладонью по опухшему животу: — Поди догадайся, что у нас в пузе!..

Ночью у меня поднялась температура, в животе появилась резь. Мать, кляня на чем свет стоит жмых, делала клизму за клизмой, совала в рот пилюли... Утром никто из нас не пришел в школу. Ребята стойко выдержали испытание — ни один и словом не обмолвился о причине внезапной болезни...

И все-таки, как ни трудно нам приходилось, отец остался верен себе: ни разу не обратился к Мурату за помощью. Но дядя сам видел, что вместо мяса, сыра и пирогов на стол ставились картошка да чурек. И он в каждый свой приезд что-то привозил нам. Обычно он подзывал меня, отвязывал прикрепленный к седлу коня хурджин, подавал его мне и кивком головы показывал, чтоб нес в хадзар. Я тащил его на кухню и, не устояв перед соблазном, заглядывал внутрь. Чаще всего там белели хрупкие палочки вермишели, бывало, лицо обдавал терпкий запах пшеницы. Иногда сверху лежала тонкая кишка колбасы или две-три банки консервов. Мать косилась на хурджин, ругала меня:

— Зачем взял?

Но ни разу не возвратила дар, хотя и показывала всем видом, что принимая его, делает одолжение дяде...

Летели дни, недели, месяцы, прошелестели годы... Позади остались времена лихолетья, засухи и голода... Один хороший урожай подарила земля, второй, третий... И вот уже повеселели люди, вместо угрюмых взглядов на лицах все чаще видны улыбки. И нравы стали приятнее, и вид у казаков и горцев стал ласкать глаз. Односельчане как бы задались целью: нести приятное соседям даже в мелочах.

Царь рассчитывал на то, что казачьи поселения будут разделять горские, а те и другие возьми да и войди в родство друг к другу через куначество и кумовство, а то и сватая дочерей-красавиц. И вот уже и обычаи стали удивительно схожи, и казаки охотно отмечают в своих семьях Джеоргуба, а осетины — Пасху, сзывая на праздники, кувды и пиршества друзей, соседей, знакомых...

А если объявляли зиу, то трудно было определить, кто есть кто, потому что всем миром помогали погорельцам отстроить дом. Наши предки за день ставили дом, и ничего — вот уже какое десятилетие прошло, а служит людям, не протекает и не проваливается. А все потому, что и горцы, и казаки душу вкладывали в дело, трудились на совесть. И веселились вместе. После завершения зиу обязательно был кувд. За одним столом, который нередко тянулся на всю улицу, устраивались рядышком, и не было редкостью, когда седобородый горец поднимал тост по-русски, а смельчак-казак — по-осетински. И никому не надо было переводить — понимали друг друга и легко общались на обоих языках.

То же самое произошло и у нас: станица и Ногунал срослись, стали одним населенным пунктом. И жили в нем дружно, не делились на казаков и горцев. Когда Максима Кадаева, не только отказывавшегося вступить в колхоз, но и заводившего злопыхательские разговоры о вреде коллективизации, арестовали и отправили в Сибирь (как ни хотелось председателю сельсовета подвести его под статью, обосновывавшую раскулачивание, чтоб всей семьей выслать, ему не удалось этого сделать, потому что всем было известно, что Максим — бедняк из бедняков), его сосед Иван Дыбенко тут же снес плетень из хвороста, разделявший их огороды, и по утрам до начала работы на колхозном поле его тощую фигуру можно было видеть в чужих владениях, где он усиленно обрабатывал грядки. Люди горестно вздохнули: такова жизнь — не успел дух хозяина выветриться из хадзара, как сосед прихватил его участок. Но прошло время, и опять вздохнули люди — на сей раз с радостью, облегчением и даже с умилением. Оказалось, что Иван снес плетень, чтоб легче было помогать осиротевшей семье соседа. Как эта весть не могла вышибить слезу у горянок и казачек?..

В гражданскую войну, когда станица и аул лишились мужчин и даже семьи разбились на красных и белых, и голод, холод нахлынули на прежде богатое поселение, нередко соседи — осетинки и казачки — столовались одной семьей, справедливо рассудив, что так сподручнее кормить и воспитывать детей...

Вот в такой обстановке терпения и уважения друг к другу росли мы, дети казаков и горцев. Сплачивали нас парк, клуб, школа, находившиеся как раз на стыке станицы и аула. Особенно привлекал нас пятачок парка, разместившийся метрах в пятидесяти от клуба, к крыше которого был прикреплен репродуктор, разносивший с двух часов дня до глубокой ночи песни Лидии Руслановой да еще многочисленные танго.

По ту сторону клуба находилась волейбольная площадка, а с тыла примостилась городошная, где играли в футбол. Носились по лужайке часами, самозабвенно ложились под мяч, но особенно любили атаковать, ставя перед собой задачу забить двадцать голов, тридцать, — и преуспевали!.. Игроки часто менялись: то мать позовет сына, то кого-то дома ждут, их места охотно занимали зеваки, и игра продолжалась. Порой команды заканчивали ее совершенно другим составом, нежели тот, которым игра начиналась... Второй страстью моей и Бориса был волейбол. Завез его в станицу киномеханик Хаджумар, который пристрастился к этой игре в армии. Была у меня еще одна страсть, та, которой заразил меня еще в Хохкау Васо Тотикоев. Он как-то позволил мне сесть на свою гордость — кобылу-чистокровку.

После возвращения в Ногунал я очень скучал по чистокровке и обрадовался, когда дядя Мурат сообщил, что ему разрешили перебросить конеферму из Хохкау во Владикавказ и выделили солидный участок земли на окраине города, дали еще с десяток скакунов арабских кровей, и теперь ферма стала называться конезаводом... И вскоре я стал частым гостем Васо Тотикоева и специально сберегал для кобылы-чистокровки кусочки сахара, что перепадали мне к чаю.

Глава 41

С некоторых пор я стал замечать за собой странность: вдруг внимание мое стало раздваиваться. Нет, мяч по-прежнему был в поле моего зрения. Но стукну я его удачно, выискав на чужой площадке пустующее место, и тут же голова моя поворачивается в сторону деревьев, под которыми расположились зрители, а глаза выискивают знакомую девичью фигуру, и я жадно прикидываю, как Лена оценила мою ловкость и силу удара... Она каждый день приходила в парк. Устроится на скамейке, укрывшейся в тени дерева недалеко от волейбольной площадки, и наблюдает за игрой.

Промелькнули осень и зима, наступила весна, — и вдруг Лена как-то сразу преобразилась. Худенькая, с острыми коленками и локтями, девчушка внезапно предстала привлекательной, задиристой, уверенной в себе девушкой. Теперь не она, а я ловил ее взгляд, но он упорно ускользал в сторону. И мне было невыносимо видеть, как выпускники снисходили до семиклассницы и заговаривали с нею на перемене.

Потом и Борис стал увиваться вокруг нее. И самое обидное — он никогда не заговаривал со мной о ней, будто стыдился признаться, что она ему нравится. А ведь мы друг от друга, как верные друзья, ничего не скрывали... И недоумевал, куда же подевалась та затаенная мечтательность, что сквозила в ее глазах осенью прошлого года.

Зато герои фильмов и их поступки запечатлевались в памяти навсегда. И ощущение было такое, как будто в твою жизнь вошли близкие и родные тебе люди. Позже, в санатории, мне довелось посмотреть два старых фильма; я поразился, как эти примитивные, далекие от жизни подделки могли нравиться? Но ведь брали за душу не только нравоучительные сюжеты советского кино, но и сентиментальные зарубежные мелодрамы. То ли они помогали нам оторваться на полтора-два часа экранного времени от будничных, изо дня в день повторяющихся забот и тревог и поплавать в мире грез и необычных приключений, то ли душа не находила другой, более эстетически глубокой пищи.

С кино могли поспорить только книги. К чтению я пристрастился еще в первом классе. Как-то отец увидел в моих руках популярную книгу об Александре Невском.

— Читаешь о нашем родственнике? — серьезно спросил он.

— Родственнике? — удивился я.

— Бабушка Александра Невского была аланкой.

— А аланы — наши предки!

— Вот-вот. И кто знает, может быть, бабушка Александра Невского носила нашу фамилию...

Книга была прочитана в один вечер. Но в ней ничего не говорилось о бабушке полководца. В библиотеке я попросил еще книги об Александре Невском. Таких не оказалось, но седая библиотекарша вручила мне книгу по истории, в которой, как она сказала, рассказывается о других славных полководцах. Это были упоительные вечера: Александр Македонский вместе со мной завоевывал страны и народы, скифы — естественно, вместе со мной! — заманили в сожженные ими степи самого Дария, лишив его еды, его коней — кормов; Петр Первый — опять же вместе со мной! — громил шведов под Полтавой... Затем я стал с упоением читать все, что говорилось о предках осетин — скифах, сарматах, аланах. Я просто стал бредить историей.

Страстью Бориса была художественная литература. Если с моих уст то и дело срывались имена Александра Македонского, Наполеона Бонапарта, Давида Сослана, Александра Суворова, Гарибальди, Линкольна, Бисмарка и многих других, оставивших добрый, а то и недобрый след в истории, то Борис кстати и некстати сыпал именами Флобера, Бальзака, Золя, Диккенса, Толстого, Достоевского, Тургенева, Коста Хетагурова, Александра Казбеги, — кого еще он только ни упоминал, и так как многие из них были сверх школьной программы, часто приводил в восторг учительницу литературы Юлию Митрофановну, которая сама — и не скрывала этого — с интересом слушала рассуждения ученика. Но коньком Бориса были не Белинский, не Добролюбов, а Писарев, которого он ставил выше всех критиков.

Наше с Борисом чтение художественной литературы было своеобразным: книги Дюма, Конан Дойла, Майн Рида, Жюль Верна и других корифеев приключенческой литературы оказались вне нашего внимания. И причина тому: их просто-напросто не было в библиотеке. Поэтому спустя много лет, когда дети моих сверстников увлеченно толковали о трех мушкетерах и графе Монте-Кристо, я никак не мог понять их восторга, ибо сам не прошел через это увлечение. Но нет худа без добра: зато мы с Борисом фундаментально атаковали произведения классиков — и мировых, и русских. И попытка библиотекарей ограничить нам выдачу книг, рассчитанных на взрослых, не остудила нашего пыла — присмотренные нами произведения брали моя мама или отец Бориса...

***

... На последнем уроке Борис прошептал мне:

— В кинотеатре идет новый фильм — «Александр Невский». Говорят, что надо, пойдешь?

Я обрадовано повернулся к другу, облегченно вздохнул: — Сходим! — и подумал: неужто возвращаются времена, когда мы, посмотрев фильм, часами его обсуждали?..

— Я возьму билеты, — сказал Борис и уточнил: — Четыре.

— Четыре?! — поморщился я и спросил: — На кого еще?

Друг усмехнулся, глазами показал на Дутоеву Лену.

— А четвертый билет для кого?

— Рядом с ней сидит, — улыбнулся Борис и зашептал: — Все время о тебе расспрашивает...

— Обо мне?! Верунья?! — уставился я на друга. — Что же это получается? Значит, он сам с Дутоевой, а меня клеит к этой толстушке? И Лена потворствует этому? Лена, которая когда-то ловила мой взгляд... Ишь что придумал верный друг. Сам сбоку от Лены, а я, значит, как истукан, возле Веруньи... Нет, не бывать этому. И я написал записку Борису: «Совсем забыл. Сегодня никак в кино не могу. Должен дочитать Писарева — обещал завтра возвратить в библиотеку».

Борис разобрал мои каракули, недоверчиво покосился — и в самом деле, кто поверит этой отговорке? — и тихо произнес:

— Жаль. Верунья будет огорчена, а она хорошая девчонка...

Однажды вечером я встретил на центральной улице Женю, у которого под мышкой была шахматная доска.

— Ты умеешь? — удивился я.

— Сразимся — увидишь, — пригрозил Женя. — Хочешь?

— Хочу, — я не стал признаваться, что не умею играть в шахматы.

— А где?

— Пойдем в библиотеку. Там в читальном зале разрешат, если мы не будем шуметь.

Когда расставили шахматы, я вынужден был признаться в своем невежестве. Женя, вопреки ожиданию, не опечалился, а даже возликовал.

— Вот и я тебя чему-то научу! — заявил он и под укоризненными взглядами единственного читателя — очкастого старика, не снявшего в помещении полушубка и шапки, стал объяснять, какая фигура как ходит, а завершив перечень, решил: — А теперь давай играть...

Он выиграл партию, поставив мне мат, на практике показав, что это такое положение, когда король под ударом и ему некуда ни отступить, ни прикрыться какой-нибудь фигурой... Каково же было его, а главное, мое изумление, когда во второй партии я не только выиграл две фигуры, но и сумел поставить ему мат. И тут Женя обиделся:

— Это нечестно.

— Не шуметь, молодой человек! — сурово прервал его старик.

— А чего он обманывает? — показал Женя на меня. — Сказал, что не умеет играть... Я, как дурачок, показываю ему, какая фигура как ходит, а он возьми и заматуй меня по всем правилам!..

— Да я сегодня впервые взял в руки шахматы! — поклялся я. — И сам не ожидал, что заматую...

— Значит, у тебя талант, — глубокомысленно вымолвил старик и углубился в чтение газеты...

***

... Затея наша не являлась результатом хитроумных размышлений, как уверял завуч; родилась она совершенно случайно, в день общего собрания родителей и школьников, на котором, вручая ведомости об успешном завершении восьмого класса, учителя сказали добрые слова в адрес отличников и пожурили нерадивых... Теперь можно было и разбежаться по домам, но мы почему-то толпились на школьном дворе — отдельно мальчики, отдельно девочки.

... То, чего не могли добиться физрук, учитель военной подготовки, классная руководительница, завуч, сам директор, изо дня в день твердившие о необходимости твердой дисциплины, пришло само собой. Председатель колхоза Тотырбек Кетоев, мой дядя по матери и отец Бориса, полчаса торчал в саду, любуясь, как мы работаем. Машина, прибывшая ровно в полдень за ящиками с фруктами, не потеряла ни минуты, ибо к ее приезду сотня ящиков, наполненных вишнями, выстроилась на краю сада. Шофер, вложив в рот два пальца, ухарски свистнул, ребята сбежались и, облепив со всех сторон трехтонку, в миг ее загрузили, громко подсчитывая количество ящиков, заполнивших кузов...

Покупать футбольную форму пошли всей командой-бригадой. Завмаг нас явно ждал: то ли догадался, то ли кто-то из наших сболтнул, но факт остается фактом: едва мы показались на пороге универмага, как он, подмигнув нам, вышел в подсобку, показался оттуда с мешком, из которого извлек одиннадцать маек, одиннадцать трусов, гетры, щитовые прокладки и... бутсы! Да-да, бутсы!.. Самые настоящие!..

И тут завмаг откинул перегородку и предложил нам пройти на склад. Из угла его на нас смотрел, поблескивая медью в сумерках помещения, новенький комплект для духового оркестра!..

— Сколько он стоит? — затаив дыхание, прошептал Славик.

— А сколько у вас есть? — деловито осведомился завмаг.

— Маловато, — безнадежно махнул рукой я.

— Вы все-таки скажите, сколько заработали, — попросил завмаг. — Итак. Выписываю счет на тысячу пятьдесят три рубля, и оба комплекта — футбольный и духовой — ваши...

— Что? — не поверил я.

— Директор распорядился принять от вас заработанные вами деньги, а на недостающую сумму выписать счет на школу. После оплаты счета можете вывозить свой инструмент...

***

... Сквозь сон до моего сознания донеслись скрип колес въехавшей во двор линейки, отфыркивание лошадей, скрежет закрываемых ворот. Я еще не разобрался, во сне или наяву слышу эти звуки, как раздался тихий, осторожный стук в окно. Ночная тьма нависла над селением. Ни лая собак, ни пения петухов... Все живое спало. Не послышалось ли мне? Но стук повторился, и тут же раздался раздраженный голос:

— Да стучи ты погромче... Ишь как дрыхнет!

Дядя Мурат! С чего он так поздно заявился? Да еще и с кем-то... Я соскользнул с кровати, прошел в прихожую, отвел щеколду — и оказался в крепких объятиях.

— Брат ты мой, родной брат! — небритая щетина больно кольнула сперва левую щеку, потом правую и вновь левую...

— Руслан! — узнал я брата и прижался к нему всем телом.

— Осторожнее, — грозно предупредил Мурат. — У него плечо ранено...

Ранено? Я оторвался от Руслана, спросил:

— Где это тебя? И кто?

— Войдем в твою комнату, там и расскажу, — шепнул Руслан и выглянул во двор: — Входи, Надя...

Через порог неслышно шагнула девичья фигура, пошла на ощупь следом за нами. Войдя в комнату, я отыскал на столе коробку спичек, чиркнул одной из них и поднес к язычку керосиновой лампы. Бледный огонек пробежал по лицам дяди Мурата, Руслана и девушки, укутанной в плотный осетинский шерстяной платок... Я жадно всматривался в брата. Ох, как он возмужал, стал крепким и уверенным в себе. Щурясь на свет, Руслан одной рукой обнял меня за плечи и горделиво представил:

— Надюша, это и есть мой братик Аланчик. Умница и очень благородный паренек. В случае чего ты можешь на него положиться.

Она смотрела на меня несмело, исподлобья, ничуть не заботясь о том, придется ли она мне по душе.

— Алан, ты-то догадываешься, кто перед тобой? — усмехнулся дядя Мурат. — Будущая невестка твоя. Три часа назад я ее и сосватал. Видел бы ты, скольких усилий мне это стоило. Никак не желала даже поглядеть на твоего брата. Я ей твержу, какой он хороший, героический, нежный, командиром стал, а в ответ только и слышу: предал меня, предал, и видеть его не хочу... И не будь я свидетелем, как Надя много лет назад бросилась вслед за твоим братом в холодный поток, спасая оборудование комбината, как канатом связала себя с ним, чтоб погибнуть — так вместе, — решил бы, что никогда она не любила Руслана...

— Простила меня Надюша, простила, — счастливо засмеялся Руслан и взял ее за руки.

Брат устремился к двери:

— Пойду разбужу отца и мать, — признался: — Не терпится обнять их.

— Стой, — сурово остановил его дядя. — Ты напугаешь их до смерти. Разбудит Алан. — И обратился ко мне: — Прежде зажги в большой комнате лампу. Я там буду дожидаться Умара. Скажи ему, что разговор предстоит серьезный. И оставите меня с ним наедине. А ты, — посмотрел он на Надю, — не показывайся, пока не позову.

... В густой темноте спальни родителей я на ощупь приблизился к правой стороне кровати и, наклонившись к изголовью, тихо позвал:

— Дада...

Тут же заскрипели пружины, и мать, оторвав голову от подушки, испуганно спросила:

— Тебе плохо, Аланчик?

— Да нет. Дядя Мурат приехал...

Разбуженный отец проворчал:

— И чего его принесло на ночь глядя? Весь дом взбаламутит.

— Он не один, — произнес я. — С ним...

Я не успел договорить, как Руслан резко распахнул дверь и бросился к родителям...

— Русланчик! Мой Русланчик! Сколько лет я тебя не видела, — обнимая сына, всхлипывала мать и, не удержавшись, упрекнула: — Хоть бы раз вырвался к нам...

— Иди сюда, сын, — голос отца предательски дрожал. — Дай и мне прижаться к тебе...

Мать опустила ноги с кровати, зашаркала по полу в поисках чувяк:

— Увидеть хочу своего старшего... Каким он стал, — бормотала она несвязно.

Мать, обхватив Руслана за широкие плечи, жадно всматривалась в его лицо:

— Какой ты суровый стал, мой малыш, — шептала она...

Отец привычно быстро натянул брюки, надел рубашку, спросил:

— Мурат где?

— Жаль, Абхаза нет, — вздохнула мать.

— Призвали его в армию, — пояснил отец Руслану. — Служит на границе, где-то в Западной Украине...

— Мне дядя Мурат говорил, — кивнул головой Руслан...

... Выпроваживая нас из гостиной, Мурат сурово наказал мне:

— Алан, оповести Езетту...

... Когда я возвратился с Езеттой, так и не рискнувшей сесть вместе со мной на Гнедого из-за боязни, что кто-то увидит (убежденно сказала она) и осудит ее, а потому всю дорогу семенившей ногами, держась за стремя, Руслан встретил нас у ворот... И лишь позже, когда Езетта ушла на кухню помогать матери готовить угощения, а мы с братом и его невестой притаились в моей комнатушке, я вновь спросил Руслана, где он воевал. Он отшутился. Видя, что я огорчился, брат намекнул:

— Где сейчас самая большая заваруха, там я и находился.

— В Испании? — догадалась Надя, и глаза ее еще пуще засверкали.

Пока я отсутствовал, она сняла шерстяной платок и аккуратно повязала голову цветастым, отчего стала гораздо миловиднее.

— Я этого названия не произносил, — засмеялся довольный Руслан.

— Потому и не писал мне? — спросила она.

— Потому и не писал, — серьезно кивнул он головой.

— И как там было? — подал я голос.

— Гражданская война всегда ужасна, — вздохнул он. — А эта — хуже не бывает. Гибнут и солдаты, и добровольцы, а больше всего старики, женщины и особенно дети...

— А как тебя ранило? — спросил я.

— Под Мадридом, — пояснил он. — Мы отражали атаки франкистов. Пришлось подменить убитого в упор пулеметчика... Меня и задело шрапнелью. Девять осколков вонзились в тело.

— Девять?! — ахнула Надя.

— Восемь — так себе, не страшно, — быстро добавил Руслан, — угодили в мякоть, а вот девятый разворотил плечо и кость сломал... Но теперь ничего, — он подвигал рукой, — видите: уже слушается меня... Мне в госпитале такую нагрузочку дали на нее, что и мертвая бы ожила. Потом привезли на Кавказ, совсем по соседству находился — в Домбае.

— Чего же не сообщил? — обиделся я. — Мы бы приехали навестить.

— Не положено, — заявил Руслан. — До полного выздоровления не разрешали ни писать, ни звонить родным. Мы полностью засекречены. В Испании советские люди не воюют — такова официальная версия, хотя всему миру известно, на ком держится оборона республиканцев.

— Попросись служить здесь, — предложил я.

— Хотел бы, но не все так просто, — сказал он. — Предписание получил. В Карелию направляют, — и блеснул глазами: — Видно, и там что-то затевается...

— Что?! — вырвалось у меня.

Он подмигнул мне:

— Очень хочется знать, да? Следи за газетами, авось и догадаешься...

Дверь бесшумно открылась, и в комнату проскользнула мать.

— Отец зовет вас, — сообщила она, не удержавшись, вновь прижалась к Руслану. — Обоих.

И тут она увидела Надю. Взгляды их встретились, лица вздрогнули, точно по ним пробежала искра. Они впервые увидели друг друга, они ни словом еще не обмолвились, не знали ни характеров одна другой, ни привычек, но уже были полны подозрительности и даже ненависти. Глаза каждой сверлили соперницу с головы до ног, фиксируя каждую деталь, придираясь к любой мелочи, радуясь признакам небрежности. Они вели безмолвный непримиримый диалог, предупреждая друг друга. «Я ни за что тебе не отдам сына». — «Сын давно уже мой, и я уведу его от тебя». — «Не о такой невестке я мечтала». — «Свекрови никогда не бывают довольны выбором сына». — «Нет, нет, ты покинешь этот дом без него». — «Это мы еще посмотрим... » — «Откуда ты такая взялась на мою голову?»

Напряжение в комнате усиливалось, и чтобы как-то его снять, я произнес:

— Мама, это Надя...

Руслан жестом показал мне, чтоб я умолк, и произнес:

— Мама, это моя Надя... — и спустя мгновение добавил: — Навеки выбранная и... единственная...

Услышав признание сына, что сделала мать? Нет, она не вознегодовала, не задрожала и не зарыдала отчаянно. Пересилив себя, она слабо улыбнулась и вдруг мелкими шажками пересекла комнату... Сухонькая рука ее, такая тонкая и прозрачная в запястье, с набухшими от многолетнего непрерывного и тяжелого труда пальцами, потянулась к лицу Нади и осторожно и ласково погладила ее по щеке...

— Красивая у меня невестка, очень красивая и славная... — нараспев сказала она.

Веки у Нади вздрогнули, она зажмурилась, вскочила на ноги, женщины разом потянулись друг к другу, обнялись и обе — опять же разом, одновременно — заплакали-запричитали...

— Мы с Аланом пойдем к отцу, мама.

— Он ждет вас, — сквозь слезы произнесла мать, и когда мы уже были у порога, ее оклик остановил нас: — А!.. Только сейчас до меня дошло, почему Мурат сказал: «Пригласи их всех сюда». Всех! Значит, и Надю тоже... Так что, Надя, вытри слезы и пошли...

Отец встретил Руслана гневным взглядом:

— Ты что, забыл вдали от Осетии наши законы? Не знаешь, что такое породнить два рода, две фамилии? И как это делается?

Мурат поднял ладонь, запротестовал:

— Руслан все сделал, как полагается. Он попросил меня, своего дядю, посватать приглянувшуюся ему девушку. Я так и сделал. И вот перед тобой Надя, — кивнул он на показавшуюся на пороге девушку, нежно поддерживаемую за локоть матерью...

— А то, что невестка до свадьбы осмелилась переступить порог моего дома, — это тоже по адату?! — взревел отец.

— Это уже я решил, — повысил голос Мурат. — Я ж тебе объяснял, почему не стоит играть свадьбу Руслана и Нади здесь. Из-за твоей ссылки в Сибирь у него и так было немало неприятностей. Не стоит добавлять еще одной. А свадьба на виду у всех вызовет кривотолки, появятся охотники настрочить кляузы начальству Руслана. Да и времени нет: завтра твоему сыну надо быть в Домбае...

— Да что это за жизнь пошла?! — застонал отец. — Родному сыну свадьбу делать тайком?! Никогда такого не было!

— Но свадьба будет, — непреклонно заявил Мурат: — Не у нас, так в Домбае. Так я решил. И на ней будешь и ты, Умар, и Сима, и я, и Езетта, и Абхаз, и Алан... И кто еще нам нужен?

— Невеста не поедет вместе с Русланом, — непреклонно заявил Умар. — Кто ее привезет на свадьбу?

— И об этом подумал, — сказал Мурат и обратился к Руслану: — Ты завтра поедешь в Домбай один. Надя останется здесь.

— В нашем доме?! — нахмурился Умар.

— В вашем неудобно, — согласился дядя Мурат. — Но может быть, у Езетты? А доставлю ее в Домбай на свадьбу я сам. Возьму с собой кое-кого из молодых горцев, так что обычаи будут соблюдены...

— Отец, можно я с собой возьму Алана? — спросил Руслан. — Пусть с нами поживет.

Отец укоризненно покачал головой:

— Вам с нею, — кивнул он на Надю, — самим бы как-нибудь устроиться...

В дверь заглянула Езетта, объявила:

— Стол накрыт...

... Утром, еще затемно, проводили Руслана и улеглись спать...

Настоящим праздником в семье были дни, когда мы получали весточку от Руслана и особенно Абхаза, который лишь изредка давал о себе знать: его и раньше силой приходилось заставлять брать ручку. От старшего же брата ежемесячно приходило по одному-два письма. Короткие, с припиской, сделанной Надей. Брат сообщал о своих новостях, интересовался нашими делами. Обо мне он ни разу не забыл упомянуть, обрадовался, узнав о моих успехах в учебе и шахматах. Мать очень волновало, как они устроились, и она Надю просила сообщать об этом, потому что Руслан отделывался ничего не говорящей фразой: «Жить можно». Молодая жена в унисон мужу тоже отделалась краткой припиской: «Получили одну комнату в жилом доме, расположенном вблизи казармы, все удобства во дворе, керосин систематически привозят, так что обед готовлю на примусе».

Наконец пришло и долгожданное сообщение, что Руслан стал отцом; это означало, что я стал дядей. Узнав, что своего первенца Руслан и Надя нарекли в честь знатного родича Муратом, мой дядя выпрямился во весь рост, и от его фигуры с отставленной в сторону правой ногой, с руками, вцепившимися в огромный кинжал, так и веяло гордостью и даже самодовольством. Кончики усов победно торчали вверх.

— Когда они еще сюда приедут? — вопрошал он, мечтая поскорее увидеть маленького тезку. — Надо бы самому наведаться к ним.

И он попросил меня написать Руслану, чтобы тот прислал точный адрес и как добраться до него из Москвы. Мы так и не знали, в городе, селе или поселке живут Руслан и Надя: вместо названия населенного пункта на конвертах стояли таинственно-зловещие буквы «п/я» и длинный ряд из шести цифр. Только и было известно, что в Карело-Финской республике.

Ответ на письмо с запросом дяди Мурата не приходил всю зиму. Надя прислала два письма, в которых ни словом не обмолвилась, получили они наше послание или нет. Коротко сообщала, что у них все в порядке, Муратик подрастает и уже проявляет гагаевский характер: что пожелает, то немедленно подавай ему, иначе криком исходит. Просила не беспокоиться о них. И ни словом не упомянула о Руслане.

Однажды в отсутствие матери отец сказал Мурату:

— Чувствую: воюет Руслан с финнами.

Мурат, ничуть не удивившись, согласно кивнул головой:

— Как услышал по радио о начале войны с финнами, сразу понял, почему молчит Руслан, — он шастает по тылам врага, не до писем.

И только после того, как было сообщение о прорыве линии Маннергейма и взятии Выборга, пришла наконец весточка от Руслана. Он писал, что все у них хорошо, чести фамилии и Осетии он не посрамил, — ему вручили орден. А Надя в своей неизменной приписке просила прощения у нас за то, что скрыла участие мужа в войне: думала, так меньше будет у родителей беспокойства о сыне... Теперь Руслана переводят в крепость Брест, и он и она надеются, что там условия жизни будут получше.

Глава 42

В воскресенье отец за завтраком мимоходом сообщил матери, что собирается съездить во Владикавказ. Я не придал значения ни его словам, ни понимающему взгляду матери, которым она его одарила. Но поздно вечером, когда я возвратился домой из парка и увидел дожидавшегося меня отца, я смутно догадался, что его вылазка в город как-то связана со мной... Так и оказалось...

— Накорми сына, — сказал отец, и мать торопливо поставила на стол помидоры и огурцы, холодное мясо, жареный картофель, хлеб, цахдон — любимую мою приправу из листьев перца в смеси с кефиром и сметаной...

Я жадно ел, ловя на себе взгляды родителей, чувствуя, что предстоит серьезный разговор. Но пока я уминал пищу, отец не приступал к делу — молча смотрел в открытое окно, в которое заглядывали ветки вишни. Мать налила в чашку чай, я хлебнул глоток и застонал...

— Горячо? — спохватилась мать и потянулась к чашке.

— Остынет, — сурово прервал ее отец и обратился ко мне.

— Мы с матерью вот что надумали... — Он помолчал. — Отправим-ка мы тебя во Владикавказ.

— К дяде Мурату? — вырвалось у меня.

— Нет! — резко оборвал меня отец. — К Урузмагу. Две комнаты в этом доме принадлежат нам. Те, где жил Руслан. Там тебе будет хорошо. И Урузмаг присмотрит за тобой, и голодным не останешься. Фариза будет готовить тебе. Там ты и окончишь школу...

— Мы тебя не неволим, — подала голос мать. — Хочешь остаться — оставайся, решишь ехать — я тебе за ночь соберу, что надо, и завтра отец отвезет тебя...

— Сам решай, — жестко произнес отец.

Он сидел, опустив голову, и плечи у него безвольно обвисли — таким я его еще никогда не видел.

... Прожитый в городе год был тяжелым. Отец часто навещал меня, доставляя картофель, пироги, такие нежные, какие может печь только мама, сыр, муку, и хотя я сердился, требуя, чтоб он не отрывал от семьи им самим необходимое, но и здесь, в городе, оно было не лишнее: в магазинах полки быстро пустели, продукты приходилось приобретать на базаре, а цены там кусались.

Поначалу в новой школе настороженно отнеслись к моему появлению, да и замашки у меня были отнюдь не городские.

Позже благодаря шахматам ко мне пришло признание. Республиканская молодежная газета, сообщая о ходе соревнований на первенство парка культуры и отдыха, посвятила мне похвальные строчки. Они сделали меня своим не только в классе, но и в школе, по которой пронесся слух: десятиклассник бьет перворазрядников...

Своего я добился: на торжественном собрании, посвященном окончанию школы, мне вручили аттестат зрелости и золотую медаль, которые я сунул сидевшим в зале в своих лучших одеждах матери и отцу. Она расплакалась, а он взял их небрежно, всем видом показывая, что иного и не ожидал... Директор школы, которому мать и отец подошли пожать руку, сказал:

— Вы сына благодарите — он у вас умница и у него воля что надо, — и он обратился ко мне: — Говорят, ты в шахматы здорово играешь. Жаль, не сразились мы с тобой. Кстати, ты членам приемной комиссии университета не забудь упомянуть о своих шахматных успехах — обратят внимание... — Напоследок он посоветовал родителям: — Чем быстрее он сдаст документы в вуз, тем больше у него шансов удачно пройти собеседование и быть зачисленным без экзаменов, потому что в институтах имеется квота для медалистов. Так что поспешите: день-два побудет дома — и в путь...

Так родители и обещали ему сделать. Наутро я должен был приехать в Ногунал, чтоб собраться перед отправкой в Москву. В Брест перевели служить Руслана! Здорово было бы предстать пред очи брата и Нади! Почему бы мне не поехать в Брест? Поеду в Москву, пройду собеседование и махну в Брест. Соскучился я по Руслану. И маленького Муратика хочется увидеть!.. Нужен пропуск? А дядя Мурат на что? Уж просьбу героя гражданской войны уважат...

Три дня, проведенные под крышей родного дома, были суматошны. Целый день проходил в хлопотах: мать, я и Лариска укладывали чемодан, разбирали и вновь засовывали в него самые-самые необходимые вещи...

Каждый вечер разгорался спор, куда подавать документы.

— В университет бы ему, чтоб стать учителем-филологом, — настаивала мать.

— В инженерный бы ему надо, — ворчал отец.

— Иди в артисты, — советовала сестренка...

Другого мнения была Юлия Митрофановна.

— Слышал? В Московском университете открылось отделение журналистики. Тебе туда надо. Я до сих пор перечитываю твои сочинения. Особенно те, что на вольную тему...

— Пусть едет туда Борис Кетоев, — вырвалось у меня раздраженно.

— И ему подходит, — старательно проигнорировала мой тон она. — Я вижу тебя, Алан, журналистом. Это профессия трудная, но влиятельная...

— Пойду в авиаконструкторы...

Плечи ее поникли...

— А жаль... Может, ты и прав... А жаль...

Дома меня ждал сюрприз. Рядом с моей кроватью стоял фанерный чемодан, в который мы вместе с матерью уложили мое барахлишко, а к нему крупной бечевкой была привязана... осетинская люлька! Я ворвался на кухню, откуда несло вкуснятиной и с детства знакомыми пряностями. Мать и Езетта колдовали над плитой, готовя гостинцы для Руслана, Нади и Муратика. Я гневно запротестовал, не желая брать с собой провизию, твердя, что дорога займет не один день и продукты в пути испортятся. Заглянувший на шум в кухню отец многозначительно сказал:

— Подарки везут, не только чтоб порадовать сына, но и для того, чтоб сердце дарящего успокоилось, — и кивнул на жену.

Мать заявила:

— Предки осетин бывали в пути не одну неделю. Вон прадед твой отправлялся к болгарам, на войну с турками и брал с собой телятину в долгую дорогу, и ничего, не жаловался! Следует только умело уложить да залить маслом...

Я сдался, поняв, что спорить с нею — только себе во вред, но тут вспомнил, отчего примчался сюда.

— Мама, а люлька-то зачем? — закричал я. — Муратик уже ходит!

Мать подбоченилась, сурово спросила:

— Так ты полагаешь, что Руслан и Надя им и ограничатся?.. Нет, у них еще не один ребенок будет!..

— Но это когда еще! — возразил я. — А мне отправляться в дорогу с таким грузом! Засмеют меня.

— Засмеют? — возмутилась мать. — Люлька — это лучшее, что придумали осетины. Материнское молоко и люлька — вот что делает из ребенка джигита. Люлька приучает малыша к дисциплине, дает ему силу и стройность, избавляет от многих болячек и опрелости... Да что ты понимаешь в этом деле?! Посмотри на себя — разве не заслуга люльки, что ты такой здоровый и рослый?! И ты хочешь лишить своих будущих племянников этого чуда?!

... Я рискнул подать документы в университет. Не испугал меня и слушок, что отделение журналистики модно и конкурс там уже свыше тридцати пяти соискателей на место...

Документы пристроены, мандатная комиссия состоится через две недели, а потом начнутся вступительные экзамены... Итак, в моем распоряжении четырнадцать дней...

Ранним утром, перекинув через плечо хурджин и подхватив отдающий щекочущими нос ароматами осетинской кухни фанерный чемодан и, конечно же, люльку, я выскочил из общежития на Стромынке и сел на трамвай, направлявшийся в сторону Белорусского вокзала...

Глава 43

Поезд приближался к городу. В вагоне появился пограничник, следом второй, а потом и офицер. Они попросили всех войти в свои купе и приготовить паспорта. Худенький солдатик развернул документ, посмотрел на фотографию и протянул командиру. Тот поднес бумагу к глазам, придирчиво уставился на печать, перебросил взгляд на меня, сердито спросил:

— Почему снимок давний?

Пограничник укоризненно покачал головой:

— Здесь вы совсем молоды, — и показал фотографию солдатику: — Похож?..

***

Проснулся я от резких толчков. Страшный удар потряс дом. Я лихорадочно натягивал брюки, когда очередной взрыв опрокинул меня на спину, и я увидел, как стена дома исчезла, рухнула вниз, и открылся город, объятый пожарами, по улицам бежали люди.

— В бомбоубежище! Скорее!

Где-то близко упала бомба. Толпа бросилась бежать прочь. И я побежал... Горели и рушились здания, кричали люди, ухали взрывы... А я бросался из стороны в сторону. Страх парализовал волю, происходящее казалось нереальным. Казалось, это сон и надо только проснуться, чтоб кошмар исчез.

Из-за машины вынырнула женщина и вцепилась в меня.

Мы плутали по лесу. Чуть не напоролись на отряд гитлеровцев, расположившийся на опушке леса. В дороге жевали дикие яблоки, щавель, какие-то корешки...

На третий день мы наткнулись на дома в глубине леса. Вокруг были огороды. А на следующее утро я был разбужен окликом и увидел перед собой веселые озорные глаза солдата в грязной, покрытой какими-то серыми пятнами зеленой рубашке.

Солдат представился: — Юра... — Ухватившись за мою руку, он дернул меня: — Подымайся... — Оглянувшись, заворчал: — Опять исчезли.

— Ты о ком? — спросил я.

— Да примкнула к нам одна парочка, — пояснил солдат. — Так и норовят в сторону нырнуть... Лобызаются до одури...

По лесу разнесся девичий смех, веселый, беззаботный. Мне после всех мытарств и не верилось, что люди еще могут так смеяться.

— Нам бы выбраться из окружения, — вздохнул Юра...

Она еще не глянула на меня. Но я-то ее видел! И бросился было к ней, но из-за дерева показался Борис Кетоев... И я притормозил, застыл на месте. Взгляд Лены скользнул по Юре и уставился на меня. Смех мгновенно затих...

— Сейчас придем в отряд, накормим вас, — и, удивленный наступившей тишиной, Юра оглянулся: — Чего это вы?.. Знакомьтесь: это Алан...

— И ты тут? — неприязненно выдавил из себя Борис.

Я почувствовал, что он подозревает, не ради Лены ли я оказался здесь, и я поспешно сказал:

— Приехал навестить Руслана, а тут война...

— Вот и мы так, — все еще враждебно глядел на меня Борис.

— А где другие? — спросил я, по-прежнему не глядя на Лену.

— Сами хотели бы знать, — резко ответил он.

И тут подала голос Лена:

— Я поехала к Сармату, он уговорил нас переночевать на заставе... А в четыре утра бомбы и снаряды забухали... Братишка вывел нас в лес, на тропинку, и сказал, чтоб мы по ней скорее уходили... Сам же опять побежал на заставу... А она уже горела... — Лена заплакала: — Что там с ним?..

Понятно, что произошло с Леной... Словно подслушав мои мысли, она промолвила:

— Борис напросился проводить меня до заставы Сармата...

Теперь появилась полная ясность... Значит, Борис в этой поездке находится ради Лены... И она, выходит, не возражала... Я совладал — так мне казалось — со своими чувствами и деловито спросил Юру:

— Далеко до отряда?..

Окруженцев было пятнадцать — небритых, голодных, измученных пограничников — все, что осталось от заставы, да Борис и Лена, которые примкнули к ним, когда они отступали с боем через поселок. Старшим после гибели начальника заставы стал Крючков.

... Фашисты, на которых мы наткнулись в тот же день, не давали ни минуты покоя маленькому отряду и преследовали его неделю. Из пятнадцати пограничников в живых осталось всего пятеро, да и то благодаря смекалке и отчаянной храбрости Крючкова, сумевшего направить гитлеровцев по ложному следу. Пройдя без привала километров двадцать, отряд оторвался от преследователей.

Три месяца спустя мы наткнулись на партизанский отряд. Его командир, бывший работник райкома партии, напрямик заявил Крючкову:

— Фронт далеко. Не выйти тебе к своим. Вливайся в наш отряд и бери командование на себя...

Я стал взрывником. Отряд находился вблизи оживленных трасс, и дел было много. Помогло мне меньше думать о Лене и еще одно неожиданное приключение.

... Я вспоминаю ту снежную, морозную ночь, когда группе взрывников, чтоб не замерзнуть, ничего не оставалось, как рискнуть и свернуть в деревушку, постучаться в окно крайней избушки, напроситься на ночлег. Испуганная хозяйка хотела зажечь керосиновую лампу, но Волков вовремя выбил у нее из рук вспыхнувшую спичку. В темноте мы улеглись прямо на пол, вокруг потрескивавшей горящими поленьями печки.

— Алан, ты дежуришь, — приказал Волков. — Через два часа сменю.

Я сел у окна, подышал на заиндевевшее стекло, сделал в узорах глазок и, положив автомат на колени, замер. Веки предательски смыкались. Тараща глаза, я упрямо боролся с дремотой и усталостью. Подошла хозяйка, прикоснулась к плечу, приблизила лицо, пахнуло мятой и еще чем-то знакомым-знакомым.

— Попейте чайку, — услышал я мягкий девичий голосок, и в ладони у меня оказалась горячая чашка. — Сахара нет, так я вам вареньице положила.

Потом она еще раз приблизилась и поставила на подоконник горшок, шепнув:

— Попробуйте суп грибной с ушками.

Я, не сдержавшись, обнял ее рукой и почувствовал сквозь ткань сарафана, как вздрогнула она, взяла меня за руку и потянула за собой... Ее тело соскучилось по мужской ласке. И я, забыв осторожность, окунулся в ее объятия...

— Спи, я покараулю, — шепнула она, когда я выбирался из глубокой перины. — Чуть что — толкну тебя.

Она разбудила всех, когда стало светать. Я увидел ее лицо и обрадовался: хозяйка была молода и красива...

По пути в лагерь я сунул руку в карман полушубка и вытащил сверток — кусок сала.

С тех пор всякий раз, когда путь взрывника шел поблизости от деревушки, я отпрашивался и делал крюк, чтобы навестить Зосю. Вот уже который месяц только здесь, в этой избушке, я чувствую, что живу. Только здесь я верю, что буду жить и дальше.

Однажды в отряд влилось пополнение из остатков попавшего в окружение полка. Вечером в землянку ввалился высокий солдат и весело рявкнул:

— Ну-ка, где здесь мой земляк?

И при тусклом свете коптилки было заметно, какие широкие у него плечи, а талия узкая, как у девицы на выданье. Солдат воскликнул:

— Ха! Как не узнать нос и брови кавказца?! Это ты и есть Алан Гагаев, отчаянный рубаха-парень и гроза фашистов?! Горжусь тобой, земляк! — он крепко обнял меня, по обычаю осетин трижды прижался щекой к щеке и изо всех сил хлопнул ладонью по спине. — И не гадал, что в белорусских лесах встречу осетин... А впрочем, куда нас только не заносит! — Представился: — Рубиев. Но легче запомнить мое имя: Казбек!..

***

Кто-то осторожно открывает ставни. Моя рука тянется к изголовью кровати, нащупывает ствол автомата, прохлада которого придает уверенность. Я приподнимаю голову с пуховой подушки. Бледный свет сумерек смутно вырывает из темноты тонкую шею и до неправдоподобия широкие плечи женщины. Облегченно вздохнув и опустив голову, я утопаю в перинах. С нежностью поглядываю на женщину. Она тянется вверх, стараясь достать шпингалет. Лицо обдало прохладой ворвавшегося в растворенное окно лесного воздуха. Зося несколько раз глубоко вдохнула его и выглянула в окно.

— Зося, — позвал я — голос прозвучал хрипло...

Она не слышала меня, всматриваясь в лес. Там, в чаще, меня ждут Волков и Нырко. Но у меня еще есть время. Я бесшумно подошел к окну, положил Зосе руки на плечи, резко повернул ее и крепко обнял.

— Теперь я не скоро приду, — сказал я с сожалением. — Когда еще в ваших краях окажемся... Мне пора, — заспешил я.

Зося порывисто повернулась ко мне.

— Не уходи! — стала умолять она. — Чую: больше не увижу тебя! Останься!

— Да что это с тобой? — подивился я. — Никогда тебя такой не видел.

— Не уходи! Ты не должен уходить! — сказала она опять и вдруг добавила: — Нельзя! Понимаешь? Нельзя тебе уходить!

... Она смотрела, как я ел, смотрела напряженно, будто запоминая, потом не выдержала, сказала, чуть не плача:

— Вон и Кувшин живет себе дома — и никто его не трогает... Каждую ночь милуется с Катькой. — В сердцах добавила: — А тебя ждешь месяцами! — и залилась слезами.

Я не смотрел ей в глаза. У меня никогда не было такого прощания. Видно, и впрямь что-то случится. Нехорошее предчувствие охватило наконец и меня.

— Пора, там ждут меня.

А через два-три дня отпрошусь и вновь навещу ее, чтоб успокоить, поговорить с ней серьезно. Как я люблю эту приземистую хатенку! И ее хозяйку!

***

... Сворачивая с дорожки, ведущей с огорода на едва заметную тропинку, я оглянулся на хату... Зося не стояла в дверях, как обычно, дверь была прикрыта. Но зато окно широко распахнуто, и на подоконнике горящая керосиновая лампа. Чего это она вдруг зажгла ее?

По ту сторону ложбины наверх вело засохшее русло речки. Оно было выложено камнями. Я внезапно споткнулся о корень дерева, выронил баллон с парным молоком. И в тот же миг над ухом прожужжала пуля. Затем вторая. Я, отбросив в сторону ношу, стремительно бросился вниз, на дно ложбинки. Больно стукнувшись, замер, застыл возле пня... И услышал предостерегающий голос:

— Погодь!

Возглас относился не ко мне — это я уловил и, броском достигнув огромного валуна, спрятался за ним. Наверху зашуршали кусты, и я увидел осторожно высунувшуюся голову человека. Он всматривался вниз, выискивал меня.

Вскоре показалась голова второго.

— Где ж он? — спросил первый и осторожно стал спускаться, поводя стволом немецкого автомата из стороны в сторону.

Лица его я не видел. Скользя по склону горы, незнакомец спустился в ложбинку. Я ждал, пока покажется другой. Надо бить наверняка. Они так близко, что, появись из своего логовища второй, я одной очередью уложу их. Но тот не выбирался наружу. Из куста, за которым он прятался, торчала винтовка. Конечно, промазать с такого расстояния было невозможно, и то, что я лежал в ложбинке невредимым, было случайностью. Иногда спасает и то, что человек споткнулся.

Кто бы это могли быть? Они явно ждали меня. Сразу, без предупреждения открыли огонь. Видимо, знали, в кого стреляли. И теперь каждый миг решал, кому же из нас остаться в живых...

Вот незнакомец увидел разбитый баллон, толкнул его ногой и, проследив, как тот пополз вниз, оставляя за собой свежий след, поднял голову, взгляды наши встретились... Оба замерли, и тут же я нажал на курок... И еще не успело застыть навсегда в стекленеющих глазах незнакомца удивление оттого, что он увидел меня живым, еще его тело только начинало сползать на землю, а я уже поливал свинцом кусты, в которых прятался второй нападавший.

И тотчас же над моим ухом взвизгнула пуля. Я прижался к камню. Сбоку мне была видна голова человека, рухнувшего рядом.

Вдруг мысли прервал шорох. Я прислушался. Да, быстрые, удаляющиеся в глубь леса шаги. Да-да, это шаги, и они удалялись. Неужто не выдержал? Неужто ушел? Я быстро поднялся по крутому склону, спрятался за дерево и короткими перебежками стал пробираться к месту назначенной встречи с друзьями.

Не доходя еще до него, я понял, что случилась беда. Неподалеку от ложбины сиротливо лежал прислоненный к дереву вещмешок Волкова. Он был в крови. Я бросился в чащу.

... Они лежали в нескольких метрах друг от друга: Волков и Нырко.

Перебираясь через ложбину, я наклонился над мертвецом, перевернул его, чтобы вытащить оружие, и ахнул: почувствовал, как земля уходит из-под ног. Передо мной лежал Гришка! Это был он, брат Зоей.

То, что произошло затем, я никому не рассказывал. И не потому, что боялся ответственности или стыдился. Все случилось как в страшном, кошмарном сне. Я помню, как приблизился к хате, как поднялся по ступенькам на крыльцо, как толкнул дверь. В комнате было совсем светло. На кровати животом вниз лежала Зося, и было похоже, что она спит. Помню, как удивился я этому и обрадовался. Значит, не слышала выстрелов... Из-под одеяла выглядывали ее красивые, полные, не раз целованные мною ноги.

Но Зося не спала. Услышав шаги, она приподняла голову с подушки, но не повернула. Глухим, страдающим, незнакомым голосом нервно спросила:

— Ну, доволен, братень?! — И с ненавистью бросила: — Подлый ты зверюга! — Последние слова утонули в подушке, плечи задергались в плаче.

У меня закружилась голова. Я прижался спиной к двери, вцепился рукой в стену, боясь потерять равновесие. Неужели? Знала?! Нет! Нет! Только не она! Вдруг она опять приподняла голову и жестко приказала:

— Погаси лампу!..

Лампа! Да-да, лампа! Я перевел взгляд на окно, и чудовищная мысль обожгла меня. Вот она — лампа! Зачем? Гришке она нужна была, эта лампа! Выходит, сама предупредила его. Сама?! Предупредила брата, что я вышел, что я иду туда, где он засел со своим дружком. Иду к ним, и пусть они будут наготове. Зося предупредила их, чтобы они были наготове. Чудовищно! Не верю! Но ведь они убили Волкова и Нырко. Я подошел к кровати и сдернул одеяло. Она встрепенулась. Мгновенно села, испуганно глянула. И обмерла... Она не ожидала увидеть меня.

Она не вскрикнула, не закричала, не застонала. Она ошеломленно смотрела на меня. Глаза ее сказали все. Она не должна жить. Она не имеет права жить. Ей нет места на этом свете... Она прочла в моем взгляде приговор и сделала попытку отодвинуться, спрятаться, убежать...

Внезапно она всем телом подалась в мою сторону. Она точно хотела броситься в мои объятия, спрятаться в них. Я отвернулся, боясь потерять власть над собой. Я почувствовал, как рука подняла автомат. Палец лег на курок... Сейчас... Сейчас... Ну же! Ну!.. Это она погубила Нырко и Волкова! Но это и она дарила мне радость! Я хотел, хотел, хотел нажать на курок... И не мог, не мог, не мог!.. Это было сверх моих сил!.. Но ведь это должно произойти!.. Иначе нельзя!.. Почему же молчит она? Не плачет, не просит прощения, не теряет сознания... Почему?!

Я с трудом поднимаю голову, оборачиваюсь. Что такое? Где она? Только что лежала здесь... Платье валяется на спинке стула... Где же она сама?..

Глава 44

Ступеньки вели вниз, к входу, завешенному плащ-палаткой. Я раздвинул брезент и оказался в небольшом блиндаже. За небрежно срубленным из наспех отесанного дерева столом сидели Крючков и Юра. Командир поднял глаза на меня. Я молча протянул ему папку. Крючков встрепенулся, торопливо выхватил ее из моих рук, жадно впился в нее глазами, нетерпеливо спросил:

— Она?

Я устало кивнул.

— Юра, быстренько сбегай в медсанбат, покажи Вячеславу — тому, что до войны работал в райисполкоме, пусть уточнит: та папка или нет, — приказал Крючков и, когда тот выскочил, опять повернулся в мою сторону: — Нырко и Волков?

Я протянул их вещмешки и винтовки. Командир устало опустился на стул:

В блиндаж спустился Юра, радостно сообщил:

— Вячеслав подтвердил: папка та самая... Нужную страницу заложил клочком газеты.

— Срочно отправить папку на Большую землю, там ее очень ждут, — приказал командир и поблагодарил меня: — Спасибо тебе, Гагаев!..

Признаться в том, что произошло с Нырко и Волковым, оказалось труднее, чем я предполагал. И тогда я понял, как быть. Я должен умереть. Но так, чтобы в глазах других остаться бойцом, погибшим на поле брани. Убитым. Павшим...

... Поступило донесение о приближающемся эшелоне с немецкими войсками, и группа взрывников срочно отправилась на важнейшую операцию, и, конечно, в ней оказался я...

По установленному порядку на следующий день после возвращения с задания группа выстроилась возле большого блиндажа, и Крючков подвел итоги; на сей раз он особенно горячо поздравлял партизан. Когда последовала команда разойтись, командир вдруг поманил пальцем меня:

— Ты подожди, — поискал кого-то глазами. — Где Лена? Ну вот что, — сказал командир, глядя на меня. — Я буду краток. И вдаваться в подробности не желаю. Не то время, чтобы в психологии копаться. — Он кивнул в сторону Лены и жестко произнес: — Она мне поведала про твои штучки. Знай: мне лихачи не нужны. Мне бойцы нужны, чтобы на них можно было положиться в бою.

— Я еще не подводил в бою, — запротестовал я.

— Можешь! — повысил голос Крючков. — Тот, кто своей жизнью не дорожит, о другой не станет беспокоиться, ясно?

Он ждал ответа. Но я молчал. Лена стояла, опустив голову.

У входа в землянку меня несмело окликнула Лена. Я остановился. Она подошла и посмотрела мне в лицо:

— Я не думала, что Крючков тебе скажет... Я же рассказала ему, потому как поняла: ты не в себе от горя. Я просила его пока не посылать тебя на задание. Он мне ничего не ответил, а тебе вот так... Некрасиво это. Некрасиво! — горячо заявила она. — В другой раз я не стану с ним откровенничать.

И вот когда мне стало казаться, что теперь все будет хорошо, что все невзгоды позади, наступил тот день, который опять — в который уж раз! — перевернул всю мою жизнь...

Я сидел на корточках под деревом и аккуратно укладывал в трофейный вещмешок нехитрый набор партизанского скарба. Услышав оживленные голоса, приподнял голову и увидел тяжело шагающих Юру, Казбека и еще трех отправленных в разведку партизан. Они вели к блиндажу командира женщину, лицо которой вместе с головой было ради конспирации плотно укутано цветастым платком. Она шла вслепую, спотыкаясь сапогами о камни и кочки, поддерживаемая под руки с обеих сторон бойцами... Когда они проходили мимо, меня обдало знакомым запахом чего-то домашнего, до боли родного, недавно испытанного... Я ухватил за рукав Юру:

— Кого привели?

— В деревне слушок, что по вине этой стервы погибли Нырко и Волков, — хрипло произнес Юра. — Вот мы ее и прихватили...

Он стал догонять группу, а я как завороженный следил за ними, отказываясь поверить в страшную догадку, все еще надеясь, что это не она, но подспудно зная, что она... Она! И когда Казбек у входа в блиндаж резким движением сорвал с ее головы платок, я ахнул: Зося! Она замигала глазами от яркого света, встряхнула волосами и гордо выпрямилась. Да, это была она, моя Зося. Красавица, и все такая же уверенная в себе и в своих женских чарах... Казбек грубо схватил ее за плечи, повернул лицом к блиндажу и толкнул... Сапоги ее застучали по ступенькам вниз, к двери.

Дверь блиндажа резко распахнулась, по ступенькам вверх вбежал Юра, увидев меня, удовлетворенно воскликнул:

— Ты здесь? Спускайся — тебя командир вызывает.

... Зося стояла сбоку от грубо сколоченного стола, за которым сидел Крючков. Командир пытливо глядел ей в лицо и выводил четкие фразы:

— Значит, вы увидели партизан в лесу? Сколько их было?

— Двое, — певуче произнесла Зося.

— Двое? — переспросил Крючков. — Вы не ошибаетесь?

— Не-а, — покачала головой Зося и вновь подтвердила: — Двое.

— А не было среди них этого? — кивнул на меня командир.

Зося медленно перевела взгляд своих красивых и даже в эту тягостную минуту излучающих озорные искорки глаз на меня. Командиру и партизанам казалось, что она так внимательно изучает мое лицо потому, что не желает ошибиться, пытаясь точно определить, встречала она когда-нибудь меня или нет... Долго и жадно глядела она на меня, и не оторвала бы глаз, если бы Крючков нетерпеливо не спросил:

— Так знаете вы его или нет?

И тогда она глубоко вздохнула и ответила:

— Нет. Встреть я такого мужчину, никогда бы не забыла.

Это было объяснение мне в любви. Крючков значительно произнес:

— Значит, вы Нырко и Волкова видели в тот момент, когда Гагаев находился в деревне, узнавал, занята она немцами или нет... Так... И что же вы сделали, когда увидели двух партизан в лесу?

— Я сообщила брату о партизанах...

— А брат у нее был известным националистом, — подал голос Казбек.

— И брат убил Нырко и Волкова? — сурово спросил Крючков.

— Со своими дружками, — добавила Зося...

— Ясно, — протяжно вздохнул Крючков, встретил мой напряженный взгляд и сказал: — Гагаев, вы можете идти...

В блиндаж вошел Юра. Тяжело опустился на свои нары и стал расшнуровывать ботинки...

Издали донеслась автоматная очередь...

— Все... — произнес Юра. — Конец шлюхе-предательнице...

Меня передернуло. Я резко вскочил...

— Это ее? — поднял я руку, вслушиваясь в эхо от выстрелов.

... Я в сопровождении Юры спустился в блиндаж командира. Крючков был без кителя, готовился умыться.

— Ну что там? — недовольно спросил он.

— В том, что случилось с Волковым и Нырко, моя вина, — сказал я, и теперь, когда главное было сказано, я смело поглядел в глаза командиру.

Крючков поморщился, встал напротив меня, широко расставив ноги, потребовал:

— Рассказывай!..

— У меня в деревне Нигловка была знакомая...

— Ну, — нахмурился командир.

— Я хотел через нее разведать обстановку. Она многое знает. С Нырко и Волковым мы должны были встретиться на опушке, что за оврагом.

— И их засекла эта... знакомая?

— Зося, — процедил я. — Зося — так ее звали... Та самая, которую сегодня доставили к вам...

Крючков провел ладонью по своему лицу, внимательно посмотрел на меня:

— Так у тебя с нею была... интимная связь?..

— Да, — выдохнул я.

— Не ври! — закричал Юра на меня. — Она тебя даже не признала!..

— Любила она его, — прервал Юру командир. — Любила, вот и не признала.

Глаза командира сузились. Это был верный признак того, что Крючков в гневе...

— Ты связался с националисткой?..

— Она не из них. Это ее брат. Тот, которого я убил.

На Крючкова сообщение о совершенной мести не произвело никакого впечатления.

— Кетоев! — позвал он.

В блиндаж заглянул Борис:

— Слушаю, товарищ командир!

Крючков повернулся ко мне:

— Пойдешь под суд, — отчеканил он. — Положи оружие!

Я покорно приблизился к столу, положил на него свой автомат, отстегнул кобуру и вытащил пистолет.

Адъютант растерянно перевел взгляд с меня на Крючкова и обратно...

— Да-да, — подтвердил командир и кивнул Борису на меня: — Отведи его в землянку и поставь часового. Утром разберемся в этом деле.

Ночью отряд подняли по тревоге. Километрах в пяти от лагеря застава едва сдерживала натиск карателей, выследивших партизанскую стоянку.

— Быстро отходить, — решил Крючков. — Утром нагрянет авиация, от нас останутся щепки...

Когда колонна повозок потянулась вглубь леса, Юра вспомнил обо мне, подошел к командиру:

— Что делать с Гагаевым?

— С Гагаевым?

— Ладно, разберемся, — Крючков кивнул Борису: — Отдай ему оружие... В такой ситуации каждый боец на счету.

Удар карателей был чувствителен. Они бросили против партизан авиацию и танки. Партизаны отступили к болотам, куда танки не могли пройти. Но от авиации скрыться было тяжелее. Самолеты снижались до предела и поливали из пулеметов.

Отбивая третью атаку карателей, мы услышали за спиной у себя выстрелы.

— Догнали! — с горечью высказал страшную догадку Юрий.

Теперь дело решали секунды. Сзади к нам подбежал Рубиев и с размаху бросился на землю. Он тяжело дышал.

— Засекли они, братцы, — наконец произнес он. — Вот что... Отходить нам нужно... влево, пока не окружили. А кому-то задержаться придется. — Он посмотрел на меня: — Тебе.

Я молча кивнул. Рубиев посмотрел в сторону Юры:

— И ты оставайся...

— Ясно, — сказал Юра и вспомнил: — Патронов не хватит.

— Полчасика продержитесь, — сказал Рубиев.

Но и нам, и ему самому было ясно, что десять минут — вот красная цена двум автоматчикам, на которых будет идти цепь врагов. Ну, а на отход нужно полчаса — не меньше, это точно. Потому он и просил полчаса. Он понимал, конечно, что у меня и Юры мало шансов выбраться, но не говорить же об этом. Рубиев снял диск со своего автомата.

— Я вам свой пирожок оставлю, — попытался он пошутить. Потом, поколебавшись мгновение, вытащил из кармана гранату: — И вот еще лимоночка... Последнее отдаю...

— За вами будет должок, — попытался вновь скрасить прощание Рубиев.

— Выберемся — бутылочку поставим, — улыбнулся ему в ответ Юрий.

Рубиев пополз назад, крикнул:

— Отходим к Гнилой балке, ищите нас там...

Он вскочил и побежал. Меж деревьями мелькнули фигуры партизан. Отряд отходил.

... Стоп! Замри, память! До этого момента ты еще смеешь восстанавливать тот несчастный день. Но дальше — нельзя! То, что было дальше, должно умереть во мне. Это никогда не станет достоянием никого другого.

Я прошел через самое страшное испытание — пытку. Я жаждал смерти, а тело противилось ей. Я настаивал, умолял сердце остановиться, я пытался не дышать, но вопреки желанию жадно глотал воздух, я кричал от боли, когда в который раз под ногти загоняли иглы и мерзкий голос звучал где-то рядом: «Я тебе приказывайт говорить! Где партизанен? Ми их фсе рафно поймать. А ти говорить, где они... Тогда тебе будет жить! Молчишь?! Почему?! Моя жизнь мне дороже гольд — золота! На другой наплевать! Потумай», — продолжал гитлеровец. И тогда я кричал: «Разве пятьдесят две жизни не ценнее двух?! Разве не ценнее?!» Этот вопрос я задавал не палачам. Самому себе задавал, чтоб выдержать, не поддаться слабости. Я даже явственно представлял себе, как отряд покидает укромное место, я даже слышал голос командира, его слова, обращенные ко мне: «Молодец, Гагаев, ты выдержал, спасибо. Теперь ты можешь сказать им про Гнилую балку, пусть перестанут тебя мучить»... И только несшийся из глубины души приказ: «Молчать! Молчать! Не говорить!» — заставлял волю напрячь последние силы, и я кричал себе: «Разве пятьдесят две жизни не ценнее двух?!»

Глава 45

Прошло три месяца после Победы, когда до меня дошла очередь на увольнение. Неделю я добирался из Будапешта до Москвы. Два дня и ночь проторчал на Курском вокзале, пытаясь достать билет до Владикавказа. Наконец сунул деньги проводнику и сел в душный и грязный общий вагон бакинского поезда, который, точно издеваясь надо мной, останавливался чуть ли не на каждой станции. Так и промаялся я, дремля на откидном сиденье тамбура под грохот то убыстряющихся до лихорадки, то замедляющих свой бег колес и скрежет тормозов...

В Беслане я оказался ночью...

... Увидев меня на пороге, открывшая мне дверь Езетта обомлела, истерично позвала мужа, потом повисла на мне, запричитала... Захныкали и ее детишки — один младше другого... Мне не пришлось уговаривать сестру поехать со мной к родителям, она, повязав платочек на голову, как положено замужней осетинке, первой выскочила к машине...

Езетта просунула руку между воротами и калиткой, отодвинула засов, и мы оказались в нашем дворе. Пока я жадно оглядывался, сестра постучала в дверь, в ответ на оклик торопливо отозвалась:

— Это я, Езетта, — и юркнула в сторону, к стенке, оставив меня одного напротив порога.

Открылась дверь, и я увидел... Не мать... Не отца... На меня смотрели большие, округлившиеся в удивлении глаза широкоскулой горянки... Давнее, с тех, довоенных времен, воспоминание обожгло меня...

— Ты, Надя? — срывающимся голосом прошептал я. И тут горянка уверилась, что перед нею я, брат ее мужа:

— Алан?! — и метнулась внутрь хадзара, крича: — Нана! Скорее просыпайтесь! Прибыл Алан!.. Жи-вой!!!

... Позади остались крики, охи, плач, стоны... Мне разрешили поглядеть на спящих Муратика и его совсем еще крошку-сестренку Залину, ее пухлая щечка, к которой я осторожно прикоснулся губами, отдавала милым с детства молочным запахом...

— Как я проклинал себя, — печально покачал головой отец, — что разрешил тебе поехать в Брест... Но кто знал, что так обернется? Ни от Руслана, ни от Абхаза, ни от тебя никакой весточки. Я каждый месяц давал запросы. Ответ был один и тот же: пропал без вести... И опять месяц за месяцем жил в ожидании, каждый день с твоей матерью высматривали почтальона. И наконец-то пришло письмо от Руслана. Жив!.. Но о тебе ни строчки. Стал гадать: не встретились, что ли? Опять неопределенность... Почитай два года прошло, пока узнали, что не встретился ты с Русланом. И это сообщила нам, как добралась до Осетии, Надя.

— И как это произошло? — вырвалось у меня.

— Об этом тебе расскажет она сама, да еще Мурат — очень у него это трогательно получается... Одно скажу: достойную жену себе выбрал Руслан. Достойнейшую и очень сильную и волевую. Только благодаря ей Муратик и Залина не погибли и не попали в лапы извергам-фашистам... В те проклятые кровавые годы доставила она нам не только это счастье — держать в объятиях своих внуков, но и вселила надежду... Думаю, не без ее молитв жизнь стала улыбаться нам... Вот и ты появился. Глядишь, и от Абхаза придет весточка, — с надеждой произнес он и торопливо, не желая искушать судьбу, добавил: — Если Большой Бог пожелает!..

— Только в сорок четвертом узнали, что с тобой произошло, — рассказывал отец. — Как возвратилась домой после мытарств в партизанском отряде дочь Михаила Дутоева. Наутро пришла к нам, поведала о том, как на тебя наткнулись партизаны, как отлично воевал ты, как героически погиб...

Мать всхлипнула. Отец строго покосился на нее и продолжил:

— Сразу после Победы возвратился в Ногунал твой двоюродный брат и мой крестник Борис Кетоев. Его рассказ был как две капли воды похож на то, что поведала нам дочь Михаила... Навестил нас еще один твой знакомый из партизанского отряда. Высокий такой, дородный и очень оживленный...

— Казбек Рубиев? — догадался я.

— Он самый. Допытывался, не было ли от тебя вестей. Тоже подтвердил, что нам рассказали Борис и дочь Михаила, особенно о задании, которое дал тебе и еще одному пареньку ваш командир, приказав прикрыть отход отряда... Казбек о твоем подвиге и по радио рассказал... Сколько слез пролила твоя мать. И при мне, и таясь от меня...

Рассказ мой был краток и с большими недомолвками... Как им поведать о Зосе и особенно о гибели Юры?.. И я умолчал об этом и еще кое о чем, чтоб не заставить содрогнуться их души... Не стал я говорить и о том, как по ночам меня преследует Юра, обвиняя в предательстве, а я в ответ только и могу, что задать вопрос: «Что ценнее: пятьдесят две или две жизни?..» Но и то, что они услышали, ужаснуло их...

Я спросил о Руслане.

— Брат твой у своего военного начальства в большом почете, — сказал отец, и я уловил в его голосе гордость. — С немцами воевал он и под Смоленском, и под Москвой, и под Сталинградом... Один из его сослуживцев, дигорец из Чиколы, недавно навестил меня, так он рассказал, что Руслана в сорок третьем году представили к званию Героя Советского Союза. — Его голос понизился до шепота: — Но не дали... Виноват не он. Я. Какой-то генерал посчитал неудобным вручать звездочку героя сыну... раскулаченного. А то, что дядя у него герой гражданской войны, об этом Руслан умолчал. Видишь ли, гордость у него... И генералом до сих пор не стал по этой же причине — я так думаю. Вся грудь у него в орденах, сражался на самых острых участках фронта, дошел до Будапешта и Берлина, а генералом не стал... — Он огорченно развел руками.

Зашла речь о моей дальнейшей судьбе. И я, осторожно подбирая слова, произнес уклончиво:

— И что я без диплома и профессии здесь буду делать? На что содержать себя и семью?..

Мать и сестра затараторили, спеша убедить меня, что здесь обязательно найдется дело и для такого, как я...

Но отец прервал их трескотню, стукнул палкой по полу:

— Погодите, стрекозы! — и обратился ко мне: — Сперва покажись в Хохкау, доложи деду, дядям, что жив-здоров и возвратился домой. Пригласи их на кувд... Да-да, я хочу собрать людей и возблагодарить Бога и Уастырджи за сына, воскресшего из мертвых...

***

... Не ведаешь, повезло тебе или нет?.. Не понимаю тебя, за жизнь надо бороться. Смириться с судьбой — это недостойно для джигита... От самого себя не убежишь — тут ты верно подметил. Но то, что ты сумел улизнуть из плена, — уже большое везение. От немцев редко кому удается удрать. Очень уж они аккуратные, все предусматривают. По себе знаю, тоже хитрить пришлось, когда из их лагеря выскользнул.

Однажды ко мне пришла мысль: а что, если не дожидаясь команды сверху — когда там еще вспомнят о конезаводах? — взять и направить на фронт коней? Их там ого сколько требуется. И сопровождать самому! Довезу до части, а там, глядишь, и понимающий командир окажется.

Идею одобрили, особенно то, что я хотел вручить коней самому Иссе Плиеву... Путь, на который в мирное время уходило три-четыре дня, занял три недели. Хорошо, что сена взяли с запасом. Помогли и черкеска, на которой сверкал орден Красного Знамени, кинжал, шашка, пистолет на боку... Входя к начальнику станции, я не просил — приказывал подцепить три вагона к проходящему воинскому составу, упрямо повторяя, что кони — такой же важный груз, как и танки, самолеты, орудия... Иногда, чтоб добиться своего, приходилось хвататься и за кинжал, а то и шашкой размахивать.

... Начало светать, когда состав резко остановился. Послышались команды. Кто-то прикладом винтовки громко забарабанил в дверь теплушки. Васо отодвинул засов. Из вагонов высыпали солдаты, торопливо вытаскивали пулеметы, сворачивали в скатки шинели... Скорее! Скорее! Вдоль состава двигалась группа командиров. Я встал на пути впереди идущего:

— Послушай, дорогой. Эти кони должны ехать дальше...

— Дальше?! — возмутился командир. — Дальше — немцы! Ты, джигит, ищешь фронт? Через час-другой он будет проходить здесь, — показал он рукой на пшеничное поле. — Сгружай коней!

— С десяток бы нам, разведке, — торопливо попросил один из командиров.

Эшелон еще не ушел, когда со стороны городка показались немецкие танки, и начался бой...

Через несколько дней одноногий Васо, которого определили в конюхи при лошадях разведки, проболтался, кто я такой, и обо мне доложили по инстанции. Пришел приказ: немедленно откомандировать героя гражданской войны в тыл. Но к этому времени я был ранен. Одна из гранат взорвалась слева от меня, осколки впились в плечо, руку, бок. К счастью, коня не задело, и он вынес меня.

Раненого, меня отправили в Осетию в сопровождении Васо. Хирурги спасли руку, но двигать ею я с того времени не могу — искореженная, она бессильно свисает вдоль тела. Я стесняюсь ее уродства и, чтоб оно не бросалось людям в глаза, усаживаясь на стул, укладываю руку таким образом, чтоб кисть покоилась на рукоятке кинжала.

Когда враг приблизился к Кавказу, я категорически отказался покидать Осетию, на все уговоры твердя: «Только в Хохкау!»

И меня привезли в Хохкау. А когда в ауле не осталось мужчин — все отбыли на фронт, — мне вновь пришлось председательствовать...

Я обошел стариков аула, тех, кто еще мог стоять на ногах. Каждое утро резали одного-двух баранов и варили целый котел похлебки, которой возле развилки дорог кормили детей беженцев. Котла хватало едва на полчаса, и мы возвращались в аул, клянясь, что больше ни за что не возьмемся за это дело, ибо не в силах смотреть, как тянутся к нам руки голодных детей, как жадно они заглатывают, обжигаясь, картофелины и кусочки мяса. «Ни за что!» — говорили старики. Но еще задолго до рассвета мы уже спешно готовили еду.

Как-то, вновь оказавшись в потоке несчастных беженцев, я не мог оторвать взгляда от женщины в низко повязанном платке и крестьянском платье, что, роняя слезы в серую придорожную пыль, с трудом передвигала босые ноги. Я ужаснулся, глядя на эти ноги: опухшие, с кровавыми волдырями и открытыми ранами, с потрескавшимися подошвами... Каждый шаг давался женщине с трудом. Но она упорно, преодолевая боль, шла вперед, оставляя за собой кровавый след... И при этом левой рукой она прижимала к груди ребенка, а правой — тянула за собой хныкающего, измученного малыша, которому от силы было четыре годика... Несчастная беженка пошатнулась... Глядя на нее, я еще острее почувствовал народное горе и, хоть спешил, не мог, не был в состоянии усидеть в седле. Соскочил с коня, подхватил с земли изможденного мальчугана, подсадил в седло. Малыш испуганно закричал, потянулся к матери.

— Посиди, посиди минуточку, Муратик, — попросила она, тяжело уронив руку. — Совсем силенок не стало. Сынок, конечно, совсем махонький, да дорога все жилы вытянула. Была бы еда... — И, застыдившись, пораженно воскликнула: — Это вы, Мурат?!

Я посмотрел ей в лицо и не поверил своим глазам. Передо мной в облике украинской крестьянки стояла, пошатываясь от усталости, жена моего племянника Руслана... Надя!.. А малыш, которого я подсадил на коня, был их сын, которого они назвали в мою честь!.. И которого я до этого ни разу не видел! И в руках у нее новорожденная дочь Залина, о существовании которой я не знал!

— Откуда ты? — глупо так спросил я.

— Из Бреста, — беспомощно произнесла она, а слезы потекли у нее из глаз, и она, теряя сознание, выдохнула облегченно: — Дошла!..

Надя упала бы, не подхвати я ее и малышку...

Мурат пристукнул трубкой о носок сапога, вытряхивая табак, убежденно заявил: — Нет такого ордена, который заслуживает Надя! Нет! — и добавил: — А жаль...

... К вечеру следующего дня в Хохкау въехала бричка, набитая доверху скарбом. Горянки и дети окружили ее, удивленно поглядывали на незнакомого пожилого горца, усталую женщину и укутанных в башлыки троих малышей.

— Беем советую уходить дальше в горы. Они всегда нас выручали и сейчас спасут. — Горец взмахнул кнутом, и усталые лошади потащили бричку на подъем...

Трое старцев: Хамат, Иналык, Дзамболат, я с изуродованной рукой, израненный Тузар да Бабек, сын Таиры, держали совет. Трое старцев и три разных мнения: ждать терпеливо, как развернутся события, сняться с места и перебраться через перевал в Грузию, последовать совету горца... Я же просто сказал:

— Дать бой надо, — и ковырнул табак в трубке.

— Не пускать немцев в Хохкау, — нетерпеливо дополнил меня обрадовавшийся предстоящей возможности принять участие в бою Бабек.

— Точно, — подтвердил я. — Танки сюда не пойдут, да и пушкам требуется дорога. Так что можно отстоять Хохкау. Вам, Хамат и Иналык, годы не позволят на скалы вскарабкаться, мы с отцом и Тузаром сами управимся...

Ночью Дзамболат, Тузар и я заняли позиции на выступе горы. Часа через два со стороны аула послышался шум мотора. Трактор свернул в нашу сторону, на раскинувшуюся у подножья горы поляну. Вскоре мы услышали тяжелое дыхание — это Бабек карабкался наверх...

Солнце поднялось над горами и ослепило глаза. Бабек указал на дорогу:

— Идут!..

Мы подпустили немцев так близко, что стали видны их лица. Меня поразило, как спокойны враги. Казалось, впереди их ждут одни радости и вокруг — никакой опасности. Когда раздались выстрелы, они не сразу поверили в это. Две фигуры упали на землю... Часа четыре пытались немцы пробиться по узкой дороге, беспрерывно осыпали горы автоматными очередями, но достать укрывшихся за скалами было трудно: я и Тузар часто меняли позиции и били наверняка. Потеряв еще двоих, враг стал медленно уползать по дороге...

Потом немца погнали из Осетии, а там и Сталинград помог: фашисты стали драпать с Кавказа, чтоб не оказаться в котле... Хохкауцы жили теперь надеждой на победу и молились, чтоб их родные возвратились домой... А приходили... похоронки... Чем дальше уходили наши на запад, тем чаще...

... Дядя Мурат умолк, смущенно поправил очки, вяло промолвил:

— Что-то разговорился я слишком... Пойдем на нихас, Алан. Хочу, чтоб увидели тебя таким, какой ты стал. Пусть и орден твой пощупают, чтоб убедиться: настоящий он, кровно заработанный...

Глава 46

Три дня, проведенные в поднебесном ауле, поразили меня неожиданными событиями, развернувшимися на моих глазах...

Как и многие века назад, при нашествии монгол, как и при хлынувших через дербентский проход полчищ свирепого хромого Тимура, крушившего, сжигавшего, уничтожающего вокруг все живое и неживое, так и осенью грозного тысяча девятьсот сорок второго года, когда гитлеровцы подступили к Осетии, старики, женщины и дети потянулись в горы-спасительницы. И они, эти неприступные каменные гряды-изваяния вновь укрыли их от бед и гибели. А когда враг был отброшен, никто из горцев постарше не пожелал возвращаться в долину, то и дело повторяя как заклинанье, что умирать легче там, где родился, и кости каждого осетина должны покоиться рядом с предками... Сюда же, в Хохкау, оставив шикарный особняк во Владикавказе, поспешил и Мурат.

Послевоенный нихас являл собой причудливое зрелище: седобородые старики в черкесках сидели вперемежку с офицерами и солдатами, чьи кокарды на фуражках и звездочки на погонах были надраены так, что поблескивали под лучами горного солнца. Молоденькие офицеры и совсем еще юные, безусые солдаты приходили в кителях, при орденах и медалях, чтоб аульчане видели их в полной форме. Приходили, не стесняясь ни костылей, ни незаживших ран.

Старики степенно приветствовали меня, поблагодарив Большого Бога и Уастырджи за то, что они уберегли от гибели еще одного потомка алан, полдня меня терзали, расспрашивая о том, как мне удалось уцелеть в этой кровавой бойне, что испытал и познал вдали от родины, не уронил ли чести фамилии, достойно ли вел себя на поле брани...

Приближавшийся к аулу незнакомец вдруг как-то сразу оказался на гребне дороги, уже прямиком бегущей к Хохкау...

— Женщина! — произнес Мурат; смутное беспокойство давно овладело им, но тут, всмотревшись в незнакомку, вдруг побледнел, заторопился, ничего не сказав старикам, устремился по тропинке к аулу, на ходу придерживая изувеченную руку...

Незнакомец приблизился, и тут весь нихас увидел, что военный... женщина!..

— Кто бы это мог быть? — удивился Хамат. — И каким ветром ее сюда занесло?

— Наверно, до развилки на попутной добралась, а оттуда пешком, — невпопад ответил Татаркан.

— Добрый день вам, старшие! — поравнявшись с нихасом, остановилась она.

— И тебе желаем того же! — сказал Хамат и горделиво поглядел на горцев, обрадовавшись, что военная женщина оказалась осетинкой. — Милости просим в наш аул.

— Спасибо, Хамат, — поблагодарила она.

— Вопрос к тебе есть, уважаемая гостья, — остановил ее Хамат.

— Только не расспрашивай меня, почтенный, — попросила она с горечью. — Я ваше сердце не порадую. Горе несу с собой, тяжкое горе...

— Да это же дочь Дахцыко! — воскликнул Иналык. — Та, что в ученые вышла! Та, что...

— Похищенная! — ахнули горцы.

— Ты — Зарема, — всмотревшись в ее лицо, убедился Хамат.

— Тень моя, Хамат, тень, — опустила голову Зарема.

Хамат поспешно поднялся. Следом вскочили остальные. Сделав шаг к гостье, они остановились, вытянув руки по швам, молча уставились взглядом в землю, выражая по обычаю соболезнование.

— Знаем: большое горе постигло тебя, — сказал печально Хамат. — Мурат поведал нам о гибели твоих сына и мужа. Мир праху Тамурика и Николая.

— Пойду я, Хамат, мать хочу поскорее повидать. Спасибо, Иналык, — тихо произнесла Зарема и пошла...

Старики молча смотрели ей вслед.

— Это она правильно сделала, что в Осетию возвратилась, — промолвил Хамат. — На родине и раны быстрее заживают.

— Такая рана вечно кровоточит, — задумчиво сказал Дзамболат.

— Зарубцуется, — высказал надежду Иналык.

— Но не заживет, — покачал головой Хамат.

У валуна на берегу речки Зарема остановилась, жадно окинула, обняла взглядом окрестность. Мне нетрудно представить ее состояние. Она ласкала глазами родные места, она изливала им душу. Здравствуй, камень! Здравствуй, аул! Соскучилась я по вам. Всю войну мечтала об этой минуте. Сорвав с седой головы пилотку, она мяла ее в руках. Мурат вышел из-за валуна и встал перед Заремой.

— Приехала?! — выдохнул он.

Они замерли. Два пожилых человека. Две исстрадавшиеся души. Она — хрупкая, худенькая. Он — жилистый, сутуловатый.

Зарема печально произнесла:

— Здравствуй, Мурат.

— Здравствуй, Зарема, — в тон ей вымолвил он.

Время остановилось. В мире для них ничего сейчас не существовало. Только они, их годы, их прошлое, их боль... Мурат внутренне содрогнулся, увидев, что натворили война и время с его милым и по-прежнему любимым человеком. Жестоко ругнув себя за недостойные мысли, он отбросил костыль и вытянул вдоль туловища руки:

— Я вместе с тобой скорблю по Николаю и Тамурику. Ты знаешь: с Николаем я прошел полмира, а Тамурика считал за сына.

— Молчи — закричала Зарема и заморгала, отгоняя слезы; поняв, что обидела его, мягко сказала: — Молчи, Мурат, не говори о нем. Я больше не могу.

У меня самой в голове мысли только о нем. Я не выдержу!!! Прошу тебя, Мурат, расскажи о себе. Как воевал?..

— Как все, так и я, — у него на душе было муторно.

— Так и остался одиноким, — сказала она, глядя, как ему показалось, на него с жалостью.

— Люди думают, что один, — он положил тяжелую ладонь себе на грудь. — А у меня здесь еще один человек живет. Уже почти сорок лет...

— Не надо, Мурат, не надо об этом, — попросила она и поспешно, боясь, что не выдержит, прошептала: — Грустно мне, что сделала тебя несчастным. Прости...

Он благодарно вздохнул, притронулся рукой к ее кисти:

— Ты не сделала меня несчастным, Зарема.

— Сделала, сделала несчастным, — подтвердила она. — И тебя, и себя. Жизнь нас не баловала, Мурат. Не дают покоя мысли о том, почему судьба так сложилась. Могла по другому, но пошла по этому руслу. Почему? Где неверно ступила? За что мне такая кара?

— Ну что ты, Зарема? — его испугало ее настроение. — Что ты плохого сделала?

Они были светлы и честны в своих оценках, словно подводили итог жизни. И были полны желания смягчить тягостные воспоминания, пощадить чувства друг друга. Знал бы Мурат, помимо гибели мужа и сына, какой силы удар внезапно обрушился на эту хрупкую женщину, — поразился бы, как велик ее дух. Ей вдруг представилось, что два события: гибель Тамурика и эта странная встреча в отеле — одно целое. Почему они в ее воображении слились?..

... Дядя Мурат, дядя Мурат... Твое счастье, что она не поведала тебе, что произошло с нею за месяц до ее приезда в Хохкау... Узнай ты тогда, с кем Зарему свела судьба, ты был бы потрясен и вряд ли перенес бы новый жестокий удар... Даже я, уже позже, когда встретил Зарему у твоей могилы и услышал от нее, что случилось с ней в Америке, был в шоке. Сильная личность, Зарема, понимая, как невыносимо тяжко будет тебе услышать, что тщательно хранимая тобой страшная тайна для нее уже не секрет, выдержала искушение и смолчала, ни словом не упрекнув тебя... Но ей-то каких мук и страданий стоило узнать изуверскую правду о себе и Таймуразе! Узнать после того, как погибли Тамурик и Гринин и она осталась совсем одна...

Глава 47

Автомобиль «Форд», поблескивая на солнце никелированными крыльями, стремительно уносился к горизонту. Колеса его едва касались бетонного покрытия автострады. В салоне скорость не чувствовалась. Автомобиль лишь плавно покачивался, легко разбивая упругую стену воздуха. Ощущение полета усиливалось оттого, что дорога неправдоподобно прямой стрелой, выпущенной гигантской тетивой, мчалась вдаль, сливаясь со звенящей голубизной неба, а вместе с ней несся, точно оперение этой стрелы, белый лимузин.

Зарема опять ушла в свои грустные мысли. Опять в голове ее забилась, затрепетала тяжкая боль...

Сын... Сын... Скажи, что произошла ошибка... Скажи!.. Молчишь?.. Как мне жить дальше? Как?..

Глядя на эти несущиеся строго в соответствии со скоростью, положенной для данной полосы дороги, автомобили разных марок, но непременно с вытянутым вперед акульим носом, грузовики с прицепами, громоздкие рефрижераторы, цистерны-молоковозы; окидывая взором мелькающие заправочные станции, дорожные рестораны, авторемонтные мастерские; всматриваясь в чистые, по-весеннему ярко-зеленые плантации маиса, пшеницы, сои, хлопка, картинно раскинувшиеся в нескольких сотнях метров от трассы мотели с непременными палисадниками, цветниками и лужайками, в застывшие в отдалении городки с аккуратными, ровными улицами, от которых к эстакаде бегут такие же добротно забетонированные дороги-притоки, замысловато ныряя под магистраль с таким расчетом, чтобы ни одна из них не пересекла основную трассу, не помешала быстрому бегу машин; наблюдая все эти картины жизни и быта, кричащие о покое и тишине, Зарема с трудом верила, что в мире еще есть такой идиллический уголок земли, где людям ничего не грозит, где нет грохота канонады, где не льется кровь, где не рушатся здания, обдавая руины клубами пыли с такой щедростью, точно стыдливо пытаются скрыть поскорее от людских взоров содеянное со злым умыслом — остатки красавца-дома. Нет, никак не могла она представить себе, что и эта страна принимала участие в войне. И опять не стало слышно шороха шин, и опять в висках задергалась вена, болезненно перекликаясь с назойливо сверлящей душу мыслью...

Сын... Сын... Откликнись же... Подай голос...

Мистер Тонрад прервал молчание. Зарема огромным усилием воли заставила себя вслушаться в то, что он говорил...

— Дать людям то, в чем каждый из них нуждается, никто не в состоянии, — горько произнес он. — Даже Бог! Я бывал в Африке и Южной Америке, Греции и Японии, Испании и Индии. Много лет назад я путешествовал по вашей России, заглянул в самые дикие места, которые вам и не снились. И везде я видел в глазах людей страдания и боль, везде я видел несчастных, везде меня мучила мысль о том, как облегчить судьбу обездоленных и голодных. Я понял: мир беден и с каждым днем становится все беднее.

По его длинным пальцам, вцепившимся в руль, пробежала нервная дрожь. Стараясь унять ее, он оторвал левую руку, сжал пальцы в кулак и снова разжал, разминая кисть. Потом то же самое проделал правой рукой. Мизинец у него был чуть не вдвое меньше безымянного пальца; казалось, он предназначался другой — не мистера Тонрада — руке, но приклеили его к этой узкой ладони. У кого-то еще Зарема уже видела такой же несуразно короткий мизинец. Тонрад, заметив ее пристальный взгляд, смущенно поежился:

— Уверены ли мы с вами, миссис Дзугова, что, ведя поиск новых путей влияния на мозг, мы несем благо человечеству? Не забываем ли мы о том, что любые достижения науки люди направляют в первую очередь на создание более мощных средств разрушения и смерти?.. Всегда так было. Всегда так будет. Прогресс — это движение вперед. Согласен с этим. Но не движение ли это к краю пропасти?..

Эта фраза Зареме знакома. И она помнит, откуда. Мистер Тонрад поставил ее эпиграфом к книге, которую горянка получила в тот самый день — 22 ИЮНЯ 1941 ГОДА.

... Было воскресенье, но Зарема проводила в лаборатории опыт, который не признавал выходных дней. Она прочитала книгу и подготовила ответ автору. Вот ему, сидящему рядом с ней мистеру Тонраду... Там, в институте, из уст уборщицы она и узнала о начале войны.

Первый военный понедельник выдался суматошным. И было, отчего. Вдруг все, что вчера еще представлялось важным и значительным, сегодня выглядело мизерным и сугубо личным. А главным стало то, что недавно казалось бравадой: «Все как один... Грудью... Сквозь огонь и бурю... Возьмем в руки оружие... Родина социализма... Фашизм будет повержен... » Так говорилось на митингах и собраниях, писалось в газетах, передавалось по радио задолго до начала войны. А сегодня было просто: перед тобой чистый лист бумаги, на который ложатся слова: «Прошу... Добровольцем... Там нужнее... »

А дома ее с нетерпением ожидал Тамурик. На столе лежали каска, пилотка, кирзовые сапоги, обмундирование, противогаз...

— И ты?!.. — заскребло у Заремы в сердце. — Но почему ты? Ты — авиаконструктор, а не летчик-истребитель. Тебе не стрелять, а создавать самолеты надо!..

— Я доказал, что должен быть на фронте! — сердито возразил Тамурик. — И я буду там!..

Зарема поежилась и устало опустилась на диван...

***

... Сын... Сын... Где взять силы, чтоб продолжить жить, дышать воздухом, видеть синеву неба, когда у тебя все это отнято?..

Их полковой госпиталь был развернут на самом переднем крае, на нижнем этаже полуразрушенного особняка, тесно обставленного громоздкой мебелью с вензелями на спинках и ножках.

Когда медсестра заявила, что пульс у раненого слабеет, Марии опять стало плохо. Заметив, что она пошатнулась, Зарема приказала ей выйти отдышаться. В этот май силы у всех были на исходе: и у тех, кто находился на переднем крае, и у тех, кто был глубоко в тылу, и у них, врачей и медсестер. И никто не смел расслабляться, тем более хирург, у которого и сила, и воля, и внимание должны быть все время в высочайшем напряжении: любое отключение ведет к гибели человека. Зарема порой по двое суток не отрывалась от операционного стола. Лишь по тому, как она переступала затекшими ногами, как опиралась боком о стол, пока уносили одного раненого и готовили другого, все догадывались, чего стоили Зареме эти часы...

Когда было особенно тяжко, когда казалось, что нет больше ни физических сил, ни воли переносить боль и смерть людей, когда перед глазами начинали мелькать черные круги, тогда Зарема вспоминала последнюю ночь, что провела в своей институтской лаборатории, пытаясь завершить опыт, который отнял у нее не один месяц довоенной мирной жизни, — вспоминала, и ей становилось легче при мысли, что скоро возвратится все: и лаборатория, и новые исследования, и радость поиска, и все то, что было оставлено. А в войну надо спасать людей, и она день за днем, ночь за ночью резала, вскрывала, выбирала осколки да пули, выпрямляла суставы, а в ответ порой вместо благодарности ее сквозь стиснутые зубы крестили в три этажа...

В тот день у Заремы было ровное настроение. Верилось, что счастье близко: все дышало победой, нашей победой.

Присевшая на пол у окна, Мария подняла голову, устало сказала:

— Чего ты, Сидчук?

— Вот, отдать надо, — вытащил он из кармана рубашки конверт и кивнул в сторону простыни... — Ей.

Мария боязливо взяла измятый конверт, тревожно повертела в руках, лихорадочно разорвала его, впилась глазами в строчки извещения и схватилась за сердце:

— Ой! Черную весть принес ты, Сидчук! Черную! — и заплакала.

— Дают, приказывают: неси... Что станешь делать? — возразил санитар и вздохнул тяжко. — Черные бумажки, говоришь, ношу? — и вдруг вскипел: — А самому более не получать! Немцы всех моих живьем в землю закопали. И Митьку-несмышленыша не пожалели! — и свирепо набросился на медсестру: — Ты, Мария, меня не тронь!

— Готовьте следующего, — Зарема вышла из-за простыни, сняла с лица марлевую повязку, тяжело опустилась рядом с Марией, застыла, уронив руки на колени.

— Много горя вокруг, — осторожно сказала Мария и вкрадчиво, с надеждой спросила: — То письмо, что прибыло от Тамурика, когда им писанное?

— Давненько. Рядом он где-то, а письмо две недели вокруг кружило... — улыбнувшись, Зарема торопливо достала письмо из кармана халата, стала перечитывать: — Слушай: «Мам, ты не обижайся, что редко пишу, — в Берлин вошли, днем и ночью бои. И спать некогда. После победы месяц постель не покину. Открою глаза, подкреплюсь — и опять на боковую... »

Мария перестала слышать разрывы снарядов и пулеметные очереди — только уставший голос Заремы.

— Измучился, бедняжка, — оторвавшись от письма, произнесла Зарема. — В Осетию отправлю, в горы. И его, и Нину. Воздух там бодрит. Там, милый, и отоспишься, и сил наберешься.

— Ты читай! Читай! — всхлипнула Мария.

— Обо мне беспокоится, — тихо сказала Зарема и вздохнула. — Не сегодня завтра конец войне. Не может быть такое, чтоб напоследок...

— Может! Может! — в отчаянии закрыла лицо руками Мария.

— Нет! — уверенно возразила Зарема. — Уже все! Выжил мой Тамурик.

Мария смотрела на нее и сердилась: неужто не захватили ее боль и ужас предчувствия? Неужто не чует?!

— Заремушка, сестрица ты моя, — прижалась к ней Мария. — Случилась, случилась беда, и ничем ее не поправишь!

Зарема вслушалась в ее рыдания, всмотрелась в нее, попросила тихо-тихо:

— Погляди мне в глаза...

— Нет Тамурика! Нет уже!

Почему в сознание ворвалась пулеметная очередь? Страшная. Поблизости взрывались снаряды, шла оживленная перестрелка, вокруг стонали раненые, а Зарема дышала тишиной, в которую внезапной молнией ворвалась пулеметная очередь. Ворвалась, пронеслась на скорости, — и опять только тишина. Зарема поднялась, медленно направилась к выходу, ничего не видя, не чувствуя, как тащит ее за рукав Мария, заглядывает в глаза, что-то говорит...

— И сын... И он... Нельзя так... Один он у меня... Мария, подтверди, скажи всем — один он у нас! — Зарема вдруг закричала: — И его не пощадили! Горе! Горе мне! — и внезапно тихо спросила: — Больно было, сынок? Ты очень страдал? Извини, меня не было рядом. Многим помогла. Тебе НЕ ПОМОГЛА!!!

— Как ты могла помочь? — запричитала Мария. — Как?!

— Могла жизнь свою отдать, — быстро и убежденно заговорила Зарема. — Могла на мученья пойти. Лишь бы он был жив! Но он мертв... Мертв! А я вот жива! Почему я жива?! — она зарыдала в голос: — Прости, сын, прости!..

Внезапно наступила тишина. Теперь настоящая. Раненые испуганно переглянулись, прислушались... В здание ворвался Сидчук.

— Рейхстаг накрылся! — взвизгнул он. — Победа! Ура!!!

Так в самый радостный, долгожданный день на Зарему навалилась глыба, от которой никуда не увернуться. Камень, сорвавшийся с горы, не в одиночку гибнет. Беда беду родит... Сын... Сын... Как заботлив ты был — и каким жестоким оказался... Чем я заслужила такую печальную судьбу?..

Поездка в Америку не отвлекла Зарему от горя, тяжесть с сердца не сняла. Да разве это возможно? Поездки по далекому материку запечатлевались в ее памяти длинными ровными дорогами, огромными, сверкающими белизной панелей и стеклом залами, слепящими вспышками надоедливых фотокорреспондентов, и еще лицами, лицами, лицами — доброжелательными, любопытными, скептическими, враждебными, недоумевающими, морщинистыми, бородатыми, холеными, холодными... И повсюду — выступления, интервью, рассказы... Они готовились поведать фронтовые эпизоды, собрались делиться мыслями о войне и мире, а зал требовал другого, не связанного с войной. Вопросы сыпались самые неожиданные: как часто вы пьете чай и с чем предпочитаете — с молоком или со сливками; какая марка американской автомашины вам пришлась больше по душе; есть ли у вас дома холодильник; занимаетесь ли спортом, и ваше мнение об азартных играх — и многие другие странные вопросы, с непривычки казавшиеся оскорбительными. Прежде чем высказаться, каждый из членов делегации искал в них тайный смысл и каверзу, пытался уйти от прямого ответа, пока советник нашего посольства, сопровождавший их в поездке по стране, в сердцах не воскликнул: «Да не стесняйтесь, отвечайте, как оно есть!»

Маршрут по стране подходил к концу, когда на одной из пресс-конференций Зарема получила персональную записку. К ней обращались как к специалисту, ученому в области медицины мозга. Одно это уже должно было насторожить, ведь везде ее представляли врачом, прошедшим всю войну в полевом госпитале, и кто мог знать в далекой стране, что она занималась исследованиями мозга. Потом, задним числом, она поняла, что ей следовало почуять опасность. Она же не только не забеспокоилась, но и дала ответ на приличном английском языке. Зал заинтригованно вслушивался в ее голос с мягким акцентом, разносившийся через мощные репродукторы и отдававшийся под потолком звонким резонансом.

— В записке спрашивается: «Как вы, ученая, медик, смотрите на возможность пересадки мозга умудренного опытом и знаниями академика молодому человеку?» — прочла она и, переждав хохот, ответила: — Пройдет лет сорок-пятьдесят — и это технически станет возможным. Если, конечно, найдется человек, который согласится в течение нескольких часов, что длится операция, перепрыгнуть из юности в старость и при этом лишится радости процесса познания мира, трепета первого в жизни свидания, первого поцелуя, первой любви... Я не сомневаюсь, что с другой стороны проблем нет: в зале отыщется не один доброволец, который захочет освободиться от своего дряхлого, заезженного временем тела, ревматизма и вставных челюстей и заполучить в подарок крепкую, стройную, мускулистую фигуру спортсмена... — Смех, потрясший зал, не задел своим крылом Зарему — холодок и мрак горя не отпускали ее ни на миг...

В фойе ей навстречу направился седовласый, слегка сутулый, как с годами случается с высокими людьми, худощавый и бодрый еще, несмотря на солидный возраст, мужчина. Поклонившись, он посмотрел добрыми, с нескрываемой грустинкой, голубыми глазами в лицо Зареме и тихо представился:

— Я автор записки. И тело у меня, как видите, дряблое, челюсти вставные, — произнес он обиженно. — Между прочим, я круглый год купаюсь в открытом бассейне.

— Простите, — смутилась Дзугова.

— Выпад против моих физических данных прощаю, но другое — не могу, — жесткие нотки зазвучали в его голосе, и он горячо обрушил на нее вопрос-обвинение: — Разве это не убийство — иметь возможность сохранить мозг гения, чтоб он еще послужил человечеству, и не сделать этого?! Не могу понять вас, — он говорил с ней так, как обращаются к людям, с которыми бок о бок прожили не один год. — Я намеренно задал вам этот каверзный вопрос, — признался он. — Я верю в силу науки о мозге. По своим физическим данным человек уступает многим живым существам. Но не лев, этот царь зверей, превосходящий человека мощью, не пантера с ее поразительной ловкостью, не орел с могучими крыльями, а человек, его слабое, хилое и беспомощное существо, стал властелином мира. И это чудо сотворил мозг. И он способен на большее! Еще одно усилие науки — и убийца станет кротким младенцем, вор — полицейским, падшая женщина — высоконравственной, нетерпимой ко всяким соблазнам гражданкой... Мы, ученые, поможем им забыть, какие пороки ими владели. Мы должны верить только в одну истинную ценность бытия — мозг.

— Так вы разделяете убеждения мистера Тонрада? — спросила Дзугова.

— Конечно! — развел он руками. — Ведь я и есть Тонрад!

— Вы? — уставилась на него Зарема. — Значит, это мы с вами спорим...

— Деремся! — отрезал он. — Я прочел в газете вашу фамилию, и мне захотелось увидеть человека, который так резко отрицает «странную теорию мистера Тонрада», — едко процитировал он...

Первая их встреча должна была произойти осенью 1939 года на международном симпозиуме в Женеве. Но началась война, и встреча неистовых фанатиков, как их единодушно окрестили за их темперамент, вновь была отложена...

И вот теперь, спустя годы, доктор Дзугова слушает мистера Тонрада и убеждается, что его взгляды ничуть не изменились.

— ... Я предлагаю благородный — ибо он затронет в одинаковой степени всех и каждого, будь он миллионер или нищий, умница или дурак, старик или младенец, — и единственный, — подчеркнул Тонрад, — проект сделать человечество счастливым.

Их беседу прервал советник посольства, обратившийся к Дзуговой:

— Простите. Делегация отправляется устраиваться в отель...

— Как я сегодня слышал, вы всю войну мечтали о тишине, миссис Дзугова, — усмехнулся Тонрад. — А дали согласие поселиться в «Синеве сна». Это отнюдь не лучший выбор: отель находится в центре города, вокруг адский шум. Я могу вам порекомендовать другой, чья прелесть в том, что он расположен на лоне природы, в царстве тишины...

— Да, но «Синева сна» уже забронирована, — замялся советник.

— Это я улажу, — заявил Тонрад. — Мистер Ненн — мой близкий друг. Одну минутку, — он поспешно отошел...

... Зареме бы отказаться от предложения, сделанного мистером Тонрад ом. Но разве человек знает, где его поджидает беда? Зарема не только не насторожилась, но более того, когда Тонрад предложил ей пересесть в его «форд», согласилась...

Они намного обогнали автобус с делегацией... Ловко управляя лимузином, Тонрад продолжал развивать свою идею...

— Вы пытаетесь переделать общество, а через него и человека. А я — наоборот: сперва выкорчую из людей все дурное, и общество станет другим. Но у меня появились враги. Что противопоставляют они моей теории? Мораль, этику, право.

... На обочине автострады ярко выделялся щит, на козырьке которого стояла миниатюрная двуколка с красными колесами и торчащими в небо оглоблями. «Ты желаешь узнать, как выглядит рай, — нахрапом лезли в глаза огромные буквы, — загляни в его филиал на земле!» — и синяя жирная стрела властно звала свернуть направо...

Заметив, что Зарема прочла надпись, мистер Тонрад весело улыбнулся и своим длинным пальцем постучал по лбу.

— У хозяина отеля здесь варит! Не откажешь ему в сноровке. Взять в компаньоны Бога, а?! Двуколка привлекает внимание, а надпись вызывает любопытство... Впрочем, судя по тем парочкам, что сворачивают направо, этот земной рай далеко не безгрешен, — пошутил он...

Аккуратный двухэтажный коттедж с остроконечной крышей примостился на краю зеленого массива, примыкающего к двум широким трассам, по которым сплошным потоком двигались нескончаемые стада разноликих машин. У входа в отель их встретила моложавая женщина, приветливо кивнула:

— Здравствуйте, мистер Тонрад! Здравствуйте, миссис! Входите. Багаж внесут. Через десять минут ваши номера будут приготовлены. — Усадив их в холле, она поспешила заверить Зарему: — Хотя наш отель и не указан в справочнике, он не уступает первоклассным. У нас воздух лесной. У нас...

— Стоп, Мэри! — прервал ее Тонрад и, блеснув глазом на Дзугову, спросил: — Чего вам не хватает для счастья?

— Увы, многого... Например, машины, такой, как у вас, — серьезно ответила она.

— Все! Больше ни слова, Мэри, — усмехнулся Тонрад и обернулся к Дзуговой: — Я первый раз прибыл сюда на этой машине. И Мэри уже нужна такая же. Вот что делает зависть.

— Не осуждайте меня, мистер Тонрад. Я и так вас боюсь.

— Говорящего правду всегда боятся, — парировал Тонрад.

Поблизости раздался выстрел.

— Это муж, — многозначительно пояснила Мэри. — Охота — его хобби.

— Как-то он и меня приглашал поохотиться, — вспомнил Тонрад и опять обратился к Дзуговой: — Для существования человека, для продления его жизни не так уж много требуется. Все мы строим свой дом счастья — и каждый по-своему. Мэри, расскажите, как вы строили свой. Это поучительно...

— Расскажу, — согласилась Мэри. — У нас редко бывают люди, с кем можно отвести душу... Мы поженились, когда мужу было сорок, а мне восемнадцать. Жадный до жизни, он и меня покорил этим. На третий день знакомства сказал: «Я женюсь на вас, Мэри». Он хотел иметь сына, но мы не сразу смогли себе это позволить. К счастью, мистер Тонрад по доброте своей помог нам уплатить взнос за этот участок земли. У нас денег не было — свой труд вкладывали. Все стены возведены нами: я подавала кирпич, а муж клал стены. Он у меня и каменщик, и столяр, и маляр... Я даже не знаю, чего он не умеет. Самолеты не водит, и то потому, что не пробовал, — горько пошутила она.

— Ну, теперь уже все невзгоды позади, — окинула взглядом отель Дзугова.

— Нет, — огорченно поджала губы Мэри. — Бог к нам повернулся спиной. В Корионе нашли минеральную воду. Это в сорока километрах отсюда. Кто же станет останавливаться у нас, если можно возле источника? Не перенесешь же отель! Мужу уже за пятьдесят, но он еще крепкий. Нанялся на конеферму. Тем и живем, — и без паузы, деловито спросила: — Не желаете принять ванну? Я включу газ...

— Видите, как? — произнес Тонрад. — Всю жизнь корпеть, а что приобрести? Ничего! Не лучше было жить тихо, без суеты?

— Хотелось как лучше, — смиренно призналась Мэри.

— Мама! Мама! — послышался веселый голосок. По лестнице спускался, бренча на гитаре, девятилетний мальчуган в ослепительно белом костюме, с галстуком-бабочкой на шее, задорно спросил: — У нас гости? Добрый день!

— Это Пит, — сказала Мэри, обращаясь к Зареме, — наш сын.

— Я погляжу, как идет охота, — сказал Тонрад. — Вы, Мэри, позаботьтесь о номерах. А ты, Пит, тем временем спой гостье.

Когда Тонрад и Мэри ушли, Пит дружески спросил у Заремы:

— Вы любите песни под гитару?

— Больше под гармонь.

— Не знаю — не слышал, — Пит стал настраивать гитару.

— Чернобровый ты, — усмехнулась Зарема. — А мать яркая блондинка.

— Во мне много примесей, — легко и охотно заговорил Пит. — Со стороны матери настоящий коктейль: один дед — белый швед, второй — рыжий немец, одна бабка — светлая ирландка, вторая — скуластая эстонка. А со стороны отца — одна кровь. И она победила! — засмеялся он. — Вот я и чернявый. Меня здесь кое-кто итальяшкой дразнит. Но я им не даю спуску. В жизни нельзя прощать обид — женщиной станешь.

— Кем мечтаешь быть?

— У отца спросите. Он решает. — Пит, как заправский музыкант, поставил ногу на кресло, чтоб колено служило упором для гитары. — Сыграть вам?

Он в нетерпении провел медиатором по струнам, те ахнули, звуки взметнулись к потолку, ударили в стекла окон, ища выхода на простор…

Но что это? Почему мелодия затрепетала сладкой болью в груди Заремы? Отчего душа ее стоном отозвалась на плач гитары? Почему вдруг перед глазами всплыли горы, аул, узкое дно реки? Почему зримо возникли валун, нависший над бурным потоком, близкое кавказское небо, тонкая девичья фигурка, мелькавшая на самом гребне горы? Пит выводил мелодию, а из тридцатипятилетней туманной дали легко выплывали полузабытые слова песни... Ее, Зареминой, песни... Родившейся в ее груди, вырвавшейся наружу много лет назад...

Звуки гитары заполонили холл отеля, били в стекла окон. Пит упоенно играл... Что за сила в этой гитаре, если она вдруг сумела так разворошить далекое прошлое? Зарема оторвалась от грез, прислушалась и поразилась: Да-да, ей не показалось. Пит действительно выводил мелодию ЕЕ песни, той, что много лет назад родилась в ее груди и вырвалась наружу, огласив ущелье звонким девичьим голоском. Но откуда он знает эту песню? Зарема ухватила за руку Пита.

— Что это ты играешь?

— Отец научил, — ответил мальчуган. — Когда ему грустно, просит меня сыграть эту мелодию. У нее есть и слова. Хотел я на английский перевести, да отец не разрешил; говорит: это последнее, что у него осталось от родины, и не надо ее американизировать. Я знаю слова, но вы не поймете...

— Спой, — глядя на Пита во все глаза, тихо попросила она, и недоброе предчувствие охватило ее. — Пит, спой!

Он еще не произнес ни одного слова, но она уже знала, она уже была убеждена, что сейчас зазвучат знакомые слова той самой песни, что исполняла ТОЛЬКО она и ТОЛЬКО в своем Хохкау. И слышал эту песню ТОЛЬКО один человек — ее Таймураз. Она помнила, как пела ему и как эхо возвращало ей слова.

Пит запел. Это была она, ЕЕ песня!.. Но как она могла оказаться здесь, в стране, что расположена за много тысяч километров от ее Осетии?! Зарема лихорадочно думала. Ей хотелось прервать Пита, расспросить, но она боялась, что видение исчезнет...

Хлопнула дверь, и Пит опустил гитару. В холле показался крепкий чернобровый мужчина. И опять Заремой овладело такое ощущение, будто она в Осетии. И мужчина показался ей знакомым!

— Гостье надо отдыхать, а ты со своей гитарой, — сердито выговорил он Питу; он произносил английские слова с сильным акцентом... Или это наваждение?..

— Вам нравится, не правда ли, миссис? — спросил Пит. — Я по лицу вижу.

— Очень знакомая песня, — не спуская глаз с мужчины, произнесла Зарема.

— Ошибаетесь, — обрезал он. — Эту песню вы не могли слышать. На, сын, — протянул он мальчику застреленного зайца.

— Ого! С одного выстрела, отец? — нарочито громко восхитился Пит.

Зарема невольно посмотрела на зайца.

— Полчаса побродил — и вот, — произнес хозяин. — При желании славно можно поохотиться, — вымолвил он и обратился к ней: — Это вы прибыли с мистером Тонрадом? — он был явно разочарован тем, что ученый оказался женщиной и заяц не вызвал у нее того интереса, на который он рассчитывал, но все-таки добавил: — И рыбу у нас половить можно. И в крикет поиграть. В этом отеле учтут все ваши привычки, — эти фразы он произнес весьма правильно и даже без акцента, он явно их тщательно отрепетировал. — И сад имеется, — хозяин кивнул на сына. — Пит о нем заботится.

— У меня немало забот, — заявил Пит и рассудительно добавил: — Жаловаться грешно — все это станет моим. Рано или поздно. Отец, я понес трофей на кухню.

— А потом проводи гостью в ее номер, — приказал отец и обратился к Зареме: — Надеюсь, вам здесь понравится и вы будете рекомендовать наш отель своим знакомым...

Тревожное чувство не покинуло Зарему и в номере. Тянуло в холл, ей необходимо было взглянуть на хозяина еще раз. Она была убеждена, что встречалась с ним, слышала этот голос. Но где? Когда? Из холла донесся глухой телефонный звонок. Зарема торопливо открыла дверь номера.

— Мэри! Мэри! — кричал со двора хозяин отеля; он приближался со стороны гаража, на ходу вытирая руку о комбинезон, чтоб не запачкать телефонную трубку. — Куда все запропастились?.. Алло!.. Отель... Охотно... Встретим. О'кей! — положив трубку, он энергично закричал: — Эй, Мэри! Пит! Где вы, черт побери?!

— Опять кричишь, — появилась на верхней площадке лесенки Мэри. — Так, дорогой, от нас все клиенты съедут.

— Клиенты! — усмехнулся мужчина. — Три калеки. Один коктейль за неделю. Вот сейчас прибудут — это клиенты! — он окинул взглядом жену. — В каком ты виде? Хозяйка отеля должна выглядеть опрятно, но скромно, чтоб не раздражать клиентов ни богатством, ни бедностью... Переоденься... А где Пит? Пит!

— Я его пришлю, — Мэри удалялась, в знак протеста громко стуча каблуками.

— И проветри люкс, — крикнул он ей вслед, точно не замечая ее раздражения. — Задержать бы их здесь на неделю-другую...

— Отец, звал меня? — спустился в холл Пит.

— Возьми пылесос и вычисти коврик у входа.

— Опять я?! — застонал Пит. — Ты же обещал нанять служанку.

— Обещал — сделаю. Но пока дела идут неважно.

— Девять лет на этом свете, а только и слышу: «Вот пойдут хорошо дела — отправлю тебя в турпоездку на мою родину», «Вот пойдут хорошо дела — купим «роллс-ройс»... А вдруг они никогда не пойдут хорошо?!

— Не ворчи, — прервал его отец. — Должно же и мне когда-то повезти! Может быть, сегодня начало большого бизнеса. Сейчас прибудут клиенты — будь с ними повежливее, Пит.

Ворча, Пит вышел наружу, таща за собой пылесос. Спускаясь по лестнице, Мэри произнесла:

— Куда девался автобус с делегацией? Наверняка поехали по третьей эстакаде, — и упрекнула мужа, кивнув на сына: — Зачем кричишь на него? Он такой же гордый, как и его отец... Я поставила цветы в люкс.

— Едет босс, богач, — возразил муж. — Ему не до цветов. В окно выбросит, а ты потом будешь рычать на всех, как горная река на скалы. Им подавай постель, да пошире и чтоб белее снега была. Да зеркало на всю стену. Не цветами — собой любуются!

Послышался нарастающий шум приближающейся машины. В холл заглянул Пит:

— «Роллс-ройс»! Черного цвета!

— Это он! — заторопился мужчина. — Пит, пылесос — в каморку. Мэри, встретишь их! Пошире улыбайся, у нас должно быть весело и уютно. Пит, поможешь мне произвести эффект. Я появлюсь в самый нужный момент! — он выскочил в дверь, ведущую в сад, за которым виднелся тощий лесок.

— Опять переодевайся, играй пай-мальчика, — волок по паласу пылесос Пит.

— Скорее уходи, — поторопила его Мэри. — Подруливают!..

Зарема спустилась вниз, когда новые гости обсуждали меню на ужин. Громко хлопнула дверь, и в отель вошел хозяин. Он вновь был в ботфортах, с ружьем и убитым зайцем, которого небрежно бросил в угол.

— Полчаса побродил — и вот, — кивнул он на трофей, — славно поохотился... Добро пожаловать, господа! — и тут он встретился взглядом с Заремой; поняв, что она отгадала его уловку, ничуть не смутился, продолжил: — Прекрасное место выбрали для отеля. Здесь и рыбу половить можно, и с ружьем прогуляться. Имеются и сад, и поле для игры в крикет... Вы, господа, попали в рай...

Потом перед вновь прибывшими предстал пай-мальчик с гитарой в руках, сыграл им несколько мелодий, а затем отвел гостей наверх.

Хозяин посмотрел на свои охотничьи ботфорты, вытащил из-за голенища кинжал и повесил его на ковер у входа. Зарема вздрогнула. Что это? Кинжал!.. Зарема, как завороженная, направилась к ковру, сняла кинжал, осмотрела его. Тот самый!.. Она могла узнать его среди тысячи других. Не сходит ли она с ума?!

Мэри, увидев, чем занята гостья, торопливо направилась к ней, отняла кинжал:

— Извините, но муж никому не позволяет трогать это.

— Что ты, Мэри? — вмешался он. — Все, что есть в этом доме, к услугам наших уважаемых клиентов, — он протянул кинжал Зареме: — Вас он заинтересовал?

Зарема и хозяин остались с глазу на глаз. Он поежился:

— Ваши заблудились...

Зарема смотрела на кинжал, на узор, нанесенный на ножны, верила — и не верила... Она всячески отгоняла от себя мгновенно пронзившую ее догадку...

Это наваждение. Неужели тот самый кинжал? Не может быть! Вот и рукоятка как будто бы другая... Если бы не она, то сомнений никаких — кинжал тот самый... Что это? Она размышляет вслух?..

— Рукоятка? Неужели заметно? — спросил хозяин отеля, и ладонь его легла на рукоятку. — Однажды я упал с дерева, и она отвалилась... — кажется, и его что-то забеспокоило, он попытался взглянуть в лицо ученой.

А Зарема боялась поднять глаза. Почему он показался похожим на хорошо знакомого ей человека? Голос тоже. Еще один взгляд на него — и все прояснится. Если он, то как все понять?! Пропасть!.. Он не погиб? Но ПОЧЕМУ И КАК он здесь?! Невероятно, это не ОН. И в то же время в ее руках — уже сомнений нет — тот самый кинжал, которым много лет назад она любовалась и который должен ржаветь на дне ущелья... И этот человек. Годы, конечно, изменили его, но глаза, походка... Да-да, походка! Несмотря на высокие ботфорты, у него та уверенная походка с легким выкидыванием вперед ступни. Ей бы еще только раз взглянуть ему в лицо, и она убедится, что перед ней не ТАЙМУРАЗ!..

Он отпустил кинжал, рассчитывая, что она его держит, и лезвие со звоном упало на пол. Мужчина поспешно нагнулся, и совсем рядом она увидела голову с уже появившейся на макушке плешью... Уши! Это были его уши! Со слегка оттопыренными мочками. Он поднял глаза и заметил, что взгляд ее впился в него.

— Я испугался, не поранил ли кинжалом вам ногу? — сказал он и, расщедрившись, позволил: — Можете вытащить клинок из ножен, хотя люди из тех мест, где я родился, говорят: «Вытаскивай кинжал из ножен лишь тогда, когда видишь перед собой обидчика».

Лучше бы он молчал! Зарема смотрела в глаза знакомому незнакомцу и хотела прочесть в них правду. Это был он, ее Таймураз! Его брови, его губы, его глаза. Или ей все кажется?..

— Протягивая оружие, не боитесь? — услышала она свой тихий голос.

От неожиданности он засмеялся:

— Вы любите шутить...

— Вы не чувствуете за собой ничего такого, за что вам могут... вонзить кинжал в сердце? — ей казалось, что это говорит не она, а кто-то другой. Неторопливо, пристально следя за его реакцией, она заговорила по-осетински: — Мечтаю поскорее оказаться в Осетии, в Хохкау...

Испуг вкрался в его глаза. Он весь напрягся, стараясь ничем не выдать волнения.

— Там живут мужественные, гордые люди, — продолжила она. — Смотрят прямо в лицо. Песню, что исполнил для меня ваш сын, очень любила одна горянка. Похищенная...

— Зарема?! — вырвалось у Таймураза.

— Зарема? — удивилась она. — Вы сказали: Зарема?

Он растерянно развел руками. Теперь и он смотрел на нее во все глаза. И не верил. Рукоятку заметила... Песню узнала... И брови... Брови ЕЕ! И глаза, что мучили его своей чистотой в те далекие годы... И тут он мысленно засмеялся над собой. Перед ним же ученая! И она родилась в Хохкау?! Невозможно!

— А-а, понимаю: вы говорите о той женщине, что осталась в горах? Что каждый день спешила к пропасти, вымаливала мужа у реки?

Теперь и для него сомнений не стало. Сверлившие Таймураза глаза могли принадлежать только Зареме. Те самые глаза, что заглядывали ему в душу тогда, еще в пещере!..

— Вы вспомнили женщину, что была брошена в пещере на голодную смерть с сыном на руках? — гневно спросила она. — Отец его, несчастный похититель, погиб, она же родила ему сына. Говорили, он вылитый отец, и похищенная назвала сына его именем — Тамуриком.

— Тамурик, — произнес он глухо и, внезапно покраснев, спросил: — Где он?

Она помолчала, колеблясь, говорить правду или нет...

... Сын, сын, где взять силы?..

— Тамурик с вами? — вырвалось у Таймураза.

Зарема жестко посмотрела на стоявшего перед ней человека и решила: пусть узнает...

— Летчиком был, сражался с фашистами с первых дней войны... — сказала она и глухо добавила: — Погиб мой Тамурик...

— Погиб... — выдохнул он тяжко. — Погиб... — Плечи его согнулись, голова поникла...

Слышно было, как по трассе промчалась мимо отеля машина, потом другая... Наконец Таймураз выпрямился, провел ладонью по глазам, боясь глянуть на Зарему, сорвавшимся голосом произнес:

— Но и отец не виноват, что судьба подменила ему девушку...

— Подменила?! — пол зашатался под ногами Заремы: еще и это?! Душно, горит в груди, боже мой, как тяжело бывает вдохнуть немного воздуха, а надо, чтобы не потерять сознание. Она-то верила в его любовь, это помогло ей выстоять, вырвать у смерти ребенка... А все... обман! И этот человек — чужой?..

— Он не был виноват, — твердил Таймураз. — Он поступил по совести: сам бросился в изгнание, лишился родины. Кому тяжелее?..

Слушала ли она его? Слушала. Но думала о том, что разломанный чурек не склеишь. Не погиб тот, что был ее любимым. Вот он стоит перед нею. Но почему она не бросится к нему, не прижмется всем телом?.. Не погиб, а... ушел. По своей воле. О ней не подумал. О сыне не подумал. О себе только. У него все для себя. Девушку похитил — для себя. Уходил от нее — для себя...

— Три раза он без ничего оставался. Брал на плечи хурджин и шел. Куда — не знал. Что есть будет — не знал! Где ночь проведет — не знал. С батрака начинал. Его обманывали — он обманывал. В него стреляли — он стрелял. Рядом гибли от голода и холода — он выжил... Нет, теперь он знает: каждый строит башню для себя...

— Вы не знаете, что это такое,— выжить, когда кругом ни одной родной души. А он выжил, лес рубил, дорогу строил, канавы рыл... В Маньчжурии, в Мексике выжил! Везде люди злые, жадные. Из-за куска хлеба друг в друга стреляют. Нельзя понять, не почувствовав на себе, что это такое — навеки потерять родину...

— Тот, о ком вы говорите, потерял не только родину, — покачала головой Зарема: — Был он горд и отважен, никогда ни перед кем не лебезил...

— Это верно, — встрепенулся он, смело, с вызовом посмотрел ей в глаза.

— А сейчас? Клиентов зайцем прельщает... — увидев спускавшегося в холл мистера Тонрада, она перешла на английский язык: — Тянущийся к золоту с душой прощается...

Тонрад с ходу парировал поговорку:

— Душу и в микроскоп не рассмотришь, а блеск золота слепит и закрытые глаза. Миссис Дзугова, мне пришло на ум еще несколько соображений на тему нашей дискуссии...

— Мне тоже, — сказала Дзугова так спокойно, насколько ей это удалось. — Мы обязательно обменяемся ими, но прежде я прошу вас увезти меня отсюда, — и неожиданно для него взорвалась: — И поскорее!..

— Вам не понравился отель? — ошарашено спросил мистер Тонрад, но она была уже у двери.

Чернобровый хозяин смотрел ей вслед. Нет, ничто не в силах заставить его признаться, что он узнал во всемирно известной ученой похищенную... Им похищенную и брошенную в горах на верную смерть. Если есть чудеса на свете, то одно из них — это!..

Глава 48

Вот какую историю утаила от тебя, дядя Мурат, Зарема. Благородная душа, она не стала перекладывать на твои плечи эту тяжесть. Она лишь спросила с горечью:

— Не много ли ошибок в жизни совершил ты, Мурат? Не пора ли покаяться?

Мурат вздрогнул. Отчего она, ранее стеснявшаяся протянуть даже руку, вдруг взяла в ладони его лицо, испытующе глянула в глаза? Отчего сдерживает в голосе жестокие ноты, будто боится, что собеседник испугается? Неужто что-то узнала? Но как? От кого? Чушь! Узнай она частицу того, что известно Мурату, — ей не хватит воздуха, хоть вливай его огромными насосами. И слава Богу, что он, Мурат, тверд, и ей, чтоб выведать упрятанную им в душе тайну, нужно вырвать из его груди сердце.

— Были, были ошибки, — тяжело признался Мурат, — и стоили мне дорого... Если бы только мне!.. — Он растопырил указательный и средний палец: — Две! Первая — когда позволил Таймуразу опередить себя... — он умолк.

— А вторая? — спросила она, с трепетом ожидая признания.

— ЕЕ не узнаешь! — закричал он. — Я унесу ее с собой в могилу. Унесу, чтоб никто, никто!..

— Сам ты, Мурат, избрал свою судьбу.

Он уловил горечь в ее словах, внутренне сжавшись, встрепенулся:

— Ты хочешь спросить... О чем?..

Заботливый ты, Мурат, заботливый. Но что ты натворил? Скрывая правду, ты щадил меня. А обернулось это против нас обоих. Все у нас могло быть иначе, открой ты мне глаза на человека, который был недостоин любви. Вот и сейчас ты мучаешься, потому что тайна жжет тебе грудь. Для меня она уже не тайна, но я не стану признаваться в этом и наносить тебе новую рану... И Зарема сказала:

— Я хотела увидеть в твоих глазах, сердишься ли ты на меня.

Не знает! — облегченно вздохнул он и сказал:

— Моя душа всегда светлела, когда о тебе думал. Здесь ты или нет, а все равно во мне ты, Зарема.

Это было опять признание в любви, но она решила не принимать его, промолвив уклончиво:

— У кого в груди сейчас нет памяти о погибших? Все их в душе берегут. Все отдали бы, чтоб только были живы.

Он неуверенно пожал плечами:

— Не знаю, не знаю, всегда ли хорошо, если жив остался...

На тропинке показались запыхавшиеся Таира и Дунетхан. Они бежали к Зареме, плача и взмахивая в горести руками. Мурат кивнул на них:

Дунетхан и Таира вихрем налетели на нее — не отступи в сторону Мурат, сбили бы его, — обхватили руками, закружили...

— Моя Зарема!.. Моя несчастная! — задыхаясь и глотая слезы, кричала Дунетхан. — О-о, почему ты одна?! Почему рядом с тобой нет моего внука?!

Наплакавшись, они оторвались друг от дружки.

Хамат, заподозрив неладное, подошел к застывшей в стороне Зареме, обнял ее за плечи — почерневшие, узловатые руки подрагивали на зеленом сукне ее кителя:

— Держись, держись, Зарема! Люди! — закричал Хамат и притянул к груди ученую. — Обнять хочу нашу Зарему. При всем народе. Чтоб никто ничего плохого не подумал. — В жизни я видел много сильных людей. И себя слабым не считаю. Но перед силой твоей и мужеством склоняю голову, женщина. И горжусь тобой.

— О какой силе говоришь? — растроганно пробормотала Зарема.

— Все знают, о какой силе я вспомнил. Не о той, что идет на себя и быстро иссякает.

— Не успокаивай меня, Хамат, обманываться больше не желаю. Мужа — нет, сына — нет, никого нет... Совсем одна осталась, совсем. С какой стороны ни посмотри. Забыть бы...

— Забыть? — возмутился Хамат. — Что может быть горше? Люди думают, главное в жизни — что с ними сегодня происходит. А человек живет будущим, но силен он ПРОШЛЫМ! И плохим, и хорошим, всем, что случилось в жизни. Без прошлого он беден, как бедны те, что только о сегодняшнем пекутся. Обмануть прошлое нельзя. От него не убежишь, как и от своей тени, и с собой в могилу не унести ничего из этого мира. Оставить частицу себя людям — в этом счастье человека!

— Хорошие слова, Хамат! — растроганно сказал Мурат.

Зарема обвела взглядом обступивших ее горцев. Обликом вы все те же: и барашковую шапку не снимаете с головы даже в летнюю жару, и черкеску предпочитаете другой одежде, лишнего слова из уст ваших не вырвать, по-прежнему зорок ваш суровый взгляд — любую оплошность замечает... И все же, как вы изменились! В женщине, которую раньше и за человека не считали, увидели силу. Я ведь помню каждое слово, произнесенное вами о женщинах в день свадьбы Ирбека... Вот и тот чужестранец в смешной пестрой одежде, увидев, что женщинам за столом не нашлось места, был потрясен дикостью горцев. Послушал бы он вас сейчас! Узнал бы вас? Вряд ли. Может быть, по огромному турьему рогу, который с того времени все еще верно служит аулу и непременно вручается почетным бокалом гостям, кочуя из одного хадзара Хохкау в другой. Так и вижу, как чужестранец вновь вцепился бы длинными худыми пальцами в наполненный аракой или пивом рог и, старательно подражая горцам, осторожно поворачивая его вдоль оси, чтоб не вылилось ни капли, опорожнил его маленькими глотками. Так и вижу нелепо оттопыренный короткий мизинец... Короткий мизинец?.. Боже мой, я ведь его совсем недавно видела... Так же смешно торчащий... Когда и где это было?.. Тонкие длинные пальцы, вцепившиеся в руль! Те самые, что держали рог тридцать пять лет назад! Сомнений нет!

Возможно ли? Возможно, ведь мистер Тонрад говорил, что побывал и в России, причем в таких местах, которые мне и не снились. Как я раньше не догадалась? Чужестранцем, что посетил Хохкау, были вы, мистер Тонрад. И рост высокий, и манеры схожие, голос... Это были вы, мистер Тонрад... Вы... Вам стоило бы еще раз приехать сюда.

Я готова продолжить наш спор. И аргумент у меня появился весомый — вот они, мои земляки. Да-да, те самые и потомки тех, кого вы видели в свой давний приезд в Осетию. Тогда вы огорчились, увидев их, как вы назвали, «дикие» нравы. С того времени много невзгод и неприятностей пришлось пережить моим землякам. Стремились к добру, к маячившей впереди светлой цели, и шли к ней, не считаясь с жертвами, отметая прочь чьи-то желания, ломая характеры людей... И, точно застыдившись, обидевшись за причиненное зло, цель все никак не приближалась. От несбывшихся надежд душа черствела, ожесточалась... И сейчас ох как необходим им, истерзанным кровавой бойней четырехлетней войны, — покой.

Но предложи вы, мистер Тонрад, им свое чудодейственное вещество, они, почтительно поблагодарив вас за благородный порыв, отказались бы от него. И не из-за неверия в силу его воздействия. Безусловно, ваше вещество принесло бы покой... Но как будет выглядеть дарованное вами счастье? Человек останется так же голоден и нищ, его дети будут страдать от недоедания, а их мозгом, напичканным найденным вами веществом, овладеет блаженство. Это же иллюзия, а счастье и иллюзия — понятия несовместимые. Уверены ли вы, что те, кому принадлежат ваши лаборатории и институт, овладев рецептом чудодейственного вещества, не воспользуются адским оружием для того, чтобы кучка людей, в чьих руках власть, держала в повиновении миллиарды обездоленных? И люди сами не уловят того момента, когда превратятся в безвольное немыслящее стадо человекообразных, у которых каждый шаг будет подчинен не им самим, а тому, кто приобрел над ними невидимую власть. Катастрофа миллионов! Катастрофа человечества!..

Мистер Тонрад, мои земляки говорят: «Счастье и несчастье под одной буркой ходят». Помните об этом, помните, чтоб добро не стало злом. Из прошлого человечества вы взяли на вооружение факты, звучащие чудовищным обвинением миру и людям. Опираясь на печальный опыт истории, вы видите будущее еще более мрачным, зловещим. А я верю: завтра будет иначе, верю благодаря моим землякам, этому бесхитростному, пронизанному чувством справедливости, вдоволь наскитавшемуся по миру Мурату Гагаеву.

Я убеждена, что люди сумели в суровых условиях времени, когда с их правами и желаниями мало считались, вырасти духовно. В меня, похищенную и оскорбленную, в этот суровый день с трогательной заботливостью пытаются вселить бодрость и мужество те самые горцы, что когда-то проклинали...

Спасибо вам, земляки. Боль по сыну и мужу будет жечь мне грудь до самой смерти. Но падать духом мне нельзя — это будет предательством по отношению к Николаю и Тамурику. Я должна, должна пересилить себя, впереди — работа, впереди — люди...

Мурат осторожно за плечи повернул ее лицом к себе, участливо спросил:

— Хочешь побыть одна? У этого валуна, что столько видел?..

Зарема вздохнула, провела ладонью по глазам, смахивая слезинки, выпрямилась, тихо призналась:

— Мне сейчас одной никак нельзя... Никак!..

Глава 49

Что отличало отца от многих других горцев, так это размах, с которым он отмечал завещанные предками праздники и события. В этих случаях никакие соображения экономии и бережливости на него не действовали. Все, что имелось в доме, использовалось полностью. Потом месяцами жили впроголодь, мать в лучшем случае ставила на стол мамалыгу, чурек и что еще можно изготовить из кукурузы. Вот и в честь моего нежданного приезда организовал такой кувд, которого в Ногунале давно уже, с довоенных времен, не видели...

... На следующее утро пришла телеграмма от Руслана. Он поздравлял меня с возвращением домой и извинялся за то, что не смог приехать, — начальство не пустило из-за сложных обстоятельств...

... Отец не торопил меня решать, чем я намерен заняться. Мать и сестренка те просто наслаждались моим пребыванием в хадзаре. А я купался в домашнем уюте, постепенно оттаивая от всего, что пришлось пережить в партизанском отряде и на фронте... Я никуда не ходил, хотя приглашений в гости было много, не тянуло меня ни к школьным друзьям, ни на речку, ни в лес... Я целыми днями слонялся по хадзару и двору... Часами пропадал в удаленном и тенистом уголке огорода, где еще когда-то в детстве пристроил широкий топчан под орехом, который в дождливую и зимнюю пору накрывали клеенкой. Здесь мы с Борисом, учась в восьмом классе, украдкой читали, прижавшись друг к другу, нетерпеливо переворачивая страницу за страницей, «Добычу» Золя и «Бесы» Достоевского. Тут укрывался я после ссор и наказаний, на которые горазд был отец. В этом чудесном, отсеченном от всего мира тайнике грезил о Лене...

В один из таких блаженных вечеров, когда я весь расслабился и забыл о земных невзгодах, суровая действительность вновь постучалась, нет, не постучалась, а ворвалась в мой мир, напомнив, что счастье не бывает долговечным...

— Куда тебя занесло... Мы с дороги, Лена, тебе надо отдохнуть...

— Ты иди, ложись... — она говорила в унисон ему, тоже шепотом.

— Пойдем, — попросил он.

— Не надо, Боря...

— Тебе надо выспаться, — настойчиво уговаривал он.

— Я не смогу уснуть, — беспомощно заявила она. — Ты знаешь, что возвратился ОН!.. Я чувствую... Я всегда знала, что ОН жив.

— У нас будет ребенок, Лена... Ты поступила в университет, я — в партшколу... Через неделю у нас начинаются занятия. Все как нельзя прекрасно сложилось... Зачем же коверкать судьбу? — Он чертыхнулся: — И зачем я надумал возвращаться на эти несколько дней домой?! Хотел радость тебе доставить, и вот...

— Ты иди, Боря, иди... А мне надо прийти в себя... И я сейчас... Сейчас...

Я не был в состоянии встретиться с Леной... Что я ей скажу?.. Чем объясню свое молчание?.. Бежать, бежать, пока она не добралась до меня!.. Руки лихорадочно зашарили по забору, выискивая спасительницу-доску, отодвинули ее, и я стал с трудом протискивать через щель свое с годами подобревшее тело... Выкарабкавшись, я, пока руки устанавливали на место доску, посмотрел вдоль переулка, и взгляд мой впился в одинокую женскую фигуру перед калиткой. Сноп света из окна кухни падал на нее, и я видел: она смотрит на меня. Она прижала ладони к груди, и этот по-женски трогательный жест сказал мне все: она узнала меня, она с радостью убедилась, что я жив. Я оцепенел. И она боялась пошевелиться, чтоб не исчезло видение... И тут Лена сорвалась с места. Она не бежала — она летела, точно боясь, что мне вдруг взбредет в голову нелепая мысль вновь исчезнуть... Я шагнул ей навстречу... И мы застыли посреди переулка. Мы не обнялись, не протянули друг другу руки. Она всматривалась в меня и, увидев, как я изменился, внутренне ахнула. Я смотрел на нее, она жадно — на меня, и оба молчали. Каждый из нас выжидал, что скажет и сделает другой. Наконец она медленно приблизилась и молча прижалась головой к моей груди. Она делала это не один раз, не одну сотню раз. Тысячу раз. Во сне. Вот почему так покойно положила голову мне на грудь, отрешенно, не боясь ни случайных взглядов, ни моей реакции.

— Я рад за тебя и Бориса, — сказал я, впервые за многие годы, кажется, назвав Кетоева по имени.

— Мы поженились не сразу, мы ждали окончания войны, — сообщила она.

— Знаю! — вырвалось у меня, и, поняв, что выдал себя, я замолчал.

Ее руки, гладившие юбку на коленях, задрожали...

— Я вышла не по любви, — вдруг заявила она.

Кто скажет, что надо и что не надо говорить любимой женщине после долгой разлуки? Кто знает, как она ответит на твой даже невинный вопрос? Для меня поведение Лены было неожиданным. Она улыбнулась. Да, улыбнулась. Не кротко, не сквозь слезы.

Мы опять помолчали. Потом она невпопад произнесла:

— А у меня будет ребенок, — горечи, как я ожидал, в ее словах не было.

— Знаю, — сказал я и вновь, как это часто бывало со мной в последние годы, весь ушел в себя.

— Если родится дочь, назову ее Инессой. Если сын, — она сделала паузу: — Аланом...

***

Встреча с Леной ускорила мое решение, как жить дальше, и за завтраком я спросил у отца:

— У Урузмага осталась еще квартира, которую он по твоему указанию и на твои деньги приобрел для Руслана?

— Конечно, — косо посмотрел на меня он.

— И она принадлежит нам?

— Безусловно, — опять односложно ответил отец.

— Тогда позволь мне отправиться во Владикавказ, — смиренно произнес я. — Пристроюсь где-нибудь, поработаю, позанимаюсь с учебниками — летом будущего года подам заявление или в московский университет, или поступлю в наш институт...

Выдержав паузу, отец сказал:

— На том и порешили...

Глава 50

Годы летят. Но не все подвластно времени. И вот я вновь на Маховой, где расположился филологический факультет МГУ, на отделение журналистики которого я когда-то подал документы...

Но возникла проблема: мой аттестат зрелости был сдан в приемную комиссию еще 19 июня 1941 года. Как теперь его заполучить, чтоб представить нынешней приемной комиссии?

— Не волнуйтесь, молодой человек, — сказал декан, поддерживая правой рукой протез на левой. — Вы не первый фронтовик, кто, подав документы, не дождался в сорок первом вступительных экзаменов. Найдется ваш аттестат зрелости... — И приказал секретарю приемной комиссии: — Отыщите в архиве аттестат зрелости, выданный в предвоенный год на имя... — Он выжидающе посмотрел на меня.

— Гагаева Алана Умаровича, — подсказал я.

Во время собеседования и экзаменов мне удалось ответить на все вопросы грозных преподавателей, гонявших абитуриентов не только по обширной программе литературы и по русскому языку, но и подкидывавших каверзные вопросы на сообразительность... Я стал студентом...

Мы изучали второй вариант романа Александра Фадеева «Молодая гвардия».

— И что мы уяснили для себя? — спросил преподаватель.

— Что Фадеев исправил те недостатки, что были в первом варианте, — сказала моя однокурсница.

— Конкретнее можете сказать?

— Уделив большое внимание деятельности в подполье комсомольцев-краснодонцев, автор не сумел по-настоящему показать роль большевиков-подпольщиков, — заученно затараторила она. — Он критиковался за то, что «из романа выпало самое главное, что характеризует жизнь, рост, работу комсомола, — это руководящая, воспитательная роль партии, партийной организации».

— Правильно, — кивнула преподавательница. — Так было сказано в статье газеты «Правда». И Александр Александрович учел эту критику...

— Теперь изображение коммунистов в романе достигло высокой степени художественного обобщения, — изощрялась однокурсница, доказывая, что хорошо заучила текст учебника. — В жестокой подпольной борьбе с фашистами они сплотили всех советских людей, в том числе и комсомольцев, и руководили их деятельностью.

И тут я не выдержал:

— Я считаю, что первый вариант лучше, — заявил я, приведя в изумление всю группу.

— Первый или второй? — обернулась ко мне однокурсница, нажимая на последнее слово, давая понять, что мне полагается ответить.

— Первый, — упрямо повторил я.

Преподавательница вздохнула. Ей бы радоваться, что студент имеет свое, отличное от других мнение, но тогда, в те годы это становилось серьезным обвинением против ее методов обучения, поддержки у учащихся свободомыслия. И все-таки интерес пересилил осторожность, и она, искренне желая понять, почему я предпочитаю первый вариант романа второму, попросила:

— Докажите, пожалуйста.

— Первый вариант искреннее, — начал я, — и мне нравилось, что ребята сами, без подсказки старших, взялись создать подпольную организацию. Это же здорово, что шло от них самих!.. А теперь они выполняют приказы старших...

— Указания, — подсказал кто-то из ребят.

— Пусть будут указания, — махнул я рукой. — Все равно уже не то. — И бросился в атаку. — А почему они сами не могли? Разве в жизни не так было? Если бы мы оказались в оккупации, разве бы мы ждали подсказки, как себя вести? Разве мы сидели бы дома вместо того, чтобы громить фашистов?..

Когда был опубликован роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», я выпросил его у однокурсника-москвича и за ночь проглотил... К тому времени я созрел настолько, что делил произведения на честные и конъюнктурные подделки. И далеко не всегда мое мнение совпадало с официальной оценкой видных критиков. Так, честным произведением я считал «Разгром» Александра Фадеева, в отличие от «Молодой гвардии», в которой автор, по моему мнению, играл в поддавки, приглаживая правду жизни. Суровой повести «Звезда» Эммануила Казакевича противопоставлял слащавый роман «Весна на Одере», хотя в газетах и журналах оценивались они как раз наоборот. Шолоховский «Тихий Дон» — этот откровенный роман я никак не мог сравнить с «Первыми радостями» Константина Федина, «Брусками» Федора Панферова, «Железным потоком» Александра Серафимовича и другими. Горьковского «Фому Гордеева» я ставил выше его же «Жизни Клима Самгина», хотя первый роман подвергался яростной критике, а эпопея возносилась до небес. Мне удалось достать и прочитать «Угрюм-реку», тогда как, говоря о творчестве Вячеслава Шишкова, в лучшем случае упоминался лишь «Емельян Пугачев». Первую часть, «Сестры», романа Алексея Толстого «Хождения по мукам» я считал выдающимся произведением, а вторую и третью — гораздо слабее, а критики утверждали как раз наоборот... Я никак не мог согласиться, что Маяковский ставится выше душевного Сергея Есенина. Я преклонялся перед Ремарком, Олдингтоном, Стефаном Цвейгом, а нас усиленно пичкали произведениями Фоста и Арнольда Цвейга...

С выходом «Не хлебом единым» газеты, журналы, радио, лекторы в едином порыве, хором, остервенело обрушились на Дудинцева, обвиняя его во всех мыслимых и немыслимых грехах... Я взбеленился: никак не мог понять, почему честный, хотя и не во всем совершенный роман подвергся таким массированным атакам, отчего преувеличиваются его недостатки и замалчиваются его достоинства?..

На семинаре по литературе каждый студент должен был выбрать одно из произведений советской литературы и написать по нему курсовую работу. Неожиданно не только для преподавателя, но и для себя, я заявил, что буду в качестве курсовой работы писать рецензию на роман «Не хлебом единым»... Озадаченный руководитель семинара, уже тогда известный критик, осторожно уточнил:

— Вы будете критиковать произведение?

— Защищать! — со свойственной молодости ретивостью возразил я, и — куда девалась моя робость? — решительно добавил: — Я дам бой тем, кто его критикует. Это будет скорее рецензия на рецензии, посвященные роману «Не хлебом единым»...

Преподаватель пристально смотрел мне в глаза и после паузы произнес:

— Я вам могу предложить для рецензирования другой роман. Тоже интересный.

— Не-ет, — протянул я. — Я хочу обратить внимание на то положительное, что есть в произведении Дудинцева, но что почему-то никто не замечает...

— Не спешите, — посоветовал преподаватель. — Подумайте еще...

Рецензию все-таки я написал. На семинаре я сообщил, что осталось ее только отпечатать. Руководитель попросил не тратить время на машинку — это он берет на себя — и принести ее ему в оригинале. Помню, с каким трепетом я ехал в редакцию престижного журнала, где он заведовал отделом. У него были посетители, и я полчаса просидел в коридоре, перелистывая курсовую работу и мучаясь в сомнениях, как воспримет руководитель резкие фразы в адрес корифеев критики — хулителей романа. Так, в сомнениях и тоске я вошел в его кабинет и, вручив листки, с волнением спросил, когда ему позвонить, чтоб узнать его мнение...

— А мы сейчас и почитаем вашу рецензию, — сказал он, усадил меня напротив и, отодвинув в сторону толстую рукопись, впился глазами в мои каракули...

Я понял, что ему самому не терпится узнать, что я нацарапал... Наконец он дочитал последнюю страницу и вспомнил обо мне. Подняв повеселевшие глаза, он уставился на меня. Я ждал, что он скажет, а руководитель о чем-то мучительно думал. Потом спросил:

— Зачетка у вас с собой?

Порыскав по карманам, я протянул ему ее. Руководитель семинара аккуратно вывел в ней «отлично» и расписался. Возвращая зачетку мне, он внезапно рассмеялся:

— Многое бы дал за то, чтобы лицезреть ваших оппонентов в момент чтения ими вашей рецензии... — И посуровел: — У вас есть черновик?

Я отрицательно покачал головой. Он, казалось, этому обрадовался и упрятал рецензию в нижний ящик стола.

— Мне надо отпечатать ее и два экземпляра сдать в деканат, — напомнил я ему.

Он вновь посмотрел на меня пристально и загадочно и коротко бросил:

— Я сам отдам отпечатать и представлю в деканат... — Внезапно он опять засмеялся: — Жаль, что не могу напечатать вашу статью в журнале, — то-то бы взбеленились ОНИ!..

Когда лаборантка деканата нашла меня и потребовала курсовую работу, я позвонил руководителю семинара. Он долго молчал.

— Вы потеряли ее? — спросил я с досадой.

— Я переговорю с деканом, — ответил он...

После вызова в деканат пришлось мне вновь звонить ему.

— Все нормально, — заверил он меня. — Я сам улажу...

И ничего не сделал, потому что у меня вновь и вновь требовали объяснения, куда девалась моя курсовая... И лишь гораздо позже пришла мне в голову неожиданная догадка странного поведения преподавателя: ведь он же оберегал от неприятностей меня, наивного паренька, верившего, что наступили времена откровенного высказывания того, что на уме... Поэтому не раздражаться мне надо было по поводу забывчивости руководителя семинара, а кланяться ему, взявшему на себя смелость оградить опрометчивого студента от неотвратимого удара грозной машины, переламывающей кости гораздо более солидных людей...

Этот случай еще раз подтвердил мне правильность своей установки на жизнь, когда участию в политической полемике, в которой мне, конечно, было что сказать, я предпочитал все силы отдавать шахматам. Я пропадал в шахматном клубе, устроенном в вестибюле высотного здания университета, где каждый вечер и особенно в дни, когда проводились туры личного или командного чемпионата, толпились сотни студентов. Уже на первом курсе, я, перворазрядник, выступал за факультетскую команду на первой доске, в то время как другие команды возглавляли кандидаты и мастера спорта. Опыта борьбы с квалифицированными шахматистами у меня было мало, и, понимая, что в спокойной, маневренной игре мне трудно устоять, я каждую партию превращал в комбинационный фейерверк, когда стратегия отступала на второй план, а вели к победе точный расчет и фантазия при ведении атаки. Ради остроты я жертвовал пешки и фигуры, я делал неожиданные выпады слоном, конем, ферзем... Запутанные позиции, захватывающие комбинации привлекали к моим партиям студентов. Они тесно окружали наш столик, затаенно ожидали очередного хода, встречая его волной шепота, восклицаний, ахов и охов... Я чувствовал, что болеют за меня, перворазрядника, желают мне успеха, и это мне помогало, вдохновляя.

Тогда же впервые в московской газете была опубликована моя партия. И хотя она была дана без комментариев, с предложением посмотреть интереснейшую, захватывающую борьбу молодых перворазрядников, но я гордился, что она напечатана сразу после партии самого Давида Бронштейна!.. Недавно газета попалась мне на глаза, я посмотрел партию и понял, почему она опубликована: в ней я черными во французской защите жертвой качества отвлек ферзя белых и заматовал короля соперника на семнадцатом ходу.

Из-за своей жадности белый ферзь не сумел прийти на помощь попавшему в матовую сеть королю...

В первенстве «Буревестника» я выполнил норму кандидата в мастера, потом стал мастером... У меня появился тренер — знаменитый корифей шахмат, гроссмейстер, сражавшийся с самим Алехиным, Петр Арсентьевич Романовский, который как-то, анализируя мою партию, сказал:

— Не знаю, станешь ли ты чемпионом мира, но если всерьез возьмешься за шахматы, быть тебе гроссмейстером...

Так я жил до той злополучной трехмесячной практики, пройти которую меня направили в газету, где я получил журналистское крещение...

Глава 51

Практика моя состояла из трех этапов: сперва я должен был находиться при отделе информации, затем у промышленников и завершить у сельхозников.

Журналистская работа тем хороша, что не дает ни минуты покоя.

В коридоре редакции я столкнулся с бывшей одноклассницей Веруньей, пришедшей к мужу. Она-то и вывалила на меня ворох новостей:

— Слышал? Борис теперь в обкоме партии. Инструктором взяли, отвечает за воспитание, подбор и расстановку кадров. Все перед ним лебезят, все стремятся ему угодить... Квартиру ему дали: четырехкомнатную!.. В престижном сером доме!..

— Так-то и четырехкомнатную? — не поверил я.

— Четырехкомнатную! — возбужденно взвизгнула она и добавила: — У него же уже двое детишек: после дочери еще и сын родился... А старую квартиру оставили родителям Лены... Вот как ценят нашего Бориса Кетоева!.. Надо бы навестить его. Не забыл же он друзей своего детства!.. И тебе стоит возобновить с ним знакомство. Глядишь, и тебе поможет перебраться в квартиру со всеми удобствами. Ты ведь все еще в той каморке обитаешь, с туалетом и водопроводом во дворе?..

***

Хрущевские иллюзии о кукурузе, которая как по мановению волшебной палочки приведет страну к изобилию продуктов, а в конечном счете и к коммунизму, все более охватывали общество, и это тут же отражалось на нас, журналистах, на которых партийные вожди смотрели как на проводников своих идей. И хотя в Осетии особо рекламировать чудодейственные качества кукурузы не было надобности, ибо это зерно испокон веков почиталось горцами, и даже герои знатного сказочного рода нартов силу свою, как известно, получали благодаря богатырскому нартхору, и нашему редакционному отделу сельского хозяйства, как и всем республиканским и областным газетам, дали дополнительную штатную единицу. Как раз на эти цели.

Встал вопрос, кем укрепить отдел. Сотрудники газеты отбивались, как могли, от этой чести, ибо освещение аграрных вопросов требовало постоянных разъездов по полям, а при транспортных неурядицах тех лет и бездорожье одним-двумя днями командировки не ограничивались. Редактор никак не мог остановить выбор на ком-то. И тогда он принял соломоново решение: на два месяца прикрепить к отделу сельского хозяйства практиканта.

В отличие от уставших от вечных командировок пожилых коллег, я ездил много и охотно, побывал в самых труднодоступных местах Алагирского и Дигорского ущелий. Мне нравилось встречаться с людьми, выслушивать их мнения и жалобы, давать со ссылкой на них убедительные, как мне казалось, проблемные корреспонденции, зарисовки и очерки.

Бесило, что в бригадах и на фермах, зачастую удаленных друг от друга на сотни, а то и более километров, встречались одни и те же недостатки, о которых неоднократно писал и я, и еще многие газетчики до меня.

Начались осложнения на службе. Я начал избегать заданий редактора, в соответствии с которыми должен был делать анализ поступательного движения нашего общества вперед к прогрессу, доказывать, что контуры будущего светлого здания, которое мы общими усилиями успешно возводим, все явственнее видны... Эти материалы получались у меня рыхлыми, неубедительными, я слабо оперировал фактами... Я стал замечать, что меня больше интересуют не цифры, не трудовые показатели, а жизненные ситуации, в которые попадали мои герои, их судьбы. Мне доставляло удовольствие часами выслушивать жизненные истории.

Глава 52

Мурат решил съездить вместе со мной в Ногунал, мол, давно там не был, пора навестить брата и земляков.

Лучше бы он не затевал этой поездки! Она угнетающе подействовала и на него и на меня.

А началось все так хорошо... Мы автобусом добрались до Ногунала...

— Автобус уже стал ходить в село! — не замедлил отметить Мурат, радуясь еще одному доказательству перемен в жизни.

Он глядел в окно на мелькающие поля и внезапно попросил водителя высадить нас. Автобус ушел в аул, а Мурат, приложив ладонь к глазам, всматривался в даль, туда, где шелестело колосьями налитой пшеницы поле. Был он в хорошем настроении. И на то были свои причины. Ну, во-первых, вчера он получил письмо от Руслана. Во-вторых, утро выдалось на редкость ярким, а небо — безоблачным. И, в-третьих, боль в боку, так часто последние месяцы беспокоившая его, исчезла. Просто так — взяла и исчезла...

Солнце пекло нещадно, и Мурат решил идти по лесополосе, посаженной семь лет назад. Деревья в шесть рядов тянулись с самого дальнего участка колхоза — от озера до окраины Ногунала. Мы неторопливо направлялись к аулу, наслаждаясь прохладой тени, свежестью воздуха, вслушиваясь в шелест листьев и пение птиц. Дышалось легко, ноги шли сами собой. Вышли к плантации овощей, раскинувшейся по восточную сторону лесополосы. Она поразила яркостью щедро рассыпавшихся по всему полю помидоров. Ничто не говорило о беде, но, пройдя вдоль крайнего ряда, Мурат ахнул.

Ноги вязли в мягкой, отдающей паром вчерашнего дождя земле. Мурат торопливо согнул спину, уперся глазами в красные плоды... Так и есть!..

— Переспели?! — не веря своим глазам, спросил он у меня.

Добравшись до крайних жилых домов, Мурат сказал мне:

— Зачем терять время? Каждая минута дорога. Начнем с этого хадзара... Кто в нем живет? Память стала подводить.

Он торопливо приблизился к калитке. Видя, что я хочу постучать, Мурат заявил:

— Я сам, — и рукоятью костыля застучал по доске. Во дворе залаяла собака. Дядя не унимался. Раздался сонный голос:

— Кто там?

Мурат узнал хозяина дома, но никак не мог вспомнить его имя и фамилию и нарочито грубо закричал:

— Иди сюда, паренек! — хотя тому давно уже перевалило за пятьдесят.

И тот, проглотив зевок, направился к калитке с явным намерением отчитать нахала. Отбросив щеколду и распахнув калитку, он оторопело заморгал глазами. Поспешно отступил в сторону, промолвил:

— Входите, уважаемый Мурат. Извините, не ждали, но мы всегда готовы принять такого почетного гостя...

— Некогда! — грубо оборвал Мурат, мельком посмотрев на его босые ноги. — Даю тебе три минуты на сборы. Оденься — и на улицу! Поспеши. Помидоры гибнут!

— Помидоры? — переспросил хозяин дома.

— Да, там, на плантации, — пояснил Мурат и, кивнув на соседний дом, спросил: — А здесь кто живет?

— Ясон, — ответил сельчанин и недобро усмехнулся. — Стучись к нему, может, он свой выходной на помидоры променяет.

Предложение Мурата ввергло Ясона в изумление.

— А какое я имею отношение к помидорам? У меня другой участок работы. Я за сад отвечаю перед правлением колхоза. А помидорами пусть занимается тот, кому за это платят.

Негодующий Мурат постучал в третий хадзар, потом в четвертый... Так от дома к дому, не пропуская ни одного, мы обходили улицы и каждому сообщали тревожную новость. И в ответ слышали разное.

— Ничего страшного. Перепашем, — пытался успокоить его тракторист.

— То есть как перепашем? — не понял Мурат.

— Как в прежние годы. Пройдусь плугом — никаких следов от помидоров не останется. Травку засеем.

Кто-то засмеялся Мурату в лицо. Другой сослался на боли в пояснице, один посочувствовал, промолвив:

— Да, жаль. Помидоры на базаре по восемьдесят копеек кило. Дали бы мне этот участок — и ночью бы на коленях лазал, до последнего помидорчика подобрал бы...

Мурат в ответ лишь плюнул.

Но настоящее смятение внес в его душу Дудар. Он находился во дворе со своими тремя сыновьями. Сразу восемь рабочих рук! — обрадовался Мурат. Но в ответ на свою просьбу услышал гневную отповедь:

— Прошли сталинские времена, Мурат. Помню, как, бывало, Тотырбек вот так же непрошеным гостем приходил в дом и гнал всех подряд в поле. И в ответ никто пикнуть не смел. Теперь эти методы устарели. Зря ты пришел. И мне и моим сыновьям выходные дни гарантированы самим Хрущевым.

От такой наглости у Мурата голос задрожал:

— Ты всегда был таким, Дудар. Всегда только в свою сторону греб!

— Ну и что? — ничуть не обиделся Дудар. — Я не стыжусь этого, а горжусь. Мужчина о родных должен беспокоиться. Каков глава семьи — такова и жизнь у его детей и жены. А что ты, Мурат, покажешь? И семьи нет — бобылем жил, женился, когда детей уже не жди, и жена ушла от тебя, так что род твой с тобой прекратится. И не трясись ты так оттого, что я посмел тебе правду сказать. Не так ты жил Мурат, не так.

— Не тебе, Дудар, судить об этом, не тебе!

Мурат не помнил, как покинул этот хадзар.

— Вот, Алан, что жизнь делает с людьми, — с горечью произнес Мурат. — Урожай гибнет, а им хоть бы что, — и упрекнул меня: — А ты в каждой своей статье долдонишь: «самоотверженный труд», «полная отдача сил», «один за всех — все за одного»... Где ты это видел? Где?..

... Вечером, после ужина, Мурат кивком головы предложил мне следовать за собой и направился к двери. Мы прошли в сад, в мой любимый уголок, и дядя, усевшись на скамью, принял свою обычную позу: упершись обеими ладонями в ручку костыля, стал исповедоваться мне, предварив свой рассказ предупреждением, что тайну о Зареме, Таймуразе и о нем, Мурате, никто не знает. Но дядя опасался, что вдруг что-то всплывет и правду исковеркают, преподнесут ее Зареме так, что он, Мурат, будет выглядеть в ее глазах чудовищем...

— ... На тебя надеюсь, Алан, — внушал он мне свои опасения. — Мне все равно, что подумают другие... Но Зарема... Если не удастся оградить ее от переживаний, если ее уши оскорбит ложь, то постарайся убедить ее в моей честности перед нею... Да, я допустил страшную ошибку, но я не знал, что мой поступок, который я совершил во имя дружбы, на поверку оказавшейся ложной, принесет беду именно ей... Меня уже не будет, но ты, племянник, защити меня от наветов, — так дядя Мурат повторял и повторял на разные лады во время своей печальной исповеди...

... Дядя Мурат, дядя Мурат... Для чего мне все это рассказал?.. Зачем разбередил мою душу? И у меня есть то, что хочу забыть, напрочь отбросить все, что перевернуло и мои представления о мире, дружбе, любви, справедливости ... Ты вспоминаешь свою горькую историю, а мне чудится, что ворошишь угли костра, который — нет, не угас у меня внутри, а едва-едва покрылся пеплом, и от твоего неосторожного прикосновения огонь вновь всколыхнулся, обдавая меня жаром. Да, да, дядя Мурат, твое разочарование в друге, ради которого ты пожертвовал своим счастьем, ох как понятно мне. И твоя история похожа на мою. Именно так поступил мой побратим, все забыл: и что мы в один день родились, и что друг без друга и минуты прожить не могли, и что родные, друзья, да и односельчане в один голос предсказывали нам счастливую жизнь, освященную верной и крепкой дружбой... И все ошиблись. А сильнее всех я...

А через пять дней Мурат погиб страшной, тяжелой смертью. Как гласила официальная версия, на него, возвращавшегося ночью со свадьбы из Нижнего аула во Владикавказ, напали бандиты, и Мурата нашли на пустыре, раскинувшемся между автовокзалом и последней трамвайной остановкой, с кинжалом, зверски воткнутым в живот по самую рукоятку так, что острие выглядывало из спины... Он еще был жив, когда на него утром наткнулся случайный прохожий, но умер, так и не придя в сознание...

... Над Хохкау плыл стылый женский плач. Отовсюду — из близких и дальних мест приезжали люди. Ни отдаленность Хохкау, ни сложность и опасность дороги не останавливали их. Каждый горец считал своим долгом почтить память героя...

Хохкауцам сообщили, что тело Мурата будет находиться в ауле лишь до вечера, когда его вновь отправят в столицу республики, где с почестью похоронят на видном месте — Аллее героев, что на Тбилисском шоссе. Дзамболат не возражал: раз сын заслужил такие почести, пусть хоронят во Владикавказе, он и там его навещать станет...

Больно ему было, очень больно. Подумать только, ведь Дзамболат сыновей своих пережил.

— Плохо, плохо, когда дети умирают, а отцы живут... Несправедливо это по отношению и к ним, и к нам, — ворчал Дзамболат.

Во время похорон Мурата во Владикавказе от группы членов правительства и партийных руководителей республики, выражавших соболезнование родным и близким погибшего героя гражданской войны, оторвалась одинокая фигура. Борис Кетоев! Высокий, в шляпе и при галстуке, он непринужденно и уверенно, будто нас по-прежнему роднят узы побратимства, направился ко мне, обнял и шепнул в ухо:

— Мои соболезнования, Алан... Рухсаг уат Мурат!.. Надо нам встретиться...

Я едва удержался, чтоб не оттолкнуть его на виду у всего народа...

***

... Итак, за несколько дней до гибели Мурата я из его уст услышал, что Таймураз не сорвался в пропасть... Боже мой, сколько лет мой дядя хранил эту страшную тайну?! Я и после гибели дяди Мурата постоянно размышлял об услышанной из его уст трагедии. Его опять же покрытая тайной смерть еще более усилила мое желание детально разобраться во всем происшедшем, обострила интерес ко всем невольным участникам страшной, исковеркавшей судьбы многих людей истории...

... Слева вдоль Тбилисского шоссе, стремительно убегавшего в живописное и разноликое, как сам Кавказ, Дарьяльское ущелье, в тенистой аллее появилась новая могила и в изголовье ее памятник. Четыре сужающиеся кверху жестяные полосы были намертво сварены и выкрашены белой краской. Венчал памятник купол, отдаленно напоминавший буденовку. Скромно и... трогательно. С фотоснимка, втиснутого в жесть, сурово поглядывал усатый Мурат, тускло поблескивали стекла очков и газыри на черкеске из плотного сукна. Зареме, застывшей у памятника, казалось, что он ждал ее приезда и хочет, нет, не оправдаться — объяснить ей свои поступки...

— Зачем, зачем ты ушел раньше меня?.. — стонала она.

Я помнил опасение дяди, что Зареме что-то стало известно о подлой проделке Таймураза, а тут это предположение Мурата стало подтверждаться...

— Неужто мне в одиночестве коротать век, укрывая от всех нашу тайну? — причитала Зарема. — Отчего судьба дала нам эти муки? Не искать ли причину в том далеком и проклятом дне, когда ты согласился помочь своему неверному другу Таймуразу выкрасть меня?.. И тот давний мальчишеский поступок обернулся против тебя... И против меня. Да, да, и против меня тоже. Против нас обоих, — и она неожиданно пришла к давно зревшей у нее мысли. — А я догадывалась, что ты не просто заботлив ко мне, не просто желаешь загладить свою вину, а любишь меня... И ты пронес любовь через всю жизнь. О такой любви женщины мечтают. Но ты допустил еще одну ошибку. Все у нас могло быть иначе, открой ты мне глаза на человека, который был недостоин любви... Ты, ты должен был быть рядом со мной... Но и я допустила ошибку... Прощай, Мурат, милый и благородный. И знай: пока живу, твоя любовь будет жить во мне...

— Так вы знали все?! — вырвалось у меня.

Я был потрясен, когда она сообщила:

— Мне ведь известно, что Таймураз жив, предчувствие меня не подвело. Еще в тот день, когда Мурат сообщил мне, что Таймураз упал в пропасть, все мое нутро противилось этому. Я не верила в его смерть и оказалась права. Он жив. И я даже могу рассказать, что с ним произошло после того, как они с Муратом распрощались в Мексике... Об этом мне подробно поведал мой научный оппонент — ученый мистер Тонрад...

Так у могилы Мурата я узнал поразительную историю, в которой Таймураз предстал мне в новом свете, свидетельствующем о том, что не все в нем было жгуче негативным. И еще: я вновь утвердился во мнении, что наше горское воспитание, традиции, обычаи, менталитет все-таки сказываются, особенно в острейших жизненных ситуациях.

— Да, я узнала тайну Таймураза. И она раскрыла мне истинное лицо Мурата, — произнесла она с болью. — Но узнала слишком поздно, когда что-то поправить было невозможно...

Похоронили ее в Хохкау, как она и завещала...

***

В тот день, когда хоронили дядю Мурата, мне казалось, что я его потерял навсегда, что пути наши окончательно разошлись и никогда не сойдутся... И я глубоко ошибался...

... Я охладел к работе. Редактор несколько раз вызывал меня к себе, беседовал со мной. Однажды я принес заявление, в котором перечислял все свои материалы, которые были напечатаны в газете, чего с лихвой хватало, чтоб зачесть мне практику...

Не стал я объясняться ни с редактором, ни с кем другим из своих коллег, не желая выслушивать сентенции бывалых, опытных, поседевших, а в случае с редактором и полысевших людей о том, что жизнь надо принимать такой, как она есть... Я только сказал, что хочу в каникулы наняться таксистом, чтоб подзаработать деньги, которые станут хорошим подспорьем моей мизерной стипендии...

Глава 53

Уже не помню, когда я просыпался легко, с радужным ощущением накопившейся за ночь, рвущейся проявить себя энергии. В те давние времена, едва открыв глаза, я резко откидывал с себя одеяло и бодро вскакивал с постели, подгоняемый внутренним зовом, дразняще шепчущим: скорее, скорее, тебя ждет нечто солнечное, отрадное, весомое, не упусти его... Тогда я знать не знал ни о точечном массаже, с помощью которого можно снижать давление, о котором, впрочем, тоже имел весьма смутное представление, ни о появляющейся с годами тяжести, что сковывает тело, делая его непослушным, ни о монотонном, не покидающем ни на минуту шуме в ушах... И о существовании еще многого чего я не ведал, наслаждаясь молодостью, погожими днями, которые любил проводить в горах. Теперь, если и приходилось отправляться в горы, то лишь на «Волге» или иномарке, которым доступны только места, связанные асфальтированной трассой... А что увидишь из окна автомобиля?..

Многое из того, чем я некогда заполнял свои дни и ночи, теперь недоступно. Раньше я думал, что жизнь состоит из приобретений: квартиры, телевизора, мебели, стиральной машинки, автомобиля, надбавок к окладу, видеомагнитофона, радостей, жены, детей, друзей... Теперь убедился: годы несут утраты: родных, друзей, здоровья, зубов, энергии, воли, развлечений, привычек — и немало другого...

Остается вот эта ночная муть, из которой никак не можешь выплыть. Липкая, густая пелена вязко опутала веки, слепила их, и не хватает сил открыть глаза. Реальность существовала сама по себе, вне меня, и как я ни старался слиться с нею, не получалось!

... В ее голосе проскальзывала если не тревога, то наверняка обеспокоенность. Но я был полон своих забот. И звонок Лены был так неожидан. И некстати... И я принял ее взволнованность за чувство неловкости оттого, что она после всего, что произошло между нами, осмелилась позвонить мне... Позвонить как раз вчера, в день, когда должно было решиться, напрасно или нет я многие годы отдал такому капризному делу, где один ход может перечеркнуть все, чему служил ты целую жизнь... Сперва мне удалось одержать победу в сложнейшем ладейном эндшпиле, про который давно уже известно, что он не выигрывается; затем очко дала мне красивая жертва слона — и у меня оказалось всего на пол-очка меньше, чем у лидера, гроссмейстера Тросина. Правда, столько же очков — по одиннадцать — было еще у троих участников турнира. Учитывая, что их соперниками в последнем туре зонального соревнования являлись аутсайдеры — неудачники турнира, — мне, чтобы войти в число трех победителей, которым только и предоставлено право продолжить борьбу в межзональном соревновании, откуда путь в ряды претендентов на матч с самим чемпионом мира, — необходимо выиграть последнюю встречу. Но жеребьевка подстроила ловушку, сведя на финише меня с лидером, причем я играл черными фигурами... Для болельщиков — захватывающая интрига. Для меня же — невероятное напряжение нервов, повышенное давление и, как следствие, упадок сил. Задача усложнялась в десятки раз, потому что элементарный подсчет показывал, что при поражении Тросин мог оказаться вне тройки победителей. А кто из шахматистов не мечтает попасть в межзональный турнир?! Значит, Тросин вложит в эту последнюю партию весь свой опыт, волю и будет осторожен как никогда...

И, загодя готовясь к этой решающей встрече, я корпел над доской, пытаясь угадать дебют и найти в нем тот единственный ход, который только и приведет к успеху. Впрочем, в каждой партии требуется сделать тот единственный ход, что ведет к победе... Вот и проходят годы в постоянных поисках истины, естественно, шахматной... Я ищу свой единственный ход уже много лет, наполненных ежедневной каторгой, пусть и без цепей, сковывавших руки и ноги.

Вот уже более тридцати пяти лет моя жизнь подчинена командам тренера, которые зачастую начинаются со слова «НЕЛЬЗЯ». Просыпаясь сквозь белесую пелену, я смутно угадываю его расплывающуюся фигуру и еще не успеваю зафиксировать ее и рассмотреть, как слышу: «Вставай. Ты спал восемь с половиной часов. Вполне достаточно. Сегодня тебе никак нельзя переспать. Голова должна быть ясной. Вставай же, Алан!» И пошло-поехало — «НЕЛЬЗЯ» да «НЕЛЬЗЯ»... Нельзя много спать, но нельзя и мало спать. Нельзя курить. Нельзя выпить бокал шампанского, какой бы великолепный тост ни произнесли. Нельзя много читать. Шахматам ты должен в сутки посв\ящать не менее пяти часов, но и больше нельзя, иначе появляется опасность перетренировки, что непременно отразится на результатах. Нельзя плохо питаться, но нельзя и переедать... Любимая поговорка моего тренера: «настоящий гросс всегда должен быть слегка голодным и злым, тогда его королевой не прельстишь и на ладье не прокатишь».

Что бы тебе ни предложили друзья и родные, прежде чем дать согласие, ты должен взвесить, прикинуть: на пользу пойдет оно твоей спортивной форме или во вред. «Соблазнов в мире много, но не каждому дано стать гроссмейстером. Цени это звание, — то и дело повторял тренер, — в шахматах карабкаться вверх тяжело — легко падать... »

И все эти мучения ради того, чтобы в течение пяти часов держать в уздах волю, чтоб позволить мозгу усиленно работать. Необходимо забыть обо всех жизненных невзгодах, родственниках, товарищах, отбросить напрочь все, что может отвлечь от этих деревянных фигур, с виду мертвых, но через ход-другой оживающих настолько, что их бросок подобен удару кинжала свирепого абрека, внезапно из темного провала пещеры обрушивавшегося на не подозревающего об опасности путника...

Тысячи и тысячи людей — и только познающих игру, и тех, кто достиг высот, став гроссмейстерами, и любители, и профессионалы — пытались в этом дебюте найти тот ход, что приведет к победе, и каждый по-своему решал проблему, добиваясь успеха или терпя поражения... А истина, как та девушка, которая и мини-юбку натянет, чтоб сердце приятно теплело от пойманных пылких взглядов мужчин, и близко к себе никого не подпускает, наслушавшись советов старых дев-тетушек, — ускользала, оставаясь непознанной...

Обычно я во время турнира отключаю телефон, в каком бы городе я ни находился. Но в тот день он почему-то оказался включенным. Вырви я в то утро штепсель из розетки, глядишь, и продолжил бы свою прежнюю, размеренную жизнь, дни и месяцы которой отличались лишь тем, участвую я в соревновании или готовлюсь к ним, да еще тем, какая страна и какой город шумит за окнами моего гостиничного номера...

Но — увы! — прозвучал пронзительный звонок и ворвался в мои мучительные расчеты... Первым моим порывом было желание отключить телефон. Рука уже потянулась к штепселю, когда мелькнула мысль, не звонит ли мой тренер Петр Георгиевич. Я поднял трубку:

— Алло!

— Алашка? — услышал я женский голос. Усталый. Стеснительный. Взволнованный...

Ко мне по-разному обращаются: и по-простецки — Алан, и по-дружески — Аланчик, и по солидному — Алан Умарович... Алашкой меня называл только один человек. Но обратись она ко мне иначе, я все равно узнал бы тихий, идущий из глубины души голос. Он звучал так, будто она, произнося слова, вслушивалась в них, подозревая, что язык может подвести, вытолкнув не ту фразу, что она задумала... Эта манера не всем нравилась, но я-то понимал, что она точно отражала суть характера — неуверенного в себе, но очень доброжелательного. Сколько лет я не слышал этого голоса? Тридцать? Тридцать пять? В горле у меня перехватило, я никак не мог выдавить из себя ни слова...

— Алашка, это я, — произнесла она, и я физически почувствовал, какого труда ей стоило набраться смелости позвонить мне; и сейчас она с трепетом ждала ответа, готовая при малейшей нотке недовольства в моем голосе бросить трубку...

— Здравствуй, Лена, — справился я с собой и с удовольствием отметил, что сумел вложить в свой голос оживление, хотя, видит Бог, в душе схватились в тесном объятии радость и боль, но она не должна догадываться, что во мне еще живет боль, и я торопливо выпалил: — Как ты вспомнила обо мне и нашла меня?..

Она не сразу ответила. Сперва я услышал вздох и понял, какое облегчение принес ей. Я так и видел, как трубка дрожит в ее руке.

— А я никогда о тебе не забывала, — сказала она тихо, и это признание далось ей нелегко...

Кто-то вонзил мне кинжал в спину, круто повернул раз, второй... Я чуть не взвыл от боли... Если ты, Лена, не кривишь душой — как будто она может обманывать?! — то почему ты не рядом со мной?

— Я по телевидению услышала, что ты во Владикавказе, — сообщила она. — Едва выдержала до утра...

И опять я чуть не взвыл. Как?! Борис тебе ничего не сказал? Он задолго до моего приезда в Осетию знал, что я буду здесь, ведь именно он дал согласие на проведение турнира в городе на Тереке. И ничего не сказал жене?! Годы, годы, что вы делаете с друзьями?..

— Извини, я не решился сообщить тебе, — слова мне давались с трудом.

— Не решился? — я по тону уловил, как она поразилась. — Ты же не был стеснительным.

— Но тогда и ты не была женой главы администрации, — напомнил я.

Она долго не подавала голоса, так что я, заподозрив, что телефон отключился, дыхнул в трубку:

— Алло!..

— Я ушла от него, — едва услышал я и, пораженный, подозревая, что мне послышалось, замер. — Да, Алашка, ушла, — подтвердила она, и я почувствовал, как напряженно ждет она моей реакции на новость: ответ мой значил для нее многое...

— Давно?

— Только что, — промолвила она. — Как много значит для тебя эта игра? — спросила она.

Стоп, Лена! Этого тебе не надо было говорить. Этого не тронь! Проблема касается только меня. И я сам должен на нее ответить. Но вот уже сколько лет не могу ни успокоить себя, ни признаться, что посвятил жизнь призраку...

— Я перечитала Стефана Цвейга, совсем недавно Набокова, и мне стало страшно за тебя, — глухо произнесла она. — Они описывают шахматистов такими... странными... И ты, Алашка, вращаешься среди них...

Погоди, Лена! — мысленно закричал я. Ты мне делаешь невероятно больно!.. Ты же умница, неужели не понимаешь, почему я отдал шахматам всего себя? Вспомни, как это началось, поразмысли над тем, был ли у меня другой путь... — Ты мог стать писателем, — бросала она отравленные стрелы одну за другой. — Помнишь, как мы восторгались твоими сочинениями?..

Лена, зачем ты завела этот разговор? И в такой день!.. Нет, нет, я должен был прервать ее! И я зло спросил:

— А как же дети, Лена?

— А что дети? — нарочито беспечно, хотя я нутром чувствовал, что этот вопрос ее мучает, ответила она. — Они уже сами имеют взрослых детей. Сын Кима, он же мой внук, собирается жениться, скоро сделает меня прабабушкой. И диплом Инессиной дочери мы уже обмыли... Они догадываются, что только ради их родителей я это не совершила тридцать пять лет назад... Мне надо с тобой встретиться, — сказала она. — Сейчас.

— Сейчас? — испугался я. — Сейчас никак нельзя... — Она ждала объяснений. — Сегодня у меня решающая партия...

— Она же вечером...

— Но... я же готовлюсь к ней, — ей, как и вообще всем, не имеющим отношения к профессиональным шахматам, было бесполезно рассказывать о том, что в день игры мастер не должен подвергаться никаким эмоциональным всплескам; нельзя, чтобы его вывело из себя неосторожное слово, а тем более такое событие, как встреча с женщиной, когда-то любимой, расставание с которой нанесло душевную рану, кровоточившую многие годы... Я подумал: КОГДА-ТО любимой... КОГДА-ТО... Не пытаюсь ли я сам себя обмануть?

— Тебе надо обязательно выиграть? — спросила она.

— Очень! — выдохнул я.

— И что это даст тебе?

— Я получу право играть в межзональном турнире.

— И что дальше? — пыталась вникнуть Лена в ситуацию.

— Если там войду в пятерку победителей — стану претендентом.

— И?

— И приму участие в матчах претендентов, — старательно пояснил я.

— А потом?

— Если сумею победить сперва в четверть-, потом в полу- и, наконец, в финале, то буду играть матч с чемпионом мира.

— А победив его, станешь чемпионом, — догадалась она.

— Точно.

— И чтоб задуманное тобой не сорвалось, это зависит от одной партии?

— Порой это зависит от одного хода, — вздохнул я.

— От одного хода, — повторила она. — Как в жизни... Допусти ты одну оплошность...

— ... и все надо начинать сначала, — не стал замечать я, что мысли ее опасно вильнули в сторону от шахмат...

— Грустно... И все эти муки для того, чтобы тебя назвали чемпионом?

— И все это для того, чтобы стать чемпионом, — подтвердил я.

— Говорят, Каспаров и Карпов стали миллионерами, причем валютными.

— Это не главное, — обиделся я.

— Но и это имеет значение? — допытывалась она.

— Не стану отрицать, — сказал я.

— А сейчас у тебя нет валюты, — высказала она догадку.

— Нет...

— Боже мой, какова цена одного хода! — воскликнула она.

Я невольно засмеялся:

— Дело не только в одном ходе, который необходимо сделать в решающий момент в решающей партии. Необходимо в нескольких турнирах и матчах сделать тысячи других добротных и даже прекрасных ходов. И каждый из них надо отыскать... И времени на это дается в обрез, в среднем три-четыре минуты на ход.

— Грустно, — вновь глухо произнесла она.

— Грустно, — согласился я.

— И смешно! — неожиданно жестко добавила она.

Я почувствовал, что способен сорваться, наговорить колкостей, и сделал еще одну попытку перевести разговор на другую тему.

— А как поживает Верунья? — вспомнил я близкую подругу Лены.

— Не знаю. Я ее давно не видела. Так мы сегодня не встретимся? — произнесла Лена с надеждой. С другого конца провода до меня донесся вздох, и тут же Лена очень спокойно и очень деловито произнесла: — Я не стала бы тебя беспокоить, если бы не сложнейшая ситуация, в которой оказался мой внук Сослан. Любимый внук. Он загнан в угол. Собственно, история, случившаяся с ним, и заставила меня пойти на отчаянный поступок. Я знаю: многих мой уход от Бориса — уход на старости лет — позабавит... Но мне не смешно... Ради счастья Сослана я готова на все. Вот и тебя прошу: удели ему десять минут...

— Но чем я могу ему помочь? — в отчаянии спросил я.

— Ты можешь... Дед не может. Я, его бабка, — не могу, его отец и мать — не могут... А ты, Алашка, можешь. Дело в том, что он тоже увлекается шахматами. И когда я, однажды застав его за разбором твоих партий, сказала, что мы учились в одном классе, он был потрясен. Сослан боготворит тебя, Алашка.

Твое слово для него прозвучит очень авторитетно. Прошу тебя, выслушай его и дай ему дельный совет.

— Хорошо, — сдался я. — Сегодня на турнире последний тур, и завтра я встречусь с твоим внуком...

— Нет, — возразила она. — У него нервы напряжены до предела. Каждую минуту с ним может произойти что-то страшное... Я пришлю его к тебе... — Она, видимо, посмотрела на часы: — ... к десяти утра...

— Но... — рассердился я.

— Алашка! — закричала она. — Речь идет не об игре, не о победных очках — на карту поставлена жизнь девятнадцатилетнего парня! Понимаешь?!

— В десять пришлешь? — только и спросил я.

— Да, в десять, — жестко ответила она и еще раз попросила: — Внеси покой в душу Сослана... Скажи, что нельзя гнуться под ударами судьбы... Можешь сослаться и... на личный пример... Я хотела прийти вместе с внуком, но у тебя... — голос ее обидчиво дрогнул, и она сказала с горечью: — ... решающая партия в шахматы...

— С тобой мы встретимся завтра, — произнес я...

Она ничего не ответила — положила трубку, не сказав мне ни «да» ни «нет». Она даже не сообщила свой телефон или адрес, по которому ее искать. Меня охватили мучения, было такое ощущение, будто я в чем-то виноват перед Леной. Но в чем?.. Разве это не она сама сделала выбор?

Я вспомнил ту блаженную неделю, когда мы были вместе. Лена нагрянула совершенно неожиданно. Я только что стараниями председателя Госкомспорта получил в Москве прописку и однокомнатную квартирку, но не успел ее обставить — у стенки стояла раскладушка и на кухне старенький стол на трех ножках... Адрес ей дала Лариска. Лена заявилась нежданно-негаданно, в полдень, и ждала меня до вечера, сидя во дворе на скамейке... Увидев меня, она бросилась ко мне, а затем внезапно остановилась и беспомощно прижала ладони к груди... И лишь когда я шагнул к ней и протянул руки, она вновь ожила и ткнулась лицом мне в грудь, заявив шепотом, что не может больше и дня прожить без меня...

Это были удивительные семь дней — больше судьба не выделила нам сроку. Я забыл о шахматах, я не ходил на тренировки, не выбирал почту из ящика... Я не желал терять ни минуты ни на что другое, кроме НЕЕ, моей любви... И лишь когда за мной заехала машина, я сообщил ей, что должен выехать на неделю в ФРГ на матч с командой немцев... Она молча смотрела, как я торопливо собираюсь, боясь опоздать на самолет, и только перед моим выходом из квартиры подставила мне щечку для поцелуя... Может, мне надо было остаться и послать к черту этот матч со сборной ФРГ — не знаю... Но подспудно меня мучила мысль, что мне необходимо ехать, что она должна иметь представление, какая ей предстоит жизнь, и что, наконец, ей надо дать право выбора... Я видел, что она скучает по дочурке и сыну, но, видя мою неустроенность, отгоняла от себя мысль о праве взять их сюда. Да, да, я знал, что могу лишиться ее, и, помнится, не очень удивился, когда ежедневно посылал ей телеграмму за телеграммой — телефоном в своей новой квартире я еще не обзавелся, — и не получил ни одного ответа.

Я узнал о том, что она ушла, лишь возвратившись с соревнования. Помню, как взлетел по лестнице, как, открыв замок, на цыпочках, чтоб не потревожить ее сон, пересек малюсенькую прихожую и, склонившись над постелью, шепнул: «Ленуся... » Не было ни ее, ни записки... А ключ выпал из почтового ящика... Особенно обидно мне было, что она не оставила записки...

Помню, как я сидел на кухне, тупо уставившись в окно, и чайник — один из моих первых призов — отчаянно свистел, а мне казалось, что это рвется из моей груди боль-вопль... Я пытался оправдать ее, твердя себе: она сделала выбор не между мной и Борисом, а между мной и дочерью и сыном... Она же мать, МАТЬ, а нет ничего крепче привязанности матери к детям. Я старался этим успокоить свою боль. Но у меня не получалось!

Давняя горькая картина вызвала тоску, и я в сердцах рванул штепсель из розетки, чтоб больше никто не отвлек меня от главной заботы: партии с Тросиным. Я поймал себя на том, что не вдумываюсь в позицию, рука машинально хваталась за ферзя, коня, пешку, а мысли мои были заняты другим. И пришла злость. Почему, по какому праву Лена так бесцеремонно вторглась опять в мою жизнь? И тут я уяснил, что прежняя моя рана не зарубцевалась, — вновь кровоточит... Вот уж поистине пуля заденет — вылечишься, женщина обидит — на весь век хватит страданий... Я представил себе, как она сидит у телефона, потрясенная моим отказом, и руки ее дрожат... Эти ее руки с длинными тонкими пальцами выдавали всегда ее настроение. Лицо замирало, карие глаза впирались в точку. Лена словно надевала маску, по которой не удавалось узнать о ее настроении... Но нервная дрожь пальцев криком вопила о ее страданиях... Я пытался вспомнить, видел ли когда-нибудь, как она плачет. Нет... Если ее обижали, она уходила в себя, застывала, точно пряталась в невидимую скорлупу, чтобы никто не мог проникнуть в нее и подглядеть, что творится с нею... Долго обижаться она не умела, но отходила от такого состояния с трудом...

***

... Он вошел в номер худенький, бледный от волнения, медленно и осторожно закрыл за собой дверь и только после этого несмело поднял на меня глаза. Я протянул ему руку, пожимая его пальцы, почувствовал их дрожь.

— Ты похож на бабушку, — сказал я, глядя на его черные вразлет брови.

— Извините, у вас сегодня вечером встреча с Тросиным, а тут я со своей болячкой, — он неловко пожал плечами. — Но бабушка сказала, что вы сами захотели сегодня встретиться со мной... — Он посмотрел на позицию, что стояла на доске, и тут же определил, из какого дебюта она вышла: — Я тоже люблю играть староиндийскую... Я много ваших партий анализировал, — и признался: — Смысл многих ходов не сразу доходит до меня...

— Садись, — показал я ему на кресло.

Он сел и как-то по-детски сложил руки на коленях.

Был он озабочен и удручен и не сводил хмурого взгляда с шахматной доски. Молчал и я, глядя на пышную черную шевелюру внука Лены.

— Куда бы уехать? А? — тоскливо, не поворачивая головы, спросил Сослан. — Удрать бы далеко-далеко. Чтоб заново все начать. Одно желание у меня: все — заново! Все — с нуля! — Он посмотрел на меня, понимаю ли я. — Чтоб даже имя новое. Ничего из прошлого! Чтоб все только начиналось! И все лишь от самого себя зависело. А?! — Он разволновался. — Все строго. К одной цели. Напрямик. Чтоб ни одного дня не потерять!

— Так не бывает, — только и сказал я.

— Знаю, что не бывает. — Глаза Сослана потускнели, и он скорбно промолвил: — Но я не могу по-прежнему жить. Не могу...

— Так что же случилось? — спросил я. — Раскрой свою тайну.

Он выпрямился и выпалил:

— Раскрою! — Сослана понесло точно в скачках. — Знайте же, что людям известна только одна любовь — несчастная! Хотите возразить? — Он пристально посмотрел на меня. — Напрасно. Послушайте рассказы друзей, папаш, мамаш, бабулек, полистайте романы, вспомните фильмы — и убедитесь: везде любовь-страдание, любовь-разлука, любовь-отчаяние. А любви-счастья нет!

— Не отчаивайся, Сослан, — услышал я свой голос. — Время все лечит.

— Это ваше спасительное лекарство?! — возмутился Сослан. — Время многое может, но не все!

В этом ты, Сослан, прав. Прав! Времени не все подвластно...

— Ему не предать забвению измену, — твердил Сослан. — Любовь не подвластна времени. Я прав, уважаемый гроссмейстер? Отчего забывается многое? — наклонившись ко мне, спросил Сослан. — Почему в мирной жизни порой не помнят, за что сражались отцы и деды?

— Всегда об этом трубят, — сказал я. — Особенно с трибуны.

— В будничной жизни, простите, забывают, — заявил Сослан.

Повзрослел ты не по годам, смотришь в корень. Нащупал то, что уже не первый год волнует меня. Одни воскрешают в памяти все прошлое, и притом ежедневно, а другие еще позволяют себе забыть, чего они не желают помнить.

— Все оттого, наверное, что не стало калек на улицах, — стал рассуждать я вслух. — Их почти не встретишь. Уходят туда, откуда возврата нет. Ты, Сослан, когда кого-то из калек встретишь, то сам себя спрашиваешь: «Интересно, как и где он потерял руку?» Как и где?! А полвека назад таких вопросов себе не задавали. Нельзя судить о дереве по его коре, — вспомнилась мне вычитанная где-то фраза.

— Бабушка уверяет меня, что вы могли стать хорошим писателем, — произнес он, не смея глянуть на меня. — Школу на отлично закончили, а тут война... Партизанили. А возвратившись в Осетию, не сразу пошли учиться в университет, а стали таксистом, а потом бросили квартиру в городе и ушли в горы. Чабанить?! — Он перевел на меня дерзкий взгляд. — Тоже хотели бежать от самого себя? И в шахматы от журналистики не от этого ли ушли?

Мне вспомнилось, как однажды слышал слова Аниссы, ответившей на изумленный вопрос по поводу смены профессии: «Определился человек — и то хорошо. И чабанство — дело, не позволит ему погибнуть». Гнев сверлил меня. Я вызывающе бросил внуку Лены:

— Все это было давно. — И невольно привел английскую поговорку: — Когда Адам был еще ребенком. А говоря по-русски, при царе Горохе. Чего усмехаешься? Да, я был чабаном с замашками интеллигента, и не стыжусь. Так и знай. Не стыжусь, потому что еще неизвестно, как бы ты на моем месте выглядел, если бы с тобой случилось то, что со мной. Может, и мне хотелось в белой сорочке да при галстуке... Но судьба! И никто не может упрекнуть меня. Никто! Ни один человек на свете!

Сослан покраснел, так ему стало не по себе.

— Может! — заявил он. — Может и даже должен!

— Может? — уставился я на него.

— Да! — еще жестче подтвердил Сослан. — Каждый должен заниматься тем, в чем он силен, чтоб принести большую пользу обществу. Максимальное для его возможностей дело делать! А вы занимались тем, с чем легко справится и необразованный человек. Хотите знать мое мнение? Подавшись в чабаны, вы дезертировали! Вы нашли себе легкое занятие.

— Легкое? — возмутился я. — Походи сутками по горам!..

— Не о том речь, — возразил Сослан. — Не о физических трудностях говорю я. Когда человек сторонится того, что ему по плечу, надо с него строго спрашивать.

— Та-ак... — выдохнул я тяжело.

— А что за великое горе у вас, которое вы сперва топили в вине, а потом стали по горам растаскивать, затем от него ферзем прикрываться? Калека вы? Без рук, без ног? Потеряли зрение? Или слух?

— Потерял больше. Гораздо больше! — я словно обезумел от несправедливости обвинений, которые безжалостно бросал мне в лицо Сослан — он был агрессивен, — и не выдержал и закричал: — Я потерял главное — веру в себя!

Но до Сослана не дошли горечь и весомость признания, и он иронически заявил:

— Тоже мне потеря. Это не глаза и не рука — можно возвратить. И чуда не надо требовать от Бога. И вы возвратили бы, если бы поднатужились и недельку не брали в рот водки. Вера бы возвратилась, и не пришлось бы бежать сломя голову в горы.

Все. Сослан пал в моих глазах. Больше никогда не стану думать о нем как о стоящем человеке. Я вдруг успокоился, пожалел, что дал втянуть себя в разговор, который для меня значил гораздо больше, чем для Сослана.

— Что ценнее: одна жизнь... или пятьдесят две? — спросил я его и с напряжением стал ожидать ответа.

Сослан усмехнулся, и я видел, что он хотел сострить.

— Всегда и везде — пятьдесят две, — серьезным тоном провозгласил Сослан. — Одна, конечно, тоже ценна, но пятьдесят две — это не одна.

— И ты бы этой одной пожертвовал ради пятидесяти двух? — торопливо спросил я.

— Всегда следует жертвовать одной жизнью ради пятидесяти двух, — без тени сомнения сказал Сослан.

— А если этот один — твой друг? — закричал я возбужденно. — Ты пожертвовал бы его жизнью?

— Друг? — удивился Сослан. — А зачем им жертвовать? Он трус? Предатель?

— Он воевал храбро, — отмахнулся я.

— И зачем жертвовать его жизнью? — пожал плечами Сослан.

— Эх! — отвернулся я. — Все у тебя по полочкам разложено: это враг, а это наш; врага уничтожай, а нашего спасай. Колпачок у тебя — не голова!

— Зачем же такие странные загадки придумывать? — обиделся Сослан.

— Не я придумываю! — закричал я. — Жизнь!

По лицу Сослана пробежала судорога, в глазах на смену жестокости пришла растерянность, и он с какой-то юношеской непосредственностью и беспомощностью спросил:

— Алан Умарович, а у вас была... любовь? — Глаза его пытливо уставились на меня. — Сильная... Чистая... В общем, настоящая любовь была у вас, а?

Сослан напряженно ждал, требовал ответа. Любовь, любовь... Как дотянуться до тебя? Где ты скрываешься? Почему не всем даешься?..

Любовь, любовь... Много было встреч у меня, но что осталось в памяти?..

И вдруг я поймал себя на том, что отгоняю мысль о... Лене. О бабушке сидящего напротив меня такого симпатичного и такого горемычного, страдающего паренька... Почему?.. Гордыня не позволяет признаться? Но я уже старик и должен уметь смотреть правде в лицо. Как мне ни обидно, что она вышла замуж за Бориса, но Лена, именно Лена была МОЕЙ ПЕРВОЙ ЛЮБОВЬЮ. И пожалуй, ЕДИНСТВЕННОЙ. Чего же я медлю, почему не признаюсь Сослану, что была и у меня сильная и чистая любовь?.. Внуку рассказывать о любви к его бабушке, конечно, не стоит... Но можно подтвердить, не называя имени... И я, наконец, кивнул:

— Да, Сослан, была такая любовь у меня...

— Была? — встрепенулся он и закричал: — Тогда почему вы свой век прожили в одиночестве? Почему до сих пор рядом с вами нет любимой?!

На такой вопрос с ходу не ответишь. Но он и не ждал объяснений. Его вновь, точно на диком мустанге, понесло:

— Значит, это удел всех влюбленных — оставаться бобылем?! Выходит, жизнь подставляет ловушку, чтоб угодивших в нее проучить?! Чтоб, поманив счастьем, потом бросить в омут горя и печали?!

Он бы еще изливал свою желчь, если бы я не прервал его:

— Парень, я чувствую, у тебя горести... Не поссорился ли ты с девушкой?

— С нею как раз у меня все отлично, — обрубил он зло, — я ее люблю и она меня любит... Мы вместе учимся в университете... Она... удивительная... Красивая, чуткая и... легко ранимая! А он говорит, что мой выбор весьма... неудачен?! И он категорически против моей невесты!

— Кто он? — уточнил я.

— Ваш одноклассник! — зло выпалил Сослан мне в лицо. — Ему, руководителю города, видите ли, не подходит родниться с дочерью клерка госпредприятия! У него есть на примете невесты из дочерей крепко стоящих на ногах солидных людей: президентов банков, бизнесменов, предпринимателей крупного калибра... За их спиной мне, как он твердит с утра до ночи, будет житься припеваючи... А того не желает понять, что я люблю Таню!..

Так вот что происходит с внуком Лены... Борис навязывает ему, на ком он должен жениться!

— А что твой отец? — спросил я.

— Отец? — переспросил Сослан. — Но дед давно подмял его под себя, сломал его волю, и он теперь подать голос боится. Но и он, и мама, и бабуля на моей стороне. Я очень рассчитывал на бабушку, и она сразилась с дедом. Но он и ей сказал, что Таня не войдет в наш дом. Теперь и у бабули неприятности... — Сослан понурил голову.

— А чем не угодил Борису отец Тани? — спросил я.

— Да он его ни разу не видел! — рассердился Сослан. — Танины родители живут в Краснодаре. Отец главный инженер завода, а мать работает в аптеке. Несколько раз то она, то он приезжали сюда, к дочери, посмотреть, как она устроилась в общежитии, как живет, кто друзья... И со мной встречались... Бабушка и дедушка знали ее деда. Да и вы, наверное, помните его. Он был вместе с вами в одном партизанском отряде... Но он погиб...

Странно, но в этот момент я еще не почувствовал опасности.

— Как его фамилия?

— Юрий Ващенко...

Юра?! Опять ты?! Вновь твое имя обожгло мое ухо... Почему судьба спустя полвека опять сталкивает нас? Неужто для меня начинается новая пытка? Как мне хотелось верить, что больше никогда не столкнусь ни с кем из партизанского отряда. Как мечтал об этом! Как желал верить в это!

... Юра не был виновен. Ни в чем. Он не совершил ни предательства, ни измены. Он боялся пыток. Но кто не боится их? Суть в том, что другие молчали, не кричали о своей боязни, а он искренне признался в этом. И если даже ему кажется, что он не выдержит, то и тогда — разве можно карать его за сомнение? Человек отвечает перед другими только за совершенные подлые поступки...

Я давно пришел к выводу, что никто не оправдает меня. Но что сказать внуку Лены? Он ждет ответа... Он верит в мою помощь. Но что мне ему сказать? Что?

— Скажи, по какому телефону можно тебя найти? — спросил я и на его недоумевающий взгляд пояснил: — Мне надо поразмыслить, что делать...

Он нерешительно замялся:

— Дед мне не разрешает давать домашний телефон. Никому. — Он вздохнул. — Но у меня нет выхода... — Он подошел к журнальному столику, где стояла шахматная доска, перевернул бланк для записи шахматной партии; поводив по листу карандашом, он поднялся и кивнул на бумагу: — Я там и адрес оставил. Вдруг вы пожелаете прийти в гости, — и несмело улыбнулся: — Мы с бабушкой будем рады...

Глава 54

Тренер ворвался в номер с шумом и нарочитой бодростью — надо было показать мне, как уверен он в сегодняшнем успехе...

— Ты уже на ногах? Молодец, — похвалил меня Петр Георгиевич и решительно смешал фигуры на доске. — Сейчас — завтракать! А потом займемся дебютом. Я тебе покажу один вариантик... Очень даже может пригодиться. Ты делал зарядку? — подозрительно уставился он на меня.

Он каждое утро заставлял меня делать упражнения. Непреклонен был, хотя сам, судя по тому, как неуклюже у него получалось, вряд ли до тренерства когда-либо совершал эти наклоны, прыжки, отжимы... В отличие от Мясникова, мне, сухопарому, высокому, с длинными ногами, зарядка давалась легко, и думаю, со стороны казалось, что это я тренирую заплывшего жиром, страдающего от каждого движения доброго дядю. В режим дня входила и ежедневная пробежка на полтора километра. Но для бега тренер был совершенно не приспособлен, и он начисто игнорировал этот пункт, хотя каждый месяц, переписывая распорядок дня, аккуратно вносил его. Меня бег не увлекал и, естественно, устраивала тактика Петра Георгиевича.

Завтракали молча. Меню тоже было апробированное, учтен опыт многих видных гроссмейстеров, даже американца Роберта Фишера, хотя секретом оставалось, откуда Мясников знал, что ел и пил экс-чемпион мира. Тренер хотел из завтрака изъять мясные блюда, заменив их рыбными, где много фосфора, который стимулирует работу мозга. Но я, хотя в еде не привередлив, тут взбунтовался. Мои предки аланы из поколения в поколение ни дня не обходились без мяса — соответственно, и гены осетин запрограммированы на постоянный прием его. Естественно, отход от привычной еды для меня не обойдется без последствий. Ссылку на гены консилиум из тренера и врачей принял к сведению, и официантка гостиничного ресторана, тщательно проинструктированная, ставила передо мной отварное мясо, приготовленное по специальному рецепту. Что касается кофе, то он, несмотря на мои энергичные протесты, был запрещен — остерегались повышения артериального давления...

Вот уже пять лет, как Петр Георгиевич перестал участвовать в турнирах, предпочитая практике тренерскую работу. Ненароком я оказался виновником этого его выбора и был поражен, когда мне сообщили, что ко мне тренером прикрепляется Мясников. Моя реакция не была негативной. Как я мог возражать против знаменитого гроссмейстера? Еще тогда, когда я только начал штудировать шахматную литературу, имя Петра Георгиевича уже гремело, партии его часто печатались в газетах и журналах, комментаторы единодушно отмечали своеобразие стиля Мясникова, предпочитающего строгому позиционному реализму, захватившему наш век, романтику прошлого.

Я четырежды встречался за шахматной доской с Петром Георгиевичем и на себе ощутил, как утомительны эти партии, полные подвохов. Да и проиграл одну из них, пропустив неожиданный отскок коня с де-пять, где тот царствовал над центром доски, так что абсурдом казался увод его с этого поля. А Мясников возьми да и переведи его на эф-четыре, после чего одновременно появились три угрозы: две тактические и одна позиционная. Не желая оказаться в тисках белых фигур, я предпочел рвануться в комбинационные вихри, в которых и был переигран изящно и безо всяких надежд.

Реванш я взял лишь через год и по известной всему шахматному миру схеме: не допуская осложнений, бегом устремился к эндшпилю. На сделанный Мясниковым первый ход королевской пешкой я ответил сицилианской защитой, хотя именно в ней соперник одержал ряд ярких побед. Натиск белых фигур усиливался, вот-вот должна была разразиться, подобно молнии, комбинация. Угрозы нацеленных на пункт же-семь ферзя, ладьи, слона и подкрадывающегося с края доски коня удавалось парировать с огромным трудом. Но было ясно: мне не выстоять. К тому же нервировал надвигающийся цейтнот. Обороняясь, я мог только оттянуть агонию. Нужны были экстренные, решительные меры. Я перевел взгляд на короля белых, который, прячась за частоколом пешек, чувствовал себя в совершеннейшей безопасности. Как бы добраться до него?..

Сперва мелькнула едва уловимая мысль воспользоваться тем, что ладья белых прыгнула вперед на три поля, ослабив первую горизонталь. Я лихорадочно стал прикидывать, где и как отыскать брешь в построении белых, чтобы расчистить путь своей ладье на первую линию. И идея появилась. Воплощению замысла мешал ферзь соперника. Вот если бы он двинулся на линию аш... Как же его заманить туда? Может быть, ослабить пункт эф-шесть, позволяя белому коню шагнуть на него с грозным шахом? Брать его пешкой нельзя, потому что открывается король, а не брать — значит, позволить ферзем поставить мат на аш-семь. Вижу это я — видит это и Мясников. Сейчас поле эф-шесть под ударом слона черных, и наскок коня ничего не даст. Ну, а если убрать слона, то белые мгновенно среагируют и перебросят ферзя на линию аш, чтобы ВЛЕПИТЬ мат... И тогда...

Но что произойдет, если ферзь отскочит на линию аш, я не стал кропотливо подсчитывать, ибо время уже поджимало, да и другого выхода не было. Я решительно двинул слона с е-семь на це-пять. Мясников, убаюканный удачным ходом партии, не задумываясь, перевел ферзя на линию аш. Я посмотрел на часы: на семнадцать ходов оставалось всего пятнадцать минут. Углубляться в расчет всех разветвлений варианта не имело смысла...

Мясников изумленно следил за тем, как черный ферзь двинул через всю доску к пункту це-два и нагло сбил белую пешку-защитницу, объявляя изумленному королю шах. Король не мог брать ферзя, потому что на поле це-два нацелился слон белых. Но его можно было снять конем или ладьей. В первом случае открывалась линия для вторжения черной ладьи на первую горизонталь с матом. Во втором варианте следовал шах конем на де-два, и королю белых приходилось выбирать между ходами на а-один или це-один. В первом случае решал наскок другого черного коня на бе-три — и избежать мата было невозможно. При ходе же короля на це-один открывался путь черной ладье с матом...

Шахматы непредсказуемы. Их невозможно познать до конца, хотя миллионы людей и пытаются это сделать. Даже чемпионам мира они преподносят сюрпризы. Казалось, преимущество Мясникова в игре со мной было настолько весомым, что иного исхода, кроме победы, не могло быть! Но чем больше рецензентов анализировали позицию, в которой черные пожертвовали ферзя, тем сомнительнее становилось, была ли у белых победа. На каждый выпад их фигур находилась защита. Явно ошибочных ходов со стороны Мясникова не было, каждый из них был продиктован логикой борьбы. И тем не менее позиция оказалась из тех, что ставит в тупик даже гениальных аналитиков, подтверждая мысль о непознаваемости шахмат, вызывая чувство бессилия перед деревянными фигурами...

Шахматы и трагичны. Это непосвященному кажется, что проигрыш партии — пустячок, который не должен огорчать человека. «Подумаешь, мол, неудача в игре, чего тут переживать?» Но для того, кто отдал шахматам всего себя, кто день и ночь проводит за доской с тридцатью двумя фигурами, живущими своей напряженной жизнью, — для такого человека любая неудача — трагедия. И ему справиться с этим ударом зачастую ничуть не легче, чем иному человеку с гибелью многолетних надежд.

Петру Георгиевичу так и не удалось оправиться после проигрыша мне. Нет, он ни разу не заговаривал об этом со мной, своим подшефным, хотя именно моя комбинация с жертвой ферзя в позиции, которая сулила белым радость близкой победы, повергла Мясникова в бездну неверия в свои силы. Он вдруг как-то сразу запаниковал, засомневался в том, что понимает эту каверзную игру, то и дело отвечающую на любовь к себе неожиданными подвохами и издевательскими зевками...

А шахматы не терпят неверия, зло мстя тем, кто потерял точность удара. У Петра Георгиевича началась полоса неудач, из которой он так и не смог выйти. Крах следовал за провалом, каждый раз оставляя Мясникова во второй половине турнирной таблицы, еще более ввергая его в панику. Он, прежде такой жесткий в борьбе, стал безвольно проигрывать партию за партией. И когда стало ясно, что ему не преодолеть депрессию — а в шахматах человеку никто не может помочь, советы и сочувствия бессильны, он и только он сам должен взять верх над самим собой, — председатель Госкомспорта, восхищавшийся его партиями с многочисленными жертвами фигур, предложил ему перейти на тренерскую работу. И Петр Георгиевич, у которого не было никакой профессии и который ничего не умел, кроме как двигать на шахматной доске фигуры, согласился. И стал тренером того самого мастера, кто невольно оказался виновником его бед и страданий. Обвинял ли он меня? Наверное. Но только в душе, ни разу вслух не упрекнув. Более того, он больно переживал мои неудачи, не колеблясь, отдавал мне найденные во время многочасового анализа находки и радовался, когда они приносили полновесные очки...

Номер Мясникова находился на том же седьмом этаже гостиницы, только располагался в другом конце коридора... Мы устроились за шахматной доской, и тренер задвигал фигурами.

— Всем известно, что Тросин в ответ на твою любимую староиндийскую защиту избирает систему Земиша. И мне не надо убеждать тебя, что в ней он очень силен, не так ли? — сверкнул глазом Петр Георгиевич...

— Силен, — кивнул я головой.

— Значит, надо его завлечь в дебри вариантов, менее ему знакомых...

Я неопределенно повел плечом — конечно, это было бы желательно. Но как это сделать? Тренер понимал меня без слов.

— Конечно, трудно, — сказал он, словно подслушал мои мысли. — И крайне нежелательно уходить в сторону от основной системы ценой ухудшения позиции. Такого легкомыслия Тросин не прощает... Но я знаю одно разветвление, более или менее приемлемое, — он расставил шахматы в начальную позицию и замер на минуту-другую, что означало одно — сейчас последует откровение; и тренер меня не разочаровал: — Как-то много лет назад в одном из турниров перворазрядников я оказался примерно в такой же ситуации, как ты сейчас. Очередную партию надо было выиграть. А соперник начинал с де-два на де-четыре, и все — слышишь? — все встречи белыми выиграл. И в староиндийке тоже. И тогда мне мой добрый тренер Шацкес — и где он сейчас? — показал один вариант. Смотри...

Фигуры застучали-запрыгали на доске...

— Первые три хода — как обычно при староиндийке... Но! Обычно слона фианкетируют как можно быстрее... А здесь поступают наоборот... Сперва делают такие ходы...

— Да, но он может уже на четвертом ходу пойти на размен ферзей, и к тому же я теряю право рокировки, — нахмурился я. — Нужны обострения, чтобы попытаться переиграть его. А предлагаемый вами вариант — прямой путь к спокойной ничьей. — Брови мои в удивлении взметнулись вверх. — Или вы уже смирились с тем, что мне не видать призовой тройки? И не стоит использовать последний шанс?

— Будем играть на выигрыш, — голос тренера прозвучал твердо. — Но важно запутать Тросина, оторвать его от привычных схем. Пойдет на размен ферзей? Ну что ж, и тут есть свой шанс: получится неизвестная ему позиция... А ты крути-верти ее... Но Тросин попытается свести дебют к системе Земиша... И тогда ты поступаешь так, — фигуры замелькали в его руках. — Вот на какую позицию ты выйдешь...

— Здорово! — присмотревшись к позиции, искренне обрадовался я. — И как до сих пор это построение не стало основным в этом дебюте?!

— Сыграешь так — может, и станет, — скромно заметил Петр Георгиевич. — А теперь давай рассмотрим отклонения...

Он демонстрировал варианты, когда зазвонил телефон.

— Междугородная! — рванулся он к прикроватной тумбочке, на которой стоял аппарат. — Алло! Алло!.. Да, пожалуйста... Ты, Лиза?.. Здравствуй, родная! Да, неплохо... Сегодня решится... А у вас как?.. Малышка?.. Поцелуй ее за меня...

Я внутренне усмехнулся — так и хочется отождествить человека в жизни и человека за шахматной доской. А на проверку зачастую это два разных индивидуума. Нередко безжалостный партнер в обыденной обстановке оказывается скромным и стеснительным человеком. Вот и мой сегодняшний соперник Тросин для шахматистов — грозный гроссмейстер, а я однажды слышал, как его собственная жена оборвала его на людях, назвав пижоном, и сей муж не возмутился, не разошелся с ней, а тут же притих и покорно побрел следом за решительно двинувшейся к выходу из зала супругой...

— ... Передай Олежке, что если он будет послушным, я отсюда привезу ему танк с поворачивающейся башней, — произнес в трубку Петр Георгиевич и, выслушав жену, сказал: — Да нет у меня на магазины времени. Сегодня — последний тур, и завтра я побегаю... Какой размер?..

Я грустно усмехнулся — у всех семей одно и то же: куда бы ни направлялся спортсмен, жены, ничуть не беспокоясь о результатах соревнований, проявляют прыть, давая задание непременно приобрести костюм, пальто, туфли, жемчуг, пуговицы — определенного цвета, формы и размера, солнечные очки, колготки с пяткой или без (как будто бывают такие!), кремы: для лица, для шеи, для рук, для ног, против пигментов, — и какие еще там поручали супруги моих друзей мне, отправлявшемуся за рубеж или в иной российский город.

— Ждите меня послезавтра, — сообщил домочадцам Петр Георгиевич и, чтоб не сглазить, торопливо добавил: — Если будет летная погода... — Голос его звучал бодро...

Вот из-за таких-то телефонных переговоров тренер всякий раз, когда вселялся в гостиницу, вымучивал администраторшу и организаторов турнира с просьбой предоставить ему номер непременно с телефоном. И добивался своего, зачастую меняясь со мной комнатами, потому что мне телефон вроде был ни к чему: я не ожидал ни от кого звонка; иногда могла позвонить Лариса, но ей, матери четверых детей, частые междугородние переговоры были не по карману. Отец и мать же по-прежнему жили в Ногунале и не имели дома телефона...

— ... Обнимаю всех вас, целую! — бросил в трубку Петр Георгиевич и, успокоенный разговором с родными, сел за стол и напористо уточнил у меня: — Ну как, нет в моем анализе «дыры»?

— Вроде бы нет, — нерешительно произнес я, усилием воли стараясь отогнать непрошенные мысли и возвратиться к шахматным будням. — Впрочем, есть «дыра» или нет, обычно выясняется во время партии...

— Можешь смело применять этот вариант, — заверил меня тренер. — Разветвлений у него не так уж много, так что нет опасений, что наткнемся на опровержение... Давай-ка еще раз пройдемся от начала до конца...

Мы добрый час двигали по доске фигурами, вызывая то бурные комбинации, то длинную цепь ходов, завершающуюся сложным эндшпилем... Чем дольше анализировали возникающие позиции, тем больше появлялось вопросов: «А если на это последует вот такой ход?» И забудь тренер строгое житейское правило — в канун игры не забивать голову шахматиста вариантами, мы просидели бы над доской до обеда. Но Петр Георгиевич, глянув на часы, спохватился:

— Все!.. Больше никаких шахмат до самой партии, — и загадочно улыбнулся мне: — Через двадцать минут нас у гостиницы будет ждать «мерседес» перламутрового цвета!.. Да, да, правительственный!.. Глава администрации пришлет свой персональный лимузин. Звонил его помощник, сказал, что Борис Тотырбекович Кетоев приглашает нас совершить загородную прогулку... А как ты думаешь? Его земляк может выйти в межзональный турнир. Такое не каждый год случается. Начальству следует проявить чуткость и заботу, вдохновить, так сказать, на подвиг спортсмена. Тем самым в случае твоей победы Кетоев как бы приобщается к успеху, точно в этом есть и его заслуга. Так что гордись...

Петр Георгиевич затянул галстук, облачился в неизменную свою темно-желтую кожаную куртку — память о турнире в Буэнос-Айресе, глазами показал, чтоб я тоже выбрал из его коллекции себе галстук, и недовольно поморщился, когда я отрицательно покачал головой...

Мы уже собрались выходить, когда дверь в номер резко распахнулась, и через порог широко шагнул Борис... Борис Тотырбекович... Уверенный в себе, в меру загорелый и упитанный. Не знай я, кто он такой, мог бы ошибиться, назвав его бывшим спортсменом, из тех, что, перестав придерживаться строгой диеты, начинают расползаться вширь, постепенно обрастая жирком, но прежняя осанка еще долго остается их приметной чертой. Зыркнув глазом по Петру Георгиевичу, Кетоев перевел взгляд на меня, признал, широко улыбнулся и неожиданно, так что я не сумел увернуться, обхватил меня руками, прижался по осетинскому обычаю щекой к щеке, похлопал ладонью по спине...

— Рад тебя видеть в здравии, Алан, — загрохотал его властный голос, затрепетав под низким потолком номера. Оторвавшись от меня, он, не отпуская плечи, посмотрел мне прямо в глаза и воскликнул: — Это же сколько лет мы с тобой не виделись?!

— Много, — пробормотал я, растерявшись от подобного радушного натиска.

— Более трех десятков! — уточнил он и, подавая руку тренеру, чмокнул губами: — Вот жизнь пошла, а? И скорости поездов возросли, и авиация связала города, а времени встретиться не выкроишь...

— По такому случаю полагается накрыть стол, — раздался голос — это произнес застывший возле дверей директор гостиницы. — Можно и в номер доставить... Распорядиться?..

Борис Тотырбекович поднял ладонь, мол, одну минутку, и обернулся к нам:

— Завтракали?

— Конечно, — отозвался тренер и с намеком добавил: — У нас режим...

Директор постучал по циферблату часов:

— Наступило время ланча — второго завтрака, — и выжидающе посмотрел на главу администрации.

— Чего мы здесь в четырех стенах будем торчать? — поморщился тот. — Нас ждут горы — там и отметим встречу...

— Сегодня? — насторожился Петр Георгиевич. — Перед игрой не полагается. Отложим на завтра...

— В межзональном турнире — представитель Осетии! — Борис Тотырбекович хлопнул меня по плечу. — Я рад, что первым из осетин прорвался туда ты, Алан.

— Первым из осетин был Дреев, — возразил я.

— И для этого надо еще выиграть у Тросина, — сказал тренер.

— Мне рассказывали, что ты, Алан, уже разносил его в пух и прах.

— Раз на раз не приходится, — недовольно произнес верящий в приметы Петр Георгиевич: как бы не сглазить...

— Как ему спалось? — кивнув на меня, с беспокойством спросил у тренера Кетоев.

— Нормально.

— Что сейчас по распорядку? — вальяжность у Кетоева удивительно естественно сочеталась с деловитостью и особой, подчеркнуто рассчитанной на публику заботой — такое вырабатывается годами...

— Прогулка на природе, — сказал Мясников и пояснил: — ему надо отвлечься. Чтоб не перегорел до игры...

— Надо — отвлечем, — охотно кивнул головой Борис Тотырбекович. — Заодно и я подышу свежим воздухом...

Я с завистью поглядывал на него — мне бы такую выдержку и самообладание: ни одним словом, взглядом, жестом не выдал Кетоев, что помнит о прошлом, сожалеет о содеянном...

«Мерседес» глотал метры, за окном мелькали жилые дома, универмаги, памятники и площади, улицы, заполненные людьми... Борис уступил место рядом с водителем мне, а сам, примостившись сзади, завел длинный разговор с Петром Георгиевичем. Я знал за тренером страсть к мемуарной литературе. Когда, отправляясь на очередные соревнования, мы усаживались в салоне самолета или в купе поезда, он непременно вытаскивал из своего дипломата очередную новинку — книгу военачальника или политика, журналиста, историка, общественного деятеля и углублялся в нее, щедро сообщая соседям вычитанные интересные факты... И с главой администрации он, конечно же, заговорил о новой книге на злободневную тему, которой буквально все — и не только центральные — газеты и журналы посвящали материал за материалом, и поддерживая взгляд автора и опровергая его.

Их разговор — деликатный, подлаживающийся друг к другу — скользил мимо меня. Я же думал о Сослане. В разговоре один на один он еще может отбрыкаться, но если бы при этом присутствовали товарищи по партизанскому отряду... Нет, нет, отбросил я предположение... Это невозможно. Я не должен даже и думать об этом.

Мы, бывшие партизаны, не имеем права встретиться. Эта встреча чревата опасностью, за нею непременно последуют многие другие. А я умер для них. Погиб полвека назад. И я не должен воскресать.

Кетоев положил ладонь на плечо водителя:

— Казик, сверни к Лысой горе... — И спросил меня: — Давно ты любовался с верхотуры Владикавказом?..

Давно, очень давно... И я, конечно же, не прочь глянуть с высоты птичьего полета на сохранивший особый кавказский колорит город... Лимузин легко и изящно, на скорости несся по серпантину крутой горной дороги, взбираясь все выше и выше; то справа, то слева открывался впечатляющий, прямо-таки шикарный вид на глубокое ущелье. Но тренеру было не до красот ландшафта.

Еще один крутой поворот, и «мерседес» распластался на крохотной заасфальтированной площадке, нависшей на юг — над разбросанными до горизонта проспектами, улицами и переулками, на восток — над Дарьялом, на север и запад — над узкими ущельями. Облака проплывали над нами, чуть не задевая, и казалось, что этот укромный пятачок скалы служит для них посадочной площадкой, которую они используют для отдыха и передышки перед дальней дорогой по небесным просторам... Перед нами раскинулся город-остров, но окружала его не вода, а нахраписто воткнувшиеся в знойное небо горы, великанами в мохнатых темных бурках охранявшие сумбурно разбросанные постройки: высотных красавцев из силикатного кирпича, перископами пересекающих жилые массивы, окуриваемые трубами приземистые, вколоченные в землю длиннющие корпуса заводов; отороченные колоннами театры и дворцы культуры; сплошняком выстроившиеся, напоказ выставив широченные окна и подобранный один к одному финский кирпич особнячки с нервно отражающими солнечные блики оцинкованными крышами. В отдалении над городом нависла туманная зыбь — визитка «Электроцинка», — догадался я...

Наглядно было видно, как непродуманно, беспорядочно рождались улицы, которые то шли параллельно друг другу, то вдруг по чьей-то прихоти врезались одна в другую или в тупичок, а то и уносились ломаной, точно рисовала их пьяная рука, линией к самому горизонту... По этим кровеносным сосудам города импульсивно и хаотично носились, догоняя, становясь на пути друг у друга, крошечные машины... Сплошной, вязкий гул, который мы не замечаем в самом городе, висел над ним...

Борис Тотырбекович и Петр Георгиевич метрах в пяти от меня любовались Дарьяльским ущельем. Глухо доносились их голоса...

... Небо уже не было бледно-синим и глубоким-глубоким, как утром. По всему своду замерли густые кудри густо-белесых облаков, которые так и светились от пробивающихся солнечных лучей, обдавая покоем. Само собой куда-то уплыли напряжение и ожидание, сковывавшие, несмотря на мои старания забыться и отвлечься, мысли и тело... Наслаждаясь наступившим облегчением, я сел на край обрыва, прикрыл глаза... Тело, обмякши, бессильно сникло. Реальность перестала мучить. Наступило блаженство, когда уже не различаешь, что явь и что сон. Глухо доносились до сознания голоса Бориса и тренера. Возможно, я задремал...

— Кажется, задремал, — извинился я и подставил куртку, чтоб тренер просунул руки в рукава. — Толкнули бы меня...

— Неплохо, что ты на полчасика отключился, — успокоил меня Петр Георгиевич. — Пока мы тут рассуждали о культе личности и массовых репрессиях... Тебе, далекому от политики, это неинтересно...

Глава 55

Спустившись с Лысой горы, «мерседес» свернул в Дарьяльское ущелье, к Солнечной поляне, названной так потому, что в любую погоду, когда вокруг дождь, туман или снег, здесь всегда играют солнечные лучи, точно кто-то нарочно пробил в небе окно и каждое утро старательно протирает стекла, чтоб не было никаких препятствий для золотистых линий, пронизывающих остатки расступившихся, зло набухших туч. Уже перед самым мостом лимузин нырнул направо, с четверть часа поколесил среди дивных, пахучих, сверкающих многоцветьем полян, приютившихся меж скальных гряд, и, взбираясь ввысь, проник в самое сердце царства природных грез... Подъем был крутой. Дорога состояла из опаснейших поворотов, то справа то слева открывался жуткий вид в пропасть, заставлявший хвататься за ручку двери или за переднюю панель, — жест бессмысленный, ибо перемахни ненароком от секундного замешательства водителя «мерседес» через камни, которыми утыкана кромка дороги, — ничто тебя не спасет... Но автомобиль шел легко, ловко вписываясь в повороты, — только шины постанывали; сидевший за рулем Казик был улыбчив, будто его никогда в жизни не посещала мысль о подстерегающей опасности...

Борис Тотырбекович посмотрел на меня повеселевшими глазами:

— Не знай я, Алан, что это твой тренер, слушая его, решил бы, что он академик-политолог. Вот мы и пришли к тому, с чего начали: мир так уж устроен. И переделать его никто из нас не в силах. А потому принимайте жизнь такой, как она есть... Лучше будет и для каждого из нас, и для мира, — Борис весело рассмеялся...

«Мерседес» сделал еще один поворот и замер у утрамбованной каменистой площадки, над которой возвышалось легкое деревянное сооружение... Ажурное, оно тянулось к небу...

— Обед приготовлен здесь, — сказал Кетоев и доверительно добавил: — Чтоб в ресторане не мозолить глаза горожанам...

Мы вышли из автомобиля, и тут к нам поспешили два молодца, на ходу надевавшие пиджаки, чтоб предстать нам, а вернее, своему начальству в подобающем случаю виде. Оба были в сверкающих тонкой нитью, отутюженных костюмах цвета морской волны, подчеркнуто почтительные, не осмеливающиеся протянуть нам руки, а ждущие, когда мы соизволим пожать им кисти... Борис Тотырбекович не стал знакомить нас, лишь произнес:

— А вот и Маир, а с ним — Тарас... — и обратился к ним: — Как дела?

— Все готово, — еще шире улыбнулся Маир и многозначительно покосился в сторону лесочка, где дымился костер.

Стол был накрыт на веранде, откуда открывался вид на ущелье. Задумка у архитектора, проектировавшего это замысловатое, под старину здание, была великолепна: оно, точно сторожевая башня, возвышалось на скале, а лежавшее у ног ущелье представляло взору каждую ложбинку, поворот дороги, ложе реки, редкие на склоне горы строения любителей жить вдали от городской сутолоки...

— Борис Тотырбекович, как я благодарен вам, что вы привезли нас на эти красоты, — боясь спугнуть давно не испытываемое очарованье природой, шепотом произнес Петр Георгиевич. — Подумать только: этот рай находится всего в получасе езды от центра города.

Нам бы любоваться прекрасной природой, но внезапно разгорелся спор. А началось с того, что Борис Тотырбекович, только что возвратившийся из Японии, стал делиться своими впечатлениями:

— Там я увидел много такого, чего нет в других странах, — он спросил меня: — Ты не бывал в Японии?

— Японцы мало проводят шахматных турниров, — пояснил я.

— Я удивляюсь: такая нация, и почти не интересуется древнейшей и мудрейшей игрой. Не странно ли, а? — Петр Георгиевич был всерьез озадачен. — Там на каждом шагу сталкиваешься со странным, — заявил Борис. — Для нашего брата странным. Ну, вот, например, на одной площади бок о бок находятся три религиозных храма. Действующих. И я наблюдал, как одна семья в четырнадцать человек: дед, бабка, отец, мать и дети переходили из одного храма в другой и везде молились и делали пожертвования. Кажется, что тут особенного — и у нас есть верующие — фанатики, днями и ночами бьющие лбом поклоны иконам. Но! — он поднял палец, призывая наше внимание. — Один храм был синтоистский, второй — буддийский и третий — христианский. Есть у них и синагоги, и мусульманские мечети, — и никому нет никакого дела до того, какому богу молится человек. Мне рассказывали, что японцы у каждой религии берут то, что им больше нравится: рождение ребенка отмечают по синтоистскому обряду, свадьбу справляют по-христиански, а хоронят — по-буддийски. И ничего! Никто их в этом не упрекает. Удивительная терпимость!.. Нам бы такую — скольких трагедий избежали бы!.. Но в еде скромны: миллионер ест примерно то же самое, что и простой смертный... Поразительно!..

— Я слышал, что японцы построили железную дорогу без машиниста, — сказал Петр Георгиевич.

— Я ездил на этом поезде. На самом деле, он без машиниста и без кондукторов. И нет даже дежурных на перронах и у входных автоматизированных дверей. Где-то в центре города сидит диспетчер и на расстоянии управляет поездом и всеми станциями. Между прочим, нас предупредили, чтоб мы крепко держали в кулаке проездной билет: потеряв его, нечего будет сунуть в зев автомата и выйти невозможно — кричать-то некому и стучать некуда... В Японии на каждом шагу — автоматы, которые продают практически все, начиная с воды, сигарет, шоколада, бутербродов и кончая галстуками и сорочками... На улицах стоят целые линии по производству конфет, печенья, пирожных... На твоих глазах тесто вползает в формы, наполняется начинкой, розовеет в печи... Выбери себе комочек теста, проследи весь путь, оплати и тут же можешь полакомиться сладостью... А автомобили какие! На все вкусы. Почему-то большинство предпочитает окрашивать их в серебристо-голубой цвет, и когда сверху смотришь на улицу, кажется, будто серебристая река бежит по ней... Но больше всего знаете, что поражает? ЧИСТОТА! Вы себе не представляете, как чисто в Японии: и в домах, и на улицах и площадях, и за городом... Я аж взмолился, упрашивал: если кто-нибудь где-нибудь увидит мусор, указал бы мне. И был момент, когда, проезжая по мосту, мы увидели порванные клочья газеты и обрадовано зашумели, но сопровождавший нас гид-японец мило улыбнулся и невинно заметил, что по этому мосту направляются из порта в город советские туристы...

— Тонкий намек, — засмеялся тренер.

— Они даже строить умудряются без демонстрации мусора, — продолжил Кетоев. — Скажем, возводят небоскреб. Каркас его покрыт сверху донизу зеленой плотной сеткой. Только по шумам агрегатов можно догадаться, что идет стройка. Ни пылинки не вырывается наружу. Кстати, на одной из подобных строек я увидел объявление и попросил перевести его. И что вы думаете, там было написано? Строители извинялись, что в такой-то день, с такого по такой час, они будут снимать сетку с уже завершенной стройки, и людям придется проходить по другой стороне улицы! Между прочим, мы были в октябре, а день снятия сетки был намечен на январь! Вот факт, свидетельствующий о точности расчета сроков строительства, уверенности, что именно так и будет, высокой культуре и уважении к людям...

— Вот бы нам так, а? — причмокнул губами Петр Георгиевич.

— А что мешает? — подал я голос. — Почему не перенять их опыт? И желание есть, и власти вроде бы достаточно...

— Власти достаточно, да вот... — погрустнел Борис Тотырбекович, — ... народ не тот... Не хочет, не желает перестраиваться. У них чистота — это элемент культа. Синтоизм обязует каждого верующего не только самому быть чистым, но и наводить лоск в своем доме, на своей улице, в своем селе и городе, во всей стране... Они боятся божьей кары и ведут себя соответственно...

— А разве мы не призываем к тому же самому? — возразил я. — Разве нет у нас всевозможных постановлений и распоряжений о борьбе за чистоту? Разве не проводим недели и месячники по благоустройству, субботники?..

— Одним махом, одним приказом такое не внедришь, — сердито обронил Кетоев. — У них это в крови! Уже сколько поколений воспитывалось в таком духе...

— А разве у осетин не считалось позором, если было грязно во дворе или на улице, не говоря уже о хадзарах? — не отставал я от него. — В наших обычаях было положено молодой невестке подниматься чуть свет, чтобы к тому времени, когда проснутся соседи, подмести и двор, и участок улицы перед домом... Куда это все девалось?..

— Было это, было, — согласился он. — И наше поколение это еще застало... И девалось куда-то... Сам часто задумываюсь: куда?.. Может, ты знаешь? Ответь... — посмотрел он на меня.

— Знаю, — не моргнув, встретил я его взгляд. — Вся беда в том, что мы стали изничтожать старые обычаи и обряды, а взамен ничего привлекательного не предложили. Старое исчезло — новое не появилось... И так во всем...

— Беда в том, что у нашего народа нет такого рвения, как ТАМ, на Западе, — сказал Кетоев.

— Ну, в прежние времена были в этом виноваты коммунисты, — подал я голос и вкрадчиво спросил: — А что же сейчас, в пору рынка, мешает?

Кетоева покоробил не мой вопрос, а официальный тон, которым я его задал, лицо его сморщилось, и он нарочито панибратски хлопнул меня ладонью по плечу:

— А ты сам не можешь ответить, дружище?

— Могу. Прошлое давит, прошлое... Я лет пятнадцать назад наткнулся на одно место в повести кубанского писателя Гария Немченко, которое очень точно отражало суть проблемы. Он убедительно объясняет нежелание наших людей трудиться историческими обстоятельствами. В самом деле, кому хотелось гнуть спину на монгола-завоевателя, затем — на крепостника-помещика, позже — на живодера-капиталиста? Так что века тяготеют над нами. И то, что столетиями впитывалось в сознание, за год, за два не вытравишь... Как говорится, апатия въелась в гены, передается из поколения в поколение.

Он усмехнулся.

— Чего ты? — оскорбленно вздрогнул я. — Не убеждает версия?

— Убеждает, — Борис охотно кивнул головой, — только приведенный тобой ряд: монголы-завоеватели, крепостники-помещики, живодеры-капиталисты надо бы продолжить... — И бывший секретарь горкома партии, а ныне глава администрации затараторил: — После семнадцатого года все поверили в провозглашенные лозунги: мир — народам, земля — крестьянам, заводы — рабочим... Ну, а потом холодным душем обдало всех: появились продразверстка, коллективизация, уничтожение кулачества. Крестьянин потом выращивает зерно, а полученный урожай у него отнимают. Вкалывает от зари до зари, жилы вытягивает, чтоб вырваться из бедности, а его в кулаки зачисляют и в Сибирь на снежные просторы отправляют... Да разве такое происходило только среди крестьян? Едва своим трудом рабочий или интеллигент добьется достатка, как его тут же объявляют перерожденцем, погрязшим в мелкобуржуазно-мещанском быте, — и опять же Соловки или тюрьма, если не пуля...

— Как можно так рассуждать? — вскипел Петр Георгиевич, верный сталинист, он тут же рванулся в бой: — Да, было это, но не ко всем же применялись эти жестокие меры!.. Только к эксплуататорам...

— Достаточно широко, чтобы каждый уяснил для себя: выкарабкаешься из бедности — тебя тут же прихлопнут, и делал выводы: НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ! Жить, как все, страдать как все, пить как все...

— Ну, вы даете! И не верится, что вы были секретарем горкома партии! — огорченно покачал головой тренер. — Я не приемлю такой взгляд на нашу историю...

— Я всегда смотрел правде в лицо, — четко отчеканил Борис. — Я был не из тех коммунистов, что закрывали глаза на негативные стороны системы.

— Но почему ваш критический запал исчез при взгляде на сегодняшнюю жизнь? — не без ехидства спросил Петр Георгиевич. — Разве жизнь у людей — абсолютного большинства людей! — не изменилась резко в худшую сторону?..

— А разве в этом виноваты мы, демократы? — мгновенно среагировал Кетоев. — Всем же ясно, что это отрыжки прошлой системы, оставленные нам в наследство...

— И сколько лет ты еще будешь ссылаться на отрыжки системы? — спросил я. — Это же несерьезно. Гнойники, накопившиеся в организме, безусловно, надо вскрывать. Но при этом хирург не должен, не имеет права вносить в организм инфекцию, вызывая болезнь за болезнью, а зачастую и подталкивая пациента к могиле. А это происходит сплошь и рядом... Да, коммунисты виноваты в том, что отучили людей от напряженного труда, который только и дает достаток. Но ведь демократы пошли еще дальше: они изо всех сил приучают народ воровать, похищать, мародерствовать. Посмотри на улицы и площади городов: люди, вместо того чтобы трудиться, предпочитают рыскать по округе, грабя и насилуя, а иные повсюду стоят с протянутой рукой...

Борис деланно засмеялся, хлопнул меня по плечу:

— Скажи, дружище, а при коммунистических секретарях ты посмел бы вот так же откровенно высказывать свои антиправительственные взгляды? А?! — и, выдержав паузу, торжествующе бросил: — То-то и оно!.. Значит, охаиваете нынешнюю демократию, а плодами ее все-таки пользуетесь!.. — И захохотал...

... Появились Маир и Тарас. У первого в каждой руке было по три шампура с шашлыком. Тарас держал деревянный поднос с тремя раздвинутыми пирогами.

— Ага! — довольно воскликнул Борис. — Пора за дело!.. Тамада за осетинским столом работает, поэтому я вам, нашим гостям, это место не уступлю, — и он сел в кресло во главе стола, справа усадив тренера, слева — меня. — Однажды в Осетию прибыл весьма ответственный начальник из Москвы. Неделю я сопровождал его в поездке по республике. Естественно, что обеды и ужины проходили по осетинскому ритуалу. Гость с интересом присматривался к нашим обычаям. А в один из последних дней попросил разрешить ему сесть за старшего, и знаете, здорово у него получилось: ни одной ошибки не допустил!.. Напоследок члены бюро заслушивали его выводы по увиденному в республике. И надо же такому случиться, чтобы первый секретарь обкома партии спросил его, ознакомили ли гостя с местными достопримечательностями и обычаями народа. Гость подтвердил это и с гордостью заявил, что даже сидел за тамаду, добавив: «И говорят, не без успеха». К удивлению москвича первый секретарь разгневался на меня: «Как ты посмел позволить гостю работать? Опозорил и себя и нас. Мы вот возьмем и обсудим тебя на бюро, влепим строгача, а то и вообще освободим от занимаемой должности. Ошибся я, доверив тебе гостя».

Это был для меня хороший урок. С того времени я без лишних слов занимаю место тамады и сам веду застолье...

Пока он рассказывал, Маир и Тарас делали свое дело: поставили на стол пироги, сверху положили шампуры, заполнили бокалы коньяком, фужеры — темным осетинским пивом, налили в рог водку и преподнесли его и шампур с шашлыком Борису.

— Итак, приступаем, — не мешкая, тамада провозгласил по-осетински традиционный тост за Большого Бога, чтобы люди были под стать ему, а он, не скупясь, постарался дать всем нам счастье, после чего протянул рог и шампур младшему за столом — Тарасу, который покорно выпил водку и закусил шашлыком.

Потом последовали тосты за Уастырджи — покровителя путников, за три пирога — символ благополучия, затем за встречу, за гостей... Застолье шло стройно и строго, в духе осетинского этикета, — сказывался богатый опыт ведения стола у Бориса... Лишь одно его огорчило: ни я, ни Петр Георгиевич не пили... Сперва тамада пытался настоять, чтоб мы поддержали, как положено, тосты. Но, испуганный непоправимым, тренер вмешался, твердо заявив, что «ни в коем случае не позволит мне и грамма выпить, и есть следует тоже в меру, не перегружая организм» и пояснил: «Вечером Алану предстоит чуть ли не самая решающая во всей его многолетней шахматной карьере партия». Тамада был вынужден отступить... Во время всего обеда Маиру и Тарасу никак не сиделось на месте: они подливали в бокалы, подкладывали нам в тарелки мясо, сыр, огурцы, салат, зелень, пироги...

— А знаете что? — внезапно заявил Борис. — Давайте мы здесь повторим встречу после завершения соревнования, а? Надо же вам распробовать вкус этого коньяка. Да и расслабиться вам не помешает.

Петр Георгиевич выжидающе поглядел на меня.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я.

Теперь тренер смотрел на меня укоризненно, мол, почему бы и не всплеснуть наш успех, — он был уверен, что я одолею Тросина. А во мне рос глухой протест: было непонятно, почему вдруг Лене вздумалось звонить мне, и по какой причине появился Борис. В честь чего накрыл богатый стол? Что ему от меня надо?.. Я не верю в мгновенное перерождение человека...

Внезапно я поймал на себе пытливый взгляд Бориса: он будто хотел угадать по моему лицу что-то, волновавшее его. Когда я повернулся в его сторону, он отвел глаза... Что он хотел узнать?.. Явно нечто весьма для него важное. Что же?.. Не знает ли он про звонок Лены?.. Не ушла ли она из дома, объявив ему, что попытается связать свою судьбу со мной?! Но возможно ли это?.. Я мысленно сравнил то, что дает ей Борис: блага, которые сопровождают положение одной из первых дам города, шикарный особняк с роскошной мебелью, машину с шофером, доставку на дом товаров и продуктов, поклонение и почет, — с тем, что я в свое время мог ей предоставить: холостяцкую однокомнатную квартирку с железной кроватью и уродливым покосившимся шифоньером, беготню по магазинам в поисках, порой тщетных, колбасы и сыра, мыла и сахара, бритвенных лезвий и многого другого, что часто становилось у нас острейшим дефицитом... Вот тебе и выбор... Правда, теперь в магазинах всего хватает. Но позволят ли ей мои средства жить так, как хочется? Невероятно уже то, что она ушла от него... Ушла... Неужели из-за меня?.. Я поежился... Неужто права пословица, гласящая, что и на корявом дереве растут сладкие плоды?..

Как крепко связала нас судьба с тобой, Боря, Борис, Борис Тотырбекович... Сколько лет пытаюсь порвать всяческие связи с тобой — и не получается. Мы же совершенно разные. Это про таких, как я и ты, осетины говорят: их хоть в одном котле вари — навары не смешаются...

Два часа шла трапеза, когда внезапно Борис объявил перерыв и поднялся из-за стола.

— Не желаете посмотреть, как форель ловится? — спросил у тренера Маир...

Петр Георгиевич с удовольствием направился с ним к горной речонке. Тарас стал убирать со стола, чтоб вновь накрыть его свежей едой... Борис взял меня под руку и потянул на веранду... Я понял, что наступил момент, ради которого он устроил эту вылазку в горы, и насторожился... Но Борис молча любовался панорамой гор...

— Красиво, — сказал я, чтоб нарушить молчание...

— Не тянет на родину? — спросил Кетоев. — Не достаточно ли ты поколесил вдали от Осетии?..

— Тянет, — признался я...

— Чего ж не перебираешься?

Я покосился на него: неужели в этом дело? Неужто ему захотелось иметь во Владикавказе одного из претендентов на чемпионский титул? По своему опыту знаю, что подобные тщеславные желания порой появляются у сильных мира сего... Я молча пожал плечами...

— У тебя какая квартира?

— Однокомнатная, изолированная...

Он кивнул, словно похвалил себя за догадливость, ибо иного он и не ожидал.

— Так, значит, тянет на родину? — окинул Борис меня острым взглядом.

— Кому я здесь нужен? — нахмурился я.

— Не скажи, — возразил он задумчиво, не очень стараясь переубедить меня. — Когда ты выступаешь, естественно, удачно, — подчеркнул он, намекая, что не всегда это случается со мной, — наши газеты добросовестно перепечатывают ИТАР-ТАССовскую информацию...

Мы помолчали.

— Значит, для тебя сегодняшняя партия ценой... в жизнь? — спросил он.

— Так оно и есть, — согласился я.

Борис смотрел на меня, обмусоливая в уме какую-то навязчивую идею.

— Пожелай ты, я мог бы, пожалуй, решить вопрос о выделении тебе двухкомнатной, а возможно, и трехкомнатной квартиры, — сказал он, внимательно следя за моей реакцией...

Он недоговорил, что же требуется взамен от меня. Только ли мое согласие? Я вновь пожал плечами:

— А зачем мне такая роскошь? Семь-восемь месяцев в году я нахожусь вдали от дома, живу в гостиницах. Да месяц-два пропадаю на спортивных базах, где проводятся сборы команд общества. А квартира пустует...

Борис рассердился:

— Тебе хоть на старости лет надо семью завести. Еще год-два — и остаться тебе навеки бобылем!..

Так близко принимать к сердцу мои дела?! Отчего бы это?

— Почему бобылем? — обиделся я. — У меня не меньше друзей, чем у тебя. Между прочим, и подруги есть...

— Они не заменят семью. И не притворяйся: ты знаешь, о чем я говорю. Рядом с тобой должны быть жена, дети... Слава — преходяща, а близкие, родная кровь — это то, что бесценно, что тебя будет греть на старости... Ты много лет отдал этой страсти — шахматам, — продолжил он. — Пора заняться собой. У тебя есть хорошая профессия. Журналист всегда на виду, а хороший журналист — это рупор. Почему бы тебе не возглавить отдел в газете? Желаешь на телевидении — тоже устрою. Радио? Пожалуйста!.. Ты недооцениваешь свой диплом выпускника факультета журналистики МГУ!.. Ты не догадываешься, что чувствую я, глядя на тебя, — внезапно сказал Борис. — Еще вчера я просто жалел тебя... А сегодня... Я завидую тебе... Не веришь? Давай сравним наши жизни. Какие у тебя заботы? Двигай себе фигурами. Они не живые, не станут ни протестовать, ни обижаться. Хочешь — жертвуй ими, хочешь — оберегай за частоколом пешек... А у меня... Каждый шаг мой, не говоря уже о тех случаях, когда приходится и с работы снимать и под суд отдавать, — и все, буквально все, что я сделаю, что скажу и что не сделаю, и что не скажу, подвергается обсуждению — критическому. Пересудам нет конца. Обсуждают и те, кто внизу, и те, кто наверху. Начальство косится, и подчиненные дуются. Вот и крутись, выискивая ходы-выходы, чтоб угодить центру и не вызвать гневную вспышку внизу. Вот почему я завидую тебе, Алан... Подумать только: шахматы — всего лишь игра, а каким знаменитым делают человека... Не смотри на меня так, будто видишь привидение, — рассердился Борис. — Не умер я еще, — жив. Конечно, бывшая система, которую нынче называют и тоталитарной, и административно-бюрократической, и застойной, и меня завлекла в свои сети, изменила характер и склад мышления, взгляд на человека и на общество, обогатила знаниями и навыками управления людьми, так сказать, властвования... Не жалел ни времени, ни сил... Торчал до ночи в кабинете. А мне ведь тоже хотелось бросить надоевшие до чертиков бумаги и пройтись не спеша, пешочком до дома, снять туфли, облачиться в спортивный костюм и полежать на диванчике перед телевизором, подремывая...

— Ты задумался о своей жизни — это уже что-то, — сказал я. — Многие сейчас оглядываются назад, пытаются понять, что и где не так свершили, где компромисс оказался пропастью, из которой никак не удается выбраться, где потеряли себя, веру в поставленную цель...

— Напрасно ты считаешь, что я потерял веру в будущее, — поморщился Борис.

— Неужели ты до сих пор не понял, что свернули давно и не в ту степь?! — я пытался понять, искренен ли он сейчас.

— Я не наивен, — возразил он. — Вижу: не получилось, как задумали. Но в отличие от тебя я вижу причину неудачи не в ложности избранного пути, а в том, что мы чересчур оптимистично верили в человека, в то, что его/ можно перевоспитать, что можно благотворно влиять на его сознание. В этом просчет.

— Ты вину видишь в тех, кто внизу, — разочаровался я.

— В них! — рявкнул Борис. — Именно их нам не удалось встряхнуть. Они ПОГУБИЛИ ИДЕЮ. Они! Их равнодушие, их нежелание трудиться по-настоящему...

— А те, кто были наверху, у кого власть, им что, удалось перековать свою человеческую суть? На твой взгляд, они были достойны войти в... коммунизм?

И в светлое будущее, теперь уже под другим названием — «капитализм», приведут народ сегодняшние правители?

— Надо смотреть на историю трезвыми глазами. Это помогает бесстрастно судить и о нашем ближайшем прошлом... Нельзя идеализировать людей, как нельзя и надеяться на то, что любая идея пробьет себе дорогу в жизнь без элементов насилия. Потому что нет идеи, которой бы не противостояла антиидея. А значит, не обойтись без борьбы. А где столкновения — там и горе, и пролитая кровь...

— Ловко это у тебя получается: все прошлое человечество замарать черной краской, чтоб оправдать сегодняшние войны: Белый дом, Цхинвали, Осетию, Чечню...

— Да ничего я не пытаюсь оправдывать, — поморщился Борис и упрекнул меня: — Хорошую же ты позицию в жизни занял: быть в сторонке — и при коммунистах, и сейчас.

Мы помолчали. Я — потому, что убедился: для него мои упреки — это стенания болезненной совестливости, которой не должно быть у человека жестокого двадцатого века. Он же вслушивался в себя, будто спрашивал, чего это он здесь делает, какая блажь привела его в это ущелье... Снизу раздались голоса Маира, Тараса и Петра Георгиевича. Борис перегнулся через перила:

— Наловили?..

— Уже жарится, — бодро сообщил Маир.

— Тогда все за стол! Попробуем форель — и в дорогу!.. — Борис многозначительно глянул на меня: — Вот ты не приемлешь рынок и ратуешь за прежнюю жизнь. А ведь у меня есть факт, который сразу образумит тебя.

— Так приведи его.

— Нет, — резко возразил Борис. — Тебе будет очень больно. А я не враг твой, — он хлопнул меня по плечу и веселый, уверенный в себе, направился в зал.

Глядя на него, я с трудом верил, что минуту назад он был полон уныния, скепсиса и недовольства своей судьбой. Энергично вышагивающий, выпрямившийся во весь рост, поблескивающий черными, все примечающими глазами, он опять походил на человека, твердо знающего, чего он хочет, и убежденного, что ничто и никто не помешает еж достигнуть желаемого. Передо мной был властный, привыкший отдавать распоряжения, которые мгновенно выполнялись, не терпящий возражений функционер — глава администрации.

... Опять были долгие тосты. Я не вслушивался в них... Я мучительно размышлял... Нет, не о жизни. Не о прошлом и настоящем... Я думал о внуке Бориса и Лены — о Сослане. И чем больше я думал о той ситуации, в которой он оказался, тем яснее мне становилось: не помоги я ему сейчас — и его жизнь может оказаться очень похожей на мою... Так уж жестоко устроен мир...

Глава 56

Дверь за Кетоевым и тренером захлопнулась, и я наконец-то остался один. Я посмотрел на часы — до начала партии оставалось два часа. Надо было настраиваться на игру, отвлечься от всех забот, думать только о сопернике, вспомнить любимые им дебюты, манеру игры, предпочитаемые им в миттельшпиле и эндшпиле позиции. Мы с Петром Георгиевичем понимали, что необходимо завлечь Тросина в непривычные для него схемы, чтобы он уже за доской искал верные варианты. Надо заставить его все пять часов усиленно работать, рассчитывать множество вариантов. В сложной, асимметричной игре он может потерять нить стратегической борьбы — и тогда бери его голыми руками... Но навязать такую схватку можно при одном условии: моя голова должна быть ясной, чтобы легко считалось и был соответствующий настрой на жестокий прессинг по всей доске...

А у меня сейчас сумбур в голове. Петр Георгиевич считал, что поездка с Борисом поможет отвлечься, освежить голову. Но он не учел, что встреча с другом детства всколыхнет во мне далекие и тяжелые воспоминания, вызовет бурю в душе. Беседа с ним, откровенный обмен мнениями тоже сослужили плохую службу: появилась горечь от мысли, что жизнь наша всецело подвержена прихотям тех, кто вскарабкался ввысь, во властные структуры... Не до шахмат...

Я прилег на диван. Вздремнуть бы. Если не удастся вернуть душевный покой — не смогу отдаться полностью игре. Я закрыл глаза, но мысли, образы, навеянные воспоминаниями и долгим разговором с Борисом, продолжали терзать меня... Я гнал их от себя, умолял уйти, но они стучались ко мне с новой силой... Я открыл глаза. Стук продолжался. Стук в дверь... Я сел на диване, хрипло произнес:

— Войдите.

— Да открой же дверь, — послышался голос Петра Георгиевича.

Он вошел подтянутый, уверенный в себе и во мне, коротко бросил:

— Пора!..

Пора... Пора... Да, да, уже пора... Впереди главная партия жизни... Она покажет, зря я прожил жизнь или нет... Она докажет, кто из нас прав: я или Борис... Я должен сегодня выложиться до конца: все знания, опыт, волю, фантазию должен вложить в эту партию с Тросиным. И выиграть... Выиграть!.. Перед глазами встала шахматная доска. Я явственно увидел, как рука Тросина двигает вперед на две клетки ферзевую пешку. И я знал, как отвечу: ходом коня же-восемь на поле эф-шесть. Да, я изберу староиндийскую защиту!.. Я навяжу тебе, Тросин, сложнейшую игру, я буду с каждым ходом обострять позицию, вызову вихрь комбинаций. Я не дам тебе ни минуты покоя, Тросин, все, чему я научился, все, что познал в шахматах, я сегодня продемонстрирую...

В дверь постучали — осторожно, стеснительно...

— Войдите, — вяло произнес я.

— Поклонники, — усмехнулся Петр Георгиевич. — Ты их постарайся быстро спровадить...

— Войдите же! — громче повторил я.

Но в номер вошли не поклонники, а горничная... Девчушка вытащила из кармана фартука измятый конверт и протянула его мне:

— Утром, когда вы уехали, приходила женщина, просила лично в руки вам передать...

Правду говорят, что у человека есть предчувствие... Как только я увидел этот синий измятый конверт, невольно насторожился. Что-то тревожно кольнуло в сердце. Рука, протянутая за письмом, задрожала...

— Спасибо, — поблагодарил я тихо.

— Пожалуйста, — сказала горничная и, на миг застыв на пороге, повторила: — Просила лично в руки...

Она ушла, а я не мог никак решиться открыть конверт...

— Я пойду, — деликатно произнес Петр Георгиевич, решивший, что я не желаю при нем читать письмо...

— Нет! — чересчур резко возразил я, боясь остаться один на один со своей тревогой и конвертом. — Погодите...

Тренер вновь облокотился о спинку дивана... Я осторожно вскрыл конверт... Перед глазами запрыгали строчки — я узнал почерк: это было письмо от Лены... Я с трудом вникал в смысл написанного. «Алашка! — значилось в письме. — Ты пожелал, чтоб мы встретились завтра. Но я не могу ждать ДО ЗАВТРА!.. Да и вряд ли ты рад нашей встрече... После того, КАК я поступила двадцать лет назад... »

Я оторвал взгляд от письма, застонал, взмолился: «Не надо об этом, Лена! Не надо! Я хочу все забыть, а ты опять!» Руки у меня дрожали, ноги точно одеревенели... Отчего я так переживаю? Разве я виноват в том, что произошло? Не я перед нею, а она передо мной ВИНОВАТА! Почему же мое тело напряглось, отчего мне не по себе? Я рассердился на себя за чувство растерянности и беспомощности, которое испытывал... Я заставил себя продолжить чтение письма: «... Я приходила к гостинице, но у входа увидела «мерседес» Бориса и поняла, что он приехал к тебе. Я сидела на скамейке в скверике, когда вы вышли втроем и уехали... Я хотела дождаться твоего возвращения, но меня в городе все знают, и люди удивленно косились, гадая, как я оказалась в этом сквере. Я перешла мостик и углубилась в парк, бродя вдоль Терека и не спуская глаз с подъездной площадки... »

Для чего она мне это рассказывает? — вознегодовал я. — Хочет убедить меня в том, на какой риск пошла ради встречи? Но я не просил ее об этом!.. Более того, я по телефону ей недвусмысленно намекнул, что нам не стоит видеться...

«Ты не сердишься на меня за то, что я пишу тебе?.. Конечно, мне надо было давно покаяться перед тобой. Я тогда поступила... МЕРЗКО... »

Ой, боже мой, зачем ты ворошишь ПРОШЛОЕ?! Ни к чему это!.. Ты поступила так, как считала нужным! — гневно возразил я ей... — Разве не по своей воле еще вечером клявшаяся мне в любви до гроба, утром, когда я вылетал на матч с ФРГ, собрала свои вещи и ушла?.. Не оставив записки! Не объяснив причину ухода... И вот спустя тридцать лет я наконец получил послание, и в нем объяснение, почему ты так поступила...

«Мерзко я поступила, мерзко! И расчетливо!.. Я поняла, что жизнь с тобой будет тяжелой. А у меня был выбор: ты или Борис. И у него была легкая поступь... »

Легкая поступь?! — фыркнул я. — Но на судьбах людей отзывалась тяжело...

«Ты вправе меня осуждать и презирать. Но не упрекай, Алашка. Потому что мне ПЛОХО. ЖИВУ, ПЕРЕЛАМЫВАЯ СЕБЯ... »

Горькая фраза больно ударила по мне. До этого места я читал с чувством радостного злорадства, мол, поняла Лена, кого потеряла... А тут что-то иное кольнуло меня, сочувствие, что ли?..

«Я не ищу у тебя ... СОЧУВСТВИЯ, — точно подслушав, что у меня на уме, продолжила Лена. — И ПРИШЛА к тебе не потому, что УШЛА от Бориса. Привела меня к тебе твоя сегодняшняя, как ты ее назвал, решающая партия... Вернее сказать, пришла из-за ТЕБЯ. И РАДИ ТЕБЯ... Дело в том, что раноутром раздался телефонный звонок из Сибири. Он имел непосредственное отношение к сегодняшней партии... »

Я весь напрягся, изумленно прикидывая, как может чей-то звонок отразиться на шахматной встрече...

«Глава администрации того города, откуда твой противник, просил Бориса повлиять на тебя, чтобы твоя шахматная встреча с Тросиным — так, кажется, фамилия твоего сегодняшнего соперника? — закончилась вничью... Звонивший очень симпатизирует Тросину и считает, что у того гораздо больше шансов, чем у тебя продвинуться вперед, то есть успешно пройти «претендентское сито» — это его выражение... Я плохо понимаю, о чем речь, но повторяю его слова. В одной партии, мол, Гагаев может добиться успеха, но в целом... Он просил уговорить тебя, земляка Бориса, не портить шансы Тросина... И Борис пообещал ему воздействовать на тебя... »

Я оторвался от письма, посмотрел на тренера:

— Скажи, Петр Георгиевич, тебе что-нибудь предлагал Кетоев?

Мясников нахмурил брови и посмотрел мне в лицо:

— Было.

— И как ты среагировал?

— Я сказал, что не стану посредником между вами. Это сугубо личное дело гроссмейстера Гагаева.

— А почему ты не выдал ему хорошенько? — взревел я. — Почему не выгнал его? Почему после такого подлого предложения мы сидели рядом с ним, улыбались ему, даже чокались?!

Петр Георгиевич не стал извиняться. Не отрывая от меня тяжелого взгляда, жестом руки попросил меня умолкнуть.

— Я знаю одну историю, — произнес он. — Поведал мне ее уважаемый в мире шахмат маэстро. За три месяца до смерти, во время застолья по случаю его дня рождения... Ты знаешь: он был дважды чемпионом страны. Когда Алехин уехал за границу, понадобилась фигура, которую можно было бы противопоставить ему. И на ком было остановить свой выбор, если не на дважды чемпионе страны, шахматисте, который выигрывал у самого Алехина?! А надо сказать, что хотя шахматы и были его страстью, но у него была солидная должность — он возглавлял второе по значимости в стране отделение Государственного банка — Ленинградское. Маэстро настойчиво предложили покинуть службу, сосредоточить усилия только на шахматах, чтоб стать соперником самого Алехина в борьбе за звание чемпиона мира, дали ему государственную стипендию... Его успехи росли. Но тут в шахматном мире появилась еще одна фигура — молодой, талантливый шахматист бил одного соперника за другим, завоевывал приз за призом... Специалисты в один голос предрекали ему блестящее будущее. И случилось так, что в одном из международных турниров с участием специально приглашенных иностранных гроссмейстеров встретились маэстро и подающий большие надежды юноша. Встретились в последнем туре. Встретились, когда юноша шел впереди, а маэстро отставал на пол-очка. И надо было случиться, что к перерыву у корифея была лишняя пешка и отличные шансы на успех, а значит, и на победу в турнире. А у устроителей соревнования были свои планы: они желали видеть первым призером молодого кумира, что давало ему повод к вызову Алехина на матч. И в перерыве с маэстро встретилось высокое официальное лицо, которое ПРЕДУПРЕДИЛО его, что он не должен выигрывать партию.

Я догадался, о каком маэстро и талантливом юноше шла речь, и вспомнил злополучную партию...

— Петр Арсентьевич Романовский и Михаил Моисеевич Ботвинник, да?

— Да, ты угадал.

— Так вот почему Романовский не выиграл тот эндшпиль?

— В государстве, где все планируется, жестоко обходятся с теми, кто нарушает планы, — кисло ухмыльнулся Петр Георгиевич. — Маэстро это знал...

— А как же молодое дарование? — спросил я.

— Этот же вопрос мучил и маэстро. И когда, нарочно сделав ошибочный ход вместо четко ведущего к победе, он увидел, как искренне изумился молодой талант, как плечи его в удивлении приподнялись, а рука торопливо схватила пешку соперника, — маэстро облегченно вздохнул: разговор высокое официальное лицо вело с ним без ведома юноши. Из политических соображений...

— Политика? В шахматах? — ужаснулся я.

— В двадцатом веке все пронизано политикой, — убежденно заявил Петр Георгиевич. — Куда ни глянь — политикой освещено и двигается ею же...

Вот оно как... Значит, прав Борис. Опять он прав?! А я как был наивным, так и остался... Я вообразил себе, что шахматы — та область, что не подвластна политиканам. Оказывается, еще в тридцатых годах, при Крыленко, шахматисты уже были пленниками политики... Борис, Борис... Интуиция меня не обманула. Ты вновь достал меня. Теперь я понял, почему ты маялся — прикидывал, как приступить к разговору. Я догадывался: тебя что-то гложет. Теперь мне ясно, почему ты повел речь о том, чтобы я переехал на постоянное местожительство во Владикавказ, и делал мне намеки на трехкомнатную квартиру. Значит, это у тебя шло не от желания помочь земляку возвратиться на родину, а из расчета: если соглашусь, он выставит свое условие — чтоб была ничья в партии с Тросиным... Достал ты меня, Борис... Сдаюсь, от политики никуда не деться...

... Петр Георгиевич встряхнул меня за плечи:

— Алан!.. Отложи письмо. Нас ждет партия. И мы уже опаздываем... Письмо — потом...

Я нетерпеливо повел плечами, освобождаясь от его рук:

— Я должен дочитать...

«После этого телефонного разговора с Сибирью и произошел у нас скандал. Я сказала Борису, что это нечестно по отношению к тебе. Он заявил, что это всего лишь игра. А он, Борис, предоставит тебе солидные материальные блага, в которых ты нуждаешься, но которых тебе никогда не достичь без его, Бориса, СОДЕЙСТВИЯ... Слово за слово, и мы поссорились. И тогда я ушла из дома. Я объявила ему, что вообще покидаю его... Ну, это уже наши дела... А тебе, Алашка, я вот что хочу сказать: ты должен, слышишь, обязан обыграть этого Тросина! Смотри, чтоб непременно наказал его!.. Я ничего не понимаю в шахматах, турнирах, матчах... НО Я НЕНАВИЖУ ФАЛЬШЬ!.. Надоело видеть, как все в нашей жизни продается и покупается. Ладно, когда это касается материальных благ. Но вот добрались и до ЧЕСТИ!.. Теперь и в спорте будут фиксированные, договорные результаты, да? До чего мы дойдем?.. Но я твердо знаю: КАК БЫ НИ СТАРАЛИСЬ, ФАЛЬШЬ ВСЕ РАВНО ВЫЛЕЗЕТ, СКАЖЕТСЯ НА СУДЬБЕ... »

И я понял, что она имела в виду не только партию с Тросиным, но и ее совместную жизнь с Борисом. И все-таки они прожили вместе почти полвека, родили двух детей. Жили, улыбаясь друг другу, наслаждаясь теми благами, что предоставляла его важная должность. Наслаждались, истоптав чувства третьего человека, ниспровергнув его в муки, в неверие в любовь и в людей...

«Алашка, мы пошли на сделку с совестью, смирились и, в конце концов, пожали плоды своего предательства идеалов молодости... Не пойми так, Алашка, что мы избрали этот путь и живем припеваючи, а тебя я толкаю на праведное дело, мол, терпи — ты наша совесть, разгроми Тросина... Ты можешь, конечно, иначе поступить: сделать два-три хода и предложить ничью Тросину, — зато сам глава администрации Борис Тотырбекович Кетоев вручит тебе ключи от трехкомнатной квартиры... НО КАК МНЕ НЕ ХОЧЕТСЯ, ЧТОБЫ ЭТО СЛУЧИЛОСЬ! И еще одно, Алашка. Сегодня я поняла, что душа моя не смирилась. Мой поступок вызовет много кривотолков, но поверь мне: БОЛЬШЕ НЕ МОГУ МИРИТЬСЯ С ФАЛЬШЬЮ... НЕ ХОЧУ! Прощай! Я больше никогда не потревожу тебя, Алашка. И выполни, пожалуйста, мою последнюю просьбу... Помоги Сослану! Он хороший парень и всей душой тянется к чистоте. Нельзя, чтобы его судьба была исковеркана в угоду фальши!.. Боже мой, КРУГОМ — ФАЛЬШЬ? Куда деваться?! Впрочем, жизнь сурова, она не прощает ничего. Так не бывает, чтобы в одном ты терпел ложь, а в другом был чист как стеклышко... Неправда, подлость обязательно аукнутся во всем... Расплата — неизбежна. Вновь прошу тебя, Алашка, разгроми Тросина... Лена».

Да, Лена, да... Я должен выиграть эту партию, потому как иначе получится, что я напрасно ушел в шахматы, потому что и здесь меня настиг Борис Тотырбекович... А я не хочу этого!.. Противлюсь этому!.. Ничьей не будет в этой схватке. Кто-то должен выиграть... Этим кто-то буду Я! Держись, Тросин!..

Я иду на «вы», гроссмейстер Тросин!..

***

... Турнир проходил в удивительно уютном здании Республиканского русского драматического театра, коллектив которого находился в отпуску... Его зал точно предназначен для шахматистов. Сцена, на которой свободно разместились десять столиков, мягкое, не раздражающее освещение, большие демонстрационные доски — чего еще надо участникам турнира? И для болельщиков большие удобства: зрительные ряды вблизи от сцены, отличный обзор и гроссмейстеров и партий; в то же время те, кому не хватает терпения на все пять часов борьбы, могут, не стесняя соседей, покинуть зал и принять участие в дискуссии или в сеансе одновременной игры, которые каждый вечер проводились в фойе...

Есть шахматисты, которые предпочитают появляться на сцене за полчаса до того, как судья пустит часы, и, подражая знаменитому Бронштейну, заранее усаживаются на свое место и долгим немигающим взором упираются в клеточки доски, мысленно представляя будущее сражение и заранее настраивая себя на борьбу. Я же прибывал на тур без десяти минут пять, ибо не любил маяться, дожидаясь начала игры. С таким расчетом времени «Мерседес» Бориса Тотырбековича Кетоева и остановился на площади Ленина. У главного входа собралась толпа болельщиков, приветствовавших шахматистов. Приблизившись, я услышал голоса, передававшие, словно эстафету, друг другу мою фамилию.

— Алан, болею за тебя! — крикнул по-осетински худощавый лысый мужчина в свитере и, показав кулак, добавил по-русски: — Не дай пикнуть Тросину!..

— Иди, иди, — потянул меня за рукав Петр Георгиевич и кисло усмехнулся: — Советчики! Из-за них, бывало, и я бросался очертя голову в омут. А в шахматах главное — трезвый расчет...

В фойе мне навстречу бросились журналисты.

— Всего один вопрос, — выставил передо мной микрофон телевизионный корреспондент, в то время как оператор направил на меня видеокамеру. — Алан Умарович, кто вас научил играть в шахматы?

Я усмехнулся, вспомнив коротышку Женьку, и коротко ответил:

— Одноклассник Женя Адоев.

— А кто был ваш первый тренер?

— Э-э, нет, — встал между нами Петр Георгиевич. — Это уже второй вопрос...

В гардеробной тренер значимо произнес, кивнув на висевшее на крайнем крючке легкое демисезонное пальтишко в клетку:

— ОН уже здесь... После того, как в прошлом году переболел воспалением легких, он очень следит за своим здоровьем...

Мы прошли за кулисы.

— Погоди здесь, — остановил меня тренер и шагнул на сцену.

— Твой стол опять в центре, на самом краю сцены, поближе к зрителям... И ОН уже там... Ну, дружище, держись! — хлопнул тренер меня по плечу: — Будь уверен в себе. Хренин сейчас побольше тебя волнуется...

Кивая на ходу участникам турнира, усаживающимся на свои места, я направился к столику, выдвинутому к краю сцены. Болельщики, на сей раз заполнившие весь партер, встретили меня аплодисментами.

Мельком бросив взгляд на прикрепленную к столу табличку со своей фамилией, я отодвинул стул. Тросин поднял глаза, тяжело приподнялся, протянул мне руку. Я крепко встряхнул ее раз, второй и отпустил...

Главный судья, в прошлом известный гроссмейстер, трижды чемпион страны, аккуратно положил на свой стол конверты на случай, если будут отложены партии, пересек сцену и, поздоровавшись с нами, торжественным жестом нажал на кнопку, пустив часы Тросина. Для верности он нагнулся к циферблату и, убедившись, что стрелка побежала, начал обходить и другие столы, нажимая на кнопки часов...

Тур начался! Я с волнением ждал, какая пешка Тросина двинется вперед. Соперник сидел, не поднимая на меня глаз. Острый нос его хищнически навис над доской. Опытный, он наверняка уже давно решил, какое начало изберет против меня, но нарочно медлил, тем самым воздействуя психологически. Тросин был из тех шахматистов-профессионалов, которые взяли на вооружение хитрости, открытые за многовековой опыт шахматных баталий, не гнушаясь и теми, что нервируют партнера, выводят его из себя...

Я поднял голову, будто мне безразлично, какой ход будет сделан, и посмотрел в зал. Петр Георгиевич сидел, подавшись вперед, и глаза его пытались рассмотреть, какая фигура белых сделает выпад. Мы с ним были убеждены, что Тросин изберет закрытое начало, хотя он изредка и двигал вперед на два поля пешку е-два. Но к такому началу мы особенно не готовились, решив, что в этом случае пойдем на сицилианскую защиту, острота которой вполне устраивала меня... Тросин все еще не делал хода. За соседним столом часы то и дело щелкали: это гроссмейстеры Вагонян и Белявский быстро, не теряя времени, разыгрывали известный вариант английского начала. И на других досках определились дебюты... Но вот Тросин, понимая, что дальнейшее промедление может быть расценено мною как нерешительность, взялся за пешку де-два и перемахнул ею через поле... Прекрасно! Я тотчас же переставил коня с поля же-восемь на эф-шесть...

— Староиндийская! — пронеслось по рядам зрителей.

Петр Георгиевич облегченно откинулся на спинку кресла, и я представил себе, как он прошептал: «Все в порядке. Партия идет по нашему плану».

Тросин, уже не медля, поставил рядом с выдвинутой пешкой вторую, в ответ на что двинулась на одно поле вперед черная пешка де-семь. Тросин удивленно глянул на меня — обычно сперва двигают пешку же-семь, но, решив, что это простая перестановка ходов, поставил коня бэ-один на цэ-три. Аккуратно записав ход белых, я, прежде чем взяться за пешку, проставил на бланке и свой. Психологически это сыграло, ибо голова гроссмейстера инстинктивно дернулась вперед в искушении рассмотреть, что предстоит ему опровергать. Я с чувством особого наслаждения сделал ход пешкой е-семь на е-пять и физически почувствовал, как вздрогнул Тросин. Еще бы! В такой ответственной партии идти на ранний размен ферзей и потерю рокировки?! Он понимал, что мы с Мясниковым так просто не изберем рискованное продолжение. Значит, здесь где-то подвох... Я догадывался, что с ним в этот момент происходило. Он стал вспоминать партии, игранные этим вариантом. Их было не так много. И белые как будто не добивались успеха... Как же играли здесь?..

Стремясь сохранить спокойствие, я поднялся со стула, подошел к столику Ваганяна и Белявского. Глаза мои скользили по их позиции, но я был весь там, где долго и мучительно размышлял Тросин. Как и предполагали мы с Пет-ром Георгиевичем, партнер, нечетко помня ход борьбы в подобных партиях, опасался домашней заготовки и стал размышлять от противного. «Они ждут, что я пойду на размен ферзей, потому что меня устраивает ничья, — наверняка дума он. — К тому же лишу черных рокировки. Но получается нестандартная и незнакомая мне позиция. А они, задумав применить этот вариант, конечно же, детально его проанализировали. Стоит ли мне самому всовывать голову в заготовленную ими петлю?.. Конечно, нет. Надо уклониться. Но как? Собственно, я хочу играть систему Земиша. Разве этим построением они сбивают меня с нее? Нет. Я могу двинуть пешку де-четыре вперед и затем выстрою типичную для системы Земиша позицию... И черные мне не могут помешать это сделать... Им тоже придется фианкетировать слона и пойти на привычные варианты... Итак, на их хитрость отвечу своей... » И Тросин передвинул пешку на де-пять...

Если бы он знал, как обрадовал меня этим. Я ведь боялся, что начнутся размены, а с ними и упрощение позиции... Я быстро сел за столик и пошел пешкой же-семь на же-шесть...

Тросин торжествующе усмехнулся: ага, приходится все-таки идти черными фигурами по проторенным путям староиндийской защиты. Теперь не избежать системы Земиша! — с этой мыслью он выдвинул пешку е-два на е-четыре.

И тут... Лишь тот, кто хорошо знает законы шахматной игры, поймет абсурд хода, сделанного мною. В системе Земиша староиндийской защиты черные ОБЯЗАНЫ, безо всяких исключений ОБЯЗАНЫ поскорее развивать королевский фланг, для чего требуется немедленно фианкетировать слона, сделать рокировку и двинуть вперед пешку эф. Но я, вопреки законам теории, вопреки практике высококвалифицированных игроков сделал ход на другом конце доски, да какой — а-пять!.. И это тогда, когда из сотни гроссмейстеров сотня фианкетировала бы слона, ведь белые никак не могут воспротивиться этому. И, в конце концов, разве не для этого я предыдущим своим ходом двинул вперед пешку?! И все-таки — Тросин не верил своим глазам! — ход был сделан крайней правой пешкой... Он решил, что я провоцирую его на то, чтобы отойти от испытанных практикой дебютных построений, и твердо решил: ну уж ни за что!.. И белые сделали рекомендованный Земишем ход пешкой на эф-три.

Ответ черных вновь оказался для Тросина неожиданным. Вместо того чтобы развить другого коня, черные уже в дебюте увели развитого коня с лучшей позиции назад, на пункт де-семь. За такую беспечность следует наказывать строго и мгновенно. Тросин бросил в атаку пешку аш-два. Теперь следующим ходом она вклинится в расположение черных и откроет линию для ладьи.

Гроссмейстер посмотрел на меня, стараясь по лицу определить, понимаю ли я, в какой дыре оказался. Но я, недолго думая, деловито двинул навстречу пешке белых свою на аш-пять, окончательно компрометируя — с точки зрения теории — позицию черных...

Тросина залихорадило: он решил, что наступило время начать штурм королевского фланга черных. Руки у него чесались — хотелось энергичным движением фигур и пешек разрушить прикрытие моего короля. Вон как неудачно он застрял в центре доски... А я, чудак, не чувствую опасности, даже позволил себе подняться из-за стола, брожу между столиками, рассматриваю чужие позиции. И это вместо того, чтобы искать на своей те единственные ходы, что позволят оттянуть развязку... Итак, пора за дело!.. С чего начать штурм?..

Едва слышно тикали часы, отсчитывая минуты. Зал гудел в ожидании хода лидера турнира. Но тот медлил: чем больше он всматривался в доску, чем глубже вникал в позицию, чем длиннее были рассчитываемые им варианты, тем яснее становилось: положение на доске не так просто, и проблематично доказать преимущество белых...

Прошло полчаса. Я бродил по сцене, поглядывая на Тросина, чтобы не упустить момент, когда он сделает ход. Но тот, облокотившись подбородком о кулаки, положенные на стол друг на друга, навис над доской. Кончик хищного его носа слегка побледнел. Наверное, теперь уже лидер жалел, что на четвертом ходу не пошел на обмен ферзями... Ну, пусть думает... Пусть побольше думает... Это в моих интересах — в конце партии на ее исход может сказаться цейтнот...

Я посмотрел в зал. Петр Георгиевич, как и положено, имел непроницаемый вид. Но кто-то в зале показал мне большой палец. Зрителям кажется, что раз мой партнер задумался, значит, у него возникли серьезные трудности и я уже на пути к победе... На самом деле ничего реального нет, единственное, что удалось, это заставить Тросина отойти от известных схем и задуматься... Как развернутся события, никто не знает: ни в зале, ни на сцене, ни Тросин, ни я...

Я глянул на демонстрационную доску, прикидывая, какое направление изберет Тросин... Конечно, его опыт заставит его отказаться от проведения стремительной атаки, которая может завершиться для него крахом... Значит, остается другое — он наметит четкий план игры, чтобы попытаться доказать преимущество белых попозже, при переходе в миттельшпиль... Может быть, начнет с фиксации слабости черных...

Взгляд мой встретился с глазами студента, который к своей небольшой стипендии подрабатывал тем, что переставлял ходы на демонстрационной доске... Тот приблизился ко мне и сказал, самим тоном показывая, что будет рад моему успеху:

— Здорово вы заставили лидера задуматься... Никогда не видел, чтобы так разыгрывали черными староиндийскую... Кажется, ходы против правил, а на деле получается занимательно...

— Тем и сладки шахматы, — улыбнулся я.

— Идите, ваш ход! — кивнул студент на наш стол.

Ага! Тросин сделал выбор... Теперь держись, лидер!.. Схватки не миновать!..

***

... Мы вошли в номер, и Петр Георгиевич устало опустился на диван. У меня тоже шумело в голове... Позади остались овация, устроенная мне земляками, объятия, пожатия руки неизвестными людьми, журналисты, немедленно потребовавшие интервью... И поздравления, поздравления, поздравления: в зале, на сцене, на улице, даже в холле гостиницы... Но вот мы одни, и на смену возбуждению и радости пришла усталость — тяжелая, наливающая свинцом ноги-руки, затуманивающая голову...

— План удался, — сказал довольно тренер. — И Тросин не разобрался в нюансах... Ты четко провел свою стратегию... А три-четыре хода были просто великолепны!.. Разбор проведем завтра, на свежую голову...

Я дождался, когда он наконец ушел, и вновь углубился в письмо Лены. И ее боль опять передалась мне. Да, конечно, ее уход от мужа вызовет много кривотолков. Еще бы: уйти от самого главы администрации! Добровольно распрощаться с лестной ролью первой дамы города! Но боже мой, как она страдает! Каждая строчка письма — это крик души... Почему именно с Леной так несправедливо поступила судьба? В чем тут секрет? Или это было предначертано сверху? Борис... Борис — вот кто довел ее до этого состояния!

А его что заставило жить именно ТАК, в фальши? Я ведь помню, как мы с ним мечтали о будущем. Оно было в наших грезах совсем иным — с благородными помыслами; мы готовы были отдать жизнь за светлые идеалы, за людей... В чем тут дело?..

Я знаю, В ЧЕМ. В системе!.. Это она искорежила судьбы каждого из нас. Пусть я стал шахматистом, достиг успехов, ворвавшись в претенденты на звание чемпиона, но это ли было моим призванием? Я ведь мечтал о другом... Кто виноват?..

Я выполнил твой наказ, Лена. Я выиграл у Тросина, добился своей цели... Но почему у меня такое ощущение, будто я проиграл партию? Не потому ли, что я бежал подальше от политики, не догадываясь, что ею пронизано в двадцатом веке ВСЕ, БУКВАЛЬНО ВСЕ! И я так и не убежал от нее... Но по пути потерял и то хорошее, что было во мне... И не стоит глядеть в таблицу, где выведена жирная единица напротив моей фамилии, отмечающая мою победу над Тросиным... Моя победа обернулась для меня КАТАСТРОФОЙ, ПОЛНЫМ ФИАСКО... Потому что Я БЕЖАЛ ТОГДА, КОГДА СЛЕДОВАЛО ДАТЬ БОЙ. И не на шахматной доске, А В ЖИЗНИ.

Да, да, я и сейчас что-то не то делаю. Знаю, как поступить, чтоб спасти от мук Сослана, а медлю... Эта нерешительность и гложет меня, молчание — тоже ложь. Скрыть страшную тайну от моих товарищей по партизанскому отряду я смог, и смогу молчать до конца жизни, но от себя-то ЕЕ НЕ СКРОЕШЬ?

Чьи это слова? Ага, вспомнил: дяди Мурата. И еще он сказал, что ложь просто не исчезает из жизни. Она передается по цепи. Знай Борис, что случилось в том бою, — может, он иначе вел бы себя. Но я скрыл от него. А страдает... Сослан. И кто знает, сколько еще людей мучаются из-за моего молчания-лжи?!

У меня в душе будто надломилось... Что-то я делаю не так... НЕ ТАК... Я подхватил висящий на спинке стула пиджак. Почта в вестибюле гостиницы уже не работала. Швейцар хотел объяснить, как мне пройти к главпочте, но я заверил его, что знаю.

Глава 57

Дело было сделано. Оставалось одно: ждать. Я еще не решил, исповедуюсь ли я перед ними: слишком тяжела и ужасающа была ноша. И найти ли слова, чтобы поведать им, как погиб Юра. Но я знал: они должны, обязаны образумить Бориса, не позволить ему исковеркать жизнь Сослана и Тани... Я маялся, гадая, правильно ли поступаю, и, конечно же, ночью опять заявился Юра, вновь бросал мне в лицо угрозы-обвинения, жестокие, больно разящие... Я отбивался как мог, твердя о том, что пятьдесят две жизни ценнее двух. А он, издевательски осклабившись, в ответ злорадствовал: «Особенно жизнь твоего друга Бориса Кетоева! Выходит, я погиб ради того, чтобы он запретил породниться своему внуку и моей внучке?!»

Утром на любезно присланном Борисом Тотырбековичем, старавшимся до конца быть гостеприимным, «мерседесе» я отправился в аэропорт проводить Петра Георгиевича, и после того как мы с салона лимузина полюбовались разбегом, взлетом и стремительным исчезновением лайнера «ТУ-134» в усеянном облаками небе, Казик включил ключ зажигания и вопросительно глянул на меня, дожидаясь команды. И тут я понял, что эти три дня, что оставались до срока, назначенного мной партизанам-крючковцам, не смогу торчать в городе, постоянно ощущая невыносимое для психики присутствие призрака Юры и терзаясь сомнениями, предстать ли мне перед теми, с кем я прошел огонь и воду в тылу фашистов... Душа рвалась из асфальтовой духоты туда, ввысь, на простор, и я внезапно спросил Казика:

— Твоя иномарка докарабкается до Хохкау?

— А надо? — охотно отозвался он и открыл дверцу: — Позвоню шефу, попрошу разрешения, и... можем отправляться...

С того мгновения, как «мерседес» легко перевалил через мостик и мы оказались возле валуна, я потерял чувство времени. И в этом был виноват Хохкау, в котором с послевоенного нихаса ну ничего — если не считать высунувших в небо свои щупальца телевизионных антенн и застывших во дворах машин — не изменилось... Те же с подлатанными цинковыми крышами хадзары, выстроенные еще Тотикоевыми, Дзуговыми, Кетоевыми, Кайтазовыми, моим дедом и дядями Гагаевыми, те же неровно вытянувшиеся заборы из иссиня-черного плитняка, сторожевые башни, верхушки которых еще в дни моего детства начали крушиться, но, пожалуй, ни на йоту не поддались ливням и ветрам... Валун все так же сверкал своими боками, на которые Ардон по-прежнему неистово наскакивает, обрызгивая холодными каплями. На излюбленном мной, Борисом и нашими сверстниками пятачке и сейчас копошились, сверкая спинами и голыми пятками, ребятишки, правда, теперь их было всего трое... Казалось, сейчас с нихаса уставятся на нас, нежданных гостей, старшие... Но нет, хотя нихас с полукругом врытых скамеек был чисто подметен, на нем никого не было. И из хадзаров на шум мотора и шин никто не повыскакивал... Лишь когда мы остановились возле гагаевского дома и посигналили, на пороге показался, подслеповато щурясь, мой двоюродный брат Габо. Степенно, чтоб не уронить достоинство горца, ничуть не удивившись импортному лимузину, он неторопливо спустился по ступенькам и, узнав меня, широко заулыбался, выпрямил по-старчески ссутулившуюся фигуру, вытянул вперед все еще крепкие крестьянские руки, радостно воскликнул:

— Слава Богу, наконец-то я могу обнять своего брата!..

Накормив и проводив Казика, которому его шеф наказал к вечеру возвратиться во Владикавказ, я направился к кладбищу. Габо было увязался со мной, но я попросил его:

— Оставайся дома. Я хочу наедине побыть с дедом...

Я почтительно прикоснулся ладонями к отдающей холодом плите, намертво всаженной в холмик, под которым находился мой дед Дзамболат, произнес традиционное: «Рухсаг у, Дзамболат!» — и замер возле, вытянув руки по швам...

Я положил ладони на надгробье Хадизат, на котором камнетес выбил нагрудные металлические застежки, гармонь, гребень, чашку, пояс, ноговицы, зеркало и, конечно же, пиран — чесалку шерсти и ручное веретено, которое так ловко вертелось в ее руках, вытаскивая нежную белую шерстяную нитку...

Я бродил от одной могилы к другой, всматривался в плиты и почерневшие от времени деревянные кресты, вчитывался в надписи, многие из которых были сделаны еще латинским шрифтом, вспоминал тех, кто лежал под ними, и кого я уже не застал, но рассказы о ком запомнились, и думал о бренности всего живого. Могилы были хорошо ухожены, над ними простерли свои ветви деревья, вокруг многих были поставлены металлические решетки...

***

Я возвратился во Владикавказ накануне назначенного мною же дня встречи с партизанами-крючковцами, дозвонился до Сослана и уговорился с ним встретиться в десять утра... Я улегся рано, понимая, что мне следует хорошенько выспаться и набраться сил, которые очень мне понадобятся завтра...

... Мне стоило немалых усилий уговорить Сослана сопровождать меня на встречу бывших партизан. Щепетильный по натуре, он упрямо отнекивался.

— С какой стати? Меня не приглашали. И спросят, кто я и почему оказался среди них, — что я отвечу?..

Но Сослан нужен был мне там, очень нужен. И для того, чтобы я чувствовал себя более уверенно, и для осуществления того трюка, который я задумал. У меня хватило ума не говорить ему, что и его дед и бабушка тоже приглашены и — я на это рассчитывал — будут там...

От автобусной остановки мы шли пешком. Мы были метрах в пятидесяти от особняка Рубиева, когда до нас донеслись возбужденные голоса, радостные восклицания. Я разволновался, мгновенно покрылся испариной. Глядя, как я ладонью вытираю пот со лба, Сослан усмехнулся:

— Не по себе?

— Полвека не виделись, — прошептал я в оправдание.

У забора я остановил Сослана, направившегося было к калитке, жадно уставился на открытую веранду, где, потрясенные встречей, толпились уже далеко не молодые люди, бросались друг к другу, обнимались и хлопали ладонями по плечам, спине, плакали и смеялись, называли друг друга, как и в молодости, по-простецки: «Коля», «Вова», «Казбек»... Я всматривался в них, стараясь определить, кто есть кто... И с трудом признал в толстеньком коротышке с совершенно голым черепом своего бравого командира Крючкова. Видимо, это он вызвал переполох, только что заявившись в особняк Рубиева, вон и чемодан сиротливо оставлен на площадке у лесенки, а Корытин, Володя и этот вот худющий в очках и тапочках на босу ногу — кто он? — прибыли загодя, вчера... Неужели только они откликнулись на призыв? А что же остальные?..

Сослан потрясенно глядел на них, не подозревая, что в таком возрасте можно вести себя так по-мальчишески.

— Жалеешь их? — спросил я.

Он кивнул головой и добавил:

— И завидую. Это же надо: суметь сохранить до старости дух ребячества...

А я вот тебя жалею, — мысленно обратился к нему я. — Никогда тебе не испытать того, что чувствуют эти люди... Если бы ты прошел с друзьями страшные дороги войны, делил с ними тяготы военной жизни и, избежав гибели, испытал радость победы, а потом пятьдесят с лишним лет не виделся, то неизвестно еще, как бы ты повел себя при встрече. Да, мужество сейчас отказало им, они рыдают, не замечая слез, не стыдясь своих душевных порывов на глазах и близких, и посторонних... Что ни говори, ни родство, ни общая кровь не сплачивают людей так, как сообща выстраданная победа.

— И кто еще приедет? — спросил, оглядывая боевых друзей, Крючков.

— Многих уже нет, — огорченно произнес Корытин. — Я год назад, перед пятидесятилетием Победы, написал всем письма... И тридцать ответов получил от их жен да детей...

— А приедут... Натали, где телеграммы? — обратился Казбек к жене, застывшей у дверей во внутренние комнаты.

Она нехотя кивнула на полочку буфета.

— Да, командир! — спохватился Рубиев. — Разреши представить тебе мою супругу!..

Крючков круто повернулся, шагнул к хозяйке особняка и, покорно склонив голову, церемонно поднес ее ручку к губам и... поцеловал. Такого от нашего грозного командира я не ожидал. И Наталья тоже. Галантное обхождение ей пришлось по душе, и она благосклонно и певуче произнесла:

— Добро пожаловать, уважаемый Крючков, в наш хадзар!..

— Это вы здорово придумали: собрать нас вместе, — похвалил Крючков.

Она многозначительно глянула на мужа:

— Значит, все-таки это твоя затея?

— Перестань, Натали, — попросил Казбек нежно и, взяв телеграммы, стал зачитывать их: — Из Магадана. «Буду как штык тчк Виктор».

— И Витенька приедет?! — обрадовался худющий в очках, кого я никак не мог припомнить.

— «Буду как штык», — усмехнулась Наталья и кисло усмехнулась: — Этот Виктор из Магадана далеко не интеллигент...

— Это точно! — засмеялся Володя. — Он здорово работал финкой...

— Из Казани, — продолжил Казбек. — «Не дают отпуск тчк принимаю иностранную делегацию тчк партизанский салам Нузмитдинов... ». Из Москвы: «Прилечу на один день тчк академик Дмитров». Из Свердловска: «Большой привет всем тчк душой с вами зпт буду международном симпозиуме предпринимателей тчк Кирилин».

Каждая телеграмма вызывала бурный восторг, но только не у Натальи... И когда муж прочитал: «Прибуду с супругой и четырьмя детьми тчк Волошин», верная хранительница семейного очага упрекнула-таки мужа:

— Надо же, не советуясь с хозяйкой, организовать в доме съезд партизан! Весь отряд поднять в дорогу, да еще с детьми... А я тут красней: ни запасов не сделала, ни кроватей не запасла...

Рубиев только развел руками и пожал плечами, но не стал оправдываться. Мне нетрудно было представить себе его изумление и негодование Натальи, когда они вдруг стали пачками получать телеграммы с выражением благодарности за приглашение на сбор и с сообщением о дне приезда.

— Ничего, — стал успокаивать хозяйку Крючков. — Кавказ не Сибирь, мы можем устроиться и под открытым небом...

— Братцы! Да в моем доме на всех хватит места! — закричал Казбек. — И все остальное найдется!.. Командир, твое появление надо немедленно отметить! — закричал Казбек и обернулся к жене, застывшей в дверях в комнату: — Наталья, а где мой дарственный коньяк? Ну тот, что из ереванских подвалов? Который подарил мне Самвел?..

Наталья отчужденно пожала плечами...

— А-а, сейчас в самый раз свернуть заветной бутылке горлышко, — словно молоденький парень, Рубиев, подпрыгивая, пересек веранду и вбежал в комнату.

— Может, подождете? — крикнула ему вслед Наталья. — Сейчас еще один к вам присоединится.

— Кто? — заорали все разом.

— Придет — увидите, — поморщилась на крик Наталья.

— Откуда терпения запастись, пока придет? — закричали на нее. — Говори, кто он.

— Гагаева знаете? — помедлив, спросила она.

Сослан удивленно посмотрел на меня. Я приложил палец к губам, прося его помолчать...

— Гагаева? — удивился Крючков. — Да кто его не знал? Фашисты и те хорошо знали — каждый день им о себе напоминал. А разведчик какой был!.. — он печально сказал Наталье: — Погиб он. Когда уходили от карателей к Гнилой балке.

— Жив он, ваш Гагаев, — коротко бросила Наталья.

На веранде воцарилось молчание. Крючков приблизился к хозяйке, но не смел посмотреть ей в глаза.

— Вы что-то путаете, — серьезно сказал Володя.

— Я с ним только что по телефону разговаривала, — пожала плечами Наталья. — А до этого здесь же, в этом доме, и принимала.

— Это невозможно! Он погиб! — закричал Крючков и, ища поддержки, обернулся к Корытину.

— Погиб, — подтвердил тот.

— Обещал быть здесь, — наливая вино в свою рюмку, заявила Наталья.

Раздался шум приближающейся машины. Из-за поворота улицы выскользнул «мерседес». Я толкнул Сослана за куст сирени. Лимузин остановился у особняка, из салона вышел Борис, открыл переднюю дверцу, сказал:

— Здесь как будто... Выходи...

— Не хочу, — возразил женский голос.

— Бабушка, — ахнул Сослан.

Я прижал палец к губам...

— Побудем полчаса и уедем, — терпеливо произнес Борис. — Неужели тебе не хочется увидеть своих товарищей по партизанскому отряду?.. Они же сюда добирались издалека. А мы живем рядом — и не появимся?! Что они о нас подумают?.. — Он ухватил жену за локоть. — Пойдем. Пожмем им руки, а потом делай, что считаешь нужным...

— Казик, — мягко обратилась Лена к водителю, — иди погуляй, — и когда он удалился на приличное расстояние, она холодно произнесла: — Предупреждаю: я им скажу, что ушла от тебя.

— Вот это не надо, — сурово сказал он. — Это наше с тобой личное дело... — И попросил: — Лена, не ставь меня в глупое положение хотя бы перед боевыми друзьями... Пойдем же...

Она нехотя вышла, он взял ее под руку, уверенно открыл калитку, пропустил жену вперед и шагнул следом...

— Полвека назад ты обманул меня, что Алан погиб, — сурово уличила она его.

У меня чуть не вырвался вскрик. Я прижал кулак ко рту. Сослан подозрительно посмотрел на меня...

Лена всхлипнула:

— Я же знала, знала, что он жив... Всегда верила!.. Как же это я?..

Борису стало жаль ее, и он попросил:

— Успокойся, Лена... Что теперь сделаешь?..

Наступила пауза. Сослан было двинулся к калитке. Я схватил его за руку, удержал...

— Если тебе легче, то пошли в дом, — голос Бориса звучал осторожно. — Неудобно как-то... Нескладно...

Их заметили, когда они уже поднимались по ступенькам: впереди Лена, следом Борис. Шумные приветствия, объятия, ахи и вздохи, Лену чуть ли не на руках внесли на веранду и усадили за стол...

... А я все еще колебался. Я знал, что нельзя не встретиться с ними, своими боевыми друзьями. Но только тут ясно понял, что у всех людей, собравшихся сейчас в особняке Рубиева, уже сложилась своя жизнь, в которой нет места мне. Мое появление многое нарушит в их гармонии и покое. Имел ли я право так поступать?..

— Что ж, мы так и будем стоять возле калитки? — нетерпеливо спросил Сослан.

Я глубоко вздохнул и шагнул из-за куста. У калитки вновь помедлил. Дрожащие пальцы не повиновались и никак не могли отодвинуть засов. Сослан нетерпеливо отодвинул засов, открыл калитку, слегка подтолкнул меня, и мы оказались внутри двора...

— А ваш земляк Алан Гагаев на самом деле жив? — донеслось с веранды: это Крючков уточнял у Бориса.

— Неделю назад я полдня провел с ним, — сообщил Кетоев и поднял руку вверх: — Гроссмейстер!..

Я рванул назад, но было поздно. Лена уже увидела меня и, поднявшись, закричала:

— А вот и он!..

Под изумленными, всматривающимися в меня взглядами бывших партизан мне ничего не оставалось, как сделать вид, что я возвращался к воротам для того, чтоб закрыть калитку...

— Братцы, а ведь это и в самом деле наш Алан Гагаев! — признал наконец меня Крючков, и ноги его бешено затопали по ступенькам...

Следом бросились с веранды мне навстречу и Корытин, и Володя, и худющий тип, в котором я вдруг узнал моего напарника-подрывника Ваню... Они окружили меня, обнимали, теребили... Кто-то, обхватив меня, приподнял над землей...

— Он! Ей-богу, он!!!

— Смотри, а?! — бегал вокруг изумленный Корытин. — Похоронили столько лет назад, а он как сохранился! — И, уловив в словах неожиданную остроту, засмеялся и с удовольствием повторил: — Как сохранился!

Подбоченившись, Наталья оценивающе посмотрела на меня.

— Он и есть ваш Гагаев, — и пожаловалась мне: — А они мне не верили. Не верили — и все!

— И сейчас не верится, — заявил Корытин и похлопал меня по плечу: — Как удалось уцелеть?

Он все еще шутил, но я, нахмурив брови, ответил с болью в сердце:

— Пули не хватило.

— Уцелел, — сказал сам себе Крючков.

В его голосе мне почудилась радость. Не поверив, я всмотрелся в глаза Крючкова и понял: он счастлив и рад встрече со мной.

Появился Рубиев с бутылкой коньяка в руке, приподнял ее, закричал:

— Вот она, родненькая, из знаменитых ереванских запасов начала века!.. Хранил я ее для этой встречи!.. — И тут увидел меня: — Настигли-таки тебя, Алан! Берите, братцы, его в оборот, не то опять исчезнет. Он и от меня скрывался. Избегал своего земляка! — выдал свою обиду Рубиев.

— Значит, было отчего, — значимо произнесла Наталья.

— Не в этом суть, — отмахнулся от ее фразы Казбек. — Главное, Алан, что ты уцелел в той бойне!.. Уцелел!..

— Пули не хватило, — тихо произнес я.

Корытин захохотал, замахал руками:

— Ни на меня, ни на него, ни на них пуль не хватило! Летало вокруг много, а не хватило!

— Остряки, — усмехнулся Рубиев.

Я не поддался общему веселью. Я упрямо, с самым серьезным видом, повторил:

— На меня пули не хватило. — И внезапно повернулся к Крючкову и отрапортовал: — Командир, твой последний приказ мы с Юрой выполнили. Выполнили, хотя доложить об этом не смогли.

— Знаю, — кивнул головой Крючков и взглянул на лица бывших партизан. — Не выполни вы тогда приказа, не встретились бы мы сейчас.

— Хозяйка, приглашай всех к столу, — спохватился Рубиев.

— А где же Сослан? — воскликнул я и порыскал глазами по двору. Его фигура в одиночестве маячила в тени дерева. Лена проследила за моим взглядом и, вся сжавшись, побледнела. Она догадалась, что неспроста я пришел сюда вместе с ее внуком... Смутно помню, как поднялся по ступенькам, уселся за стол, оказавшись прямо напротив взволнованной, никого не видевшей вокруг себя, игнорирующей мужа Лены, как вручили мне бокал...

— Выпьем за счастливое возвращение Алана на бренную землю! — услышал я тост, провозглашенный Казбеком.

— За тебя, Алан! — закричал Корытин.

— И я за это выпью, — заявила Лена и попросила: — Налейте мне.

И тут я опять сорвался.

— Нет! — резко вырвалось у меня. — Нет!

— Мы поднимаем бокалы за то, что ты жив, — пояснил Крючков.

— Не-ет! — отчаянно закричал я. — За это не надо!

— А я хочу за это! Мы все выпьем за это! — непреклонно заявила Лена.

— Не-ет!!! — отмахнулся рукой я.

В комнате воцарилась тишина, и длилась она с минуту. Потом я услыхал глухой, страдающий голос и с усилием понял, что этот голос принадлежит мне.

— Я только за одно могу сейчас выпить, только за одно... — еле слышно вымолвил я.

— Хорошо, пусть будет так, как ты желаешь, — заявил Крючков. — Говори, Алан, за что поднимаешь тост.

Я выпрямился, успокаиваясь, три раза глубоко вздохнул и, медленно роняя слова, произнес:

— За тех, кого не дождались матери и жены, дети и друзья. За павших! За память, что свято хранит их!..

— Женат? — вдруг спросил меня Крючков.

— Был женат — и, поймав уличающий взгляд Лены, добавил: — Три месяца...

— Что так?

— Она хорошая, — заторопился я, горячо убеждая скорее не Крючкова, а Лену. — И хозяйка расторопная, и обо мне беспокоилась... И умница...

По тому, как я говорил о своей бывшей жене, Лена поняла, что меня с ней ничего не связывало.

— Мечта — не женщина, — усмехнулась она.

— А я вот не оценил, — развел я руками. — По моей вине разошлись.

— Что ж, больше так никого и не встретил? — допытывался мой бывший командир.

— Не надо пытать меня, командир, — сказал я хрипло. Не надо, — и, отбросив стул, выскочил из веранды и скрылся в саду...

Борис вышел следом за мной, встал поодаль... Мы помолчали... Потом он сказал:

— Мы не завершили наш недавний спор, Алан. — Сделав паузу, он вкрадчиво спросил: — Кстати, для тебя твой прославленный дядя Мурат по-прежнему свят?

— Его не трогай, — предупредил я. — Тебе его не понять.

— Почему же? — возразил Борис. — Если хочешь знать, я пошел по его стопам. Не до конца, но и не без его влияния.

— Мой дядя никогда бы не изменил своим идеалам, — огрызнулся я.

— Но он разочаровался в них, — упорствовал Борис.

— Не в идеалах он разочаровался, а в тех, кто, пробравшись в вожди, коверкает их...

— Это одно и то же, — возразил Борис и, не дав мне произнести ни слова, спросил: — Помнишь, я тебя предупреждал, что у меня есть факт, который заставит тебя усомниться в твоих взглядах на прошлое и настоящее, по крайней мере, побьет все твои доводы?.. Так вот, я не хотел приводить это весомое доказательство ущербности твоей позиции, не желал, убежденный, что оно принесет тебе боль... Предупреждаю: острую боль... Но теперь вижу, что мне не обойтись без этого... Так знай же, Алан, твой дядя был настолько разочарован в партии и советской власти, что совершил невероятный поступок... от отчаяния.

Я никак не среагировал, не желал показывать ему, что насторожился... И он продолжил:

— Ты помнишь, как тепло относился к Мурату секретарь обкома партии Скиф Кайтиев?.. Помнишь... Так вот, именно Скиф приложил усилия к тому, чтобы не прокляли имя твоего дяди Мурата и не заклеймили его как врага народа...

— Ты говоришь чушь! — хрипло произнес я. — Чушь и клевету!..

— Слушай же, что мне рассказал Скиф незадолго до своей смерти. Одному из первых ему, секретарю обкома партии, сообщили о гибели героя гражданской войны, «Северного Чапая». И он тут же поручил прокурору республики лично возглавить расследование и итоги доложить ему, тоже лично, никому ничего не разглашая. И через несколько часов прокурор вошел к нему в кабинет.

Придерживая правой рукой протез на левой, отсеченной осколком фашистской бомбы, Скиф встретил его нетерпеливым вопросом:

— Что удалось выяснить?

Устало опустившись на кресло, прокурор огорченно покачал головой, уклончиво пояснил:

— Все так странно... — и умолк, колеблясь, говорить ли о своих выводах, которые — увы! — были весьма неожиданны и усложняли ситуацию.

Секретарю не понравилось его молчание:

— Я именно тебя просил заняться следствием. Тебя лично... Убит герой гражданской войны!.. Известный не только каждому жителю в Осетии от мала до велика, но и людям, обитающим далеко за пределами республики. Весть о гибели Мурата Гагаева больно отзовется в сердцах всех советских людей, каждый вправе потребовать от нас объяснения, как это могло произойти. Кое-кто задаст вопрос иначе: как мы допустили, что героя, любимца всего народа убили?! Спрос будет жесткий. И нам несдобровать!.. Ни тебе, ни мне!.. — секретарь в гневе ткнул пальцем в грудь прокурора. — А ты полдня проторчал на месте преступления — и ничего не можешь сказать?! — Голос его взвился, отдавшись звоном оконных стекол. — Мне что, попросить прислать бригаду опытнейших следователей из Москвы?!

Прокурор вздрогнул, поспешно запротестовал:

— Не надо бригаду из Москвы!..

— А как быть?.. Если ты, прокурор, со всем следственным аппаратом респуб-лики не можешь выйти на след убийц, то на кого мне еще рассчитывать?.. Нашелся выскочка, который уже сообщил в ЦК, — продолжал негодовать секретарь. — Звонили из Москвы, спрашивали, арестованы ли убийцы героя гражданской войны? Что мне ответить? Расписаться в собственном бессилии? Там, наверху такое не прощают... Как ты меня подводишь, товарищ прокурор!.. — секретарь в сердцах стукнул кулаком по столу. — Неужели у нас нет ни одного толкового следователя?!

Прокурор оскорбился и... решился. Знал, что секретарю не понравится его версия, знал, что само подозрение героя гражданской войны в такой слабости оскорбит всех, кто его знал и почитал. Предвидел, что никто не поверит в эту версию... Вернее, душа их воспротивится поверить... Так что, теперь ему, прокурору, в угоду политическим установкам заставить себя поверить в заведомую ложь? Раз пойдешь на сделку с совестью, второй, ложь будет наслаиваться и, в конце концов, утвердится в сознании людей, скрыв истину. Заслуживает ли этого Мурат Гагаев, человек, который, невзирая на лица и ситуацию, всегда говорил правду?

И вот теперь, когда смерть настигла героя, неужто можно покрыть его память черной буркой обмана и лжи?! И если случится такое, виновником позора будет он, прокурор, которому поручили узнать причину гибели прославленного героя, а он, выходит, готов дать желательный для властей ответ.

Из-за своей трусости?! И прокурор решился. Начал он не без колебаний, готовый при остром повороте разговора нырнуть опять в свою скорлупу.

— Я вам, товарищ секретарь, буду приводить только факты, а вы уж сами сделайте вывод, — глухо произнес он, не глядя на грозного собеседника. — Странные поступки стали замечать за Муратом еще с сорок пятого года, когда из Берлина, где она закончила войну, возвратилась в Хохкау, родной аул Мурата, Зарема Дзугова... Вы же знаете ее?

— Кто не знает нашу прославленную ученую?! — нетерпеливо воскликнул секретарь. — Но какое отношение она имеет к гибели Мурата?

— Дело в том, что в тридцатых годах они поженились. Но брак их длился всего несколько месяцев. И вот они вновь встретились. У них произошел длительный разговор на берегу речки. О чем — никто не знает. Но многими было замечено, что Мурат стал сам не свой. Нет, он радовался ей, глаз с нее не сводил... Но что-то его тяготило. Зарема уехала, захватив с собой покой Мурата. К нему было не подступиться. Казалось, он полностью ушел в себя.

А недели две назад он устроил скандал ногунальцам, которые не пожелали выйти в поле убирать созревшие помидоры в свой выходной день. И пошло-поехало: Мурат стал ворчать на всех и вся. По любому поводу с полуоборота заводился. И наконец произошел срыв...

В тот день хохкауцы, как положено, все до одного были приглашены на свадьбу в Нижний аул. Как уважаемого, почетного гостя, Мурата усадили по правую руку от тамады.

— А почему не тамадой? — вознегодовал первый секретарь — Им, как положено, назначили старейшего из своей фамилии, некоего... — прокурор заглянул в блокнот: — Кайтазова. Это не понравилось Мурату. Тамада, в соответствии с этикетом осетин, произнес первый тост за Большого Бога, второй — за Уастырджи... Но когда он провозгласил за молодую, только что созданную семью, за их благополучие и счастье, тут Гагаев резко прервал его и гневно, во всеуслышание заявил: «Не тебе говорить о счастье молодых. Ты для этого ничего не сделал, а наоборот, всячески препятствовал тому, чтобы люди имели достойную жизнь». Надо сказать, что в свое время этот Кайтазов был репрессирован как враг народа, отсидел свое в тюрьме, но затем, уже при Хрущеве, попал под амнистию...

— Конечно, Мурату, герою гражданской войны, было обидно не только сидеть за одним столом с таким тамадой, но и быть его правой рукой, — понимающе кивнул головой Скиф.

— Уязвленный тамада пропустил мимо ушей несколько выходок знатного гостя в свой адрес, но в конце концов терпение его лопнуло, и он напомнил Мурату, что хозяева дома посадили на это почетное место именно его и по осетинскому этикету все, кто сидит за свадебным столом, обязаны подчиняться тамаде, как бы он ни был им неприятен. «Ишь ты, вспомнил адат, — зло усмехнулся Мурат. — А почему другие обычаи народа не чтишь? Такие как: не строй свое счастье за счет других людей, не воруй, не подличай, береги честь свою?.. В том-то и дело, что такие, как ты, вспоминают о законах адата только тогда, когда это вам выгодно!» — с каждым мгновением все сильнее расходился Гагаев. Тамада произнес: «И это говоришь мне ты? Ты, от которого твои же земляки прятали зерно в тайниках-ямах, вырытых еще тогда, когда на нашу страну напали татары?» И еще добавил, что не ему, Мурату, который не сумел устроить и свою жизнь, следует печься о счастье молодых... На свадьбе было с полусотни проверенных коммунистов и фронтовиков, чья грудь сплошь в орденах и медалях. Они пытались успокоить его, остановить, обнимали его, держали за руки, но вы знаете характер Мурата. Он растолкал всех и, гордо подняв голову, вышел из дома Кайтазовых, прошествовал, блестя очками, до калитки и пешком направился к дороге в долину. Кайтазовы быстро снарядили тачанку, посадили одного из подростков и послали вслед за героем.

До самого Нижнего аула сопровождала она Мурата. Подросток то перегонял его, то ехал рядом, то покорно в пяти шагах следовал за ним. Лошади неторопливо похрапывали. Паренек слезно уговаривал кумира всей молодежи Осетии сесть в тачанку. Но Мурат не обращал на него никакого внимания. Так и не сел в тачанку. И пришлось бы тачанке вхолостую бежать следом за Муратом, если бы из Унала как раз во Владикавказ не направлялся рейсовый автобус. Мурат не по летам проворно вскарабкался в него.

Несколько горцев, сидевших в передних рядах, всполошившись, вскочили, уступая удобное место знатному горцу. Но тот резко махнул рукой и, ворча себе под нос, уселся на последний ряд... Сурово хмуря брови, хватаясь за длинный старинный кинжал, свисавший с тонкого кавказского пояса, украшенного потускневшим от времени серебром, он в гневе выбрасывал злые фразы:

— Обмельчал народ, обмельчал. Все стали какие-то хилые. Идет такой: плечи широкие, шея бычья, а случись что — оказывается, духом слабак... А самое страшное: каждый перестал заботиться о чести фамилии, забыл заветы предков... Только о себе беспокоитесь, как бы побольше поесть да выпить, да увильнуть от дела!.. Стыд и срам!.. На что жизнь тратите!..

Когда автобус, въехав во Владикавказ, остановился на станции, пассажиры поспешно — от греха подальше — покинули салон и поспешили через пустырь к трамвайному кругу, туда, где он поворачивает в обратный путь. Было уже далеко за полночь, и вагона долго не было. Люди толпились на конечной остановке и опасливо поглядывали на пустырь, откуда доносился раздраженный голос Мурата.

Мы нашли несколько пассажиров автобуса. Они утверждают, что Мурат на пустыре был один. Он направлялся к трамвайной остановке... Но потом вдруг остановился и стал о чем-то гневно высказываться. Слов было не разобрать, но тон голоса был едко-нетерпимый. Потом разнесся громкий возглас:

— Люди, одумайтесь!.. Одумайтесь!.. — И все смолкло.

Мурат стоял посреди пустыря и кое-кому показалось, что под лунным светом сверкнуло... лезвие его кинжала.

Подошел трамвай. Люди поднялись в него. Кондуктор спросил:

— Все сели?

— Подожди немного, — попросил пожилой горец. — Вот замешкался Мурат Гагаев. Как он в такой час доберется до центра города?..

Шли минуты, но Мурат все еще торчал там, на пустыре.

— Пойти за ним, что ли? — несмело спросил молоденький осетин.

— Не в духе он, — произнесла пожилая горянка. — Да с кинжалом. Говорят, норовом горяч он, смотри не нарвись на неприятность...

Постояв еще некоторое время, водитель отпустил тормоза...

— Оставили-таки одного! — чертыхнулся Скиф. — Вот бандиты и воспользовались случаем и расквитались с героем гражданской войны.

Прокурор отрицательно покачал головой:

— Не совсем так... Насчет бандитов — далеко не ясно...

— То есть? — встрепенулся первый секретарь.

Не осмеливаясь посмотреть ему в глаза, прокурор робко произнес:

— Свидетели уверяют, что на пустыре и вокруг не было ни одного человека. Пассажиры автобуса все как один разместились в трамвае, на станции находился лишь сторож... Да и кто мог торчать за полночь на окраине города?

— Но после того, как трамвай ушел... — начал было Кайтиев.

Прокурор уперся взглядом в секретаря обкома, твердо сказал:

— И после — не было.

— Но кто-то же убил Гагаева?! — рассердился Скиф.

Прокурор отрицательно покачал головой:

— Дело в том, что Мурат шел не по следам, проделанным пассажирами, а пересекал пустырь несколько вкось... Так вот, никаких следов вокруг тела Мурата не обнаружили... Абсолютно никаких!..

Первый секретарь ошарашено смотрел на прокурора.

— Да, да... Нет следов... Никто не приближался к тому месту... Я обязан учитывать все версии. И, опираясь на обнаруженные факты, сделать наиболее убедительный вывод. В данном случае расследование, а мы его провели тщательно, поверьте нам, — не дает оснований полагать, что рядом с погибшим находился кто-нибудь...

— Но рана же на Гагаеве есть?! — взревел секретарь.

— Есть и... глубокая, — согласился прокурор.

— Значит, ее ему кто-то нанес!.. — уличил собеседника Скиф.

— Естественно, — кивнул головой прокурор.

Секретарь поднялся с кресла, закружил вокруг прокурора, наклонившись, заглянул ему в глаза и, не желая верить в то, что ему пытался внушить этот странный слуга правосудия, шепотом грозно спросил:

— Кто?..

— Кинжал был в руке... — у прокурора перехватило дыхание, и он с трудом вымолвил: — ... Мурата Гагаева...

Секретарь резко выпрямился, взмахнул рукой, точно в ней находилась шашка, рубанул воздух:

— Ты на что намекаешь?! Как у тебя мысль такая могла зародиться?! Герой гражданской войны, отчаянный смельчак, сотни раз ходивший в штыковую, гордость и символ нации, — и вдруг... самоубийство?! Нет! Нет! И нет!!! Твоими устами, прокурор, говорит враг народа! Как ты мог допустить такое чудовищное предположение?! Представь себе, какое возмущение вызовет твоя глупая и, надо признать, политически вредная выдумка. Да что я говорю?! Не выдумка, а провокация. Или даже диверсия!

— Я тоже об этом подумал, — признался прокурор. — Но Мурат Гагаев есть Мурат Гагаев. Он в жизни не искал легких путей. И он поступил так, как делали наши предки, когда решались покончить с жизнью. Скифы, сарматы, аланы бросались на острие своего кинжала, так поступил и Мурат...

— Ты опять за свое? — Скиф в бешенстве закружил по кабинету. — Не сносить тебе головы, прокурор. С такими выводами ты и себя, и меня подведешь под вышку. — Скиф выпрямился, встал напротив прокурора, не приказал, а попросил: — Дорогой Дагка, нельзя позволить болтунам втоптать в грязь имя Мурата Гагаева. Нельзя !.. Он не заслуживает этого!.. — И теперь, когда он принял решение, голос его с каждой фразой крепчал.

— Но...

— Молчи! Теперь говорить буду я. А ты будешь выполнять!.. Скрупулезно выполнять то, что велит партия. А она велит следующее. Никакого самоубийства не было. На героя гражданской войны напали бандиты. Это они, недобитые враги советской власти, расквитались с нашим славным Муратом Гагаевым. Он им так просто не дался. Он и в последний миг своей жизни встретил врагов с кинжалом в руках. Он героически бился с ними. Но силы были неравны... Мурат погиб. Но пусть враги не радуются. Мы найдем бандитов, и они предстанут перед суровым судом народа, и на них падет заслуженная кара!.. Тебе, прокурор, надо привести фактик-другой, говорящий о том, что на след убийц правоохранительные органы уже вышли... Молчи!.. Да, да, ты напишешь на мое имя и бюро обкома партии докладную с такими выводами... Сегодня же!..

— Но пассажиры автобуса... — напомнил робко прокурор.

— И о них позаботимся, — первый секретарь поднял телефонную трубку. — Соедини меня с председателем КГБ... Это я... Пусть твои работники уточнят всех до единого пассажиров автобуса, на котором Мурат Гагаев возвращался из Унала во Владикавказ, встретятся с каждым из них и возьмут расписки о том, что они никому ни при каких обстоятельствах не станут рассказывать, ни что видели, ни что слышали в тот день из уст героя гражданской войны. Пусть предупредят, что нарушение молчания приведет к страшным последствиям... Ясно?.. Вот и хорошо... Я сейчас соберу бюро. Примем решение похоронить нашего знаменитого героя на Аллее Славы... Он заслужил это... Действуй!.. — и Скиф аккуратно положил трубку на телефонный аппарат.

— Земляки Мурата просят похоронить его в Хохкау, — сказал прокурор.

— Нет, — возразил секретарь. — Мурат Гагаев принадлежит не только Хохкау, а всей Осетии. И будет погребен на самом почетном месте в столице республики... А чтоб хохкауцы не обижались, мы разрешим доставить его останки на день в их аул, как положено по законам предков...

— ... Вот как было, — подытожил свой рассказ Борис. — И теперь я задаю вопрос тебе, Алан: если герой гражданской войны, «Северный Чапай», всю жизнь посвятивший делу партии, разочаровался и покончил с собой, то не есть ли это лучшее доказательство лживости пути, по которому коммунисты вели народ и страну? Более сильного аргумента не отыскать!..

Я молчал. Сказать, что я был в шоке, — значит ничего не сказать. Нет, меня не охватили ни отчаяние, ни паника, хотя, безусловно, потрясение было жутким... Но мысль работала четко... Дядя Мурат, дядя Мурат, вот отчего ты в тот далекий день исповеди предвидел свою скорую кончину. Ты не предчувствовал смерть — ты ее задумал... Мне больно, что ты так поступил... Но почему ты решил добровольно уйти из жизни?.. Что так пагубно повлияло на тебя? Судьба Заремы?.. Муки, которые ты перенес ради великой, но так и не достигнутой цели?..

— Не сомневаешься ли ты, Алан, в истинности рассказа Кайтиева? — голос Бориса прорвался сквозь охватившую меня жгучую пелену отрешенности. — Или, чего доброго, допускаешь, что это я придумал?..

— Нет-нет, Борис, — успокоил я его, — я догадывался, что в его смерти есть тайна... Более того, я уверен, что именно так и случилось, как поведал тебе Скиф...

— Вот видишь, — удовлетворенно произнес Борис. — Система достала и твоего дядю...

— Слушайте, друзья, — обратился выглянувший из дверей Крючков, — мы прибыли к вам из далеких краев, чтоб пообщаться, а вы уединяетесь! Пока нас не было здесь, не могли обсудить свои проблемы?!

— Ну, и помоги же нам, командир, разобраться, — встрепенулся Борис. — Все мы свидетели: ты не жалел ни сил, ни жизни, отстаивая советскую власть... Так?

— Ну? — посуровел Крючков.

— Ну, а она оценила по достоинству твой подвиг? Нет, не орденами и медалями — этого у тебя достаточно. А в жизни тебе что дала? Ну, какие там привилегии у тебя по сравнению с тыловыми крысами? Лучше их питался? Хоромы у тебя? Окладик поболее?.. В общем, не чувствовал ли ты себя, командир, обделенным вниманием властей?..

— Бригадиром назначили, затем стал прорабом. Детишки пошли. Троих на ноги поднял, — с гордостью произнес командир.

— И жил припеваючи, ни в чем не нуждаясь? — допытывался Борис.

— Как это — ни в чем не нуждаясь? — пожал плечами командир. — Такого никогда не было, чтоб деньжат на удовлетворение всех желаний хватало. Но поднатужишься, поднакопишь, — и радуешь супругу да детей...

— А сейчас как? — вновь спросил Борис.

— Посложнее стало, — признался Крючков. — Деньги враз в бумажки превратились. С трудом концы сводишь. Это несмотря на то, что теперь в семье все работают: и я, и супруга, и дети, и их жены. Я за последние пять лет ни одной солидной покупки не сделал... Все, что на мне, еще из запасов той, «застойной» жизни... Да и на билет сюда не смог бы наскрести денег, не нажми совет ветеранов на спонсоров...

— Командир, ты хочешь сказать, что раньше было все хорошо, а теперь все плохо? — насторожился Борис.

— Ну, так я не утверждаю, — вновь чиркнул спичкой Крючков. — При коммунистах жизнь спокойнее была, ровнее, что ли, голодать никому не приходилось, если не в лечебных целях, конечно, — усмехнулся он. — Чувствовали себя достойней, хотя за языком следить приходилось: не сболтнуть бы лишнее... Коль обида от начальства — знали, к кому и куда идти за справедливостью, не то что сегодня. В стране порядок был, ворам, махинаторам да спекулянтам по мозгам давали. На бандюг управа была... Ну, а при «демократах» им приволье; неизвестно, за что им такая благодать. Сейчас все шиворот-навыворот. Даже в армии! Генералы плодятся как кролики, а кучку бандитов не могут привести в чувство...

— А что-нибудь хорошее появилось в нынешней жизни? — нетерпеливо спросил Борис.

— Появилось, появилось, — успокоил его Крючков. — Не будь «демократов», я до смерти бы вкуса бананов не знал. В магазин зайду, руками ощупываю сказочную мебель, чудную сантехнику с позолотой, по дорогам иномарки так и шмыгают, не увернешься, — хоть будет услада, что попал не под абы какую машину, а под «Мерседес» или «БМВ», — засмеялся он и, не получив с нашей стороны отклика, просто сказал: — Вот бы взять все хорошее из той и этой жизни, объединить и пожить себе в удовольствие...

— Кувд продолжается! — выглянул из окна Казбек и потребовал: — За стол, друзья!

Тосты звучали один за другим. Бывшие партизаны попривыкли к новому, погрузневшему и поседевшему облику друг друга, то и дело разносилось «А помнишь?»... Позабылись раны, болячки, бытовые невзгоды... Вспоминалось смешное, радостное, которым так полнится молодость... Я же никак не мог заставить себя не думать о Мурате... Чем больше я размышлял о его страшной кончине, тем сильнее росло во мне чувство гордости за него... Дядя и умер как жил — благородно. Да, да, иной не воспримет это сочетание: самоубийство и благородство. Но в случае с Муратом самое несовместимое сходится... Другой, разочаровавшись в деле, которому посвятил жизнь и все силы, помыслы, мечты, надежды, огласил бы окрестности воплями протеста и проклятиями, матом покрыл бы всех и вся, на весь мир бы прокричал, что он уходит в царство теней в знак протеста против несправедливости... А он скрыл от всех, даже от любимого племянника, что задумал... И готовясь к смерти, он заботился о живых. Как он беспокоился, что лживые слухи заставят Зарему страдать! Как он просил меня оградить ее от новых мучений!.. Да, он разочаровался, что людское счастье, за которое он боролся всю жизнь, так и не пришло... Обделило и его самого... Но разве он разочаровался в цели?.. Нет!..

Глава 58

Я хочу забыть последний бой, но имею ли я право? Не подлость ли это по отношению и к Юре, и к партизанам? Я обязан заговорить, я должен вмешаться в историю Сослана и Тани. Я не смею щадить и Бориса. Нельзя унести в небытие событие, которое затронуло весь отряд. Только ли отряд? Все, что случилось в годы войны, касается не только тех, кто был на войне. Оно затрагивает и тех, кто родился после войны и знает о ней лишь по книгам и рассказам очевидцев...

... Дверь резко распахнулась. Вздрогнув, мы оглянулись, и шум сразу утих... Крючков громко ахнул:

— Юра?!

Да, в дверях стоял... Юра! Вылитый Юра! Те же прищуренные, в веселых искорках, карие глаза! Тот же задорно вздернутый нос!.. Только это был не он, а она! В юбке и кофточке!.. С косами!..

— Не опоздала? — взволнованно закричала она.

И голос был Юрин, такой же задорный... Теперь и Борис, и Рубиев, и Корытин, и Лена во все глаза смотрели на пришелицу. Перед ними был Юрий, Юрий, только в юбке!..

— Юра? — тихо, застенчиво, от неверия в то, что видят глаза, спросила Лена.

— Внучка Юрия, Таня, — широкой улыбкой отозвалась она. — Похожа? Мне и бабушка все уши прожужжала о том, что я как две капли воды похожа на деда. Вот и вы подтвердили.

Она, резко встряхивая, крепко пожала каждому из нас руку, ну точь-в-точь как это делал дед. Мы смотрели на нее как завороженные, наши удивленные взгляды веселили Таню.

— Отца не отпустили с работы. С полей поступают овощи, а конвейер на заводе одряхлел и требует усиленного внимания; разве главному инженеру дозволено в такие дни покидать предприятие? Но бабушка дозвонилась ко мне, заявила: хоть на часок, но загляни к друзьям деда. Когда еще удастся их увидеть? Я горжусь, что у деда такие добрые и заботливые боевые товарищи! И такие скромные! Каждый месяц, как почтальон заворачивал к нашей хате, бабушка, принимая извещение о денежном переводе, ударялась в слезы. И не потому, что без вашей помощи ей пришлось бы тяжко. У бабушки никакой профессии, всю жизнь работала уборщицей. Замуж так и не вышла. Отец было хотел после седьмого класса податься работать, но бабушка не позволила, не того, мол, ждут от тебя товарищи твоего отца, ты должен стать инженером. И он им стал благодаря вам!..

Она заметила, как переглянулись между собой Рубиев, Крючков, Корытин, Борис, Лена, пожали плечами, мол, к переводам не имеем никакого отношения, — заметила и громко рассмеялась:

— Бабушка так и знала, что вы не признаетесь. Но ты поблагодари их, говорила она. Ее поражало, что вы не присылали обратного адреса — и когда с севера шли переводы, и когда с юга, с запада и востока. Трогало до слез, что делали добро от души. Она пыталась по штампам городов определить, кто отправитель, но на все запросы приходил одинаковый ответ: адресат не оставил данных. Но вот сегодня наконец я могу вам от имени бабушки, отца, матери, от себя лично низко поклониться и сказать: «Спасибо!»

И тут Рубиев не выдержал — взревев, как, бывало, в партизанском отряде, он ткнул пальцем в меня:

— Вот! Его благодари!.. Его!.. Алана Гагаева!..

Я замахал руками, запротестовал, сорвался с места. И в это время в гостиную вошел Сослан. Глядя как зачарованный на девушку, он растерянно произнес:

— И ты здесь, Таня?..

Она с девичьей беспомощностью развела руками:

— Пригласили бабушку, а пришла я...

Борис вдруг нахмурился и резко спросил ее:

— Так это и есть Таня?

Лена пожала плечами:

— Я ее ни разу не видела...

Борис круто повернулся к внуку:

— Сослан, это та самая Таня?

— Да, — признался Сослан.

Кетоев с шумом отодвинул стул, жестко уточнил:

— Кто организовал эту встречу? И с какой целью?.. Ну!.. Говорите же!.. Казбек!..

— Не я, — сознался Рубиев.

— Тогда кто же?! — Борис требовательно оглядел всех.

Я был единственный здесь, кто не получил приглашения, ибо сам послал их. И догадайся кто потребовать от меня телеграмму, тут бы все и прояснилось. Это по моей милости партизаны собрались на берегу реки, но вместо того, чтобы наслаждаться прелестями кавказского лета, с недоумением смотрели друг на друга и ждали, когда и чем завершится та неопределенная ситуация, в которой все оказались...

Наталья метнулась к мужу:

— Казбек! Казбек! Я догадалась! — круто повернувшись, она указала пальцем на меня: — Это он! Он послал телеграммы от твоего имени!..

— Да, я послал телеграммы, — сознался я.

— Слышали?! Он!!! — запричитала Наталья.

— Так, значит, все-таки ты? — многозначительно, с угрозой произнес Борис. — Свою жизнь не смог устроить, так ты взялся разрушать чужие?! Для этого и собрал нас сюда?! Ты хочешь, чтоб и жизнь моего внука, — ткнул он пальцем в Сослана, — пошла наперекос!.. — уличил он меня. — Но я не позволю!..

Вот и наступил тот момент, когда я должен был раскрыться. Сослан выжидающе смотрел на меня. Он догадывался, что я неспроста затеял сбор партизан, что мне есть что сказать этим людям. Я понимал, чего Борис хочет. И со своей точки зрения он считает себя правым. Он видит, что может устроить судьбу внука, женив его так, что новые родственники станут опорой для Сослана в этом сложном мире... И потому возражает против скоропалительного брака с Таней, которая, хотя и симпатична и красива, но ничем не поможет ему в поисках места под солнцем... Вот это правда Бориса. Эгоистичная? Безусловно. Но это его правда.

А разве у Сослана нет своей правды? Ему жить с Таней, почему он должен приноравливаться к вкусам и привычкам деда? Нет, человек, если даже он и молод, должен сам устраивать свою судьбу. Может допустить ошибку? А разве родители не допускают ошибок? Еще как!

Итак, пришли в столкновение правда внука и правда дедушки.

Но есть правда и еще одного человека. Правда Тани. Правда ее родителей. Правда ее бабушки. Наконец, правда ее деда, Юры!..

— Что ценнее: одна жизнь или пятьдесят две? — внезапно спросил я.

Борису вопрос показался бессмысленным, не к месту.

— К чему ты это? У нас другой разговор.

— Оставьте их на время в покое, — кивнул я на Таню и Сослана. — Поговорим о нас... Так что важнее: одна или...

— Только эгоист может сказать — одна, — заявил Крючков.

— А если не все они достойны этой одной? — Я почувствовал, что начинаю горячиться. — Если врут, изворачиваются, жадничают?..

Борис, Крючков, Корытин, Таня, Сослан изумленно смотрели на меня.

— Тебе узнать это очень важно? — тихо сказала Лена.

— Важно, — признался я. — Потому что мы живы, а ОН погиб.

— Кто «он»? — спросил Рубиев.

— Он тоже был из нашего отряда, — уклонился я от ответа.

— Многие погибли, не только тот, о ком ты говоришь, — возразил Борис. — На их месте могли оказаться и я, и он, и она! Случись так — и перед тобой вместо меня сидел бы тот, о ком ты вспомнил.

— Живых нельзя обвинять в том, что они живы, — задумчиво подтвердил Крючков.

— Не скажи! — неожиданно вмешалась Наталья, словно ждала этого момента давно. — Кое-кого можно! Кому по-настоящему отвечать следует, так это вам! Вас окружили каратели. Они с партизанами не чикались... А вы вот живы!.. Чего же молчите? — настаивала Наталья. — Осветите некоторые строчки своей биографии... Где пропадали в послевоенные годы?

— Работал на Севере. В лагерях для тех, кто побывал в плену...

— А до Севера почему молчал? — Лена поискала глазами мужа. — Нам сообщили, что ты погиб...

— Вот и Казбеку пришел такой ответ, — напомнил Борис.

— Точно! — рявкнул Казбек. — Я и через военкомат запрашивал, и в министерство обороны писал...

— Так почему же ты, Алан, молчал? — спросил Крючков. — Почему никому, даже домой не сообщил, что жив?

На веранде стало тихо, очень тихо... Ждали моего ответа:

— Молчал, потому что не хотел жить...

— А почему не хотел? — резко, как бывало в ту пору, когда он был командиром, потребовал объяснений Крючков. — Из-за гибели Волкова и Нырко?

— Не только из-за них, — покорно ответил я. — А еще из-за того, что никак не мог понять, что ценнее: пятьдесят две жизни или... две?

Борис в недоумении пожал плечами, всем видом показывая, как абсурден мой вопрос. С него я и решил начать...

— Непонятно, да? — спросил я и угрожающе объявил: — Сейчас каждому станет ясно... Первый вопрос мой... — Я отвел их взгляды и остановился на Кетоеве: — Тебе, Борис. Ты власть... И раньше был ею, и сейчас, хотя власть переменилась. Но тебе главное — быть там, наверху, среди тех, кто доступ имеет к благам, к достатку, к привилегиям... И ты в угоду этому меняешь мысли, идеи, костюмы, даже прическу!.. Молчи!.. Дай сказать, что на душе... Ты охаиваешь все прошлое, чтоб нынешние грехи свои обелить. Ты твердишь: такова жизнь, мол, всегда за всю историю человечества были бедные и богатые, палачи и жертвы, праведники и воры, ловкачи и неудачники... Тебе так хочется представить мир, чтобы самого совесть не заедала... Молчи, Борис, молчи, потом скажешь... Ты и Мурата хотел бы охаять... Но не получится!..

Я вчера возвратился из Хохкау. Верите или нет, каждый проведенный там день стал для меня живительным. Здесь, в низине, все суетятся, не ходят, а бегают, огрызаются, каждый стремится обогнать другого, урвать, обмануть; только и разговоров, что о деньгах, богатстве, бизнесе, дивидендах, ставках, где какой продукт и почем... Никто не замечает, на дворе зима или лето, солнце или дождь, цветут деревья или уже отцвели, — каждый занят своим делом и пыжится, боясь разориться... А в горах солнце будит, ласково заглядывая в хадзары, птицы шебуршат, созывая на природу, родничок ласково журчит, предлагая бодрящий, отдающий холодком сверкающего ледника напиток, покрытая росой зеленая трава нежно обласкивает ступни ног... Собака прыгает, виляя хвостом, ягненок тычется тебе влажным носом в ладонь. Лошадь встречает тебя ржанием, овцы — блеянием... Все вокруг радуется тебе, все приветствуют тебя...

Размышляя о том, что я, родившись, застал в этом мире и что сейчас вижу, я поражаюсь, как изменился мир. Лучина, деревянная соха, арчита из сыромятной кожи с подстилкой из травы, цука — черкеска из грубого домотканого сукна, ружье-кремневка, арба, лошадь, кнут — вот что окружало нас в детстве. И тракторы, автомобили, электричество, часы, телевизоры, видеомагнитофоны, компьютеры, кухонные комбайны, ракеты, спутники, тонометры — и до чего только человек не додумался, стараясь облегчить и скрасить свою жизнь, стремясь достичь звезд вселенной!..

И все-таки человек остался человеком, которому присущи все те же мечты и устремления к счастью, любви, семейному уюту, общению друг с другом... Он так же подвержен слабостям и болезням, как и его предки, чуток к боли и страданиям, впадает в отчаяние, мнителен и легко раним...

Знаешь, Борис, в чем беда власти?.. Лезет она во все щели, навязывает свою волю каждому, как жить и как поступать... Я во многих странах был, но нигде нет такого давления власти на людей, как у нас. Мельтешит, суетится начальство, следит за каждым шагом... Ей бы с преступностью бороться, следить, чтоб хорошие законы силу имели, чтоб людей оградить от произвола и бандитов, а она этого не может добиться, но зато вмешивается в жизнь и судьбу каждого человека... А хороша та власть, которая стоит на страже личности и не мешает людям жить так, как они хотят... А твоя власть, Борис, и бессильна и всесильна. Бессильна там, где надо употребить силу, и грозна там, куда ей непозволительно влезать... Так было и так есть... Я вот думаю, что правы были Зарема, Мурат, когда признались: их беды оттого, что отошли они от заповедей предков, забыли то, что внушал им мудрый Асланбек, другие старшие... И твоя беда в этом, Борис. Оттого и несешь ты горе даже своим близким. Смотри, как невестку выбираешь? Богата? Пожалуйста! А кто другой — не по адресу зашла. Разве это не предательство?

— Как повернул, — ахнула Наталья.

— Отчего ты забыл, за что воевали? За что в атаку шли? Когда видели фашистов, мы не рассуждали. Знали, что нужно делать. Так, командир? — спросил я Крючкова.

— Не рассуждали, — подтвердил, невольно подтягиваясь, тот.

— Нужно было идти в атаку — шли! — махнул рукой я. — Пули косили — а мы шли! Падали, умирали, но шли! А сейчас? Всегда ли мы теперь ходим в атаку, когда видим, что идти нужно? И сами всегда ли на высоте?

— По-твоему, выходит, что мы хуже других? — возмутился Борис.

— Мы должны быть лучше! — возразил я. — Лучше! И не забывать о партизанском отряде.

Он встал:

— Ты хочешь, чтоб мы жили, как в партизанском отряде? Мало мы там намучились? Ты, Гагаев, по земле ходи, а не витай в облаках. Протри глаза, оглянись, что вокруг творится!

— Мы там знали: в бою трусость и подлость ведут к гибели людей.

— Надо было выстоять. Нужна была победа, — сказал Крючков.

— А сейчас не нужна победа? — оглядел я всех. — Посмотрите, как живет народ. А вы присосались к кормушке — знать больше ничего не желаете! Безразличие, лицемерие, жадность, воровство разве не крадут у нас победу? Кому бороться с этим, если не нам? — И я тихо добавил: — Хочу, чтоб мы жили так, как жил бы Юра, останься жив. Я посмотрел на всех по очереди. В глазах Рубиева и Натальи были ярость и обида, Корытина — изумление, а Лена была сама боль и страдание. Первой кинулась на меня та, что гитлеровцев видела только на экране кино...

— Вы что, сами чистюля? Праведник? Ни в чем себя не обвиняете?! — выпалила Наталья мне в лицо.

Я тяжело посмотрел на нее. Знала бы она, как я сам себя казню.

— Я для себя самый строгий судья, — с трудом произнес я. — Есть за что мне себя ругать, есть... И я не праведник... И за моей душой много грехов.

Я отвернулся к окну. Наталья нарушила молчание, заявив:

— Жизнь у вас не удалась — вы и злитесь на всех... Женился — жена через три месяца ушла...

— Наталья Павловна! — закричала Лена. — Не надо!

— Жизнь, может, и не удалась. Но не об этом речь. О совести спрашиваете? Да, есть у меня это право — говорить правду... Потому что жизнь твоего мужа, Наталья Павловна, жизнь всех их... — обвел я пальцем Бориса, Крючкова, Лену, Корытина, — жизнь целого отряда была в наших руках — моих и Юриных...

— Жалеешь, что не выдал? — не выдержала Наталья.

— Жалею, что полвека назад не сообщил всем, как погиб Юра... — решительно заявил я и вдруг увидел, каким изумленным взглядом смотрят на меня Таня и Сослан. От того, что они сейчас услышат, может перевернуться все их представление о жизни и людях. Я заколебался...

— Как он погиб? — властно прогремел в комнате голос Крючкова.

— Потом... — нерешительно глянул я на Таню.

— Сейчас! — потребовал Корытин.

— Я тоже хочу знать, — заявил Рубиев. — Правду хочу!

— Правду? — прищурился я. — А не пожалеешь, что узнал ее? Не пожалеешь?! — Теперь, даже если бы они все вместе сговорились и попытались повернуть разговор вспять, не получилось бы!

— Говори, — тихо попросила Лена.

И я начал свой рассказ. Дошел до той минуты, когда Юрий понял, что каратели решили взять нас живьем: тут я прервался, покосился на Таню и Сослана:

— Дальше не для вашего слуха, ребята! — И вдруг взревел: — А может быть, наоборот: именно для вашего! Чтоб знали, как было на войне!..

Я не подбирал слова. Картина давнего боя миг за мигом, с беспощадной правдивостью возникала перед ними...

***

— ... Побыстрее бы отряд отошел! — прислушиваясь к шуму стрельбы сзади, сказал Юра.

— С ранеными на плечах не побежишь, — напомнил я.

Я посмотрел на приближающиеся вражеские фигуры. Фашисты были в черной форме, на что мы вначале даже не обратили внимания. Знать, сильно партизаны им досадили, если бросили на нас эсэсовские части.

— Оставили нас с тобой, кавказец, на верную...

— Не погибать же всем, — вслух подумал я.

— Опять пошли! — закричал Юра и прицелился. — Эсэсовцы. Пощады не жди...

Нам удалось прижать немцев к земле. Но эсесовцы, конечно же, поняли, что русских осталось мало. Фашисты не стали отползать. Они залегли и открыли сквозной огонь по лесу. Пулеметы не переставали строчить, подрезая ветки... Нет, не уйти мне и Юре...

— А может, удастся? — спросил вдруг Юра. — А?

Ускользнуть удастся?

Я не стал разочаровывать его. Теперь не следует думать ни о чем. Все внимание надо сосредоточить на действиях фашистов, которые обходят нас. Через несколько минут мы окажемся в кольце. Нет, Рубиев, прости, но мы не сможем выстоять здесь полчасика. Минут через десять с нами будет покончено.

— От черных одеяний в глазах рябит! — воскликнул Юра и нажал на курок.

Я уловил в его голосе возбуждение.

— Алан! Они обошли нас! — закричал Юрий.

Я быстро оглянулся. Так и есть. Из-за стволов деревьев выглядывали немецкие каски. Эсэсовцы стреляли, но не в нас. А в кого же? Я присмотрелся и увидел синий берет Гаврила, выглядывающий поверх кустов. Видимо, оттуда, со стороны эсэсовцев, зашедших нам в тыл, казалось, что это Гаврил ведет огонь по немцам. Но он давно уж не стрелял. Он лежал на кустах. Видимо, пуля попала в него в том момент, когда он приподнялся, и отбросила его назад. И он так и замер, рухнув на кусты. И случилось это наверняка тогда, когда партизаны только еще занимали эту позицию.

— В мертвеца стреляют, — с ненавистью сказал Юрий и открыл огонь по немцам, зашедшим с тыла.

Те разом бросились к земле. Теперь пули защелкали и вокруг нас с Юрой.

— Не давай им подняться! — крикнул я, а сам продолжал брать на прицел тех, кто шел прямо на нас. — Береги патроны!

— Все! Не уйти нам, — взволнованно заявил Юра и закричал: — Бей этих, Алан! Мне перезарядить надо! — И он схватил диск, оставленный Рубиевым.

Эх, прижать бы эсэсовцев к земле. Я бил наверняка. Но остановить врагов двое партизан были не в состоянии. Немцы с каждой минутой приближались. Я уже разглядел у одного из них малюсенькие усики.

— Бросай гранату! — крикнул я Юрию.

Лимонка упала рядом с двумя немцами, и оба они больше не поднялись.

— Молодец! — похвалил я.

Автомат мой заговорил. Немцы залегли, вновь открыли сплошной огонь. Я и Юра прижались к земле.

— Мне сына жаль, — повернувшись ко мне, тихо сказал Юра. — Даже не видел его... Знать бы хоть, похож он на меня?

У меня кончились патроны в автомате. На всякий случай я отвел затвор...

— Ни одного, — сказал я сам себе и отбросил автомат в сторону. — Пришла пора тебе, трофейный, — вытащил я из кармана пистолет...

Немцы опять поднялись. Автомат Юры застрекотал и умолк.

— И у меня кончились! — яростно заорал Юра.

Я старался стрелять наверняка, в злости шепча себе под нос:

— Посмотри на этого... Крестика захотелось ему... Железного. А мы ему дубовый! — И, прицелившись, выстрелил. Здоровенный немец споткнулся и вытянулся на земле. — Посмотри, — оглянулся я на Юру. — Готов... Свалился...

Юра сидел на земле, глаза его бессмысленно уставились на верхушку дерева.

— Похож или нет? — шептали его губы.

Раздалась громкая команда на немецком языке, и стрельба разом прекратилась. Мгновенно в лесу воцарилась тишина. Слышно было, как где-то вдали раздавались размеренные, ровные автоматные очереди. Так стреляют, когда прочесывают местность. Видимо, фашисты потеряли отряд из виду.

Молодец, Крючков! Сумел выкарабкаться. Сейчас они уже приближаются к балке. Интересно, сколько времени прошло? Я посмотрел на часы. Почти тридцать минут! Ай да мы, Юра!

Чего немцы притихли? Неужто опять в атаку собираются?

— Нет! — услышал я вдруг отчаянный крик Юры. — Нет! Только не это!!! Нет! — Он вскочил на ноги, разорвал на груди рубашку, отчаянно закричал: — Стреляйте, гады! Убивайте!!! Стреляйте!!!

Я бросился к нему, рванул на себя, опрокинул на землю.

— Ты что делаешь?!

— Пусти! Пусти! — рвался из моих рук Юрий. — Пусть убивают. Попасть в руки эсэсовцев?! Ты забыл те трупы, что мы видели в селе? Пусти! Чего держишь?! Пусть стреляют! Я хочу умереть!

— Брось психовать, Юра, — пытался я образумить друга, а сам внезапно понял, что неспроста эсэсовцы умолкли, прекратили стрелять. Значит, хотят взять нас в плен? Не к этому я готовился.

— Партизанен! — услышали мы крик. Казалось, немец находился метрах в десяти. — Партизанен! — неслось отовсюду. — Сдавайсь! Сдавайсь!

— Слышишь? — задрожал Юра в моих объятиях. — Они хотят... живьем! Пусти! — Он стал вырываться. — Я не выдержу! Не выдержу!!! Зачем Рубиев сказал, куда они уходят? Зачем?!

Я отпустил Юру. Он вскочил на ноги:

— Стреляйте, гады! Стреляйте!!!

Выстрелов не было. Умолкшие было на миг эсэсовцы вновь стали кричать со всех сторон:

— Сдавайсь! Сдавайсь! Партизанен, сдавайсь!

Юра бросился на землю, бил кулаками по траве:

— Я не выдержу!!! Ему не надо было говорить, куда они пошли!!! Не надо было!!!

Я встал, поднял Юру на ноги. Теперь мы оба были на виду у врага. Но эсэсовцы не стреляли.

— Ты должен выдержать, — стал я убеждать Юру. — Должен!

— Я боюсь, боюсь! — стонал Юра.

— Ты выдержишь, выдержишь! — уверял я. — Ты был отличным партизаном и останешься им.

— Я боюсь пыток, — тихо признался Юра. — Всегда боялся.

— Ты будешь молчать про Гнилую балку, — настаивал я. — Сболтнешь — и пятьдесят два человека погибнут.

Я видел, как мелькнули за деревьями черные мундиры, немцы приближались к нам...

— Почему они не стреляют? Почему? — закричал в отчаянии Юра. — Эй вы, гады! Нате! Убивайте! Стреляйте!

Нет, немцы поняли, что партизаны в их руках. Они и не собирались стрелять. Им нужны были «языки».

— Рус, сдавайсь, — раздалось совсем близко.

Осторожно высунув голову из-за ствола дерева, смотрел на нас худой немец. Я направил в его сторону пистолет, и голова тотчас же исчезла...

— Не стреляют, — опустил руки Юра. — Они будут пытать!

И тогда я понял, что надо сделать. Собственно, эта мысль давно уже сверлила мозг, но я гнал ее от себя. Гнал инстинктивно, опасаясь представить себе такую возможность. Но теперь я знал, что это единственный выход. Я ни о ком не думал из родных и близких. Только о себе и о Юре. И почему-то мне отчаянно хотелось, чтобы Юра понял меня. Я спросил:

— Юра, что ценнее: две жизни или пятьдесят две?

Юре больших усилий стоило вдуматься в заданный вопрос. Он никак не мог понять, о чем я.

— Две... Пятьдесят две... — повторял он неустанно.

Ждать дальше было нельзя. Немцы находились в десяти-двенадцати метрах он нас.

— Ты прав, Юрий, — сказал я и порывисто обнял его. — У нас есть еще выход. — Я показал пистолет. — Здесь два патрона...

Друг не сразу понял, удивленно глянул на меня.

— Мы себя не опозорим, — сказал я и, видя, что несколько фашистов уже не таясь шагали к нам, поднял пистолет: — Прощай, Юра, прощай, брат...

Я почувствовал, как дуло пистолета уперлось мне в висок. Я ожидал, что прикосновение металла будет отдавать холодом, но оно было теплым. Мелькнула мысль, что другого и нельзя было ожидать, ведь я только что стрелял. Удивленно подумал, какая чепуха лезет в голову в последние секунды жизни...

— В нем два патрона, — сказал я.

Я не успел нажать на курок.

— Погоди! — Юра бросился ко мне, схватив за руку, дернул вниз, простонал: — Погоди... Прошу тебя... — Он обезумевшими глазами глядел на пистолет. — Сперва я... Позже тебя — не смогу... Первым должен я...

Я разжал пальцы. Юра потянул пистолет к своему виску.

— Будьте вы прокляты! — закричал Юра в сторону карателей.

Он закрыл глаза, он хотел, он заставлял себя нажать на курок. Но рука дрожала все сильнее и сильнее. Палец точно окоченел, никак не нажимал на курок.

Вдруг пистолет выпал из рук Юры.

— Не могу... — беспомощно произнес он. — Не могу!!!

Немцы бежали к нам. Я подхватил с земли пистолет. Выстрела не слышал. Но он был, этот проклятый выстрел. Он прозвучал. Это он бросил Юру на землю...

Я направил пистолет себе в висок. Фашист, что был от меня всего в четырех шагах, крикнул, но мне было все равно... Я нажал на курок и опять не услышал выстрела. Знал, что должен упасть на землю... Но не падал! Не падал!!! И боли не было... И тут до меня дошло: выстрела не было! Неужели осечка? Я вновь нажал на курок... Немец был в двух шагах от меня. Но выстрела НЕТ! Я лихорадочно двинул затвором... В пистолете патрона... не было. Эсэсовец бросился на меня. Я сделал бросок в сторону. Побежал, увертываясь от одного, второго, третьего фашиста... Я увидел труп немца, а рядом — автомат... Скорее! Скорее!!! Достать!

Сильный удар опрокинул меня на землю, навалились эсэсовцы, я ощутил страшную боль и потерял сознание...

... — Струсил? — не поверила Наталья.

— В пистолете не оказалось патрона! — в неистовстве закричал я.

— Так ты... — В мертвой тишине послышался вздох Лены. — Какой ужас! Какой ужас!!!

Вот что эти годы, каждый час, каждую минуту, каждое мгновение мучило меня. Вот от чего искал забвения в горах. Я хотел убежать от этого — и не мог. Разве убежишь от самого себя? Я видел, как побледнела Таня, видел, как страдальчески смотрела на меня Лена, как торопливо отвернулся Рубиев...

— Так уж получилось, что я... — глухо промолвил я, — пистолет был мой, и я должен был стрелять в себя. А потом пусть Юра сам решал бы... Каждый должен выбирать смерть сам...

— Пытали? — глухо спросил Крючков.

— За двоих, — едва слышно произнесли мои губы.

— Почему скрывался? — зло спросил Рубиев.

— Та пуля была предназначена мне, — сказал я. — Мне! Не я — Юра должен быть сейчас здесь, среди вас.

Они молчали. Они не смотрели на меня. Неужто негодовали за то, что я посмел нарушить их покой и самоудовлетворенность? Они жили в полной уверенности, что отдали свой долг людям, считали себя праведниками и носителями лучших нравственных черт народа, а воскрес я, нахально влез им в душу и черню все то, чему они поклонялись?! Я хотел крикнуть им, что это не так: я не судья им. Я сам подсудимый! Но увидел в их лицах и укор, и недоумение, и даже... презрение?! Не считают ли они меня убийцей?!

Когда-то мне пришлось присутствовать на операции. Крупный осколок снаряда попал партизану в грудь. Операцию проводили срочно, ночью, посреди леса, при керосиновых лампах. Две из них приказали держать мне, да так, чтоб хорошо освещалась рана. При взгляде на грудь я пошатнулся. Не от крови — ее за годы войны я повидал много, к ее тошнотворному запаху притерпелся. Пронзил меня вид обнаженного сердца. Оно билось трепетно, с лихорадочностью. Когда же оно, судорожно вздрогнув, дало первый сбой, это было невыносимо и тягостно... И опять сердце напрягалось. Но с каждым мгновением силы его истощались: все труднее было набирать привычный ритм. Паузы становились длительнее. И вот сердце несколько раз сжалось и вдруг разом... замерло... Хирург долго, очень долго боролся за жизнь солдата, но не мог больше помочь ему, выпрямился и сорвал с себя марлевую повязку...

Кто и в чем мог упрекнуть партизанского врача? Не он ли в тяжелейших условиях поспешного — под напором карателей — отхода отряда, рискуя демаскировать себя, решился на операцию, желая спасти раненого? Но, понимая, что врач не виноват, я тем не менее не был в состоянии посмотреть ему в глаза.

Сейчас не оказался ли я в той ситуации, в какой был партизанский врач?

Как ни тяжело было чувствовать отчуждение однополчан, я вдруг явственно ощутил, что давно должен был поведать им о том, как погиб Юра. Я не имел права утаивать от них того, что случилось тогда.

Вот и Таня подняла голову, смело посмотрела мне в глаза. И ты поняла, что к чему? Да, да, это счастье, что вы с Сосланом встретились. И вам нельзя, никак нельзя быть друг без друга. И вы никогда, никогда не расстанетесь! И ты теперь знаешь, Таня, что для этого надо: почаще спрашивать себя, строишь ли ты свою судьбу так, чтобы не было стыдно перед теми, кому мы обязаны счастьем жить на этой земле... Ты сделала для себя этот вывод. Будь счастлива! Пожалуйста, будь счастлива...

Я еще раз обвел всех тяжелым взглядом... Все... Больше мне здесь делать нечего. Надо уходить.

Я повернулся и медленно направился к двери. Никто не смотрел мне вслед, но каждый слышал, как жалобно застонали под моими каблуками дощатые ступеньки лесенки, и все вместе вздрогнули, когда щелкнул засов калитки.

Они сидели молча, не глядя друг на друга, низко опустив головы. Их ошеломил мой жестокий рассказ. Картина смерти Юры стояла перед их глазами.

— Что же это мы? — чуть не плача спросила Лена, обведя всех беспомощным взглядом. — Или очерствели душой? Понимаем же, что у него творится там, в груди...

— Разум говорит одно, но сердцу... больно! Больно! — застонал Крючков.

— Все не так, — тихо подал голос Корытин. — Все не так... Что-то... вползло в нас помимо воли...

И тут шумно вскочил с места Казбек Рубиев, резко, как бывало в отряде, рубанул рукой воздух и заревел на всю округу, приказав Сослану и Тане:

— Догнать его! Он не мог уйти далеко!..

СЛОВАРЬ

Абрек (абырæг) — разбойник.

Агас цаут (æгас цæут) — приветственная фраза: «Здравствуйте».

Арака (арахъхъ) — самогон. Согласно преданиям, изготавливать араку осетин научили черти. По этому поводу легенда гласит: поручил как-то Хуыцау своим небожителям изготовить напитки. Одни приготовили пиво, другие — вино, «грозовое» божество Уацилла — ронг. Черти на свой страх и риск (так как Бог не поручал им этого) изготовили араку. Испив этот напиток, Бог назвал его лучшим после ронга. Обрадованные столь высокой оценкой своего напитка, черти быстро научили осетин его готовить.

Арвадалта (æрвадæлтæ) — родственники, являющиеся членами разных фамилий, но ведущие свое происхождение от одного общего отдаленного предка. Отношения между фамилиями-арвадалта были менее тесными, чем внутри единой фамилии (мыггаг). Члены братства несли по отношению друг к другу определенные обязанности: оказывали друг другу материальную помощь в случае смерти родственника, принимали участие в семейных праздниках, собирались на общие праздники.

Арчита (æрчъитæ) — обувь из сыромятной кожи с ремешковым переплетом и пучком мягкой шелковистой травы вместо чулок (носков).

Гяур (джауыр) — иноверец, проклятый.

Джеоргуба (Джеоргуыба) — праздник в честь Уастырджи, устраиваемый по окончании сельскохозяйственных работ. Приходится на вторую половину ноября и продолжается целую неделю. Отличительной чертой праздника являются многочисленные жертвоприношения — общесельские, внутрисемейные, внутриродовые (внутрифамильные).

Дзабырта (дзабыртæ) — чувяки.

Дзуар (дзуар) — I. 1) религ. крест; 2) в осетинской мифологии божество, дух, святой, ангел, покровитель родов, селений, местностей; часто выступает и как аграрное божество, и как божество, дарующее рождение мальчиков (Фыры дзуар). По представлениям осетин, дзуар принимает самые различные облики: человека (Ногдзуар), барана (Фыры дзуар), некоего существа с большими светящимися крыльями (Ичъына) и т. п.; 3) святилище, где совершается жертвоприношение в честь божества, святого, духа. Святилищами могут быть горы, пещеры, рощи, кучи камней, развалины древних церквей и часовен. Дзуары подразделяются на общеосетинские, ущельские, общинные (общесельские) и фамильные. II. мед. оспа.

Зиу (зиу) — трудовая взаимопомощь в виде коллективной подмоги в строительных и других хозяйственных работах. Осетины внимательно относились к бедным, больным, потерявшим способность к труду, пострадавшим от стихийных разрушительных сил — ливней, градобитий, наводнений, снеговых и земляных завалов, засух, пожаров.

Коды (хъоды) — бойкот, «хъоды кæнын» — 1) бойкотировать; 2) запрещать; 3) отказываться, отрекаться.

Кувд (куывд) — 1) молитва; 2) пир, пиршество, торжество, массовое гулянье. В осетинской сельской общине общей была религиозная жизнь. К дню святого, покровителя селения, был приурочен ежегодный общинный праздник — кувд. Его проводили вскладчину, назначая ответственными хозяевами поочередно (на один год) всех членов общины. Столы для обрядового пира накрываются по оси «восток-запад». Главой пиршества является мудрый старец, знаток ритуала и этикета; его усаживают во главе стола лицом к востоку. По самой своей природе осетинский кувд торжествует победу добра над злом, жизни над смертью.

Кулык (хъуылæг) — маслобойня, маслобойка.

Лашк (лæскъ) — истор. мелкий рогатый скот, который богатые отдавали на содержание беднякам-чабанам на несколько лет за определенную долю приплода этого скота.

Мыкалгабырта (Мыкалгабыртæ) — в осетинской мифологии божество плодородия, покровитель рода Царазоновых в Алагирском ущелье. К Мыкалгабырта обращались с просьбой послать богатый урожай хлебов, увеличить стада, избавить людей от болезней и других невзгод. Основные праздники в честь Мыкалгабырта отмечались в мае ежегодными двухнедельными пиршествами у его святилища в Касарском ущелье, на месте, куда упала одна из трех слез Бога, пролитых по поводу гибели нарта Батрадза. Помимо общеущельского праздника в честь Мыкалгабырта, в каждой семье Алагирского ущелья в декабре режут барана и посвящают его покровителям ущелья Мыкалгабырта и Рекому.

Нихас (ныхас) — (букв, беседа, речь) «форум осетинского аула», собрание и само место собрания взрослых мужчин селения. Нихас — традиционная организация и место решения общесельских вопросов, а также место и форма проведения свободного времени взрослой мужской части селения. В дни общесельских торжеств и праздников нихас становился местом проведения пиршеств. В традиционном осетинском обществе нихас выполнял три важные социальные функции: регулирования общественной жизни селения, организации совместных форм проведения свободного времени, воспитания молодежи и усвоения ими осетинских традиций.

Олибах (уæливых) — осетинский пирог из пшеничной или кукурузной муки, с начинкой из свежего сыра.

Пиран (пирæн) — орудие для обработки шерсти и изготовления сукна, приспособленное для расчесывания шерсти.

Рухсаг у (Рухсаг у) — в отношении покойника «Царствие небесное».

Святой Сафа (Сыгъдæг Сафа) — в осетинской мифологии божество домашнего очага, создатель и покровитель надочажной цепи (рæхыс), подаренной им людям и считавшейся самым священным предметом осетинского жилища. В нартовском эпосе Сафа — небожитель, находящийся в дружественных отношениях с нартами, являвшийся воспитателем — аталыком — сына Урузмага Крым-Султана; в некоторых сказаниях выступает и как Бог-кузнец, часто зовется «небесным Сафа». С его именем связан целый ряд обрядов семейного цикла, в частности обряд «авдæнбæттæн», обряд прощания выдаваемой замуж девушки с отчим домом и обряд приобщения ее к очагу мужа. С именем Сафа и с самой надочажной цепью связаны и некоторые другие обычаи и обряды осетинского традиционного быта, как, например, примирение кровников, принесение клятвы. Клятва, данная именем Сафа, считалась священной.

Сырдон (Сырдон) — герой осетинского нартовского эпоса, незаконный сын речного божества Гатага и Дзерассы. Не принятый нартами, увидевшими в нем что-то дьявольское, хитрое, в свое общество, он жил под землей, в лабиринте. Сырдон отличался хитростью, находчивостью и остроумием, его язык сеял повсюду раздор и вражду. Нарты называли Сырдона коварством неба и хитростью земли, он — «злой гений нартов». Красной нитью через весь эпос проходит вражда Сырдона с Сосланом. Сырдон является виновником гибели именитейших нартовских героев Сослана и Батрадза, а затем и гибели всех нартов, переставших по его совету почитать Хуыцау. Сырдон является одним из культовых героев осетинского эпоса: он подарил нартам двенадцатиструнный фандыр, сделанный из кистей и жил своих двенадцати сыновей, жестоко убитых Хамыцом. За этот подарок нарты, глубоко тронутые печалью Сырдона по поводу гибели сыновей, приняли его в свое общество.

Уастырджи (Уастырджи) — самое почитаемое божество в осетинской мифологии, покровитель мужчин, путников и воинов. В нартовском эпосе Уастырджи — небожитель, изображается в виде грозного воина на белом коне, в белой бурке. По представлению осетин, Уастырджи является посредником между Богом и людьми, среди людей появляется в облике нищего старца. Для женщин его имя находилось под запретом, они называли его «лæгты дзуар» (покровитель мужчин). Уастырджи посвящено самое большое количество святилищ (Реком, Дзывгисы дзуар и др.). Ежегодно в ноябре, после окончания сельскохозяйственных работ, по всей Осетии широко и торжественно отмечается праздник Уастырджи. Ни одно осетинское застолье, ни одно доброе начинание осетин не обходится без обращения к Уастырджи с соответсвующей, отвечающей случаю просьбой. В прошлом подобные обращения к Уастырджи заканчивались исполнением посвященной ему песни-гимна.

Уа царанбон бира (уæ цæрæнбон бирæ) — пожелание: благодарю вас; спасибо вам; долгих вам лет жизни.

Уацилла (Уацилла) — в осетинской мифологии одно из самых популярных божеств, бог-громовержец, покровитель хлебных злаков и урожая; в качестве божества урожая он назывался «хлебным Уацилла». Ему было посвящено несколько святилищ, самое известное из которых — Тбау-Уацилла — находится на горе Тбау в Даргавском ущелье. Праздник в честь Уацилла в Осетии отмечается в июне, перед началом сенокоса; праздник этот сопровождается жертвоприношениями, во время которых жрецы просят Уацилла о даровании хорошего урожая. Устраивали праздники в честь Уацилла и в период засухи и длительной непогоды. При поражении человека молнией в честь Уацилла совершался особый обряд, во время которого в жертву приносили ягненка или козленка.

Фалвара (Фаелваера) — в осетинской мифологии покровитель мелкого скота, главным образом овец. В нартовском эпосе Фалвара — небожитель, хозяин домашнего скота. Фалвара — постоянный участник нартовских пиршеств; и за доброжелательное отношение к нартам его часто называли добрым, щедрым Фалвара. Он — самое кроткое и доброе божество в осетинском пантеоне: на ежегодных праздниках в честь Фалвара, которые отмечались ранней весной у его святилищ, запрещалось приносить в жертву животных. На этот праздник от каждого дома селения приносили три пирога, молочные продукты, араку или пиво и просили Фалвара и впредь охранять и приумножать домашний скот. Фалвара изображается в образе человека, но без левого глаза, который ему выбил Тутыр, чтобы дать возможность своим волкам незаметно подкрадываться с левой стороны к стадам, охраняемым Фалвара.

Фатаген (фæтæген) — керосин.

Фыдчин (фыдджын) — осетинский пирог с рубленой говядиной. Его подавали на праздничный стол в конце пиршества. Этот своеобразный осетинский «десерт» служил для гостей знаком того, что застолье вступило в завершающую фазу.

Фынг (фынг) — 1) круглый низкий столик на трех ножках; 2) угощение; «хъæздыг фынг» — богатое угощение; «фынг аеваерын» — накрывать на стол.

Хадзар (хæдзар) — 1) в широком смысле — традиционное осетинское жилище, дом, хозяйство; 2) в узком — главное жилое помещение традиционного осетинского жилища: просторное помещение с очагом, разделявшим хадзар на две половины (мужскую и женскую). Важнейшей принадлежностью хадзара был очаг с неугасающим огнем и спускающаяся над ним надочажная цепь (рæхыс), считавшаяся самым священным предметом в доме.

Хицау (хицау) — 1) хозяин, хозяйка; 2) свекор; 3) начальник.

Хонга кафт (хонгæ кафт) — парный танец с приглашением, который выражал благородство чувств, почтительное отношение к женщине.

Хун (хуын) — 1) обрядовое подношение, состоящее из трех пирогов, шашлыка (или вареного мяса) с аракой или пивом; 2) приношение при обрядовом посещении святилищ или визите к кому-либо в случае какого-либо торжества — свадьбы, рождения ребенка и т. п.

Хурджин (хордзен) — переметная сума.

Цахараджин (цæхæраджын) — осетинский пирог с нашинкованной ботвой свеклы и мягким сыром.

Цахдон (цæхдон) — 1) рассол; 2) соус, приготовленный из смеси сметаны и кефира с добавлением измельченного чеснока.

Content

Георгий Черчесов

Георгий Черчесов

ЧАСТЬ I. ИСТОКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ЧАСТЬ II. ИСПЫТАНИЕ

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

ЧАСТЬ III. ПРИКОСНОВЕНИЕ

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

СЛОВАРЬ